Kitobni o'qish: «Время святого равноапостольного князя Владимира Красное Солнышко. События и люди»

© Издательство Санкт-Петербургской Православной Духовной Академии, 2017

* * *

Предисловие научного редактора

О святом равноапостольном князе Владимире написано уже немало книг. Практически нет книг о Киевской Руси, где бы он не упоминался. Крещение князя и крещение Руси не раз становились предметом изучения как светских, так и церковных историков. Казалось бы, привлечены данные всех возможных наук, чтобы понять эти ключевые в нашей истории события, исчерпаны сравнительно немногочисленные источники. Об этом событии думали лучшие умы России, его исследовали самые выдающиеся историки. И тем не менее, каждая новая книга о князе Владимире привлекает всеобщее внимание – столь уж значимыми и, в то же время, неоднозначными были результаты деятельности святого князя в истории нашей страны.

Предлагаемая читателю книга известного петербургского историка Ю. А. Соколова замечательна не только тем, что посвящена ключевой фигуре в отечественной истории. Ее основное отличие – это особый стиль мышления, делающий оригинальным всё, написанное данным автором. Его метод – это максимально геополитически и психологически достоверное воссоздание эпохи и характеров действующих лиц в исторической драматургии. Ю. А. Соколов пытается понять мотивацию и обстоятельства каждого поступка своих героев, «соткать» из их личностных особенностей и исторических закономерностей, событий и описаний, сравнений и обобщений единое «полотно» исторического сюжета. Такой подход позволяет увидеть жизнь людей в истории, а не какие-то абстрактные социально-политические и социально-экономические процессы. В результате читатель имеет возможность не просто прикоснуться к живой истории, к ожившим героям прошлого, но и восхититься эпическим характером как самих участников исторической драмы, так и написанной автором «словесной картины».

Работая над книгой, Ю. А. Соколов вынужден был касаться множества параллельных сюжетов и проблем. Выделяя закономерности и описывая типажи, нащупывая особенности и выявляя причинно-следственные связи, он часто приходил к неожиданным объяснениям и нетипичному прочтению отдельных исторических сюжетов. Все эти особенности делают книгу Ю. А. Соколова интересной не только для широкого читателя, но и для специалистов по истории Отечества.

Протоиерей Константин Александрович Костромин, кандидат исторических наук, кандидат богословия

Глава 1. Наследники

В самый зенит лета 1015 года умер великий князь Киевский и всей Руси Владимир Святославич. Как сообщает Нестор в своей летописи¹, кончина произошла в Берестове, княжеской резиденции, что под стольным градом. Кончине великого князя предшествовала болезнь, очевидно непродолжительная. Завершение пути того, кто войдет в историю под удивительным прозванием «Красное Солнышко», кого православные народы будут помнить и почитать как «Равноапостольного», выдалось в непростое время, и последние дни Владимира Святославича никак нельзя назвать мирными. Русские летописи не слишком щедры на подробности, но даже они рисуют лето 1015 года так, что впору говорить о тяжелом политическом кризисе, разразившемся в Киевской Руси.

Еще в прошедшем году Ярослав, четыре года как посаженный отцом править в далеком Новгороде, поднял мятеж и намеревался отделить северные земли Руси от Киева. Владимир Святославич начал готовиться к походу на Новгород. В разгар подготовки похода, почуяв возможность использовать внутренние проблемы огромной Киевской державы, на русские пределы напали печенеги. На этот вызов нельзя было не ответить. Однако считая сепаратизм Ярослава и новгородцев угрозой для государства более серьезной (и Владимиру ли было этого не знать, ведь сам он пришел во власть тридцать пять лет тому назад именно в Новгороде, подняв мятеж против своего старшего брата Ярополка), великий князь лишь приостановил подготовку к походу на север. Против печенежских ханов он отправил дружину во главе с тем, кого видел своим наследником – князем Ростовским Борисом, сыном Владимира Святославича от византийской царевны Анны. Оставшийся без дружины Киев был захвачен князем Святополком Ярополковичем, приемным сыном великого князя.

Мятежи тридцатисемилетнего Ярослава в Новгороде и тридцатипятилетнего Святополка² в Киеве имели, конечно, одну причину – проблему наследства верховной власти в Киевской Руси. Владимир Святославич старел, дни его шли к закату, обострялся вопрос о преемстве. Эта проблема была тем более непроста, поскольку, во-первых, никакого закона о престолонаследии на Руси не было, а сложившиеся традиции имели весьма широкое толкование, а во-вторых, Владимир Святославич был любвеобилен и до Крещения имел множество жен и наложниц, одаривших его большим числом детей, в том числе и сыновей. Летописи сохраняют имена либо восьми, либо девяти Владимировичей, живших в 1015 году, и, очевидно, это отнюдь не все из сыновей великого князя. Но, конечно, далеко не все обладали необходимыми для борьбы за власть амбициями, опытом и возможностями – большая часть их довольствовалась своими уделами, и активность свою они могли проявить лишь в поддержке того или иного претендента. Реальными же претендентами на власть в Киеве были три сына Владимира: Ярослав, Святополк и Борис.

Ярослав считал именно себя, как старшего из всех сыновей великого князя, наиболее законным и естественным преемником своего отца. Он до Новгорода более двадцати лет княжил в Ростове, был опытен, хладнокровен, искусен в политике. Проницательный ум сочетался в нем с расчетливостью, волей и огромным властолюбием. Не случайно его опасался даже его собственный отец. Несомненно, по дарованиям Ярослав, которому суждено войти в историю с прозванием «Мудрый», был более всего приспособлен к роли верховного правителя Киевской Руси.

Святополк хоть и не был родным сыном, но полагал именно свои права на киевский «Золотой стол» более обоснованными, ибо его отец, погибший во время усобицы 980 года, Ярополк Святославич, был старшим братом утвердившегося в Киеве Владимира. С восьми лет княжил он в Турове, и поскольку в историю он войдет «Окаянным», то рано сформировавшаяся традиция будет всячески подчеркивать враждебные отношения Святополка со своим приемным отцом. Но отношения их вовсе не были столь однозначны. Святополк часто и достойно выполнял многочисленные поручения великого князя. Его амбиции были велики, но способности к мышлению стратегическому у него не имелось – он легко поддавался настроению и внешнему влиянию, был скорее «ведомым», чем «лидером».

Борис был более всех любим Владимиром Святославичем. Надо полагать, что его образ в некоторой мере идеализирован, в том числе и потому, что он, наряду с братом своим Глебом, обретет статус первого святого на Руси. Но, очевидно, для такой идеализации в характере Бориса Владимировича имелись основания. Формально сменив на Ростовской земле в 1010 году отъехавшего в Новгород Ярослава, Борис почти все время пребывал близ отца в Киеве. Владимир Святославич не скрывал, что именно ему намерен передать верховную власть на Руси. Причиной этому была отнюдь не только личная привязанность стареющего правителя. Борис был сыном Анны³, что к времени разгорающейся борьбы за власть уже четыре года как была погребена в киевской «Десятинной» церкви Пресвятой Богородицы.

Анна в русских летописях именуется не «княгиней», а «царицей», что подчеркивало ее особый статус в клане Рюриковичей, так как она была младшей дочерью незадачливого и легкомысленного византийского императора Романа II и коварной Феофано. Следовательно, Анна была с одной стороны – племянницей крестного отца святой равноапостольно княгини Ольги, известного своей ученостью и высокомерностью императора Константина VII Порфирогенета, а с другой стороны – родной сестрой сразу двух византийских императоров-соправителей, грозного охранителя империи и Православия Василия II Булгароктона⁴ и неспособного к бремени власти, хотя и весьма злобного Константина VIII. Главное же, Анна Романовна была «кровь от крови» и «плоть от плоти» великой Македонской династии, утвердившейся в Византии еще в 886 году (т. е. почти одновременно с объединением восточнославянских племен в Древнерусское государство с центром в Киеве⁵) и, следовательно, сыновья ее от Владимира: князья Борис Ростовский и Глеб Муромский, – также были частью этой династии.

Передача власти в Киеве Борису, внуку и племяннику византийских базилевсов, сообщала Рюриковичам более высокий статус, как бы «уравнивала» статус не только самих Рюриковичей, но и возглавляемой ими Киевской Руси с Византией, не говоря уж о «статусном преимуществе» перед правящими домами западноевропейских государств. Владимир Святославич был, конечно, любящим отцом, хотя и распространялась эта любовь на его детей неравномерно, да, видимо, и не на всех. Но прежде всего он был строителем государства и до последнего думал о величии и будущем Киевской Руси. Он был уверен, что это будущее и это величие будет упрочено подчеркнутым родством правящей в Киеве династии с византийскими базилевсами. Он был уверен, что процветанию Руси будет способствовать пролонгация «брачной политики» с Византией, которая станет при желаемом им наследнике несоизмеримо с прошлыми годами более легкой и даже естественной. Понять Владимира Святославича легко: подобно иным правителям своего времени, он видел именно в Византийской империи идеал государства, быть может даже единственного «настоящего государства», т. е. такого, что является органическим и единственным безупречно легитимным наследником великих держав древности и, прежде всего, Римской империи. Совершенно сознательно Владимиром Святославичем закладывался фундамент того, что спустя четыре столетия выкристаллизуется в доктрину «Третьего Рима».

Напрасно осуждать Ярослава и Святополка как неблагодарных злодеев, – участь старших братьев, ходивших в общем мнении в наследниках киевского «Золотого стола», в случае утверждения Бориса Ростовского в переданной ему верховной власти, неизбежно оказалась бы трагичной. Канонизированный образ св. Бориса не допускает мысли о том, что он мог бы проявить жестокость в отношении кого бы то ни было, тем более в отношении своих братьев. Но тогда вряд ли можно было бы рассчитывать на победу ростовского князя в борьбе за Киев. И даже если бы вдруг обстоятельства сложились бы таким образом, что он, опираясь на находящуюся в его подчинении столь мощную силу как великокняжеская дружина, сел бы на великое княжение, все равно удержаться на нем сколь-либо продолжительное время не смог бы. Закон власти вынудил бы Бориса Ростовского прибегнуть к силе и добиться гарантий «политического небытия» старших братьев. Такой гарантией могла быть только их гибель. Следовательно, закон власти не оставлял им места среди живых, а равно и их многочисленному окружению, для которых они были патронами, и с которыми это окружение связало свое будущее. На что они могли рассчитывать?

Святополк рассчитывал на поддержку западных окраин, своего тестя – польского князя Болеслава Храброго и, как ни странно, на поддержку киевлян. Подтверждением последнего является та быстрота и легкость, с которой Святополк овладел Киевом – без поддержки элиты и плебса совершить это было бы невозможно. Считается, что на момент кончины Владимира Святославича его приемный сын находился то ли под арестом, то ли под надзором в ссылке в Вышгороде за попытку заговора, составленного при посредничестве прибывшего в Туров колобжегского епископа Рейнберна. Епископ представлял именно Болеслава Храброго. Целью заговора было свержение Владимира и захват власти до того, как она будет передана Борису Ростовскому. Однако то, что великий князь умер не в Киеве, а в Берестове, и то, что смерть его пытались на какое-то время скрыть и тело покойного государя, завернутое в ковер, тайно привезли в Киев, положив в «Десятинной церкви», свидетельствует недвусмысленно, что Святополк к тому времени уже овладел столицей Руси. Нестор в летописи пишет совершенно определенно: «…утаили смерть его, так как Святополк был в Киеве»⁶. Исходя из этого, позиции Святополка представляются в схватке за власть весьма прочными.

