Kitobni o'qish: «Игра на тот свет»

Глава 1. Большая игра

Инга открыла глаза, и первое, что она осознала, — тишину. Не просто отсутствие звуков, а неестественную, давящую, будто в уши заложили вату. Второе — свет: ровный, холодный, без теней, он лился отовсюду и ниоткуда одновременно.

Она лежала на полу — гладком, сером, без единой трещинки. Момент пробуждения оказался стёрт, вырезан из памяти так хирургически чисто, что не осталось даже краёв, за которые можно ухватиться мыслью.

Инга хотела сесть — и обнаружила, что уже сидит, прислонившись спиной к холодной стене. Голова гудела, во рту пересохло, а тело казалось чужим, словно она переселилась в него минуту назад и ещё не научилась управлять конечностями.

Она опустила взгляд — белый комбинезон из плотной, гладкой ткани, облегающей фигуру, без карманов, без молний, без единого шва. На ногах — мягкие белые мокасины. На руках и шее — ничего. Ни часов, ни колец, ни цепочки, которую она никогда не снимала.

Цепочка… крестик на тонкой серебряной цепочке, подарок матери — его не было. Что-то холодное шевельнулось в позвоночнике. Инга подняла голову и осмотрелась.

В этом огромном зале потолок почти терялся где-то в вышине. И где-то там, наверху, мерцали ряды светильников, похожих на звёзды в чужом, неправильном небе. Стены — серые, бетонные, без единого окна — были уставлены большими экранами. Десятки экранов разных размеров, и на каждом — изображение.

Ницца: лазурная волна накатывает на галечный пляж, пальмы качаются на лёгком ветру, кто-то в белом платье идёт по набережной, держа в руке мороженое.

Мальдивы: белоснежный песок, бирюзовая вода, над водой — бунгало на сваях, и солнце садится в океан, окрашивая всё в цвета растопленного золота.

Инга перевела взгляд дальше: Таити, Сейшелы, горные курорты с заснеженными вершинами и дымящимися источниками — райские места, идеальные картинки идеальной жизни, транслируемые в идеальном качестве. И всё это — в зале без окон, с единственным выходом — лифтом.

Она попыталась вспомнить хоть одну деталь. Вчера… Что было вчера? Она сидела в своей квартире, пила чай и из одного любопытства просматривала материалы дела, которое вёл её муж Сергей — тоже частный детектив, вместе с ней основавший агентство «Сфинкс». Дело простое, обычное — слежка за неверным супругом, несколько фотографий. А потом? Она легла спать?

Нет. Она не помнила, как ложилась. Не помнила, как засыпала. В памяти осталась чашка с остывшим чаем на столе и жёлтый свет настольной лампы. А потом — вот это.

Провал. Чёрная дыра, в которой исчезло всё: время, место, логика.

Инга повернула голову. В зале были люди.

Двое мужчин стояли у противоположной стены, о чём-то тихо переговариваясь. Один высокий, седой, с военной выправкой, второй — полный, моложе на вид, с нервно подёргивающимся плечом. Женщина лет сорока сидела прямо на полу, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Ещё одна — молодая, яркая, с рыжими волосами, рассыпавшимися по плечам, — стояла перед экраном, где показывали Мальдивы, и смотрела на него не мигая.

Все они были в таких же белых комбинезонах и выглядели растерянными, испуганными.

Инга попыталась пересчитать присутствующих — взгляд то и дело сбивался. Выходило около дюжины. Двенадцать, включая её.

— Где мы? — подал голос мужчина в очках, стоявший неподалёку. Он спрашивал в пустоту, ни к кому не обращаясь. — Что происходит? Кто-нибудь понимает?

Никто не ответил. Женщина на полу продолжала раскачиваться. Седой военный что-то резко сказал своему спутнику, тот лишь пожал плечами.

Инга поднялась на ноги. Движение далось легче, чем она ожидала — тело слушалось, словно и не было оцепенения. Она сделала несколько шагов, разминая затёкшие мышцы, и подошла к ближайшему экрану.

Ницца, пляж, люди. Она протянула руку, чтобы коснуться поверхности, и в этот момент все экраны погасли. Люди уставились на почерневшие мониторы. В наступившей тишине стало слышно, как кто-то судорожно вздохнул.

Остался один экран. Самый большой, в центре стены. На нём вспыхнули белые буквы:

«БОЛЬШАЯ ИГРА»

«ЖЕЛАЮЩИМ ИГРАТЬ СЛЕДУЕТ ПРОЙТИ В ЛИФТ»

Прямо под экраном разошлись в стороны серебристые створки просторного, ярко освещённого изнутри лифта.

