Kitobni o'qish: «Пирамида жива…»

Повесть о «повести о повести»

Пролог

Декабрь, 2018-й год. Казалось бы, какой смысл в том, что я хочу рассказать о событиях почти тридцатилетней давности? У нас уже другая страна, нет того Советского Союза, в котором произошли события, описанные в моей документальной повести «Пирамида», вышедшей из печати в 1987 году. В этой повести я пытался обрисовать ту государственную систему, которую назвал Пирамидой, и которая, по моему глубокому убеждению, была главным препятствием для нормальной и справедливой жизни. Тогда была объявлена «перестройка» и мы рассчитывали, что все будет учтено и страна наша станет другой. А Пирамида рухнет. Увы, все получилось наоборот. Рухнула великая страна, а Пирамида осталась, как ни в чем ни бывало, и даже мощнее, чем раньше. А потому то, что описано в повести и происходило после ее публикации, актуально сегодня не в меньшей степени, чем тогда. А может быть даже в большей.

Моя документальная повесть «Пирамида» была опубликована в одном из самых популярных журналов времен «перестройки» в Советском Союзе – «Знамя», 1987, №№ 8-9.

И она вызвала такой огромный читательский резонанс, которого, честно признаюсь, я не ожидал. Да, к тому времени я был уже достаточно известным писателем, автором нескольких опубликованных книг, мои рассказы и статьи печатались практически во всех центральных журналах, широко рецензировались. Но успех «Пирамиды» был несравним ни с чем. Телефонные звонки шли один за другим, звонили знакомые и незнакомые, и все дружно хвалили мою повесть, поздравляли с успехом. А потом пошли письма. Сначала я доставал их из почтового ящика, а потом мне уже звонили с почты и просили зайти, чтобы забрать письма, потому что их было слишком много, а были еще и бандероли. Письма читателей шли не только на адрес журнала, но и на мой домашний адрес, для встречи со мной люди приезжали из далеких мест нашей необъятной страны. И я вынужден был периодически отключать телефон, потому что постоянные звонки не давали возможности работать. Вскоре до меня дошли сведения, что особенную популярность «Пирамида» имела среди заключенных тюрем – за прочтение повести отдавали продуктовые «отоварки», некоторые страницы переписывали от руки. В журнале мне сказали, что ни на одну их публикацию не пришло столько читательских отзывов, причем положительных.

Однако в центральной прессе повесть была глухо «замолчана». Меня не приглашали на встречи с читателями, а мое выступление в связи с «Пирамидой» в клубе «Судьба человека», которое снималось телевидением, в эфир не попало. В кулуарах коллеги-писатели жали мне руку, говорили, что моя «Пирамида» – это «наша Брестская крепость», – но в своих публичных выступлениях ни о повести, ни обо мне даже не упоминали. Апофеозом стало выступление на Пленуме Союза писателей заведующего отделом прозы журнала «Знамя» Валентина Оскоцкого, который, говоря о публикациях журнала за 1987 год, ни о «Пирамиде», ни о ее авторе даже не упомянул. Все это было очень странно, я такого тоже не ожидал.

В марте следующего года газета «Литературное обозрение» опубликовала «рейтинг читательского интереса», в котором моя «Пирамида» заняла одну из самых верхних строчек, опередив такие бестселлеры того времени, как «Зубр» Д. Гранина, «Белые одежды» Дудинцева, произведения Ф. Искандера, А.Битова, В. Пикуля, и других, и даже «Собачье сердце» Булгакова и повести великого В.Набокова. В библиотеках выстраивались многомесячные очереди на прочтение журнала с моей повестью. Однако…

Немало мрачных периодов было в моей непростой и нелегкой писательской жизни, но таких тяжелых переживаний, пожалуй, не было никогда. Ни до, ни после. Открылась гигантская бездна между жизнью и живым восприятием народа моей родной страны и его хозяевами и властителями. Ведь я об этом как раз и писал, ощущая в бедах страны своей влияние дьявольской Пирамиды – то есть разделения людей на «высших» и «низших». Неслучайно и название повести о повести было «Пирамида», а название первой повести – «Высшая мера», что имело двойной смысл – «высшая мера наказания» ее герою, Клименкину, без убедительных доказательств его вины с одной стороны и высшая мера человеческого мужества и порядочности его защитников с другой. А потом появился и третий смысл – мою повесть как бы приговорили к высшей мере наказания, отказав ей в публикации. В связи с чем и была написана повесть о повести – «Пирамида».

Но теперь, после опубликования повести о повести и ее ошеломляющего и неожиданного для меня читательского успеха с одной стороны, и тупого, враждебного неприятия ее и центральной прессой, и некоторыми моими коллегами с другой, показало такую дьявольскую мощь Пирамиды, такое дикое и противоестественное разделение людей в одной и той же стране, несмотря на период так называемой «перестройки», что я оказался в полнейшем стрессе. Не ожидал, что все НАСТОЛЬКО реально. Ведь даже первый заместитель главного редактора журнала «Знамя», который сказал моей редакторше Эмме, что моя повесть им «очень нужна», после ее публикации не то, что не сказал мне доброго слова в связи с ошеломляющим читательским успехом, но странным образом повел себя и в том смысле, что не пригласил меня ни на одну из встреч с читателями и в своих выступлениях не говорил ни о «Пирамиде», ни обо мне, ее авторе. Как будто ни повести, ни меня вовсе и не было.

Что же происходит? – в недоумении все же размышлял я.

То, что в свое время ни в «Литературной газете», ни где-нибудь еще никак не хотели публиковать «слишком острую» «Высшую меру», еще как-то можно понять. Хотя и тогда мне казалось это странным. Ведь справедливость в «Деле Клименкина» восторжествовала, а значит добиться ее можно, к тому же в повести было рассказано о достойных людях, которые живут в нашей стране – Каспаров, Румер, Беднорц, Касиев, Баринов, а также и жители города Мары, которые писали письма в инстанции. Они победили! Своими бескорыстными поступками во имя победы справедливости эти граждане наши показали отличный пример того, КАК надо действовать, как надо жить, не свыкаясь с ложью!

Правда, сам А.Ваксберг, один из самых авторитетных журналистов, пишущих на юридические темы в «Литгазете», честно сказал, что я затронул слишком острые проблемы, связанные с нашей юрисдикцией, а ведь принято считать, что у нас «самый гуманный суд в мире»! Но потом повесть мою все же опубликовали через какое-то время в сборнике, и никакого скандала не было в связи с этим. Так в чем же дело?! Я – ровно наоборот! – ждал, что не только в прессе появятся положительные отзывы о повести «Пирамида», но на телевидении сделают грандиозную телепередачу, на которую пригласят положительных героев «Высшей меры»! Они заслужили это, они настоящие герои нашего времени, с них надо брать пример! Тем более, что у нас ведь теперь «перестройка», и это – отличный материал, современный! Увы.

Но ведь такое замалчивание «сверху» как раз и позволяет «хозяевам» превращать массу «простого народа» в безгласных рабов. Что особенно удобно теперь, в пору бурного развития технологий. Укрепляется Пирамида!

Я сидел над грудой читательских писем – даже чтобы прочитать их все, времени не хватало, не то, что ответить на каждое и чем-то помочь! Я читал их, одно за другим и – все более недоумевал. Буквально все письма были сочувственные, некоторые даже восторженные, во многих люди рассказывали о своей нелегкой судьбе и просили помощи. Они поверили мне! И ведь повесть – чисто «советская», недоумевал я, она вовсе не отрицает «светлых идей», ровно наоборот! Она описывает, как люди боролись именно за них – за правду, справедливость, за честь и достоинство личности человека. И они – победили в конце концов! За честное описание всего этого, за то, что я рассказал правду о людях, о жизни в нашей стране и благодарили меня читатели! Почему же такая странная реакция не только центральной прессы, но и некоторых моих коллег?