Ярослав находился слишком далеко от Киева. В своей жизни он не слишком-то часто бывал в стольном граде и вряд ли имел в нем влиятельных сторонников, да и для посада он оставался фигурой незнакомой. Расчитывать он мог, прежде всего, на новгородцев, а также на те окраины, которые удалось бы привлечь на свою сторону. Понятно, что Борис Ростовский продолжал политику «византинизма», начатую его отцом, что означало христианизацию Руси и окончательное вытеснение язычества, а вместе с тем и ужесточение контроля Киева над окраинами, сокращение автономных прав этих окраин. Очевидна была и позиция Святополка Туровского. Тесно связанный сговором с Болеславом Храбрым, он также продолжил бы христианизацию, хотя и с оглядкой не на Византию, а на Западную Европу.

Соответственно, Ярослав мог рассчитывать на победу только в том случае, если на его сторону встанут окраины, где было еще сильно язычество и где менее всего хотели поступиться своими вольностями. Политические реалии не оставляли Ярославу иного выбора, как выступить в роли защитника «языческих древностей». Понятно, что подобная позиция создала бы для Ярослава серьезные препятствия в Киеве и вообще в Поднепровском районе, где христианство имело давние и прочные корни. Однако Ярослав был достаточно искусен, чтобы вести двойную игру, и чтобы по мере изменения ситуации трансформировать свой образ. Кроме того, как реалист, Ярослав вполне мог, хотя бы на первых порах, ограничиваться «программой минимум», т. е. целью своей он имел не захват власти в Киеве, а отделение Новгорода и, очевидно, всех северных территорий от Древнерусской державы. Характер и масштаб личности Ярослава весьма полно раскрылся в последующие годы. Учитывая это, можно с большой вероятностью полагать, что властью в суверенном Новгороде он не ограничился бы и непременно на каком-то этапе своей жизни, когда позволили бы обстоятельства, начал войну за Киев и власть над всеми русскими территориями.

Смерть постигла великого князя Владимира Святославича в тяжелое, суровое время. Сама смерть эта была стартом к кровопролитию, в которое окажутся вовлечены все земли Киевской Руси. И хотя кончина князя, в силу возраста и наблюдаемого дряхления, была ожидаема, но, как всегда, случилось все неожиданно. А потому все, и прежде всего сторонники Бориса Ростовского, оказались не подготовлены к борьбе за власть. Поэтому смерть князя хоть на какое-то время хотели скрыть. Тайно, глубокой ночью не через двери, а через разобранный пол тело князя, завернутое в ковер, спустили на веревках на землю и ночью же, привезя его без всякого сопровождения в Киев, положили близ надгробия жены, базилиссы Анны, в церкви Пресвятой Богородицы. Мы даже не знаем, успели ли к утру изготовить гроб, или тело самого могущественного человека на русской земле оставалось завернуто в ковер. А далее случилось то, в чем должно видеть подлинную оценку жизненного пути Владимира Святославича: скрыть его кончину не удалось, и огромные толпы людей самого разного происхождения стали с утра сходиться к храму. «Сошлись люди без числа, – пишет Нестор, – и плакали по нем. Бояре, как по заступнику страны. Бедные же – как о своем заступнике и кормителе». Примечательно, что никто из сыновей к похоронам Владимира Святославича не имел отношения – великого князя и «крестителя Руси» провожал, демонстрируя искреннюю и великую скорбь, народ. Тело упокоившегося первого христианского правителя Руси было положено в мраморный гроб, который при всеобщем плаче и молитвах был установлен в церковной крипте, подле захоронения базилиссы Анны.

Владимир Святославич, как и всякий иной государь, был человеком сложной судьбы, личностью мощной, властной и многообразной, о чем свидетельствуют многие страницы летописей. Его нельзя было отнести к числу «политических вегетарианцев», да и, надо сказать, при этом качестве он не только не удержался бы во власти, но даже и не вошел бы во власть. Всеми средствами, в том числе и самыми суровыми, которые были в его распоряжении, Владимир Святославич пользовался в равной степени искусно и решительно. Его никак нельзя назвать государем мягким или непоследовательным. Но всякое действие Владимира Святославича во время его нахождения на великокняжеском «Золотом столе» преследовало упрочение и процветание Руси. Он был истинным строителем государства и столь же истинным отцом своих подданных. Если им и совершалась какая-либо суровость, если временами могучая длань власти пригибала к земле, то все знали, что причиной тому не бездумный произвол, но вынужденная необходимость, имеющая конечной целью общую пользу. Народ за тридцать пять лет пребывания Владимира Святославича во главе Руси хорошо узнал его, оценил и привык ему доверять. Народ и провожал своего государя как своего общего отца – сурового, но справедливого, властного и заботливого.

Люди стояли плотной массой и исполненные искренней скорби вокруг огромной и роскошной церкви Пресвятой Богородицы. Люди стояли и в самой церкви, обступив гроб великого князя. Никто не организовывал их, никто не сгонял и не наставлял, как надлежит себя вести. Они пришли по зову сердца, по собственной воле, являя тем великую благодарность усопшему за его непростую и заполненную трудами жизнь во благо Руси.

Этой жизни было около шестидесяти лет. Сказать точнее невозможно: обычно указывается, что Владимир Святославич родился до 960 года. Его отец в 970 году, отбывая на очередную войну и намереваясь окончить дни свои на берегах Дуная, внял просьбам новгородцев и дал Владимира им в князья. Тот был еще очень молод, но, судя по всему, из детского возраста уже вышел: ему было больше десяти лет. Когда родился у Владимира первенец Вышеслав (то ли от «чехини», то ли от «норвежской княжны Олавы»), шел 977 год. Таковы единственно известные сегодня (и уже с давних пор) временные рамки, определяющие рождение Владимира Святославича: вторая половина 950-х годов.

Время, когда родился Владимир Святославич, было полно событий поистине исторических. Основатель Священной Римской империи Оттон Великий в ожесточенной битве при Лехе разгромил венгерские орды Арпадов и навсегда остановил венгерские разрушительные набеги на Европу. И тот же Оттон Великий направил к княгине Ольге в Киев свое посольство, которое возглавил епископ Адальберт. Сама же Ольга двумя-тремя годами до того совершила поездку в Константинополь, где император Константин Порфирогенет встречал ее с великим почетом, и где в дворцовой церкви Буколеона⁷ княгиня приняла Крещение. В это же время византийские войска, сломив оборону арабов, вышли к берегам Евфрата, демонстрируя политическую и военную мощь империи ромеев при Македонской династии. На западе, у берегов Атлантики, на Пиренейском полуострове разгоралась Реконкиста – борьба христиан против арабской династии Кордовско-Аббасидского халифата. А на востоке, на берегах Тихого океана завершилась эпоха У-дай, известная как «Время пяти династий и десяти царств»; армия избрала императором полководца Чжао-Куань-иня и началась история династии Сун и последнего домонгольского объединения Китая.

Рождение от святославовой наложницы Малуши Любечанки в деревне Будятине ребенка, нареченного впоследствии Владимиром, прошло незаметно. Да и где это Будятино – никто не знает: то ли на Волыни, то ли в земле радимичей, где-то на реке Сож, то ли где-то под Псковом. Даже сама мудрая Ольга, наложившая, как свидетельствует Никоновская летопись, опалу на свою ключницу «за прелюбодейство», не могла предположить, какое грандиозное будущее у новорожденного. Что именно этот никем, кроме матери, не желаемый ребенок станет подлинным продолжателем дела своей великой бабки, что именно он определит на века исторические судьбы народов Восточной Европы. Рождение Владимира прошло незамеченным современниками. Но это рождение с полным основанием следует отнести к событиям огромного исторического значения, никак не меньшим, чем прочие, имевшие место в середине X столетия.

Глава 2. Корни

Начало истории того, кто в значительной степени определил на века судьбу восточнославянских народов, погружена в те времена, когда конфедерацией племен, раскинувшихся с севера на юг от Ладоги до Днепровских порогов, известной как Киевская Русь, управляла княгиня Ольга. Ко времени рождения Владимира она была вдовой минимум уже лет десять. Ее супруг, князь Игорь Рюрикович⁸, с которым они прожили вместе долгих более чем сорок лет, погиб в Древлянской земле. Предание, отлитое в завершенную летописную форму Нестором, возлагает вину и на самого князя, искусившегося возможностью повторного сбора дани, и на его дружину, жаждавшую легкого и незаконного обогащения, и, естественно, на самих древлян. В неразумность многоопытного князя, всю свою жизнь совершавшего полюдье и в совершенстве знавшего все сопряженные с ним традиции и обычаи, верится слабо. Скорее всего, Нестор попытался скрыть истинную причину трагедии, суть которой в глубоком политическом кризисе Руси.

В этом кризисе проявилось многое, прежде же всего, опасно обнаружившаяся слабость власти варяжской военной элиты из-за неразрешимости противоречий между варягами, русами и многочисленными славянскими племенами⁹. Противоречия стали тем более очевидными, в свою очередь, из-за обострившегося противостояния между Византийской империей и Хазарским каганатом, в жернова непримиримой политики которых попала Русь, чья государственность была весьма недолгой, условной, связанной «на живую нитку». Варягам, захватившим власть и в Новгороде, и в Киеве, удалось связать самодостаточные племена соблазнами торгового транзита от Балтики до сказочно богатого Константинополя. Образованная в 882 году конфедерация ничем более не цементировалась. Сам же транзит, а вместе с ним и зыбкое единство, оказался крайне уязвим из-за того, что низовья Днепра находились в контролировавшихся хазарами степях, в то время как смысл транзита был в торговле с византийцами. Из-за невозможности примирить (в интересах Руси) Византию и Хазарию погиб князь Олег, а спустя тридцать три года погиб и Игорь. Ход истории требовал от варягов либо отказаться от «Русского проекта», либо определиться с внешней и внутренней политикой. Определиться с внешней политикой – значит сделать выбор между Православной империей и Иудейско-тюркским каганатом; сделать выбор между христианством и иудаизмом, в конечном же счете, сделать выбор между христианством и язычеством. Определиться с внутренней политикой – значит начать настоящее строительство государства, и здесь, прежде всего, снять болезненные противоречия между варягами, русами и славянами, провести возможно более быструю и безболезненную инкорпорацию их элит, что было условием завершения этногенеза. Надеяться на то, что эти кардинальные реформы совершит старый князь Игорь, не приходилось, так как он воплощал (можно сказать персонифицировал) старые времена и порядки. Необходимость реформ требовала и появления новых лидеров, в которых сочетались бы и решительность, и преемственность, и авторитетность во всех находившихся на грани конфликта этнополитических группах.