Но никто не двинулся с места.

Инга почувствовала, как по спине пробежал холодок. Нет, не страх, а что-то более глубокое, древнее. Инстинкт, который миллионы лет помогал предкам выживать: не входи в пещеру, из которой не видно выхода.

— Это что, шутка? — полный мужчина с нервно дёргающимся плечом шагнул вперёд. — Розыгрыш? Кто-то решил пошутить?

— Довольно дорогостоящая шутка, — отозвался седой военный. Голос у него был спокойный, но Инга уловила напряжение. — Такое оборудование не в каждой студии найдёшь.

— Вы кто? — рыжая женщина наконец оторвала взгляд от погасшего экрана и обернулась. — Все вы. Кто вы такие?

— А вы? — парировал мужчина в очках.

— Я… — рыжая замолчала. Нахмурилась. — Я не помню.

Это слово — «не помню» — прозвучало как приговор. Инга увидела, как лица окружающих меняются: недоумение сменяется тревогой, тревога — страхом.

— Я тоже не помню, — тихо сказала женщина на полу. Она перестала раскачиваться и теперь смотрела на свои руки так, будто видела их впервые. — Помню, что у меня есть сын. Ему двенадцать. Но как его зовут… как зовут меня… я не знаю.

— Это временная амнезия, — Инга услышала собственный голос, ровный и спокойный, словно она читала лекцию студентам. — Возможно, вызванная стрессом или… — она осеклась. Или чем?

Она много чего повидала. За годы работы следователем, а потом частным детективом она сталкивалась с тем, что не укладывалось в обычную логику. Случались дела, начинавшиеся с абсурда и заканчивавшиеся там, где логика уступала место чему-то иному. Но всегда существовала отправная точка: факт, улика. Сейчас же не было ничего.

Она попыталась выстроить цепочку. Проснулась — где? В зале. Почему? Не знаю. Как попала? Не помню. Кто эти люди? Неизвестно. Что за игра? Без понятия.

Логика буксовала. Сознание отказывалось принимать происходящее, и где-то на периферии мысли билась паника — тёмная, липкая, готовая вот-вот вырваться.

Инга не позволяла. Двадцать лет работы научили её одному простому правилу: когда не понимаешь, что происходит, — наблюдай, собирай информацию и не делай резких движений.

— Давайте попробуем систематизировать, — она шагнула в центр зала, и несколько пар глаз с надеждой уставились на неё. — Все здесь? Двенадцать человек?

— Двенадцать, — подтвердил седой военный, быстро пересчитав присутствующих. — Я считал.

— Хорошо. Кто-нибудь помнит, как оказался здесь?

Тишина. Люди переглядывались, и в их взглядах было столько отчаяния, что Инга почувствовала, как что-то сжалось в груди.

— Я помню, что ехал в машине, — наконец сказал полный мужчина. — Домой. С работы. Потом… фары встречной. И всё.

— Я лежала в постели, — сказала женщина на полу. — Читала книгу. Помню, как перелистывала страницу… а потом открыла глаза здесь.

— То же самое, — кивнула рыжая. — Только я была в ванной. Вода ещё шла из крана. Я слышала, как она шумит…

— А потом — тишина, — закончила Инга. — И вы здесь.

Она обвела взглядом зал. Серые стены, погасшие экраны, серебристый лифт с открытыми дверями. Табло над лифтом — она только сейчас его заметила — показывало время: «00:00:31». И оно шло. Секунды сменяли друг друга с методичной неумолимостью.

— Кто-нибудь знает, что это за место? — спросила Инга.

— Похоже на бункер, — сказал седой. — Бетон, вентиляция, автономное питание. Я служил в инженерных войсках, могу сказать: строили на совесть. Но где именно — понятия не имею.

— А может, это… — мужчина в очках запнулся, — может, это тот свет? Мы умерли?

Слово упало в тишину, как камень в колодец. Женщина на полу тихо всхлипнула. Кто-то сзади выругался шёпотом.

— Если это тот свет, — медленно проговорила Инга, — то почему здесь лифт, экраны и комбинезоны?

— А если это не тот свет, а что-то похуже? — спросил кто-то из глубины зала.

Инга не ответила. Она смотрела на табло.

«00:14:37».

Четырнадцать минут. Четырнадцать минут они стоят здесь, боятся и не знают, что делать. И время идёт. Игра уже началась — или начинается. Или ждёт.