Да, мне бы радоваться такому успеху у читателей, а я ощущал себя в полнейшем отчаянье. «Послепирамидный стресс» – так я назвал для себя этот мрачнейший период своей жизни. И вспомнил, как мне рассказывал мой друг Слава Почечуев об одном художнике, который отдавал всю жизнь своему творчеству и был, по словам Славы, прекрасным художником, но – не признанным «сверху». Однако однажды «сверху» почему-то пришло указание отпраздновать юбилей этого живописца в Доме художника и на два дня организовать выставку его картин. Юбилей состоялся, на нем выступали коллеги и кое-кто из начальства, все единодушно говорили о том, как талантлив художник, и какие великолепные картины представил он на выставке. Однако выставка длилась всего два дня, картины убрали, нигде в прессе о художнике не было сказано ни слова. А «талантливый художник» заболел и скоропостижно скончался. Инфаркт. Разве художнику нужны были похвалы коллег? Ему нужно было, чтобы его картины пошли в народ. Но в этом направлении не было сделано ничего. Художник, как и прежде, остался наедине со своими работами. А значит все его труды были бессмысленны. К народу картины его так и не попали. Вынести этого он не смог. Похожая судьба постигла потом самого Почечуева, который, с моей точки зрения, был прекрасный художник. Но ни я, и ни наши общие друзья, помочь ему так и не смогли.

И подобных историй в нашей великой стране не счесть.

Но я все же, слава Богу, держался. Сейчас с двойным чувством вспоминаю тот период – «послепирамидный стресс». Первое чувство, разумеется, горькое: Пирамида показалась мне во всем своем дьявольском естестве. А второе, наоборот – чувство ясности. Ведь ничего нет хуже, если ты испытываешь отчаянье, но не понимаешь, в чем причина его, а потому и не знаешь, как с ним бороться. А я тогда понял причину.

И словно в помощь мне СВЕРХУ – не из Кремля, естественно, не с дьявольского острия Пирамиды, а именно СВЕРХУ! – вдруг пришла поддержка. Именно в этот год, 1988-й, в период «послепирамидного стресса» мне пришло письмо от давнего приятеля моего из Казахстана, и он пригласил меня приехать к ним в гости. Я приехал в разгаре лета, и там… О том, что было там, написано аж два романа, поэтому сейчас писать об этом не буду. Скажу только, что именно тогда, в тот знаменательный год, я не только ощутил Пирамиду во всем ее губительном естестве, но и не в первый уже раз в своей жизни понял, в чем ИСТИННАЯ СУТЬ человеческой жизни, которая – в этом я теперь убежден абсолютно! – только и может свести на нет, а потом и уничтожить пирамидальную дьявольскую систему, отнимающую жизнь у людей. Природа, ее красота, ЛЮБОВЬ – вот главное в человеческой жизни. Это – Божья Истина, я уверен. Она и спасала меня с самого детства, которое было у меня, как, конечно же, у многих моих соотечественников, весьма-весьма непростое.

Но сейчас речь не об этом. Речь о том, как я пришел к идее написать «повесть о «повести о повести». То есть «ПИРАМИДУ-2».

Что касается писем читателей, то я понял, что не могу оставить их без внимания, как и странную историю замалчивания повести. Я обязательно должен писать продолжение, чтобы рассказать обо всем читателям и попытаться разобраться в происходящем и тем самым ответить авторам писем.

Разобраться в горе писем, отобрать самые интересные было непросто, однако довольно быстро я написал о происходившем, стараясь вспомнить все как можно подробнее. И историю появления повести, и с каким трудом удалось мне ее опубликовать, и странные последствия ее публикации.

Я решил назвать эту «повесть о «повести о повести» именно так – «Пирамида-2», потому что все яснее осознавал, что именно пирамидальная – противоестественная, абсолютно несправедливая! – система власти в нашей стране плодит истории, схожие с историей Клименкина, описанные во множестве присланных мне писем. Пирамида неоправданной власти одних людей над другими – главный враг нормальной человеческой жизни! Разве не борьба с ней составляла суть «перестройки»?

И я был почти уверен, что мою «Пирамиду-2» тотчас опубликуют. Ведь «перестройка» в разгаре, демократия у нас как будто бы наступает, а письма читателей, которые я широко цитирую в новой повести, только помогут осознать то, о чем я пишу! И мои трудности с публикацией сначала «Высшей меры», а потом и «Пирамиды» ведь тоже весьма наглядно и убедительно демонстрируют влияние Пирамиды на тех, от кого зависела публикация! Замалчивание «Пирамиды», опубликованной в самом популярном «перестроечном» журнале и вызвавшей такой огромный читательский интерес и поддержку, а также истории, описанные в письмах, развивают тему, обнажают ее, показывают всю мерзость врага нашего – неоправданной, противоестественной, унизительной власти одних людей – «высших», – над другими, якобы «низшими»! Это же категорически противоречит идеям социализма! Слом Пирамиды – суть «перестройки»!

Увы. Мою «повесть о «повести о повести» дружно возвращали изо всех «перестроечных» журналов и издательств…Точно так же, как когда-то «Высшую меру».

И если бы только ее. Теперь ЛЮБЫЕ рукописи мои даже не принимали к рассмотрению, хотя до публикации «Пирамиды» я, как уже сказано, стал даже привыкать к приветливому отношению ко мне в издательствах и редакциях газет и журналов.

В 1991-м не стало Советского Союза, в 1993-м из танковых пушек расстреляли Верхвоный Совет, была принята новая – «ельцинская» – Конституция, страна стала «другой».

Закончились «лихие 90-е», ушел разрушитель и можно даже сказать, что настоящий Антихрист, Ельцин. Начались «нулевые», и пришел Путин. «Перестройка» не только не состоялась, но великая в недавнем прошлом страна была разорвана, разрушена, разграблена. Пирамида же высилась, как ни в чем не бывало.…

Но когда-то ведь должен быть возврат «на круги своя»! – упорно размышлял я, как и многие. Восстанавливать надо не только экономику, но и все другое, в частности, культуру, достоинство человеческое, справедливость. И ведь и «Пирамида-2», и другие мои неопубликованные рукописи как раз об этом! Может быть, теперь мое время пришло?

Как бы не так. Мои вещи категорически перестали публиковать. Любые. «Этого никак», – выразился однажды некто А.Беляев, один из главных «командиров» приснопамятного советского Главлита по поводу публикации моей повести «Переполох» в журнале «Новый мир». Та повесть была-таки опубликована потом в сборнике повестей и рассказов еще в советское время. В теперешнее же, так называемое «демократическое» и «бесцензурное» время для меня и для таких, как я, возник настоящий запрет на профессию. Ибо настоящая литература, музыка, спектакли, фильмы могут пробудить в людях человеческое достоинство и реальное восприятие действительности, что крайне опасно для Пирамиды. Так что цензура сегодня на самом деле гораздо круче, чем была в Советском Союзе.

Однако, благодаря интернету у всех появилась возможность читать даже неопубликованное.

И сейчас я приглашаю читателя пройти вместе со мной путь, связанный с созданием, публикацией повести «Пирамида», последствиями этой публикации, осмыслить все это и ознакомиться с интересными и весьма поучительными историями, которые описаны в письмах читателей. Я никому ничего не навязываю, а лишь призываю к внимательности и осмыслению. И делюсь своим опытом постоянного противостояния Пирамиде. Ведь правильно сказано когда-то – еще в XV-м веке! – английским поэтом Джоном Донном, что «колокол чужой беды всегда звонит по тебе». И в осознании этого – спасение от дьявольской власти Пирамиды. Мы не отдельные острова, а части материка, ветви одного общего ствола. И все так или иначе связаны друг с другом.

И мне кажется, что всем нам нужно думать, как избавиться от пирамидальной общественной системы, пока она не уничтожила нас. Ведь случайный, непредусмотренный и ничем не ограниченный поступок одного человека, находящегося наверху Пирамиды, может привести к нажатию одной только пресловутой кнопки, после чего не останется ничего.