Именно княгиня Ольга и стала таким лидером. Каким образом она оказалась приемлема для самых разных слоев населения Руси – этого мы никогда не узнаем, источники молчат о большей части жизни той, кто с 945 года стала правительницей Руси, и кто впервые стала сознательно, последовательно и упорно воздвигать монументальное здание Древнерусского государства. Одно можно сказать совершенно определенно: Ольга была политиком универсальным, обладавшим умом глубоким, хватким, проницательным, политиком тактически гибким, но и способным к стратегическому мышлению, политиком, имевшим характер мощный и властный, далекий от сентиментальности, цельный и заразительный. Господь дал Ольге долгую жизнь и привел ее на вершину власти в том возрасте, когда, казалось бы, очевиден был ее закат, когда вместе с умножением опыта истощаются душевные и физические силы, утрачиваются желания и острота восприятия. Однако же в Ольге мы не видим на 945-й год никаких признаков увядания, так как более двадцати лет она будет властным кормчим страны, направляя ее в будущее.

Первое упоминание Владимира в летописи, впрочем, и относительно развернутое, относится к 970 году. Княгини Ольги уже не было в живых, и Нестор с искренней патетикой о ней говорит: «Она первая из русских вошла в Царство Небесное, ее и восхваляют сыны русские – свою начинательницу, ибо и по смерти молится она Богу за Русь». Сын ее, Святослав Игоревич, как это часто случается у великих государственных деятелей, наследником ее дела не стал.

Отношения Ольги и Святослава драматичны, а последствия их едва не стали для Древнерусского государства трагическими.

Очевидно, Святослав, учитывая варяжские традиции того времени и то, что на момент его рождения княгине было более пятидесяти лет, являлся приемным сыном Ольги. Имелись ли у Ольги родные дети от Игоря – неизвестно, но, в любом случае, до 945 года никто из них не дожил. Имелись ли иные братья у Святослава – опять же ничего не известно, хотя и логично предположить их существование. Причина, по которой десятилетний сын семидесятилетнего Игоря стал формально наследником верховной власти на Руси, непонятна¹⁰. В отношениях Ольги и Святослава с самого начала прослеживается какая-то тайна, недосказанность и напряженность. Ольга фактически до реальной власти Святослава не допускала, предоставляя ему право выступать в роли военачальника, т. е. имея власть военную, сын Игоря не имел власти политической. Когда же Святослав остался полновластным хозяином Руси, оказалось, что собственно Русь его не интересует и ее судьбой он вовсе не озабочен.

Святослав мечтал о создании нового, своего государства в Крыму и в низовьях Дуная. Этим он начал заниматься уже в последние годы жизни Ольги. Когда же правительница умерла, он начал спешно собираться на Балканы, не намереваясь, судя по всему, возвращаться в Киев. Святослав был слишком самонадеян в своей уверенности оказаться победителем и не желал знать, что на Балканах ему придется столкнуться не только с болгарами, но и с византийцами. Противоборство дружин Святослава с армией императора Иоанна Цимисхия окажется для самого Святослава гибельным. Но в 970 году он излучал уверенность и спешил расчленить Киевскую Русь, с таким трудом собранную Ольгой, на автономные княжества-уделы, рассаживая в них своих, должно быть, многочисленных сыновей.

Святослав не мог не понимать, что между его сыновьями неизбежно и довольно скоро начнется вражда, в которой может сгореть даже память о ненадолго обретенном единстве. Думается, Святослав целенаправленно и осмысленно шел на уничтожение Древнерусского государства как объединения всех восточнославянских племен, поскольку для создаваемого им на черноморских и дунайских берегах государства никакого конкурента на севере было не нужно.

Но именно эта злодейская в отношении Руси политика дала возможность начать самостоятельную деятельность Владимиру Святославичу, который продолжит созидательное дело своей бабки, премудрой княгини Ольги. Более того, затеянное в 970 году расчленение Руси, скорее всего, просто спасло юного Владимира Святославича от гибели. Возможно, в вечно мятежный Новгород князь Святослав вовсе не намерен был направлять никого из сыновей. Надо полагать, не из жалости к их судьбе (такое чувство как жалость столь жестокосердному человеку как Святослав вряд ли было вообще знакомо), а по той причине, что в своем вечевом строе новгородцы были вполне самодостаточны. Однако, в последний момент и представители Новгорода так же просили Святослава, видя, как по всем землям рассаживаются его сыновья, князя и для себя. Обычно указывается, что Владимира новгородцы просили, наущаемые Добрыней. Участие Добрыни в судьбе своего родного племянника отрицать невозможно. Исторический Добрыня куда интереснее и сложнее своего былинного, сильно идеализированного образа. На 970-й год он находился в числе «мудрствующих бояр» и состоял посадником далекого Новгорода, т. е. хотя и входил в элиту Древнерусского государства, однако же не состоял среди узкого круга близких к Святославу людей.

Надо заметить, что новгородский посадник – отнюдь не самовластный наместник; должность его требовала особого политического искусства соблюдения интересов великокняжеской власти в Киеве и интересов новгородцев. Интересы эти были очень часто взаимоисключающими, и посаднику стоило больших усилий находить взаимоприемлемые компромиссы. Понятно, что в условиях фактического «отъезда» Святослава и расчленения Древнерусского государства Добрыня был более всего озабочен соблюдением новгородских интересов, от чего зависела и его будущность. Вряд ли он мог «навязать» свободолюбивому Новгороду князя в лице своего племянника, статус которого в клане Рюриковичей на то время был ничтожно мал. Новгороду был, очевидно, нужен князь. Во-первых, как привычный символ государственности. Во-вторых, как фигура, связывающая словен ильменских со всей остальной к югу расстилающейся Русью; новгородцы любили при всяком случае кичиться своей «особливостью», но, вместе с тем, интересы их лежали уже в пространствах огромной Руси. В конце концов, даже торговать с Византией приходилось, проходя сквозь племена, плотно обступавшие «путь из варяг в греки». Текст летописи: «В то время пришли новгородцы, прося себе князя…» (т. е. пришли, когда в остальных уделах князья были поставлены), – позволяет полагать, что новгородцы относительно князя колебались и пришли самыми последними. Добрыня в такой ситуации мог, исходя из обстоятельств, корректировать ход событий. Для него вокняжение в Новгороде Владимира было благом – князем оказывался самый близкий ему по крови человек. Святослав же, скорее всего, «дал» новгородцам Владимира, не без тайного злорадства унизить гордый Новгород, так как в клане Рюриковичей Владимир занимал последнее место как «робичич», т. е. «сын рабыни». Новгородцы же были довольны именно таким князем, поскольку статус его не позволял бы ему возгордиться и претендовать на выход из вечевой новгородской воли. Итак, в 970 году Владимир отправился с дядей и с новгородскими послами на север, в Новгород; отец же его, Святослав Игоревич, тогда же отправится с дружиной на юг, откуда ему уже не суждено было вернуться.

Глава 3. Отец. Святослав и Русь в начале 970-х годов

Что представляла собою Киевская Русь в начале 970-х годах? Если опираться на скудную информацию о том времени, имеющуюся в дошедших исторических источниках, трудно на этот вопрос ответить нельзя. Можно, конечно, полностью довериться Нестору: пока Святослав воевал на Балканах сначала с болгарами, а потом с византийцами, он и оставался главой Руси, а после его убийства весной 972 года на днепровских порогах печенежским князем Курей «начал княжить Ярополк». Нестору как автору официальной истории государства важно провести преемственность власти; читатель же «Повести временных лет» должен исходить из того, что тот, кто княжит в Киеве, тот княжит и на Руси. Пока же княжение одним из Рюриковичей в Киеве сохраняется, сохраняется и единство Древнерусского государства. Нестор эти княжения нанизывает одно за другим как неразрывную цепь, как зерна на четках, тщательно фиксируя количество проведенных на «Золотом киевском столе» лет. Однако же, вот на что нельзя не обратить внимание: гибель Святослава пришлась на весну 972 года, а княжить в Киеве его сын Ярополк, согласно летописи, начал только с 973-го года. Смена власти в Киеве всегда проходила драматично. Что происходило в течение большей части 972 и начала 973 года?

Прежде всего, какая мотивация была у Святослава Игоревича для возобновления войны на Балканах? Болгария пределам Руси не угрожала, тем более что положение ее было отчаянное: Византия готовилась к большой войне с болгарами, которые в то время, как империя, ведомая победоносным императором-аскетом Никифором Фокой, напрягала все силы в войне с арабской державой Хамданидов, воспользовавшись отсутствием армии ромеев во Фракии и Македонии, нападали на европейскую часть империи – да не одни, а еще и с венграми, – и беззастенчиво грабили все, что попадалось им на пути. Собственно, чтобы усмирить болгар, византийцы, памятуя договор 944 года, пролонгированный в Константинополе княгиней Ольгой, пригласили дружину князя Святослава. Свое дело, как союзник империи, Святослав сделал хорошо – в течение 967 года Болгария была разгромлена. Но с берегов Дуная уходить не захотел и сел княжить в Переяславце. Кроме того, он решил поучаствовать в большой политической интриге внутри Византии: за поддержку противников Никифора Фоки ему было обещано законное владение землями в низовьях Дуная. Но заговор тогда провалился, а правительница Ольга менее всего хотела военного конфликта между Русью и Византией. В 968 году Святослава удалось вернуть с Балкан в Киев, но даже после кончины княгини Ольги интерес к княжению на Руси у него не появился.

Позиция его была предельно декларативна и ее хорошо помнили даже во времена Нестора, который не мог эту позицию не отметить в своей летописи. «Не любо мне сидеть в Киеве, – говорил Святослав Игоревич, – хочу жить в Переяславце на Дунае – там середина земли, туда стекаются все блага: из Греческой земли – золото, паволоки, вина, различные плоды; из Чехии и из Венгрии – серебро и кони; из Руси же – меха и воск, мед и рыбы». Воистину, продолжателя дела княгини Ольги из Святослава никак не получалось. Обратим внимание: Русь в словах князя поставлена в один ряд со всеми прочими землями, которые Святослав намеревался грабить, причем, весьма эффективно. Святослав – фигура архаическая и для Руси, скорее, зловещая: он намеревался создать из анклавов в Тамани, Крыму и на берегах Дуная военное государство, существующее исключительно на паразитизме, на военном шантаже соседей, на грабительских походах, на данничестве. Для этого типичного варяжского конунга никакой разницы между славяно-русами и болгарами или венграми не существовало – все они были в равной степени объектами грабежа и наживы.