— Надо решить, что делать, — сказала она, повернувшись к лифту. — Кто-то хочет войти?

Ответом было молчание. Никто не двинулся с места. Лифт стоял открытый, ярко освещённый, приглашающий. И именно эта приглашающая открытость пугала больше всего.

— Мы не знаем, что там, — сказал седой. — Нас могут убить. Или хуже.

— А здесь мы знаем, что будет? — возразила рыжая. — Сидеть и ждать, пока сдохнем от голода?

— Здесь есть еда? — встрепенулся полный мужчина.

Все осмотрелись, но нигде не было никаких признаков кухни или столовой. Только экраны, только бетон, только лифт.

— Пока нет, — сказала Инга. — Но, возможно, будет. Внизу или наверху — не знаю.

Она сама не понимала, откуда взялась эта уверенность. Но что-то подсказывало: это место продумано. Здесь всё предусмотрено. И если они не сделают шаг сами, их заставят.

Так прошёл первый день. Люди постепенно перезнакомились, называя друг друга, как в детстве, по внешним признакам: «Седой», «Полный», «Рыжая», «Очкарик». Никто не обижался. Инга стала «Следователем» — кто-то услышал, как она обмолвилась о своей профессии, и прозвище прилипло. Правда, фамилию она вспомнила сама, без подсказки: Ярцева. Инга Ярцева. Это имя вдруг всплыло из глубины памяти, как пузырь воздуха, — и она ухватилась за него, как за спасательный круг.

Она пыталась вспомнить больше. Напрягала память так, что виски ломило, но получала лишь обрывки: запах пороха, звук сирены, чьё-то лицо, склонившееся над ней. Лица она не узнавала. И это пугало больше всего — она всегда гордилась своей памятью. Помнила мельчайшие детали каждого дела, каждой встречи, каждого разговора. А теперь будто кто-то взял ластик и прошёлся по самым важным страницам.

К вечеру, когда табло показало «18:00:00», в зале начали сгущаться тени, а свет потускнел, сделался мягче.

Люди сидели на полу, прислонившись к стенам. Говорили мало, каждый оставался наедине со своим страхом.

Инга сидела у стены, подтянув колени к груди, и смотрела на лифт, двери которого всё ещё были открыты. Она прокручивала в голове всё, что знала: двенадцать человек, не помнящих, как попали сюда, белые комбинезоны, экраны с райскими видами и непонятная надпись «Большая игра».

«Игра на тот свет», — подумала она вдруг. Мысль пришла откуда-то из глубины, из тех тёмных закоулков сознания, куда она старалась не заглядывать. Словно название уже пряталось где-то внутри и ждало, когда его произнесут.

Игра на тот свет. Что это значит? Игра, в которой ставка — жизнь? Или смерть? Или что-то третье, чему нет названия?

Она тряхнула головой, отгоняя морок. Логика. Она всегда её выручала — выручит и теперь.

Первое: они здесь не по своей воле. Второе: кто-то потрудился создать это место — продуманное, дорогостоящее, технологичное. Третье: этот кто-то хочет, чтобы они играли. Четвёртое: у них нет выбора.

Вывод: нужно играть. Но играть по своим правилам.

Ровно в полночь зал разгородился на отсеки. Это произошло мгновенно, без предупреждения. Из пола и потолка с тихим шипением выдвинулись перегородки — не толстые, но прочные, — отсекая людей друг от друга. Наступила тишина.

Инга оказалась в маленькой комнате. Стол с едой — фрукты, сэндвичи, бутылки с водой. Кровать с чистым бельём. Кресло. Умывальник в углу. Всё аккуратно, продуманно, как в хорошем отеле. Не хватает только дверей и окон.

Она обошла комнату по периметру, ощупывая стены. Гладкий прочный пластик, без единой щели. Она постучала — глухой звук. Попробовала нажать на места, где могли быть скрытые механизмы, — ничего. Ловушка. Красивая, удобная, хорошо обставленная ловушка.

Она села на кровать. Взяла яблоко со стола, повертела в руках. Красное, глянцевое, идеальное. Наверное, вкусное. Но есть не хотелось. Страх, который она гнала от себя весь день, наконец поднялся — тяжёлой волной, от живота к горлу, перехватывая дыхание. Инга сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогала, но ненадолго.