«Пирамида-2», повесть о повести и повести

«…Этап прибыл рано утром. Партию вновь прибывших поместили в замаскированном подземелье до прихода начальства лагеря. Подземный бункер, то бишь этапка, на самом деле практически был экзекуционной камерой. Здесь истязали умело. С изолятора тебя могут не выпускать до тех пор – пока не исчезнут следы побоев. Примерно в 11 часов вывели всех из подземелья и построили перед кабинетом начальника лагеря. 43-х-летний подполковник произнес назидательно-поучительную речь:

– Кормежка у нас для вас нормальная. Работой обеспечим. Основное у нас это режим. Лечим здесь дубиналом, наказываем от наручников до «рубашки», а в изоляторе непокорные могут сидеть до конца срока, если выживут! Жалобы писать не советую. Вы – рецидивисты, и этим сказано все!»

(Из письма читателя Жукова П.А., 1987 г. Письмо № 10.)

Часть 1. Публикация

Чаепитие в редакции. 1986

Как уже сказано, окончание повести «Пирамида» совпало с периодом начавшейся «перестройки». Я торопился с последней частью, понимая, что приоткрывшаяся щель может захлопнуться, начнется очередной культ, застой, загнивание, распад – или как там еще назовут предстоящий период. Пока же был небывалый разгул гласности в нашей стране, и я чувствовал, что «Пирамида», эта «повесть о повести» может попасть «в десятку». И «Высшая мера», может быть, найдет, наконец, своих читателей. Пусть через столько лет, но все-таки…

А тут как раз сменилось начальство в одном из «толстых» журналов, из застойно-сонного журнал начал становиться одним из самых прогрессивных, и мне позвонила старая знакомая, которая пришла работать в этот журнал редактором. Она знала, что у меня много ненапечатанных повестей и рассказов. «Пирамида» была еще не закончена, я дал несколько старых вещей, и одна из повестей, «Ростовская элегия», вскоре была опубликована в этом «толстом» журнале. Через тринадцать лет после написания. История повести любопытна уже тем, что когда-то, лет десять назад, ее чуть не напечатали, да еще и отдельным изданием, но помешал не цензор, а… весьма «прогрессивный» по тем временам критик, считавший себя «левым» и убеждавший меня в своей исключительной ко мне расположенности…

Итак, старая повесть была, наконец, опубликована, я стал, как говорят, «автором» этого журнала (то есть, в какой-то мере «своим»), и уже после в журнале опять сменился главный редактор, и теперь им стал человек, которого я давно уважал – честный писатель, участник войны, автор талантливых повестей о войне. Он не раз выступал на писательских собраниях, его выступления отличались прямотой и гражданственностью, назначение его главным редактором казалось одной из явных побед перестройки.

И в конце 1986 года я вдруг получил письмо за его подписью – с приглашением на чаепитие в редакции журнала в числе других «молодых и перспективных» писателей.

А я как раз заканчивал чистовую отделку «Пирамиды» перед тем, как отдать ее машинистке.

Выступив на чаепитии, я сказал об этом. И получил предложение принести рукопись в журнал.

«…Позвонить второй раз Вам я все-таки не решусь, поскольку и интереса особого Вы не проявили, и телефону я теперь не очень-то доверяю… в данном случае не своему, а Вашему. Из текста повести совершенно не ясно, почему это вдруг Вашей личностью заинтересовалась организация, которая никакого совершенно отношения не имеет к розыску сбежавшего мелкого взяточника, если считать Каспарова таковым…

Неужели Вы не спросили у них, что Вам может грозить? Или просто не смогли написать?… Человек, который по долгу службы должен быть приятным во всех отношениях, прекрасно этот нюанс уловил и благодаря этому Вам не лгал, поддакивая Вам. Их организация такими пустяками УЖЕ не занимается, это пройденный этап борьбы с призрачными ВРАГАМИ НАРОДА, каковых в условиях всенародного государства и развитого – с ударением почему-то на предпоследнем слоге – социализма быть уже не может. Примитивная и допотопная формулировка, идущая, наверное, еще от французской революции, СВОЕ ДЕЛО сделала, но теперь себя изжила. В ЭТОМ смысле Вас забрать не могли. Опасности для государственных интересов Вы не представляли никакой. Однако опасность с Вашей стороны была, но более локального характера…»

(Из анонимного письма женщины, очевидно, москвички, судя по штемпелю на конверте. Письмо № 79, 1987 г. Оно – так же, как и все другие, цитируемые, получено после публикации «Пирамиды».)

Первые отзывы. 1986

Конечно, у моей повести своеобразная форма, это я понимал. Непривычная. Первая, криминальная часть – «Высшая мера» – еще куда ни шло, детектив. Ну, а дальше какие-то порой чисто исповедальные куски. Что это – писательский дневник, мемуары, чистая публицистика? И очень много своего, личного. Это – естественно: литература, особенно документальная, как я думаю, такой и должна быть – личной, честной. Но сколько уже раз меня за это корили! Почему-то считалось, что советский писатель должен как можно меньше выражать свое личное мнение. Ведь есть же ОБЩЕЕ мнение, единственно верное – мнение руководителей КПСС. Естественно, это меня не устраивало. В конце же «Пирамиды» я и вовсе цитировал аж целые куски из газет! То есть как бы и «обзор прессы»… Я-то был убежден, что все это правильно и хорошо, но что скажут в журнале? Они не привыкли к такому. Очерк – не очерк, статья – не статья. Что это?

Я же все перечисленное, в том числе и фрагменты газетных статей, считал не только оправданным, но совершенно необходимым. Вся суть повести «Пирамида» в том, что «Дело Клименкина» со всеми его последствиями – не частный случай криминальной судебной ошибки, а – следствие всей системы отношений в обществе. И даже куски из газет, в которых содержится информация о повседневной жизни страны, необходима, ибо подтверждает мою главную мысль: «Дело Клименкина» не случайно, а то, что за ним последовало, в том числе судьба повести «Высшая мера» и судьба ее автора, то есть моя, есть то же самое свидетельство извращенных взаимоотношений между людьми в нашем обществе. То есть та самая, «кюстиновская» пирамида – извращенные законы которой, увы, сидят в нас с детства и не дают нам нормально жить. Главное – понять это, а тогда и советская власть, и страшное-престрашное КГБ теряют свой пугающий облик. Короче говоря, надо прежде всего самому быть человеком. Но это и есть самое трудное, ибо кажется, что все вокруг настроено против.

Но для того, чтобы это понять, как раз и нужно осознать НЕСЛУЧАЙНОСТЬ истории, описанной в «Высшей мере», и того, что было вокруг и после. Я был в этом уверен.

Ведь абсолютно «объективных» законов литературы нет. То есть они, может быть, и существуют в природе, но никто не вправе считать, что только он один их знает. Градация по жанрам – повесть, роман, рассказ, очерк – не более, как изобретение критиков, которых Л.Н.Толстой, между прочим, сравнивал с мухами и слепнями, мешающими пахарю возделывать землю. Бывают, конечно, истинные критики, помогающие читателю понять произведение, раскрыть порой непростую суть, правильно воспринять форму, но большинство все же занимается не сутью и не формой по существу – что трудно и хлопотно, – а пытается втиснуть живое произведение в привычные «рамки» и, отвлекая от сути, в очередной раз дурит послушные головы, оставляя писателя в удручающем недоумении. Так что все эти «академические» рассуждения о «жанрах», о «специфике», на мой взгляд, не имеют никакого значения. Имеет значение само произведение. Или оно действует на читателя, освобождая его, продвигая к пониманию жизни, помогая сбросить паутину чужих воль и внушений, либо в очередной раз пудрит ему мозги. Или оставляет равнодушным. Что же касается истинных критиков, воспринимающих именно то, что написано, а вовсе не то, что им по какой-то причине хочется воспринять, то таких я что-то не очень знаю. Потому и ценю в первую очередь мнение простых людей, не мудрствующих лукаво, не считающих себя «специалистами».

Им и даю читать свои рукописи.