Последней преградой к осуществлению этого плана, который мог бы стать роковым для судьбы Древнерусского государства, была княгиня Ольга. Но она летом 969 года умерла, и Святослав немедленно начал готовиться к отъезду из Киева. Менее всего он был заинтересован в сохранении единства выстроенного, правда, пока еще «вчерне», Древнерусского государства. Наличие союза между Киевом и Константинополем, тем более в случае взаимной угрозы, станет для новообразованного Святославом «государства-паразита» смертельным приговором: синхронного удара с юга и севера двух огромных государств выдержать будет невозможно. В отношении Византии Святослав, прикоснувшийся в 966-968 годах к интригам в Буколеоне, питал опасные для себя иллюзии, полагая, что Империя, раздираемая противоречиями в политических верхах, перейдет к фазе кровавых внутренних войн и, в конечном счете, катастрофически ослабнет и, быть может, даже распадется.

Что же до Руси, то тут все было «в руках» самого Святослава: нужно было не продолжать дело княгини Ольги, а создать механизм разрушения, цель которого состояла бы в возвращении Восточной Европы к состоянию как в VIII веке. Пожалуй, план был еще страшнее: все же восточнославянские племена между собой почти не воевали, а Святославу нужно было погрузить Русь в междоусобный хаос. Именно с этой целью он и рассаживал своих сыновей по «провинциям». Собственно, именно с этой акции 970-го года и начинается история «удельных княжеств». Из этих посаженных по уделам Руси князей нам известны только трое, их имена сохранил для истории Нестор. Почему именно их? Владимир Святославич – поскольку именно он окажется победителем, именно он совершит официальный переход к христианству, и именно его наследники будут править Русью (в конечном счете, именно по поручению правнука св. Владимира, великого князя Святополка Изяславича, Нестор и станет писать свою знаменитую «Повесть временных лет»). Ярополк Святославич – поскольку он и обеспечивает преемство власти на Руси в доме Рюриковичей, т. е. он Нестору необходим как связующее династическое звено между Святославом и Владимиром. И, кроме того, Нестор не мог обойти то, что было в живой памяти его современников: трагическую гибель Ярополка в 980 году, виновником которой был именно Владимир, правда, тогда еще пребывавший «во мраке языческого невежества». Олег Коростеньский – потому, что именно он своим убийством Люта Свенельдича в 976 году спровоцировал усобицу Святославичей. В этой усобице участвовали и иные, более мелкие, «удельные князя», тоже Святославичи. Но Нестор их именами пренебрег, они только бесславные статисты в истории. Возможно, Нестор просто не захотел «обременять» биографию будущего крестителя Руси.

Владимир Святославич на то время – еще язычник (таинство крещения смоет с него грехи предыдущего периода), однако для характеристики его как человека довольно и злодейства в отношении Рогволда Полоцкого и Ярополка Киевского. Однако же, сами эти убийства весьма красноречивы. Владимир Святославич далек от сентиментальности и решительно убирает со своей дороги к власти на Руси все преграды. Любой из Святославичей, даже из самых второстепенных, несет в себе потенциальную угрозу если не сейчас, то в следующем поколении. Нельзя не обратить внимание на то, что в истории Руси род Рюриковичей с конца X столетия продлится только через колено Владимира. Из этого можно сделать вывод, что «восточноевропейская поляна» в 980 году была «зачищена» тотально. С позиции политической, т. е. исходя из целесообразности сохранения (на тот момент, по существу, восстановления) Древнерусского государства и искоренения порочного «Святославова наследия» – такой террор целесообразен и, быть может, даже безальтернативен. С позиции же нравственной… Впрочем, какая может быть в политике «нравственность»? Рогволд Полоцкий хотя бы не был Рюриковичем: он вообще «пришел из-за моря». Нестор представляет его завоевателем, а его гибель вместе с двумя сыновьями происходит во время сражения. Ярополк, хоть и язычник, но, тем не менее, брат: его гибель на совести воеводы-предателя Блуда и наемной варяжской дружины, с которой у Владимира был конфликт. Хватило бы изобретательности у летописца во всех прочих, очевидно многочисленных, случаях «вывести из-под удара» Владимира Святославича? К тому же это живописание надолго остановило бы динамичное течение неторовой летописи. Нестор предпочел удельных Святославичей «забыть» и, в конечном счете, вычеркнул их из истории. Одновременно напустив туман на целое десятилетие древнерусской истории.

Впрочем, может быть и другое «прочтение»: иных Святославичей, кроме тех, что приведены в летописи, нет, а есть огромное пространство Руси, находящееся вне зоны контроля трех юных Рюриковичей (тех, что и упоминаются Нестором в летописи). И именно этот факт – уход из-под контроля этим «сакрализованным» Нестором правящим кланом значительной части территорий Киевской Руси (т. е. фактически исчезновение этого государства) – вынуждает летописца к молчанию. Правда, тогда не совсем понятно, чего, собственно, так сильно испугались Владимир и Добрыня после поражения Олега Святославича под Овручем (так сильно, что даже «бежали за море»: такая спешка сродни панике)? Ведь между Древлянской землей и Новгородом лежала почти вся Восточноевропейская равнина, являвшаяся буферной зоной, отделявшей Новгород от владений Ярополка Святославича. Эти огромные территории предстояло еще покорять. Это процесс долгий и затратный, причем, с неопределенным финалом. У Владимира с Добрыней должно было быть достаточно времени и для политического маневра, и для организации многочисленной оппозиции Киеву, и для найма варяжской дружины. Однако, как видно из летописного текста, времени не было вовсе. Такое ощущение, что одним сражением при Овруче воевода Свенельд (а именно он возглавлял полки Киева) буквально «положил в карман» Ярополку всю Русь за исключением лишь Новгорода. Какое этому можно найти объяснение? Трусостью племенных вождей? Вряд ли стоит столь уничижительно думать о наших предках. Скорее всего, после Овруча удельные Святославичи признали старшинство Ярополка. Почему этого не сделал Владимир – вопрос отдельный. Но видно, что он занимает в этом клане Рюриковичей какое-то особое место, как-то он не до конца, так сказать, «вписывается» в иерархию этого клана.

Святослав, однако, сильно просчитался, покинув Русь и вторгнувшись вторично на Балканы, впрочем, отличный тактик, он никогда не был стратегом. Гибель императора Никифора Фоки (случившаяся в тот же год, что и мирная кончина княгини Ольги) не обрушила власть в Константинополе, а восстание Варды Фоки не смогло разорвать на части империю и было подавлено. В течение уже 970 года византийцы разбили и отбросили за Дунай мадьяров и нанесли поражение армии Святослава под Адрианополем. В следующем году пришлось столкнуться уже с главными силами империи во главе с новым императором Иоанном Цимисхием. Выдающийся по дарованиям и по опыту полководец и император Иоанн демонстративно отправил огромный флот к устью Дуная, и, убедительно имитировав главный удар с севера, вынудил Святослава бессмысленно сидеть в Доростоле, а союзных ему болгар – в Преславе: проходы в Родопских горах, обычно столь роковые для византийской армии, оказались свободными и именно в них устремилась весной 971 года огромная и отлично организованная армия империи. Блистательный блицкриг «Пасхальной войны» свидетельствует о полководческом таланте императора, близком к гениальности. Иоанн Цимисхий уже одной этой войной может быть не только вписан в анналы военной истории, но и числиться в первом ряду величайших военачальников древности. Оказавшись в одиночестве, Святослав потерпел поражение под стенами Доростола, растратил все свои силы в трехмесячной обороне этой дунайской крепости, в неудачных попытках вырваться из блокады и, наконец, был вынужден, находясь в состоянии полной безвыходности, пойти на мирные переговоры. К его удивлению, византийцы позволили остаткам армии Святослава уйти из Доростола и без потери чести избегнуть неизбежной при ином повороте событий гибели. Странное со стороны ромеев великодушие, в котором империя ранее не была замечена! В отличие от Святослава, император Иоанн был в той же мере полководцем, в какой был политиком. В обеих ипостасях он являл собой явление исключительное. Императору не нужна была «сакральная кровь правителя», которая бы пропастью на долгое время отделила Русь от Византии. Империя слишком нуждалась в своем единственном союзнике, тем более что действенность этой помощи многократно подтверждалась на протяжении более чем полувека. Что же до Святослава, который был непримиримым грекофобом (а болезненно уязвившие его события на Дунае в 971 году Святослава только укрепили в этом его настроении), то его гибель Иоанн считал (и справедливо) неизбежной: без армии и без магического ореола победителя князь станет легкой жертвой своих многочисленных врагов. И что очень хорошо понимал император Иоанн, так это то, что Святославу никто не будет рад на Руси. Расчленив Русь, Святослав не оставил себе шанса на возвращение. Дело даже не в его сыновьях, слишком молодых, неискушенных и являвшихся не столько реальными правителями, сколько символами власти в своих уделах. Дело в их окружении, т. е. во влиятельных членах «Большой дружины», которые расселись по уделам и вошли во вкус реальной власти. Логично предположить, что свои «Добрыни» были у каждого из Святославичей.

Кстати, упрочению сепаратизма, заложенного Святославом, как раз должна была весьма способствовать война с Византией, во время которой приостановилась масштабная торговля с Константинополем, ведь при таком обороте дел Киев переставал быть нужен уделам. Древнерусская экономика позволяла обойтись без торговли. Правда, это сильно ударило по благосостоянию всех групп населения, но это активизировало внутренний товарообмен и заставило искать иные пути для внешней торговли. Второе само по себе было закономерно и неизбежно, однако именно 970-е годы оказались для этого малоблагоприятны. Северная Европа представляла собой на то время унылое и бесперспективное зрелище по причине тотального разорения норманнами, продолжавшегося много десятилетий подряд. Кроме того, выход на Балтику через Волхов и Ладогу ревниво оберегал Новгород, желавший пользоваться им монопольно. Выход же через Западную Двину столь же ревниво охранялся варяжскими конунгами, создавшими Полоцкое княжество. Движение на Польшу и Германию по речным и сухопутным путям, казалось бы, было развито еще при княгине Ольге, но кончина Оттона Великого в 973 году спровоцировала многочисленные войны по всей Центральной Европе, в том числе и в Польше. Польша, кстати, именно в год кончины Оттона I стала вассальной частью созданной им Священной Римской империи, и именно по этой причине основатель Польского государства Мешко I стал не королем, а лишь «маркграфом», что полякам было неприятно. Поляки гордятся войнами, которые вел с германскими баронами Мешко I, но это были войны, в которых Мешко I приходилось отбиваться от агрессии подобных себе германских синьоров, а равно и своих вассалов. Часть из них не желала мириться с принятием Мешко I христианства, иная часть не прощала предательства, поскольку Польша стала частью созданной Оттоном Германской империи¹³, и почти все были против претензий Мешко I на единовластие.

Войны повсеместные и междоусобные, в которых причины религиозные совмещаются с этническими и статусными, – крайне неподходящее время для поиска торговых путей. Пути на восток по Волге на Каспий, к Персии, Ширвану и Хорасану были вовсе не исследованы и, видимо, малодоступны.