Она вспомнила Палыча. Майор Синявин, с его вечной сигаретой, с его насмешливым прищуром, с его «Инга, ты следователь от бога, но иногда ведёшь себя как баба». Он бы сейчас сказал что-нибудь едкое, отрезвляющее. Что-нибудь вроде: «Ну и что ты расселась? Думай, голова у тебя не для шапки».

Инга усмехнулась — криво, безрадостно. Палыч погиб три года назад. Она приезжала на похороны. И вот теперь она здесь, в комнате без дверей, и единственное, что у неё осталось от него, — голос в памяти и привычка думать.

Она легла. Закрыла глаза. Сон не шёл, но тело требовало отдыха. Где-то за стеной такие же комнаты, такие же люди. И каждый из них сейчас лежит без сна и смотрит в потолок, и каждый задаёт себе один и тот же вопрос: что будет завтра? В ответ — только страх. Тягучее, липкое предчувствие чего-то ужасного, что уже близко, что уже дышит в затылок.

Инга открыла глаза. Свет не гас — видимо, на электричестве здесь не экономили. Или не хотели оставлять их в темноте, чтобы они видели всё, что им покажут.

«Большая игра», — вспомнила она слова на экране. Игра на тот свет…

Слово «свет» вдруг стало двусмысленным: тот свет… свет, в котором ничего не видно… свет, в который уходят.

Она повернулась на бок. На столе, рядом с едой, лежал какой-то предмет. Инга готова была поклясться, что минуту назад столешница была пуста. Она протянула руку и взяла.

Карта. Игральная карта, потрёпанная, с загнутым уголком. На лицевой стороне — улыбающийся, в колпаке с бубенцами, джокер. И надпись внизу, выцветшая, но разборчивая: «Игра началась».

Инга сжала карту в кулаке и впервые за весь этот бесконечный день почувствовала, как страх отступает, и на его место приходит злость. «Кто бы ты ни был, — подумала она. — Кто бы ни устроил эту игру, ты выбрал не того человека».

Она села на кровати, разгладила карту на колене и стала ждать, когда что-нибудь произойдёт. Свет над головой не мигал. Время шло. И где-то — она знала это так же точно, как знала собственное имя, — где-то готовился следующий ход.

Глава 2. Непредвиденные обстоятельства

Инга проснулась от того, что свет стал другим: не потускнел и не погас — просто сделался резче, жёстче, будто кто-то подкрутил регулятор яркости до отказа. Она открыла глаза и несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к себе. Она чувствовала себя, как ни странно, отдохнувшей.

Потом вернулась память — разом, толчком: невесть откуда взявшаяся карта… джокер… «Игра началась».

Инга приподнялась и села на кровати. Карта по-прежнему лежала на столе, чуть смятая, с загнутым уголком. Улыбающийся джокер в колпаке с бубенцами смотрел на неё с той же насмешливой отстранённостью, что и вчера. Или сегодня. Время здесь не имело привычных ориентиров.

Стол с едой остался на месте, но вместо фруктов и сэндвичей на подносе теперь были тарелка с омлетом и чашка с чем-то горячим, от которой поднимался пар. Значит, кто-то менял поднос, пока она спала. От этой мысли по спине пополз холодок, но Инга привычно сказала себе: «Наблюдай, собирай информацию, не делай резких движений».

Ей пришлось поесть — хотя бы для того, чтобы думать. Омлет оказался настоящим, с сыром и зеленью, хлеб — мягким, чай — крепким, без сахара. Мелочь, говорящая: тот, кто это готовил, знал о её вкусовых привычках. Или просто угадал. Или — что хуже всего — прочитал где-то в глубинах её памяти.

Через десять минут после трапезы перегородки, отсекавшие её от остальных, начали опускаться, уходя в пол. Через минуту зал снова превратился в единое пространство — серое, с погасшими экранами и лифтом, двери которого всё ещё стояли открытыми.

Люди выходили из своих отсеков медленно, будто ступая по тонкому льду. За ночь они изменились: лица осунулись, взгляды стали настороженными, движения — осторожными. Белые комбинезоны сидели на них так же ладно, как и вчера, но сами люди, казалось, съёжились внутри них.

— Все целы? — спросил Седой, и его командирский тон прозвучал почти успокаивающе. — Никто ничего странного не заметил?

— Странного? — нервно хихикнул Полный. — Мы в бункере без дверей, нас кормят неизвестно кто, а ты спрашиваешь про странности?

— Я имею в виду — в комнатах, — уточнил Седой. — Предметы… записки… что-нибудь.

Инга подняла руку с картой. Все обернулись к ней.

— Джокер… появился на столе, когда я не смотрела. Надпись: «Игра началась».