Их мнение по поводу «Пирамиды» удовлетворило меня полностью. Их было человек десять, разного пола и возраста. Восприятие было не одинаковым, но понравилось всем. Каждый читал от одного до трех дней, хотя в рукописи было 475 машинописных страниц. И никто не был в претензии ни на странную форму, ни на «длинноты». Они все поняли! И большинство хотело даже, чтобы какие-то линии были подробнее разработаны.

Один из читателей, инженер по профессии, мой друг, сказал так: «Здесь нельзя выкинуть ни строчки. Если будут требовать – не соглашайся. Все равно напечатают, никуда не денутся, ничего подобного у них наверняка нет». Некоторые, правда, выражали сомнение, что это вообще будет напечатано сейчас, тем более без купюр. По причине, естественно, «остроты».

Однако, еще один читатель, литературовед и редактор одного из журналов, хотя и достаточно высоко оценил рукопись, но согласился со мной, что сомнение будет вызывать не столько даже социальная острота, сколько непривычная форма.

«…Я испытал кроме «рубашки» на себе все. Меня без причины вешали в наручниках, а когда выпустили из ШИЗО (мороз был приблизительно градусов 30), я не нашел х\б и до отряда шел в одних трусах босиком. Минут 20 ждал, когда контролер откроет дверь и впустит в корпус. И вот в 1987 г. в связи с «перестройкой», напихав в дело 9 нарушений отправили в другую зону.

Как раз вышла амнистия и мне как «нарушителю» отказали, я лишен всего, даже переписки. К этой малой своей писанине добавлю, что сижу вообще невинно, имея 100 % док-ва своей невиновности. Мою одиссею уже знают родители, соседи, родственники и т.д., а кто поможет мне? Ваши сладостные газетные речи? Я их читаю регулярно и возмущаюсь. До чего все наивно, голословно-пустозвонно!

В каждой газетенке, журнале пишут о перестройке, борьбе за справедливость и т.д. Что перестраивать? С кем бороться? Духу не хватает спросить у власть держащих? Смените сегодня закон. Сделайте уравниловку перед законом всех. И не бумагой, а делами. Сменили, выгнали тысячи следователей, судей, прокуроров и т.д., а люди – плоды их «трудов» – сидят… И все «гуманные» акты на усмотрении администрации. А что администрация? Она работает методами 37 года и сейчас!

Да и разве опишешь все на 2-х листах… Я сожалею, что слишком поздно понял Советский «гуманизм».

Мой адрес: 663950, Красноярский край…»

(Окончание письма Жукова П.А., 1987 г. Письмо № 10.)

Ожидание. 1986-1987

Итак, я принес рукопись «Пирамиды» в журнал, и ее взял для прочтения сам завотделом.

– Сколько времени вы мне даете для чтения? – спросил он.

Такой вопрос был, конечно, знаком симпатии и расположения, к тому же и я, и, очевидно, он, помнили, что на чаепитии в редакции одним из писателей были сказаны весьма лестные слова в адрес новой редакции журнала: «Мы все помним, как подолгу мариновали наши рукописи раньше, а в этом журнале мой роман прочитали за шесть дней, и главный редактор сам позвонил мне, сказав, что роман будет опубликован в ближайших номерах». Это было чрезвычайно важно – ведь в те времена рукописи в редакциях читали месяцами, годами, планы составляли чуть ли не на годы вперед! Только «своих» печатали более-менее быстро.

И я, выступая, пожелал новой редакции прежде всего именно этого – скорости решения, ибо ничто, даже решительный отказ, не вредит нам так, как изнурительная волокита.

На вопрос завотделом теперь я отвечал тактично – «столько, сколько понадобится, но побыстрее…» – и он обещал дать ответ дней через десять и уж во всяком случае в двадцатых числах января. А был конец декабря. Не «шесть дней», увы, но что поделаешь – новогодние праздники все-таки. И страниц много. Предстояли мучительные дни ожидания.

Когда в стране действительно как будто бы началась перестройка, когда задули эти самые «ветры перемен» и ползущее время вдруг понеслось вскачь, когда повесть твоя – в муках выношенное дитя, ожидавшее появления на свет вот уже десять мрачных застойных лет – вот-вот может выйти на свет Божий – в люди! – проскочить в щелку, успеть… – то ожидание становится невыносимым. Ведь если не проскочит она, если вернется все «на круги своя» в несчастной нашей стране с «самым прогрессивным общественным строем», то повесть может не выйти при моей жизни уже никогда. К тому же она ведь теперь гораздо более значительная, чем только «Высшая мера», «горячая», и нужна людям именно сейчас. Ведь никогда не забыть мне историю с «Высшей мерой» и с повестью «Переполох», рукопись которой одобрил в журнале «Новый мир» сам А.Т.Твардовский, но она так и не вышла потому, что литсотрудница редакции «читала» ее почти полтора года, а когда ее, наконец, набрали, начались чехословацкие события, и цензура ожесточилась…

Разумеется, я не мог заняться ничем. Моя дальнейшая жизнь зависела от решения заведующего отделом.

А он не звонил, хотя прошло уже несколько раз по «шесть дней».

И вот, наконец, звонок 24-го января – ровно через месяц.

– Еще не прочитал. Извиняюсь перед вами. Завтра уезжаю в Дом творчества до 7-го февраля. Но первая вещь для прочтения после того, как вернусь, будет ваша. Я обязал редактора отдела прочитать рукопись за это время. Рукопись у нее.

«После того, как вернусь…» В тоске я даже сочинил письмо на имя главного редактора, где выразил недоумение столь долгой оттяжкой – ведь тогда, на чаепитии он обещал быстрый ответ… Но, слава Богу, письмо не отправил.

«…Это надо было догадаться ВЫСТУПИТЬ, как теперь говорят. И где? На Курской, на кольцевой станции метро, где бывает столько «оценивающих» нас гостей. На станции МЕТРО, которое служит основной артерией для перемещения ТРУДЯЩИХСЯ. При пересадке на Курской приходится попадать в два узких прохода, рассчитанных на довоенную численность населения Москвы. Проходы эти прямо-таки символические. В одном люди движутся НА РАБОТУ, а в другом – С РАБОТЫ. Вы этому движению пытались помешать.

Чем? Ну, а если бы вы, скажем, бросили спичку, предварительно полив бензином и посыпав порошочком, ведь были такие диверсии еще совсем недавно? Вы скажете, что от такой логики можно схватиться за голову. Правильно, ЭТА система построена на абсурде, но в данном случае определенная связь была. Между Вами и возможным диверсантом в метро. Неужели Вы так и не поняли, что объединяло в глазах дежурной Ваши патриотические порывы со злокозненными намерениями поджигателя?

АКТИВНОСТЬ. Вы осмелились вырваться из ПОКОРНОГО до этих пор потока. Вы выскочили из хорошо до этого отлаженного механизма и перестали быть ВИНТИКОМ, создавая тем самым угрозу работе ВСЕГО механизма. Один НЕ ДОЛЖЕН мешать ЦЕЛОМУ. Если один элемент ВЫХОДИТ из ОБЩЕГО строя, система избавляется от него. Она его изолирует. Системе нужны лишь элементы, функционирующие в ЗАДАННОМ режиме, она не может допустить существования в себе элемента, способного ОЦЕНИВАТЬ ее. Это привилегия мета-уровня, к которому Вы явно не принадлежали, а потому подлежали изоляции. Ваша АКТИВНОСТЬ могла привести к тяжким для данной социальной политики последствиям, потому, что в основе ее лежало НЕСОГЛАСИЕ с тем, что ЕСТЬ, независимо от степени разумности и целесообразности данной части общественного устройства. Вот на что Вы посягнули. Дай Вам власть табличку перевесить, так завтра Вы пойдете на баррикады! Этого допускать нельзя!»

(Продолжение анонимного письма женщины).