Конечно, грозных хазаров более не было, но Булгарское царство, располагавшееся на месте слияния Камы с Волгой, тоже было нешуточной преградой. Известно, что Владимир Святославич в первую часть своего правления будет много воевать с волжскими булгарами и только в 995 году заключит с ними мир. Именно то, что привычному торговому пути на Византию не нашлось быстрой замены, и создало в уделах серьезный кризис, угрожавший власти удельных элит и вынудивший Святославичей (во всяком случае, подавляющее их большинство) «пойти на поклон» к сидевшему в Киеве князю Ярополку и фактическому правителю воеводе Свенельду. Отсюда и годовая пауза, зафиксированная Нестором, между гибелью Святослава и тем, что «начал княжить Ярополк». Под последней фразой нужно понимать не простое княжение Ярополка в Киеве (на этом месте он сидел еще с 970 года), а именно «великое княжение», т. е. восстановление (хотя и очень условное) Древнерусского государства. Акцентируем: в 973 году Киевская Русь восстановилась, но в очень «условном» единстве. Если до реформ Ольги Мудрой Русь представляла собою скорее племенную конфедерацию, то теперь она представляла собою «конфедерацию удельных княжеств».

Святослав сравнительно спокойно ушел с берегов Дуная. Византийцы выполнили все свои обещания: не преследовали остатки святославова войска и снабдили его продовольствием. Добравшись до Белобережья, Святослав остановился и решил именно здесь перезимовать. И в этом есть какая-то странность: место для зимовки было выбрано малоудачное, продовольствия же для долгой стоянки было слишком мало. Нестор объясняет это тем, что печенеги «заступили пороги» на Днепре, а оставшихся сил у Святослава было недостаточно, чтобы отбить их нападение. Тут Нестор признает тактическую ошибку князя, который двигался на лодьях, а не по суше, как советовал воевода Свенельд. Однако, что могла изменить зимовка в Белобережье? Неужели Святослав надеялся, что печенеги отойдут от днепровских порогов, если их предупредили, что, мол, «вот, идет мимо вас на Русь Святослав с небольшой дружиной, забрав у греков много богатства и пленных без числа»? Кстати, по свидетельству Нестора, предупредили печенегов болгары (в летописи – «переяславцы», т. е. жители Преславы на Дунае – столицы Болгарского царства; имеется ввиду, видимо, не вообще народ, а болгарская знать). То, что печенегов могли предупредить «переяславцы», не удивительно: Святослав много горя и разорения принес в Болгарскую землю, был безжалостен и свиреп, намеревался создать на этой земле свое воинственное государство. Однако, о каких таких «богатствах» и о «пленных без числа» идет речь? Святослав потерпел на Дунае страшное поражение и потерял почти всю свою армию, он смог вырваться из окружения только по странной (и, в сущности, коварной) благосклонности императора Иоанна. Быть может, болгары лгали, мотивируя к нападению на «малую дружину» Святослава? Но какой в этом смысл, если печенеги, союзники Византии, были в реальном положении дел отлично информированы? И потом, именно как союзники Византии печенеги обязаны были выполнить условие заключенного под стенами Доростола мирного договора и обеспечить «золотой мост», т. е. беспрепятственный проход остатков войска Святослава на Русь. Было бы невероятным, если бы святославовы послы не отметили это обстоятельство на переговорах. Впрочем, в отечественной историографии привычно вешают на печенегов «всех собак», а в массовом сознании едва ли различима разница между угро-финами с тюркской и арийской примесью, каковыми были печенеги, с чистыми тюркютами, каковыми были половцы-кыпчаки, и с монголо-татарами. Но если печенеги замыслили злодейство, то отчего сидели на Днепровских порогах? Мерзли в заснеженной степи и, между прочим, могли так и не дождаться Святослава. Ведь он мог уйти на север, вверх по Днестру. Всего через день перехода Святослав вступил бы в Восточные Карпаты и в них оказался бы совершенно недоступен для печенежской конницы. Кстати, примерно половина из остановившихся в Белобережье так и сделала: их увел этим путем воевода Свенельд (последний из выдающихся военных ярлов, участвовавших в войне на Дунае), и они благополучно добрались до Киева. Мог Святослав пойти и на лодьях вдоль Черноморского побережья, и в Днепровском лимане свернуть не в русло Днепра, а пойти вдоль Тавриды, ведь в Крыму после 965 года он создал анклав, которому предназначено было стать основанием того собственного государства Святослава, что держало бы под контролем весь Черноморский регион. И в том, и в другом вариантах малая дружина Святослава оказывалась бы в недосягаемости от печенегов.

Да, Святослав мог уйти в Киев по Днестру, но не ушел. Очевидно, не хотел идти в Киев. Мог уйти в Тавриду, но опять-таки не ушел. Он явно чего-то опасался. Сидел всю зиму в Белобережье, словно на юру, открытый всем ветрам, и не опасался отчего-то печенежской конной рати. Сидел в Белобережье и словно чего-то ожидал, и никак не мог принять окончательное решение. А когда все же решение принял, оно оказалось самоубийственным.

Прежде всего, почему печенеги ожидали Святослава на Днепровских порогах, а не атаковали его во время стоянки в Белобережье? Это для Святослава продвижение через степь, по причине отсутствия лошадей, была затруднительна, но не для печенегов. Позиция же Святослава в Белобережском лагере была столь же уязвима, как если бы он вышел из лодий на порогах близ острова Хортица. Более очевидно, что они и не собирались воевать со Святославом. Возможно, что их вообще не было зимой близ берегов Днепра. А выход их к Днепровским порогам по весне мог объясняться очень просто – договор Иоанна Цимисхия и Святослава означал окончание военного конфликта между Русью и Византией и, соответственно, возобновление торговли. Это значит, что вновь по весне 972 года начал бы функционировать торговый путь Киев-Константинополь. А мзда с этого пути – существенный печенежский гешефт. Отчего в нашем сознании укоренилась мысль, будто печенеги только и делали, что грабили на порогах торговые караваны? Если бы это было так, то путь «из варяг в греки» быстро захирел бы. Но он, наоборот, процветал, и вместе с ним процветала Киевская Русь. Не логичнее ли согласиться с тем, что печенеги были не менее прочих заинтересованы в этом транзите и как раз обеспечивали его благополучный проход по своей территории? Естественно, не безвозмездно, поскольку транзит – предприятие коммерческое и с него получали доход все его пользователи и участники.

Далее: почему же Святослав остановился в столь неудобном месте, как Белобережье? Найти удобную позицию для лагеря в этом плоском северо-западном углу Черноморского побережья практически невозможно. А ведь Святослав после огромных потерь на Дунае должен был быть чрезвычайно осторожен. Местность открытая. Строительного материала для укрепления лагеря в обозримом пространстве нет. Продовольствие есть только то, что получено от византийцев, и оно быстро кончается, а найти иного опять же неоткуда. Очевидно, что нападений со стороны Святослав не опасался. В самом деле, чего боятся? Мирный договор с византийцами означал и мирный договор с печенегами, поскольку они – союзники Империи, положения договора действительны и для них. Правда, Иоанн Скилица в своем «Историческом синопсисе» говорит, что печенеги были очень недовольны мирным договором императора со Святославом. А более всего тем, что князю предоставляли «золотой мост». Святослав, исходя из того положения, в котором он находился, печенегов опасался и просил византийцев, чтобы они непременно направили печенегам посла: византийцы дали на это согласие, взяв на себя обязанность договориться с печенежскими вождями, чтобы они на остатки свтославова войска не нападали (в каком же плачевном состоянии пребывала некогда грозная армия Святослава, если теперь приходилось опасаться даже печенегов и прибегать к заступничеству византийцев!). Скилица утверждает, что император немедленно отправил к печенегам в качестве посла епископа Феофила Евхаитского, одного из участников переговоров под Доростолом. Далее возникают разночтения: тот же Скилица полагает, что печенеги могли не послушаться византийского посла (что крайне маловероятно), в отечественной же историографии утвердилось мнение, будто бы посол сам подстрекал печенегов к нападению на русов (и это тоже маловероятно: кстати, русские летописи нигде не обвиняют византийцев в подстрекательстве).

Само же место остановки указывает на возможность амбивалентного развития событий. Первый вариант – возвращение в Киев: это можно было сделать и по Днепру, и по Южному Бугу и, что еще ближе, по Днестру. Второй вариант – уход в Крым, где Святославом было заложено основание его военного государства, призванного быть доминионом на Черном море. Но, надо полагать, уверенности, что его примут с радостью и в том, и в другом случае, у Святослава не было. Скорее, зимовка в Белобережье означала политический, да и биографический тупик Святослава. Неудача на Дунае похоронила идею грабительского государства в Черноморье. Оставалось разве что возвращаться в Киев. Правда, в Киеве он тоже был не нужен: что могли ожидать киевляне от озлобленного неудачами Святослава, кроме погромов, репрессий и разорений? То, что в будущее Святослава уже мало кто верил, обнаруживает уход значительной части воинов во главе со Свенельдом. Ушли они как раз по Днестру и вернулись в Киев. Там, в Киеве, воевода Свенельд станет первой фигурой в правительстве князя Ярополка. Если гипотетически предположить, что Святослав все же добрался бы до Руси, то ему пришлось бы скрестить мечи с киевской армией во главе со своим старым боевым товарищем. В этом противостоянии у Святослава оказалось бы очень мало шансов на победу. Дело не только в полководческих талантах Свенельда, но и в огромном перевесе сил, который оказался бы на его стороне, и во всеобщем нежелании видеть Святослава в Киеве.

А ведь Святослав после ухода Свенельда еще и дополнительно ослабил свои и без того ничтожные ряды. Он устроил бойню среди тех, кто остался в Белобережском лагере. Жертвой княжеского гнева стали христиане, среди которых оказался и брат Святослава, некий Улеб. До этого момента Святослав относился к христианам индифферентно, как, видимо, и к исповедующим иные религии. Будучи типичным варяжским конунгом по характеру и образу действий, Святослав исповедовал религию древних скандинавов – жизненный путь его пролегал прямиком в мифическую загробную Валгаллу, за пиршественный стол одноглазого Одина. Прочие же религии он презирал. К христианам, учитывая, что им покровительствовала Ольга Мудрая, и что этой же вере привержены были как болгары, так и византийцы, с которыми он воевал, Святослав должен был относиться с особой неприязнью. Впрочем, ее Святослав должен был все время подавлять – в его войске, как мы понимаем, было довольно много христиан. Сам факт устроенного избиения христиан в Белобережье говорит о том, что он пребывал в состоянии отчаянной безысходности и у него сдали нервы. Ему нужно было выместить на ком-то переполнявшую его досаду не просто за неудачи, а за полный крах всех дорогих ему планов, за катастрофу всей жизни! Убивая христиан, своих же соратников, кстати, отказавшихся покидать его, он как бы мстил и покойной правительнице Ольге, и опасному теперь для него Киеву, и победившим византийцам.