— У меня тоже, — отозвалась Рыжая, достав из кармана комбинезона точно такую же карту. — Лежала на подушке.

— И у меня, — Очкарик помахал своей.

Потом ещё один голос, ещё один — джокеры были у всех.

Седой рассматривал свою карту с мрачным видом.

— Это не просто карты, — сказал он наконец. — Это приглашение. Или предупреждение…

— Или и то и другое, — заметила Инга и подошла к лифту, табло над которым показывало «00:00:00»; цифры не двигались.

— Вчера время шло, — сказала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Если это можно назвать «вчера»…

— И что это значит? — спросил Очкарик.

— Вероятно, ход за нами, — ответила Инга. — Или за тем, кто ждёт внутри.

— Мы не можем стоять здесь вечно, — возмутилась Рыжая. — Еды нам хватает на день, потом что? Опять будут подносы? А если перестанут?

— Это верно, — поддержал её молодой парень, которого все звали Шустрым — за цепкий взгляд и привычку первым заглядывать туда, куда не просили. — Мы должны что-то делать. Хоть что-то.

— Войти в лифт — это не «хоть что-то», — возразил Седой. — Это прыжок в неизвестность. Мы не знаем, что там, внизу… или наверху.

— А мы вообще ничего не знаем, — отрезала Инга. — Но я знаю одно: тот, кто нас сюда поместил, не для того старался, чтобы мы сидели в этой комнате и играли в гляделки. Он хочет, чтобы мы вошли. И если мы не войдём — он найдёт способ заставить.

Она сделала шаг к лифту. Потом ещё один. За спиной кто-то судорожно вздохнул, но Инга решительно вошла внутрь и повернулась лицом к залу.

— Я иду. Кто со мной?

Пауза длилась долго — достаточно долго, чтобы стать неловкой, но недостаточно долго, чтобы кто-то успел испугаться. Первым шагнул Седой — молча, как человек, привыкший, что долг важнее страха. За ним Рыжая. Потом Шустрый. Потом Очкарик, бормотавший что-то про статистику и вероятности. Полный топтался дольше всех, но в конце концов и он, махнув рукой, шагнул внутрь.

Остальные подтянулись следом — по одному, по двое. Когда последний переступил порог, створки сомкнулись — беззвучно и плавно. Лифт дрогнул и поехал вниз. Инга поняла это по тому, как на мгновение подвело живот. Никаких кнопок, никаких панелей внутри — только гладкие серебристые стены и мягкий свет.

— Мы спускаемся, — сказала Рыжая, глядя на пол. — Я чувствую.

— Глубоко, — согласился Седой. — На несколько уровней. Может, больше.

Лифт остановился. Створки разошлись.

Они вышли в коридор — длинный, ярко освещённый, с белыми стенами и полом, покрытым чем-то мягким и пружинящим. По обе стороны — двери, одинаковые, без ручек, без номеров. В конце коридора — большая арка, за которой угадывалось ещё одно помещение, просторнее.

— Похоже на клинику, — сказал Очкарик, поправляя очки. — Или на научную лабораторию.

— Похоже на что-то, чего я раньше не видел, — буркнул Седой.

Инга шла первой. Привычка следователя: сначала осмотреться, потом делать выводы. Первая дверь поддалась бесшумно. За ней оказалась комната, похожая на ту, где пришлось ночевать: стол, кровать, кресло, умывальник.

— Комнаты для персонала, — предположила Рыжая, заглядывая в следующую. — Только персонала здесь нет.

Они дошли до арки. За ней открылся зал — круглый, с куполом, теряющимся в вышине. В центре — большой стол со стульями вокруг. На столе — ничего, кроме одной вещи: плоского чёрного прямоугольника, похожего на планшет.

Экран планшета вспыхнул, едва Инга коснулась его края. На нём появился текст — крупный, чёткий, без единого лишнего символа:

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В БОЛЬШУЮ ИГРУ.

ВЫ ЗДЕСЬ, ПОТОМУ ЧТО ВАС ВЫБРАЛИ.

ВЫ БУДЕТЕ ИГРАТЬ, ПОТОМУ ЧТО У ВАС НЕТ ВЫБОРА.

ПРАВИЛА БУДУТ ОБЪЯВЛЕНЫ ПОЗЖЕ.

А ПОКА — ОТВЕТЬТЕ НА ОДИН ВОПРОС: ЧТО ВЫ ПОМНИТЕ?»

Под текстом — пустое поле, мигающий курсор.