Рецензия. 1987

Ожидание было пыткой. Да, конечно, я понимаю, что у всех свои дела, рукописей у завотделом много… Но ведь это особый случай. В который уж раз я с горечью думал: самое страшное в нашем существовании то, что мы друг у друга воруем время. Самое дорогое, самое ценное, что есть у человека – время ЖИЗНИ. Мы постоянно от чего-то и от кого-то зависим, мы никогда не принадлежим себе. Очередь – вот символ нашей системы. Очередь за продуктами, за предметами первой необходимости. Очередь на квартиру. Очередь за справками всякого рода. Очередь на рассмотрение изобретений. Очередь на прочтение рукописи. Очередь на прием к вышестоящему лицу (нас много, а он – один…). Очередь за гробом – говорят, и это сейчас дефицит, да еще какой. Очередь в крематорий…

Теперь у нас была гласность – можно выступать даже на митингах, в подземных уличных переходах продают газеты, где напечатано такое, за что раньше просто расстреляли бы. Однако в жизни нашей не изменилось ничего. Пока так и не поняли: Система сильна именно этим – убиением времени. Лишая радости настоящего, она превращает жизнь в постоянное ожидание будущего (раньше «светлого», а теперь «демократического»), но вместо него наступает смерть.

Как-то я все же просуществовал эти дни. Тем более, что действительно за неделю все-таки прочитала редактор. Как я и ожидал, она была захвачена идеей и остротой, и хотя в своем письменном отзыве подвергла критике «длинноты», «повторы» и «увлечение личной линией», но в целом одобрила повесть. И все же ее замечания были для меня первым, хотя и ожидаемым, но прохладным душем.

Любопытная была рецензия. Сначала – комплименты автору, полное, как будто бы, понимание и одобрение. Замыслу, «материалу». Потом отдельные замечания, тоже верные: конкретное указание слабых мест, некоторых длиннот, повторов. Возможно, возможно… Особого возражения с моей стороны это не вызвало. Но потом, постепенно… Одно замечание вызвало у меня вдруг резкий внутренний протест, потом другое… Вот уже целую главку предлагается выкинуть, она квалифицируется как «кустарная». А главка-то принципиальная, очень важная, я ею гордился. Ибо она – нетрадиционная и подвергает сомнению одну из основ нашей пирамидальной системы. В чем, собственно, и суть повести.

Она, эта главка, называлась «Классы» – именно так, в кавычках, – и речь в ней шла не о марксовых классах «по имущественно-производственному принципу», а о разделении людей на духовных и бездуховных, нравственных и безнравственных, совестливых и бессовестных – тех, кто признает единство сущего и себя как часть этого гармоничного единства, и тех, кто наоборот, себя любименького ставит во главу угла. То есть я убежден, что разделение это основывается на извечном противопоставлении Добра и Зла, Бога и Дьявола, Христа и Антихриста, а вовсе не на «социальном» положении, ибо не только богатый, но и бедный может быть как подлецом, так и порядочным человеком. Марксово разделение поверхностно, примитивно. Уже в самом начале его «Манифеста» есть серьезнейшая ошибка: «цехового мастера и подмастерье» он считает «классовыми врагами» – такими же, как «патриций и плебей», «барон и крепостной». Но ведь мастер и подмастерье – это учитель и ученик, они вовсе не заклятые враги от рождения, наоборот: один помогает другому преодолеть свое неумение, невежество. Ученик, если он действительно учится, станет мастером, в отличие от плебея по рождению, который никогда не станет патрицием… Эта ошибка – серьезнейшая, она нарушает логику рассуждений Маркса и дальше. К чему привело его вульгарно материалистическое разделение на «классы» и учение о «классовой борьбе», мы уже хорошо знаем, испытываем на себе. Как же выкинуть эту главку? И что значит «кустарная»? Нетрадиционная, непривычная – да. Без «высоконаучных» слов, верно. Но ведь явно же очень важная для повести даже в том случае, если читатель с ней не согласен. И вдруг – выкинуть? И что удивительно – у редактора никаких сомнений…

А вот уже и упреки в чрезмерном увлечении «личной линией», «автор во власти обиды»… Описывать несправедливости, которые происходят с другими – это, по мнению рецензента, гражданственно. А если ты честно описываешь то, что происходит с тобой, – обида. Но почему? Если происходящее с тобой мелко и несущественно, а ты возводишь это в ранг народного горя – тут все понятно. Но если проблемы твои на самом деле серьезны, типичны, касаются всех, выражают общее, и ты честно пишешь о своем отношении к этому – какая же тут «власть обиды»? Герой, от лица которого ведется повествование не человек, что ли? Ведь это явное лицемерие – сетовать над чужими горестями, «гордо» скрывая свои. В жизни-то происходит, как правило, ровно наоборот…

Прочитав рецензию, я испытывал острое раздражение. И сначала никак не мог понять почему. Ведь в целом она – положительная! Есть даже лестные для меня комплименты, повесть названа «интересной», «талантливой», «нужной». Что же касается поправок и доработок, даже сокращений, так они в сущности не такие уж и большие. Однако…

Да, в том-то и дело, что… Все четче я ощущал: замысел, хотя всячески одобряется, но он до конца не понят. Да, да, не понят! А рецензент, тем не менее, ни минуты не сомневается. Впечатление такое, что она считает, как будто бы, что ею замысел понят даже больше, чем самим автором! И именно исходя из этой «презумпции» своей правоты она решительно предлагает свою «доработку». Не сомневаясь ни в чем! Уже тут у меня закралось подозрение, что речь в повести, по ее мнению, идет исключительно о судебном процессе (вернее – о четырех судебных процессах), о конкретном судебном деле, не более того. И понятие «Пирамиды», мне кажется, отнесено ею исключительно к судебной нашей системе и только…

Да, это-то и раздражало. Ее уверенность. Не понимая, не сомневаться… («Большевики не обязаны считаться с фактами – факты обязаны считаться с большевиками!» – вспомнилось даже). И это при том, что редактор в принципе была хорошей, умной женщиной и ненавидела ложь не только нашей судебной системы…

Грустный парадокс заключался в том еще, что именно об этом я как раз и писал в своей повести. Но она – рецензент-редактор – даже и предположить не могла, что это может относиться и на ее счет…

Ну, ладно. Еще не вечер. Главное – мнение о повести положительное. К тому же будут ведь читать и другие – заведующий отделом, члены редколлегии, главный редактор… А первый заместитель главного – человек, который когда-то работал в «Новом мире» под руководством самого Александра Трифоновича Твардовского. Он был членом редколлегии и присутствовал на обсуждении моей повести «Переполох», которую Твардовский хвалил и даже сравнил меня аж с Салтыковым-Щедриным… Повесть тогда в журнале не вышла – ее дважды ставили в номер (19 лет назад), но ее снимала цензура ЦК. Теперь таковая отсутствует. Думаю, уж этот-то человек будет моим сторонником определенно…

В середине февраля мне, наконец, из редакции позвонили. Звонила редактор. Назовем ее Эммой. Она сказала, что завотделом, наконец, прочитал, вещь ему, кажется, понравилась, но прежде, чем давать читать дальше, то есть «выше», он хочет со мной поговорить. И чтобы я сам ему позвонил.

И опять что-то неприятно тревожило меня, странно мучило. Завотделом, что, сам не мог мне позвонить, что ли?

Я позвонил. Зав ни слова не сказал о моей вещи, голос его был скорее суровый, чем благосклонный. И он просто назначил встречу. На завтра.

– Мне понравилось в принципе, – сдержанно сказал завотделом, когда я вошел к нему в кабинет на следующий день. – Но у меня есть ряд замечаний. Если вы их примете, я даю читать дальше.