Акт безрассудного кровопролития являлся, по существу, актом политической агонии Святослава, загнавшего себя в безвыходный тупик. Дальше могла быть только смерть. Она и настигла его в очень скором времени. И, в сущности, не так уж важно, где и как это произошло. Иоанн Цимисхий был прав, считая, что он выпускает из Доростола обреченного Святослава – его гибель была лишь вопросом времени, поскольку он оказался лишним для всех. Нестор рассказывает о том, что Святослав и немногие из окружавших его людей стали жертвой нападения печенежского князя Кудри на днепровских порогах. Возможно, что это тот нечастый у Нестора случай, когда он правдив без прикрас и всякого «концептуального» умысла. Весьма информированный и в данном сюжете никем и ничем не ангажированный (и, значит, не имевший нужды в криводушии) Лев Диакон также пишет, что Святославу «устроили засаду пацинаки – многочисленное кочевое племя, которое пожирает вшей, возит с собою жилища и большую часть жизни проводит в повозках. Они перебили почти всех русов, убили вместе с прочими и Свендеслава». «Пацинаки» – это печенеги. Об их странной привычке давить зубами вшей упоминал с удивлением арабский путешественник Ибн-Фадлан.

Соблазнились ли печенеги возможной добычей или руководствовались иными соображениями? Что до добычи, то и русская, и советская историография именно стяжательство печенегов полагали основным мотивом действий князя Кудри. Ссылаются на указание летописи, что, будто бы, князь «забрал у греков много богатства и пленных без числа». Автор летописи за этой фразой пытается если не скрыть, то хотя бы «микшировать» катастрофу на Дунае – если есть и «пленные», и «добыча», и того и иного «без числа», то, вообще-то, и итог противостояния у Доростола должен был быть «ничейным». От наличия «пленных» в последнее время по здравому размышлению пришлось отказаться. Слишком уж нелепо это выглядит! Тем более, что по свидетельству Льва Диакона, одним из условий, с которыми Святослав обратился к императору Иоанну о мирных переговорах, было как раз «освобождение пленных». От «добычи» – все же не до конца. М. Сюзюмов так объяснял ситуацию: «Святослав, конечно, отпустил пленных византийцев, но по условиям мира вовсе не требовалось возвращения всей добычи, которая досталась в войне с болгарами». И, отмечая, что «добыча колоссальна», продолжал: «Можно полагать, что именно наличие большой добычи было причиной того, что Святослав отказался возвращаться на конях, как ему советовали, а отправился на лодьях, морским и речным путем». Советовал князю, конечно, Свенельд. В летописи говорится: «Святослав в лодьях отправился к порогам. И сказал ему воевода отца его Свенельд – обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». Но, во-первых, когда Святослав отправился «к порогам», Свенельда уже не было, он ушел в Киев и увел с собой половину воинов. Во-вторых, «идти на конях», быть может, и хорошо, но это означает, что гипотетический Свенельд (или просто «некто») предложил Святославу бросить добычу, которой «без числа», и которая является единственным свидетельством хоть какой-то удачи от похода на Дунай. В-третьих, «идти на конях» в случае злых намерений печенегов в печенежских же степях бессмысленно: идеально ориентируясь в степном ландшафте, печенежская конница имела достаточно возможностей и времени атаковать русов. В-четвертых, чтобы «идти на конях», их надобно просто иметь. А откуда Святослав взял бы коней? За время осады Доростола русы всех коней, конечно, съели. Потому-то на лодьях и уходили¹⁴. Совершенно невероятно, чтобы византийцы расщедрились на передачу (и даже на продажу) коней русам – хорошие боевые кони были «на вес золота» и империя сама в них для своих катафрактов испытывала острую нужду. Получается, что коней Святослав мог бы получить только у печенегов в обмен на часть добычи. Время для обмена было за время зимовки в Белобережье. Но, судя по всему, в лагере Святослав занимался чем угодно, но не поиском боевых коней.

Отсюда вывод: никто (и тем более отсутствовавший Свенельд) Святославу совет «идти в обход конями» дать не мог, поскольку в этом совете не было никакого смысла. И само по себе наличие лодий никак не говорит о том, что имелась «добыча без счету». И дело не в том, что в лодьях для такой добычи не нашлось бы места (быть может, и нашлось бы), а в традиции, прецедентах и стяжательстве византийцев. Империя была крайне педантична в подсчетах добычи и ни разу не выпускала кого-либо из своих «объятий», не обобрав счастливцев «до нитки» – история таких случаев не знает. И, кроме того, есть момент сугубо политический: Иоанн Цимисхий отлично понимал, что «добыча» это, так сказать, «единственный политический ресурс» Святослава. Это то, что он может выложить, как «козырной туз», в доказательство того, что никакого провала на Дунае не было. Это то, что он может использовать для удержания в своей орбите остатки своего войска и привлечь к себе новых людей. Но сам факт остановки в Белобережье, неспокойствие, которое царило там зимой 971-972 года, красноречиво указывают на центробежные силы в остатках его войска, на отсутствие у него «политического ресурса». Отсюда вывод: никакой добычи у Святослава не имелось, он шел на Русь «пустой» и с точки зрения «поживы» был печенегам вовсе не интересен.

Тогда что же заставило князя Кудрю напасть на Святослава? Выходит, что мотивация его была сугубо политическая – печенегам вовсе не нужен был в Киеве такой непредсказуемый и озлобленный правитель, как Святослав. Лучше было расправиться с ним сейчас, когда он оказался в ущербном положении, чем ожидать от него нападения, когда он, чего доброго, вновь упрочится в Киеве. Надо думать, печенеги, как и иные народы Причерноморья, имели к Святославу большой счет и успели испытать на себе его жестокость. Если бы он добрался до Киева, то на Руси началась бы ожесточенная война с непредсказуемым финалом. А это означало бы, что торговля по Днепру вновь откладывалась на неопределенное время, разорение же Руси вовсе не было безразлично для печенегов. Богатая торговля между Русью и Византией обогащала и печенегов. Конечно, печенеги нападением на Святослава нарушали условия Доростольского договора и как бы игнорировали просьбу епископа Феофила Евхаитского. Кроме того, они как бы уязвляли и Русь, где по городам сидели сыновья Святослава. На печенегах оказалась бы кровь их отца и, на тот момент, главы клана Рюриковичей. И тем не менее, печенеги от нападения не отказались, ведь они очень хорошо знали подлинные желания и Константинополя, и Киева. В самом деле, ни византийцы, ни славяне никаких претензий относительно гибели Святослава печенегам не предъявили. Правда, отношения с византийцами лучше не стали, так как Иоанну Цимисхию было не до событий в Причерноморских степях – он начал войну против арабов и, перейдя Евфрат, устремился со своей армией к Экбатанам. После же кончины императора (очевидно, отравленного) начнется восстание болгаров, которые нападут на византийскую Македонию, начнется восстание Барды Склира, начнется борьба с Западной империей за Аппулию. Печенегов в Константинополе даже не вспомнят. А вот с Киевом у печенежских князей сложатся самые лучшие отношения. Некоторые даже изъявят желание при Ярополке Святославиче стать вассалами Руси. Выходит, что печенеги выполнили невысказанные вслух, но подлинные желания буквально всех относительно Святослава, которому оказалось достаточно менее трех лет самостоятельного правления, чтобы привести себя к полной катастрофе и гибели. Грустный итог жизни человека, наделенного волей, талантами в военном деле и личным мужеством. В историографии ему повезло куда больше. Нестор, верный принципу «идеалистического реализма», заложил традицию¹⁵, которая впоследствии будет благодарно развита и разукрашена живописными подробностями. Типичный варяжский конунг – алчный, жестокий, недалекий, совершенно неспособный к созиданию и враждебный делу княгини Ольги, враждебный единству Руси, станет воплощением русской былинной удали и даже благородства. Не одно поколение будет брать в этом патетическом мифе пример для подражания. Хотя бы в таком качестве «полусказочного героя» Святослав послужил той стране, судьба которой ему была безразлична.

О том, что происходило на Руси после кончины Святослава до 975 года, практически ничего не известно. Впрочем, «механика» вряд ли здесь оригинальна и чем-то существенным отличается от того, что происходило либо в Западной Европе в раннем Средневековье, либо в самой же Киевской Руси после Любечского съезда (т. е. более века спустя), когда князья Рюриковичи, братья, дядья и племянники разодрали единое государство на суверенные уделы. Какое-то время (надо сказать, весьма непродолжительное) автономные уделы ведут себя вполне миролюбиво. Правда, внутри них происходит дележ власти и имущества. Сюжет этот неизбежен и часто весьма драматичен. Если уделам суждена сравнительно продолжительная самостоятельная жизнь, если породившее их государство уже не возродится и останется в историческом прошлом, то источники не преминут живописать события внутренней драматургии. Если же, как в случае с Киевской Русью в последней четверти X столетия, удельное размежевание окажется непродолжительным сюжетом, а государство после этого лишь усилится, то летописи предпочтут не вдаваться в подробности и едва ограничатся условным пунктиром вместо полноценного изложения сюжета. Во всяком случае, два момента не вызывают сомнений в событиях 970-х годов.

Первое – при юных Святославичах формируются «правительства» во главе с могущественными лидерами, которые обладают влиянием и объемом власти куда большим, чем формальные князья. Примерно так же происходило и во Франкском государстве, распавшемся после Хлодвига Великого на суверенные «королевства» (Австразия, Нейвстрия, Аквитания и иные), так как при государях из клана Меровингов там появляются могущественные майордомы. Иногда майордомы были родственниками своих «королей», иногда – сторонними людьми, но весьма авторитетными военачальниками. Так же было и на Руси. Добрыня при своем племяннике, князе Владимире, был фактически тем же «майордомом». Свенельд такую же роль выполнял при Ярополке в Киеве, хотя, скорее всего, не имел с ним даже отдаленного родства. Кстати, «майордомы» старались сделать свою власть наследственной, подобно власти княжеской. Свенельду, очевидно, наследовал бы (если бы пережил отца) его сын, воевода Лют Свенельдич. Сын Добрыни, боярин и воевода Константин Добрынич после своего отца станет новгородским посадником – место немалое, хотя и не первое. К тому моменту, когда Добрыня в силу возраста сойдет с вершин власти, Владимир Святославич сам созреет для единоличного правления и опеки над собой со стороны двоюродного брата постарается избежать. Исключительность положения Константин Добрынич попытается вернуть после кончины равноапостольного князя с помощью его сына Ярослава Мудрого (значит, и своего племянника, правда троюродного) – значение Добрынича и ведомых им новгородцев в утверждении Ярослава Владимировича на «золотом великокняжеском столе» в Киеве переоценить трудно. Но Ярослав оставит Добрынича в далеком от Киева Новгороде, а после окончания «двоевластия», т. е. времени, когда Русь фактически будут делить Ярослав Мудрый и Мстислав Владимировичи, вызовет где-то в 1030-х годах посадника в Ростов и заключит под стражу, а спустя года три казнит. Причина понятна: властные амбиции Константина Добрынича и возможность опоры в реализации этих амбиций на постоянно «беременный мятежом» Новгород.