— Что за чушь? — Полный заглянул через плечо Инги. — Какой вопрос? Мы же ничего не помним!

— Именно, — согласилась она, садясь за стол. — Они хотят знать, насколько глубоко стёрта память. У всех ли одинаково?

Остальные тоже расселись вокруг — кто-то уверенно, кто-то с опаской. Инга положила руки на стол и задумалась.

Что же есть теперь в памяти? Муж Сергей; агентство «Синг» — сокращение от «Сергей и Инга»; дело, которое она просматривала в тот вечер, — слежка за неверным супругом; чашка с остывшим чаем и жёлтый свет лампы. Затем — провал… и зал с экранами.

Немного помедлив, она набрала: «Своё имя. Профессию. Мужа. Дело, которое просматривала вчера вечером. Всё остальное — обрывки».

Планшет мигнул и выдал:

«ПРИНЯТО. ЖДИТЕ».

— И это всё? — Рыжая разочарованно откинулась в кресле. — Никаких объяснений?

— Будут, — сказала Инга. — Они тянут время… или проверяют нас.

— На что? — спросил Шустрый.

— На реакцию. Или на страх — насколько быстро мы начнём паниковать.

Ждали недолго. Через несколько минут — трудно было определить, сколько именно прошло, — планшет снова ожил. На экране появился новый текст, только на этот раз гораздо длиннее.

«БОЛЬШАЯ ИГРА — ЭТО РАЗВЛЕЧЕНИЕ.

ДЛЯ ТЕХ, КТО УСТАЛ ОТ ОБЫЧНЫХ ЗРЕЛИЩ.

ДЛЯ ТЕХ, КОМУ НАДОЕЛИ ФИЛЬМЫ, ИГРЫ И СПОРТ.

ДЛЯ ТЕХ, КТО ХОЧЕТ ВИДЕТЬ НАСТОЯЩИЕ ЭМОЦИИ.

ВЫ — ИСТОЧНИК ЭТИХ ЭМОЦИЙ.

ВАШ СТРАХ. ВАША ЯРОСТЬ. ВАШЕ ОТЧАЯНИЕ. ВАША НАДЕЖДА.

ВСЁ ЭТО — ТОВАР. И ВЫ ЕГО ПРОИЗВОДИТЕ.

НЕ ВОЛНУЙТЕСЬ. ВЫ НЕ ПОЧУВСТВУЕТЕ БОЛИ. ВЫ НЕ УМРЁТЕ.

ВАШЕ ТЕЛО В БЕЗОПАСНОСТИ. ВАШЕ СОЗНАНИЕ — ЗДЕСЬ.

ИГРА БУДЕТ ПРОДОЛЖАТЬСЯ, ПОКА ЗРИТЕЛЯМ НЕ НАСКУЧИТ.

ПОСТАРАЙТЕСЬ, ЧТОБЫ ИМ НЕ СТАЛО СКУЧНО».

Инга перечитала текст дважды, потом откинулась в кресле, закрыла глаза и тихо произнесла:

— Товар… Мы — товар.

— Что это значит? — Голос Полного сорвался на визг. — Что за бред? Какое развлечение? Кто эти зрители?

— Богатые люди, — сердито буркнула Рыжая. — Те, у кого есть всё и кому стало скучно. Им нужны новые ощущения. А мы… мы для них — как телевизор. Только живой.

— Это невозможно, — выдавил из себя Очкарик, нервно поправляя очки. — Технологии, которые позволяют… что? Подключаться к чужому сознанию? Считывать эмоции? Такого не существует…

— Выходит, существует, — сказала Инга, открывая глаза. — Иначе нас бы здесь не было.

Купол над ними был тёмным, но не чёрным — скорее глубокого синего оттенка, как ночное небо без звёзд. Ингу вдруг осенило: это не купол, а экран — огромный, во всю поверхность. И где-то там, за этой темнотой, они — зрители…

— Нас выбрали, — продолжила она, не оборачиваясь. — Скорее всего, не случайно: выбрали тех, кто остался один. Тех, кто в определённый момент оказался в одиночестве — дома, в машине, в ванной. И тогда…

— Тогда что? — Шустрый подался вперёд.

— Тогда нас ввели в кому, — повернулась к нему Инга. — Я не знаю, как, но знаю, что это возможно. Есть такие состояния — медикаментозная кома, искусственно вызванная. Тело спит, а сознание бодрствует. И если найти способ подключиться к этому сознанию…

— Профессор N, — вдруг сказал Седой.