Дальше – это значит двум замам, а потом и главному редактору, по субординации. Если приму…

Мелких замечаний у заведующего было много, несколько десятков, – но они, к счастью, не показались мне существенными, и в принципе я их принял. Он сказал, что раз так, то сегодня же передаст рукопись второму заму. С горечью вспоминал я слова писателя на чаепитии, о том, как ему «через шесть дней» позвонил сам Главный…

Опять настроился я на ожидание, но на этот раз оно было недолгим. Всего через несколько дней, в воскресенье вечером, прямо домой, минуя субординацию, мне позвонил второй зам – вот это событие! Он сказал, что повесть его «зацепила», она ему «очень понравилась», но у него есть «серьезное пожелание». Если я приму его, то он постарается, чтобы повесть была опубликована так скоро, как я даже не предполагаю. Пожелание заключалось в том, чтобы «сократить личную часть» повести и тем самым «уравновесить» ее с «криминальной». Так я и знал…

Но все же говорил второй зам так доброжелательно, в таком искреннем порыве, что я в принципе согласился. Там посмотрим еще…

Вот этот единственный звонок – в «неофициальное», нерабочее время, домой, не через редактора или секретаря, а напрямую, в искреннем эмоциональном порыве – и стал единственным всплеском нормальной жизни на всем пути повести от рукописи к журнальному тексту…

А дальше было вот что.

Второй зам, очевидно, выполнил свое обещание, в понедельник рукопись была уже у Первого зама, он прочитал ее ЗА ОДИН ДЕНЬ, передал Главному, тот прочитал тоже мгновенно, и мне – через редактора – была назначена аудиенция на среду.

«…Там, в метро, Вы были наиболее близки к истине, можно сказать, судьба послала Вам такую возможность сразу в двух лицах: в лице тупой тетки и серого человечишки. В первом лице у Вас имелась возможность на своей, простите, шкуре, испытать прелести нашей системы, а во втором Вас сострадательно предупреждали, что Вы еще имеете шанс ИЗБЕЖАТЬ и не быть втянутым в эту воронку.

…Тетку, как обезьяну на банан, натаскали и научили нажимать на кнопки, но не настолько она была тупа, как Вам показалось. Совсем темных и неграмотных теперь в метро вряд ли берут. Она вполне внятно могла бы объяснить свои угрозы в Ваш адрес, более связно и осмысленно, чем Вы надеетесь. Вам бы она, конечно, давать никаких разъяснений не стала, она просто выполняла ПРИКАЗ. В рамках своих должностных обязанностей.

Знаете, что с Вами было бы дальше, прояви Вы настойчивость и не имей Вы при себе удостоверения члена Союза Писателей, дающее реальное право на проявление активности? Милиция была бы для Вас только предбанником. Потом Вас отправили бы в ДРУГОЕ место, по территориальному разделению скорее всего в «трешку». Вас возмутила глупость тетки, угрожавшей Вам милицией, потому что в Вашем представлении милиция ассоциируется с допросом, дознанием, заключением в КПЗ, противоправным деянием, что все вместе предполагает наличие ВИНЫ перед законом, которой у Вас не было. Весь фокус заключается в том, что новая репрессивная система не основывается на привычном как для развитого человека, так и для обывателя понятии ВИНЫ, что сильно облегчает ее существование и бесперебойное функционирование.

Потом бы Вас выпустили, намного скорее, чем преступника по статье, но на этом бы все не кончилось, а только началось. Свободы Вы не видели бы периодически, но при этом ВИНОВНЫ не были бы. Ни в суд, ни в прокуратуру Вы подать не смогли бы. Через несколько лет Вы смогли бы ПОЗНАТЬ смысл желания спрятаться под кровать.

Судьба оказалась к Вам милостива – в воронку Вас не затянуло, и не желаю я Вам через все это пройти, но понять такого, как Каспаров, Вы не сможете. К сожалению, я хорошо знаю это ощущение загнанности и знаю, что именно оно отвращает окружающих от помощи загнанному. Каспаров по нашей системе не прошел, но смыл высказывания «Они способны на все» для него иной, чем для Вас. Я этот смысл тоже знаю. Он ужасен».

(Продолжение анонимного письма женщины).

Редколлегия

Таким образом, ни «шесть дней», ни личный звонок Главного мне не светили. Хотя тогда я, естественно, не зацикливался на этой, казалось бы, мелочи, однако машинально отметил. Уж очень эта «мелочь» была показательна и типична. Ведь из русской литературы мы хорошо знаем, как истинные писатели – и настоящие издатели литературы – всегда плевали на «субординацию». И в этом был принцип: чем бюрократичней государство, чем оно более жестоко, тем важнее людям проявлять свою солидарность в том деле, которому они служат. Тут вопрос об отношении к жизни, к системе ценностей, тут вопрос о чувстве свободы. Нарушение субординации во имя дела – плевок в рожу самодержавию и рабству. Увы, со стороны советского «редакционно-издательского аппарата» я такими благородными плевками никогда избалован не был. Только разве что на «редколлегии» с самим Александром Трифоновичем Твардовским… А вот редакционно-издательский «аппарат», и его люди всегда четко старались показать мне, кто есть кто и ОТ КОГО все на самом деле зависит…

И все же здесь я ожидал такого же – нормального – отношения. Тут ведь «прогрессивный» журнал и время началось, как будто бы, «перестроечное»! И потом не зря же собирался весь синклит: Главный, оба зама, ответственный секретарь, завотделом и просто редактор. А главное же – Первый зам! Пусть было это девятнадцать лет назад, но он же слышал лестные для меня слова Твардовского! Насколько я знаю, он ведь тоже тогда высоко оценил мою повесть, во всяком случае был за ее публикацию. Так что…

Все собрались, кроме него, Первого зама – он опоздал на несколько минут. Разговора не начинали – ждали его. Наконец, он вошел, хромая, постукивая палкой, солидно и строго глядя на всех. По тому, как смотрели на него, когда он тяжело усаживался в мягкое кресло, чувствовалось, что здесь его весьма уважают. Слава богу, что он пришел. Теперь, думаю, все будет в порядке.

Первое слово дали редактору. Эмма коротко и сдержанно сказала, что уже выразила свое отношение к повести в официальном письменном «предложении», которое все, очевидно, читали. Повесть кажется ей интересной, оригинально задуманной, «в целом получившейся», но требующей «некоторого сокращения и доработки».

Завотделом согласился с редактором и добавил, что он «тоже сделал ряд конкретных замечаний, с которыми автор в принципе согласился». Пожалуй, он единственный допустил некоторую эмоциональность, сказав, что «повесть, если она будет напечатана в журнале, станет заметным явлением в нашей литературе».

Затем очень коротко и сухо высказался второй зам в том плане, что у него тоже «есть существенное замечание, которое автор принял», сделать эту доработку можно быстро и потому он как раз и рекомендует начать печатать ее «уже в пятом номере».

Тут охнула редактор, заявив, что в пятый – это значит сдавать в набор уже через десять дней, что «нереально», ибо требуется «ювелирная работа», и она просто не берется, это невозможно.

Но все три этих выступления были как-то поспешны, неуверенны, чуть ли не скороговоркой, почти формальны, с явной оглядкой на основное начальство, мнения которого, очевидно, не знали. Тут я почувствовал, что все ждут мнения не столько Главного, сколько Первого зама. Благородная тень Твардовского, очевидно, все еще витала над ним в глазах присутствующих. До сих пор он ни одной репликой не выдал своего отношения к разговору. Но подошла и его очередь.

Он пошевелился в своем кресле, нахмурился, потрогал палку и, наконец, заговорил. Он сказал, что целый день, с утра до вечера, отключив телефон, занимался исключительно моей повестью. И что высказывания предыдущих товарищей «слишком мягки». Нужно «совершенно безжалостно сократить «личную линию», оставив только то, что относится к «кровавому делу парня», которого незаслуженно приговорили к смертной казни».

– Личные ваши проблемы никого не интересуют! – резко сказал он, обращаясь ко мне. – Дело парня действительно кровавое, а ваши интеллигентские переживания не стоят выеденного яйца.