Институт «майордомов», характерный для этапа формирования в Западной Европе и на Руси, хоть и мог, но не состоялся. Быть может, дело в местных традициях, а может и в том, что Рюриковичи оказались «зубастее» и «властолюбивее», чем те же Меровинги. Но при юных Святославичах, т. е. в первое время, свои «майордомы» были неизбежны. Правда, летописи сохранили из них только два имени.

Второе – довольно быстро период равновесия между уделами завершается, и начинается борьба за передел сфер влияния. Каждый будет стремиться раздвинуть свои границы и при удачном стечении обстоятельств выйти в безусловные лидеры. Т. е. большая усобица на Руси неизбежна и предопределена «исторически». Вообще-то, «усобица» – явление в истории русского средневековья обычное и даже заурядное. Под ним обычно понимается эктралегальная форма раздоров между князьями. Это, как правило «наезды» (очень в данном случае уместный термин нынешнего времени) князей друг на друга. Чаще всего князей и их княжеские уделы такие «наезды» ослабляли. Искать здесь какого-то иного умысла, кроме статусного и меркантильного, не стоит – его просто нет! Это «разборки» (опять же уместный современный термин) не между государствами, а именно внутри одного клана, пусть и весьма разветвленного, но все же одного. Затянувшиеся войны между, скажем, Юрием Долгоруким и его племянником Изяславом Мстиславичем, случившиеся в середине XII века, либо войны между Новгородом и Ростово-Суздальским княжеством накануне монголо-татарского нашествия называть «усобицами» нельзя. Это уже не борьба личных амбиций, не «местечковый» уровень региональных конфликтов, а столкновение сложившихся государственно-политических институтов, столкновение различных идеологий. Это – полноценные войны внутри Руси, которая на тот момент была не более чем географическим пространством с общей культурой и общей памятью о когда-то едином прошлом. Таковой была и Западная Европа в эпоху феодальных войн с памятью о единстве эпохи Каролингского мира и католической в своей основе культурой.

Но в ситуации X и XI веков, применительно к Киевской Руси, речь идет не о классических «усобицах» и не о полноценных войнах, являющихся формой внешней агрессии или защиты от таковой, а войнами внутренними (внутри находящегося в кризисе, но еще не утратившего своей целостности организма) и полноценными. Такие войны обычно именуют «гражданскими», но этот термин уместен в отношении Нового времени. Мы не можем в X столетии (что в Европе, что на Руси) говорить о «гражданской войне», когда элементарно нет «гражданского общества». Мы можем говорить о всеобщей внутренней войне, такой, в которую окажутся втянуты (ибо имеют тот или иной интерес) буквально все группы исторического объекта. В такой войне задействованы все из возможных факторов: и идейный, и политический, и социальный, и экономический. Все без исключения. В Киевской Руси соперничающие стороны будут персонифицированы в рамках все того же клана Рюриковичей, а именно – братьями, и именно это обстоятельство позволяет говорить о такой войне как об «усобице». Сходство это внешнее и условное, но велика сила привычки. Размах, характер таких столкновений позволяет называть их «большими усобицами» или «общерусскими усобными войнами». В конце концов, дело не в названии, а в том, что-либо в результате таких войн страна погибает, либо, пройдя сквозь испытания, обретает новое качество.

Именно такое испытание предстояло пройти Руси после гибели Святослава. И именно это испытание вознесет на самую вершину власти Владимира Святославича.

Глава 4. Брат. Слабая власть и воевода Свенельд

Утверждая, что в 974 году «Ярополк начал княжить в Киеве», Нестор фиксирует хоть и условное, однако же, восстановление Киевской Руси. Условность здесь в том, что Русь восстановилась как «федерация уделов». Причины восстановления могут быть многочисленны и для каждого «удела» различны, но, видимо, есть и общие причины для всех.

Прежде всего – факторы географический и экономический: Киев оставался ключевым местом в системе всех торговых отношений Восточной Европы, он был как бы вратами из покрытой лесами Восточной Европы в Черное море и Византию, вратами на единственном пути к богатейшим византийским рынкам. Те, кто создавал Киев, выбрали идеальное место – вся Днепровская, чрезвычайно разветвленная речная система, сходясь к территории, на которой расположен этот город, буквально концентрировала на нем, посредством водных транспортных коммуникаций, все уделы и племена. Торговать с Византией, игнорируя Киев, было в принципе невозможно. А не торговать тоже было уже невозможно. За почти век существования Киевской Руси внешняя (и именно с Византией) торговля приобрела исключительное по важности значение: она способствовала иерархической социализации, формировала культуру, динамизировала развитие всех общественно-политических систем. На внешнюю торговлю обращена была деятельность множества групп населения¹⁶. Торговля была источником доходов и благосостояния отнюдь не только удельных элит, но и множества простых людей. Отказаться от торговли означало не просто лишить людей привычного уровня жизни, а столь быстрое и столь значительное разорение могло привести к социальному взрыву. Конечно, монопольный контроль Киева не мог не раздражать, но обойти его было невозможно. Это была объективная данность, бороться с которой можно было только двумя способами. Первый – найти иные торговые рынки: можем не сомневаться, что их поиск проходил постоянно и настойчиво, но ни один из гипотетических вариантов не обладал столь высокой степенью доходности, как византийский. Второй – установить контроль над Киевом: вряд ли был хоть один князь в уделах, который бы об этом не мечтал, вряд ли мы можем сомневаться, что в кругах удельных элит постоянно взвешивались все «за» и «против» в планах захвата Киева. Гибель Святослава Игоревича позволила уделам реализовать амбициозные планы.

Киев, однако, свое лидирующее положение сохранял в силу сконцентрированных в нем богатств, которые, в свою очередь, позволяли иметь самую мощную дружину. Те, кто покинул во главе со Свенельдом зимовку в Белобережье, осели в Киеве. Очевидно, Киев в течение какого-то времени принял много и иных бывших людей Святослава – из Крыма, из Тамани.

Все они находили в Киеве место для привычного занятия. Несомненно, подобными дружинами обзаводились и главы всех прочих уделов, созданных в 970 году Святославом. Это отметил еще Дмитрий Иловайский: «Значение варяжских наемных дружин на Руси особенно усилилось вследствие междоусобий, возникших в потомстве Игоря; они явились сильным орудием в руках наиболее предприимчивых и властолюбивых князей». Вообще-то, особо искать варягов было и не нужно. Все предыдущие князья имели по окраинам подобные гарнизонные дружины, снабжение и оплата которых возлагалась на местное население. Например, новгородцам оплата службы такого варяжского «гарнизона» обходилась в год в триста гривен серебра – весьма значительная для того времени плата, впрочем, для богатого Новгорода все же приемлемая. Понятно, что в уделах менее значимых и оплата была ниже, поскольку сами «гарнизонные дружины», представлявшие верховную княжескую власть, были меньше. При суверенизации уделов, запущенной в 970 году Святославом, эти варяги вряд ли ушли в Скандинавию – они стали опорой (с которой нужно было, впрочем, обращаться очень осторожно) удельных князей Рюриковичей. Верность их стоила дорого, и средства князья могли получить в необходимом объеме только при возобновлении активной торговли. Это обстоятельство также способствовало частичному восстановлению статуса Киева. Складывалась ситуация динамичного равновесия, но в силу своей динамичности – зыбкого и временного. Без варяжских дружин удельные князья не чувствовали себя в безопасности в собственных уделах и пытались посредством их охранить свой статус от местной знати. Без торговли (немыслимой без лояльности к Киеву) невозможно было изыскать средства для содержания варягов. И чем активнее и успешнее шла торговля, тем активнее укреплялась мысль удельных князей о захвате Киева. Другое дело, что возможности самого Киева были несоизмеримо больше, чем любого из уделов.

Опора княжеской власти Ярополка Святославича была многочисленна, опытна и очень пестра по этническому и религиозному составу. Она была опасна своей амбициозностью и непредсказуемостью, но опасность эта гасилась возможностью Киева щедро оплачивать их услуги. В перспективе неизбежен был конфликт между местной киевской знатью, т. е., по существу, теми, кто сформировался при княгине Ольге, и дружиной, которая состояла из людей Святослава и представляла собою наемников. Но своеобразие момента, суть которого в противостоянии Киева уделам, в «подминании» Киевом под себя этих уделов, вынуждало «людей Ольги» и «людей Святослава» к временному консенсусу. Хотя, конечно, сохранялось взаимное предубеждение. Очевидно, что нужен был лидер, который мог бы сглаживать внутренние конфликтные противоречия и поддерживать консенсус. Понятно, что юный князь Ярополк таковым быть не мог – политически слишком легковесная фигура, лишенная «богатой военной биографии» и совершенно не героическая.

Таким человеком стал воевода Свенельд, авторитет которого признавался всеми. Это – фигура поистине легендарная, и о ней в последнее время сложилось множество самых невероятных историй. Отсекая фантазии, мы можем сказать, что Свенельд – прежде всего полководец и лишь затем политик. В русско-византийском договоре 971 года, том, что заключен был под стенами Доростола, дана отличная от несторовской транскрипция имени этого воеводы – Свенгельдъ. Но, в любом случае, имя указывает на скандинавское происхождение этого удивительного человека, чья очень долгая и богатая событиями жизнь протекала в большую часть грозного X столетия.

Родился ли он в Скандинавии или в одном из анклавов на территории Восточной Европы – этого сказать невозможно. Произошло это где-то в самом-самом начале века, т. е. еще во времена Вещего Олега. Несомненно, что воспитание его с самых первых шагов проходило в варяжской дружине, и иного будущего, кроме как военного, для него на Руси просто не существовало. Соблазнительно предположить, что он начал служить еще при Олеге, но, все же, это не слишком реалистично. А вот при князе Игоре он продвинулся в дружинной иерархии весьма значительно, хотя и не добрался до самой ее вершины. Так, например, в русско-византийском договоре 944 года, заключенном между Романом I Лакапином и Игорем Старым, указаны пятьдесят имен русских послов (из них 26 купцов, сплошь варяжских), но среди них Свенельда мы не встретим. От имени Ольги договор подписал некто Искусев. Однако известно, что в то же время Свенельд уже возглавлял отдельный отряд (в летописи он значится как «дружина Свенельда») и совершал по поручению великого князя полюдье. Трудно сомневаться, что Свенельд виновен в гибели Игоря Старого: погром обвиненных в злодействе древлян должен был прикрыть наличие заговора. В этом заговоре Свенельд участвовал в качестве одного из ключевых персонажей¹⁷. Не уклоняясь в гипотетические рассуждения о политических соображениях, можно утверждать, что для Свенельда заговор позволял, сметя с дороги совокупно со старым великим князем также и старых ярлов, и воевод, преграждавших дорогу к «дружинному Олимпу», занять место лидера в военной иерархии Киева. Понятно, что Ольга не смогла бы удержать власть без опоры на дружину. Эту опору и обеспечил ей Свенельд. Именно Свенельд возглавил образцово-показательный поход на Искоростень. Именно Свенельду будет, совместно с варягом Асмудом, поручено воспитание Святослава. Несомненно, что именно на Свенельда была возложена забота об охранении власти во время поездки правительницы Ольги в Константинополь в 957 году. Однако Свенельд был слишком «человеком Ольги», чтобы остаться в «ближнем кругу» повзрослевшего Святослава.

Обратим внимание, что ни в походе на Итиль (965 год), ни в Первой Балканской войне 966-968 годов Свенельд не участвовал. Правда, неоднократно делались (и, видимо, еще будут делаться) отождествления ярла Сфенкела со Свенельдом. Лев Диакон в своей «Истории» весьма красноречив в описании некоего Сфенкела, который занимал, по его мнению, третье место в военной иерархии русов «после Святослава». О нем же пишет и Иоанн Скилица (протоспафарий и хронист рубежа XI–XII веков) в своем «Обозрении историй», хотя дает иную транскрипцию имени – Сфангел, считая его не «третьим», а «вторым» по значению военачальником русов. В русских летописях мы такого человека не встретим, но, думается, византийцам в данном случае можно доверять, у них не было необходимости фантазировать. Сфенкел, по мнению Льва Диакона (а он был современником событий), был человеком огромного роста и физической силы, сочетавшейся с исключительной доблестью. Но ассоциации этого витязя со Свенельдом неправомерны. Сфенкел в 971 году участвовал во главе семитысячного отряда в обороне Преслава: когда византийцы уже проникли внутрь стен города, Сфенкел возглавил оборону царского дворца. Иоанн Цимисхий, во всем блеске своего императорского величия стоявший посреди городской площади, приказал поджечь дворец. Сфенкел вывел из дворца оставшихся там болгаров и «тавроскифов» – в центре полыхающего города сражение разгорелось с новой силой. Император отправил против Сфенкела отборный отряд во главе со знаменитым военачальником, магистром Бардой Склиром. Однако Сфенкелу с очень немногими людьми удалось вырваться из окружения и, выбравшись из горящего города, полного византийских воинов, добраться до Доростола – это свидетельство столь героическое, что Лев Диакон пишет о нем с восторгом. Впрочем, Сфенкел ненадолго сохранил себе жизнь – в грандиозном сражении под стенами Доростола именно его гибель окажется переломным моментом, и именно после нее «тавроскифы» дрогнут и отступят за крепостные стены города, после чего начнется трехмесячная блокада. Свенельд, как и Икмор (которого Лев Диакон считал «вторым» в армии «тавроскифов»), как и сам Святослав, в том ожесточенном и продолжительном сражении, конечно, участвовал, но уцелел. Хотя вряд ли Свенельд в силу своего весьма преклонного (особенно по тем временам) возраста выступал в той же роли, что Святослав, Икмор и Сфенкел, т. е. в роли поединщика и «ударной силы». Скорее, ему пристала роль организатора и координатора действий многочисленных отрядов «тавроскифов». Икмор вскоре погибнет во время попытки Святослава прорвать блокаду (на правом фланге византийской армии) и уйти вдоль берега Дуная в Восточную Болгарию – он будет убит Анемасом, телохранителем императора (Анемас, впрочем, спустя минуты тоже погиб в той сече). А вот подпись Свенельда будет стоять под договором от 14 июля 971 года, который позволил остаткам армии Святослава «без потери чести» покинуть Болгарию и спастись от полной гибели. Под «Доростольским договором» только две подписи: императора Иоанна I Цимисхия (подписавшего грамоту как за себя, так и за малолетних своих соправителей, Василия II и Константина VI) и воеводы Свенельда (подписавшего грамоту за великого князя Святослава). Странно, однако, что Лев Диакон, столь трепетно относящийся к подробностям, о Свенельде как о военачальнике и после, поставившем подпись на ту же грамоту, что и столь почитаемый хронистом император, нигде не упомянул! И это при том, что в отличие от множества авторов исторических текстов Лев Диакон этот договор и видел, и держал в руках. Очевидно, для него Свенельд представлялся фигурой второстепенной, упоминание которого как бы унижает своим несоответствием великого императора Иоанна I.

Из всего сказанного можно сделать ряд выводов. Свенельд оставался в первом ряду киевской военно-политической элиты в течение более тридцати лет (начиная с 945 года), но его положение не являлось неизменным. Возможно, он и в самом деле числился воспитателем Святослава, однако не более чем «числился»: влияние его на Святослава незначительно. Свенельд был при Ольге Мудрой слишком крупной фигурой, чтобы заниматься приглядом за молодым князем. Свое исключительное положение он утратит с кончиной княгини. Первое место займут боевые соратники Святослава, причем, его ровесники. Кроме возраста их объединяли равнодушие к судьбе Руси и авантюризм. Но и Святославу был нужен, как и его бабке, стареющий Свенельд. И нужен был именно по той же самой причине: он был соединяющим звеном между варягами и Киевом, т. е. той киевской знатью, которая сформировалась при Ольге. В отличие от Святослава и его окружения, которые не имели никакого представления об управлении страной, Свенельд это знал отлично и был совершенно незаменим в качестве управляющего. Но именно по этой причине Святослав и не смог оставить его в Киеве в 970 году – Святославу не нужен был порядок и мир на Руси между образованными им уделами. Во время войны Свенельд вряд ли командовал отдельными отрядами, но оказался востребован в критической ситуации, когда нужно было вести на достойном уровне переговоры с византийцами. Правда, судя по всему, к этому времени из крупных фигур вокруг Святослава уже никого и не осталось – князь не умел щадить людей, безжалостно и бездумно бросая их в топку своих многожертвенных авантюр.

Итак, Свенельд был качественно иной фигурой, чем Святослав и, кроме того, как «человек Ольги», имел к великому князю слишком много претензий и политического, и личного характера. Во-первых, Святослав разрушал все то, что Свенельд создавал под руководством Ольги. Во-вторых, Свенельд именно благодаря Святославу утратил свое первое место в военно-политической элите. Его выдвижение на первый план в середине июля 971 года объясняется только «кадровой пустотой», но никак не свидетельством особого доверия великого князя к первому помощнику своей грозной и мудрой бабки. Свенельд не мог не понимать, что Святослав найдет для себя новых, подобных себе, авантюристов-воинов. Нужен ли ему тогда будет старый воевода? Очевидно, что нет. В случае возвращения Святослава в Киев Свенельда в лучшем случае ожидало бы прозябание. В худшем – гибель. Нестор в летописи пишет, что Свенельд в 971 году предупреждал Святослава: «Обойди, князь, пороги на конях, ибо стоят у порогов печенеги». Но кто даже во времена Нестора, т. е. уже в начале XII века, мог проверить, опровергнуть или подтвердить эти слова? В 971 году даже многоопытный Свенельд вряд ли мог знать, что будет весной следующего года. А если, предположим, знал, то, исходя из сказанного выше, совершенно логично выглядят его дальнейшие действия – увезти большую часть оставшихся после Доростола воинов и тем самым окончательно обречь великого князя на гибель от печенежских мечей? В эпизоде с предупреждением, очевидно надуманном, какие Нестор преследует цели? Оправдывать Свенельда нет необходимости – он не относился к клану Рюриковичей, не связан был ни родством, ни дружбой с Владимиром Святым. Наоборот, был его врагом и, возможно, если бы после стремительного похода на Новгород воеводу не унесла в силу его старости смерть, едва ли Владимиру удалось бы обмануть Ярополка и овладеть киевским «золотым столом». Вряд ли Нестор подобным образом также и стремился напомнить о «прямодушии» Святослава, который добровольно пошел в расставленную западню, оказавшуюся для него смертельной. Святослав не мог не догадываться о печенегах на Днепре, однако же выбрал именно этот гибельный путь, что свидетельствует не столько о его прямодушии, сколько об отчаянии и безвыходности положения. Возможно, Нестору нужно было как-то объяснить тот факт, что, оказавшись на зимовке в Белобережье, боевые соратники – князь и его воевода – имели разную судьбу. Нужно было как-то объяснить, каким образом Свенельд оказался в Киеве, а Святослав погиб.

Но, быть может, дело и в ином. Возможно, из «Повести временных лет» исчезли некоторые фрагменты (не исключено, что по вине Сильвестра, игумена Михайловского Выдубицкого монастыря, завершавшего официальную летопись в 1116 году не в годы правления Святополка II, а при Владимире Мономахе)¹⁸. Например, подобные тому, что сохранились в «Иоакимовской летописи». В одном из ее фрагментов говорится о том, что Святослав еще осенью 971 года напоролся на днепровских порогах на печенегов, после чего и отошел в Белобережье, где решил зиму переждать (странно, неужели Святослав надеялся, что печенеги уйдут сами?). Во время зимовки, голодной и нервной по причине близости опасного противника, случилась ссора между язычниками и христианами. Святослав принял, естественно, сторону язычников, и христиане, обвиненные в сговоре с византийцами и в том, что они способствовали поражению на Дунае, были казнены. Среди казненных был и некий Улеб, лидер христиан в войске Святослава. М. Брайчевский в исследовании об утверждении христианства на Руси (Киев, 1989 год) априори считает (как-то считали и в XIX веке), что Улеб – двоюродный или младший брат Святослава. Не с погромом ли христиан связан уход Свенельда и части дружины? Во всяком случае, о вероисповедании Свенельда нам ничего не известно. Но он был равноапостольной княгине Ольге самым близким и самым верным человеком; если он не был крещен, то, во всяком случае, не мог без сочувствия относиться к христианству. Заметим: вернувшись в Киев, Свенельд становится фактическим главой правительства, даже «чуть больше» (так сказать, «киевским майордомом»), а в Киеве множество христиан, в том числе и среди знати. И старший хотя бы по факту наследия сын Святослава Ярополк был весьма близок христианам. Вот, правда, источник не слишком-то надежный. Полного текста «Иоакимовской летописи» не существует – известны лишь фрагменты, сохраненные петровским историком Василием Никитичем Татищевым. Он, конечно, личность даже для своего поворотного для судеб России времени исключительная. Этот «птенец гнезда Петрова», происходивший из смоленской ветви Рюриковичей, занимался и промышленностью, и налогами, и сыском; был и обер-церемониймейстером, и организатором Монетного двора, и усмирителем восстаний, познал карьерные взлеты и падения, но более всего известен как один из первых российских историков. Яркий и сильный был человек – часто ли в нашей истории возвращался монарху «за ненадобностью» орден св. Александра Невского? С 1745 года он до конца своей жизни (т. е. пять лет) он жил в Болдино, своем подмосковном имении, где спешно завершал вторую редакцию своей «Истории», которая издана будет только при Екатерине П. (Первая же редакция вообще увидит свет при советской власти, в 1964 году).

И вот в Болдино, будто бы в мае 1748 года, он получил от своего родственника, архимандрита Мельхиседека, три тетрадки, принадлежавшие монаху Вениамину. Сам В. Н. Татищев, правда, считал, что никакого монаха Вениамина не было, а тетради принадлежат архимандриту, а в тетрадях – текст летописи первого новгородского епископа, Иоакима Корсунянина. В. Н. Татищев использовал в своем труде по истории России большие фрагменты, хотя часто их лишь пересказывал.