Я, честно говоря, обалдел. Чуть не ущипнул себя – я что, сплю? Совершенно не ожидал такого поворота, такого явно враждебного тона и растерялся. Выслушав троих предыдущих я уже ликовал внутренне (Речь пошла даже о пятом номере! А был конец февраля… Вот это да! Конечно, огорчила редактор Эмма, но что ж тут поделаешь…). Естественно, думал, что самое глубокое понимание как раз продемонстрирует Первый зам. Ведь речь, конечно же, идет не столько о судьбе Клименкина, сколько об атмосфере в стране, о государственном нашем устройстве, о пирамиде власти, которая… А, следовательно, «личная линия» как раз наоборот очень важна, она на самом деле и есть главное! И вдруг… И этот раздраженный суровый тон…

Как-то сумбурно я попытался ему возразить в том плане, что, мол, такого рода «интеллигентские переживания» вовсе не личные, ибо вызваны общим и касаются общего – демонстрируют АТМОСФЕРУ, невозможность противостоять тому, что проявилось в «Деле Клименкина». Повесть не опубликовали – какие уж тут «интеллигентские»! Каспарова засадили на восемь лет из-за этого – это «интеллигентские»? Все, что связано с этим – почище, чем несправедливый приговор дважды судимому парню, – почему и получилось так, что Клименкин-то на свободе, а вот Семенов (свидетель) покончил с собой от страха, Каспарова посадили, и если бы не пресловутый звонок… А то, что я не мог «пробить» повесть, которую столько людей ждало – это, что, тоже «интеллигентские»? Да ведь и со мной тоже могло произойти что угодно – я уже не говорю о том, что полгода работал непонятно ради чего… Дело в АТМОСФЕРЕ! На месте Клименкина мог оказаться любой другой, в каком-то смысле и автор оказался в том же положении вместе со своей повестью – в этом же и есть суть Пирамиды!

С ужасом я вдруг ощутил: меня не слушают! Более того, по мере того, как я говорил, росло явное неприятие по отношению ко мне, я это чувствовал остро. Ничто из моих доводов не воспринималось! Завотделом и второй зам, по-моему, даже слегка обиделись: ведь я же согласился уже с их предложениями, так чего же теперь? Меня не перебивали, но лица выражали неодобрение, а Первый зам хмурился все больше. Главный тоже хранил молчание.

Я замолчал.

– Должно остаться только то, что непосредственно относится к «Делу Клименкина», – твердо повторил Первый зам и сурово посмотрел на меня.

И добавил, что утверждения второго зама, будто вторая часть – история повести о Деле – должна быть примерно равна первой – истории с самим Клименкиным, неверно. Ибо вещи эти «несоизмеримы». Вторая часть должна быть, конечно, меньше. Сократить рукопись необходимо, по его мнению, примерно вдвое. За счет второй половины.

Первый зам говорил, хмурясь, рассерженно, глаза его были жестки и холодны, и эта рассерженность, жесткость, холодность были направлены в мой адрес. Я недоумевал.

– А письма из второй части нужны? – осторожно и робко спросила редактор.

– Да, письма матери, самого Клименкина, невесты – нужны. Конечно. И то, что относится к Каспарову. Остальное – безжалостно сократить. Автор слишком занят собой.

И Первый зам опять холодно посмотрел на меня.

Вот так номер. Все больше росло ощущение, что меня здесь как будто и нет. Они решали, что делать с моей повестью, как ее «исправить», а мое мнение им было просто не нужно. Оно раздражало. Они его элементарно не принимали в расчет.

– Да, там, конечно, слишком много личного, – осторожно сказал кто-то. – Даже характеристики персонажей. Хорошо относятся к «Делу Клименкина» и к повести о нем – значит, хорошие люди. Плохо – значит, плохие.

– Вот именно! – торжествующе подтвердил Первый зам.

– Но ведь это же естественно, – успел вставить я. – Дело-то здесь как пробный камень, я ж этого не скрываю. Естественно, что и повесть о деле тоже как индикатор. Повесть от первого лица. Читатель имеет право и меня судить, автора. Я ведь тоже одно из действующих лиц, можете соглашаться со мной, можете не соглашаться. Вы говорите так, будто я сделал что-то плохое. Что? И потом я же не присваиваю себе истину в последней инстанции, я просто рассказываю, как было, и высказываю свое мнение обо всем честно. Что же тут противоречащего? Дело в том, что и повесть мою как бы приговорили к смертной казни без достаточных на то оснований. Никто ведь не возражал, что в ней – правда. Почему же не напечатали?

– Все равно слишком много о себе, – жестко перебил Первый зам. – Что у вас за такие особенные переживания? Подумаешь, не печатали! Вон, например, Василь Быков – Герой Соцтруда, а ждал публикации своего романа десять лет!

– Ну и что? – возразил я. – Я же не пытаюсь соревноваться в сроках. Хотя у меня роман двадцать лет лежит, и никто его пока печатать не собирается. Но ведь кто-то должен же написать об этом, попытаться понять, почему! Вот я и пытаюсь. На своем примере. На том, что я лучше других знаю. Разве я хвастаюсь безобразием этим?

Что-то я попытался еще сказать о том, что русской литературе всегда была особенно присуща «личная линия», что какой же смысл в показе «кровавых дел», если они не воспринимаются тобой лично, не проецируются на твою судьбу. Страшнее телесной как раз духовная гибель, которая неминуемо влечет за собой и телесную, а не наоборот. Об этом же и повесть – о личном восприятии боли общественной! И если она от первого лица, то это же вовсе не значит, что я говорю только о себе, жалуюсь… Я честно рассказываю, как было, только и всего.

Конечно, я не мог выразить все это четко и ясно сразу, тем более, что меня просто никто не слушал. Они терпели, пока я закончу, пережидали.

Это было поразительно. И чудовищно. Мы же – единомышленники! Им, насколько можно было понять, понравилась повесть – не зря же вот собрались. Самый «прогрессивный» журнал! Если не здесь, то где же?

Наступило молчание. Все высказались как будто бы – кроме Главного редактора, правда, – а к согласию явно не пришли. Грустное было у меня состояние. Они прочитали повесть – в которой как раз говорится об этом самом: о невнимании, жесткости, неуважении, бесчеловечности, о НАСИЛИИ, – а вот не понимали меня, не слушали. Чудовищно. Как в Литинституте когда-то. Как во многих обычных советских редакциях. Но ведь прошло столько времени! И «перестройка» же… Самый прогрессивный журнал…

Тут заговорил Главный редактор.

– Понимаете, – сказал он, – для писателя чужое горе всегда острее, чем горе свое…

Я готов был взорваться – а я про что?! Кто ж с этим спорит?! А «Пирамида» о чем, собственно?!

Но Главный с какой-то неожиданной мягкостью посмотрел на меня и продолжал:

– Думаете, зачем мы здесь собрались? Мы хотим опубликовать вашу повесть. Речь идет о деталях. Вы писатель, а для писателя чужое горе острее, чем горе свое…

Это было опять не по существу. Я ведь с этим не спорил! Наоборот… Первый зам говорил о деталях слишком существенных, которые выражали идею повести. Главный то ли не понимал этого, то ли не хотел возражать Первому заму. Я вообще чувствовал, что главный здесь именно Первый зам. Но доброжелательный мягкий тон Главного как-то вдруг снял напряжение. Тут и молчавшие подключились – я услышал, наконец, несколько слов в свою защиту. Хотя никто так и не возразил Первому заму по существу.

Общий вывод собрания был таков: сократить «личную линию» с помощью редактора, и тогда повесть будет опубликована в трех номерах, начиная с шестого. Меня пока о согласии вовсе не спрашивали.

– Вы же любите шестые номера, – пошутил Главный, намекая на шестой прошлого года, где была напечатана «Ростовская элегия».

Все молчали. Я сказал, что подумаю.

– Думайте до понедельника, – деловито сказал заведующий отделом. – Времени для работы у вас слишком мало, учтите.

Когда расходились, состояние у меня было мерзкое, а настроение такое: пятьдесят на пятьдесят. Как теперь говорят, я был «в шоке». Ожидания были совсем другие. А Первый зам ведь тогда – на той редколлегии с Твардовским – был, как будто бы, за мой «Переполох». Впрочем, я помнил, что, уходя тогда с редколлегии, именно он выразил сомнение, что цензура ЦК «Переполох» пропустит.

Редактор Эмма шла рядом со мной.

– Ну, как ты? – спросила участливо.

– Не знаю. Пятьдесят на пятьдесят.

– Ты знаешь, я тоже удивлена. Не понимаю, почему он так жестко… Он просил зайти, подожди меня внизу.

Она пошла в кабинет Первого зама.

Я чувствовал: никто не сомневается, что я соглашусь. Силы больно неравные. Нигде больше повесть не напечатают, это ясно. Они это хорошо понимают.

Появилась Эмма быстро. Первый зам, как она «по секрету» призналась, сказал, во-первых, чтобы она в редактуре была «безжалостна», а во-вторых, что повесть эта – «острая и современная» и что она им «очень нужна».

– Но ты не бойся, – добавила она. – Мы сделаем с тобой так, как надо. Лишнего вычеркивать не будем.

На следующий день я позвонил заведующему отделом и сказал, что согласен.

«…Соотношение сил никогда не изменится. Я в этом убеждена абсолютно. Базис – экономика. Культура, идеология и т.д. – надстройка. То есть главное все-таки желудок. Поэтому естественно: сначала хлеб. Песня – потом. По иному никогда не будет. Каспаров и Ахатов – фигуры вечные; человечество не перевоспитаешь. Человек – социальное животное. Разумное, но – животное. В стае всегда будут вожаки и изолянты; те, кто за, и те, кто против; те, кто назад, и те, кто вперед. Это все естественно, предопределено генетически.

Хотя небольшое несоответствие природе все-таки есть. Звери живут себе, никому не мешая, вместе охотятся, вместе едят. А мы же, если не погибнем во время войны – перетравим друг друга гербицидами да выхлопными газами. Мы, глупые, никак не поймем, что все же охотимся на одного оленя. И чтобы его поймать, нужен и вожак, и изолированный; и первый, и последний. (Простите мне эту мрачную аналогию).

Ваша повесть хороша, но, извините меня, бесполезна, Те, кто думает так же, как вы, и после ее прочтения такими же останутся; на воззрения тех, кто думает и делает иначе, она ни в коей мере не повлияет.

Нет, я не вульгарная материалистка. Абсолютные ценности существуют. Но они потому и абсолютные, что большей части до них дела нет. И никогда не будет, потому что все-таки для них важнее – желудок. И все то, что ведет к насыщению.

Ахатов будет воспитывать своего ребенка, тот своего. И изменить это невозможно. Нет, изменить можно – уголовный кодекс, но не людей. Какие у человека врожденные рефлексы? Хватательный, сосательный… Что еще?

Все это грустно, но правда. Разве нет?

И все-таки, несмотря на мою мизантропическую проповедь о тщете усилий, спасибо вам, и даже не только за повесть, а за то, что предшествовало ее публикации.

С уважением Тернавская Татьяна, студентка.

Получилось как-то непонятно, путано, ассоциативно, но приглаживать не буду. Писала, как думала».

(г. Краснодар. Письмо № 13).

Экзекуция

Повесть о том, как преступно невнимание, неуважение к человеческой личности, поспешность суда над «обвиняемым», подлежала редактированию, то есть суду над ней, теми же методами. Повесть о жестокости обсудили жестоко и потребовали жестокого с ней обращения.

Разумеется, каждый из тех, кто участвовал в обсуждении и требовал доработки, считал, что он хочет «как лучше», не допуская и мысли о том, что его «как лучше» может быть на самом деле «как хуже». И не их требования, а мои попытки сохранить свое в муках выношенное творение выглядели для них самодурством, упрямством, гордыней, стремлением эгоистично сохранить «личную линию».

– Не бойся, – сказала Эмма. – Повесть не станет хуже, я тебя уверяю. Но зато будет опубликована. Это важно.

Если бы можно было пойти в другой журнал, где повесть быстро – действительно БЫСТРО – прочитали бы! Если бы существовал ВЫБОР! Тогда требования этой редакции вовсе не воспринимались бы как насилие: они вправе настаивать на своем – я вправе отказаться. Не хочу соглашаться с их экзекуцией – ухожу в другой журнал. Но в том-то и дело, что выбора нет. Журналов в Советском Союзе в несколько раз меньше, чем было до революции в России, в десятки раз меньше, чем в любой стране Запада. И наши журналы почти одинаковы – все они под властью Госкомпечати и цензуры Главлита. То есть тех людей, которые там сидят… Попытка основать свой журнал – что естественно для любой нормальной страны мира – расценивается в лучшем случае как уголовное преступление, в худшем – как веская причина для помещения в психиатрическую лечебницу, из которой выйти порой труднее, чем из тюрьмы.

Времени оставался месяц, и за эти дни нужно было сократить повесть по крайней мере на четверть. Эмма убедила меня, что кое-что действительно можно убрать – сделать четче, – но зато спасти главное.

Очередное мое творение, опять – в который уж раз в моей жизни! – подлежало экзекуции, «перевоспитанию». Иначе его не пускали в жизнь, к людям. Что же мне было делать? Восстать категорически? Но ведь время идет – неизвестно, что будет с нашей «перестройкой» завтра. А тут – почти гарантия. Да, совсем не случайно, как оказалось, не было «всего шести дней» и главный редактор мне не звонил домой. Все правильно, «субординация» хорошо помогает им… Тот, кому звонили и кого читали «всего шесть дней», был СВОЙ. А я нет. Это четко выявилось на редколлегии.

Что ж, ладно. Посмотрим. В крайнем случае откажусь все равно. Попробовать необходимо.

Начал экзекуцию над рукописью я сам. Своей рукой вычеркнул почти сотню страниц. Дальше продолжала редактор. Как радовалась она, когда удавалось выбросить целые страницы, абзацы «без ущерба»! А то и наоборот – «с улучшением»… Я чувствовал уверенную, умную руку. Конечно, было больно, но я – соглашался. В конце концов, я действительно могу ошибаться, а ей видно со стороны. Бывало, что из-за одного слова мы долго спорили. Чаще всего, уставая, уступал я. Иногда уступала она. Плохо было то, что свои уступки она частенько воспринимала как свое поражение. И все же надо отдать ей должное: она не поднимала руку на «острые» места. Только на «длинноты», «повторы» и «слишком личное». В какой-то степени она все же понимала суть моей повести, ее главную мысль. И она действительно была честный, умный и строгий редактор. Пожалуй, повесть становилась даже динамичнее и острее. Беда вот в чем: черты моей личности, черты подлинности она постепенно теряла. Она становилась слегка другой.

Почему мы так любим перечитывать русскую классику – с жуткими длиннотами иной раз, с болезненностью и уходами в сторону у Достоевского, с корявостью стиля, заумными рассуждениями и повторами у Льва Толстого, тяжеловесной выразительностью Лескова, злой язвительностью Салтыкова-Щедрина, сентиментальной изысканностью Тургенева?… Да потому, может быть, ко всему прочему, что нас пленяет аромат индивидуальности, подлинности, неповторимой личности автора – с достоинствами его и недостатками. Мы имеем дело с ЖИВЫМИ созданиями, которые хотя и переделывались многократно самими авторами, но не подвергались чужой, посторонней редакторской экзекуции, «ювелирной» работе по «ослаблению» или «усилению» каких-то «линий». Образцовый советский редактор, я думаю, с восторгом и пылом «отредактировал» бы и любимого человека, если обладал бы такой возможностью. Впрочем, «строительство нового человека» всегда входило в Программы партии, этим, по сути, идеологи и пытались заниматься все семьдесят с лишним лет. Редактированием людей.

«…Чтобы было мне легче, я прочитала всю литературу о военном времени: война, оккупация, блокада, послевоенное время – все искала, за что можно зацепиться, каковы были тогда резервы помощи, могу ли я теперь на это же рассчитывать, ведь пользуясь чужой помощью, втягиваешь в свое и других. Мне хотелось найти обнадеживающий положительный ответ: да, они должны помочь. Я ответила себе отрицательно – рассчитывать можно только на свои силы. Никто не должен расплачиваться за твое желание роскошествовать – иметь и утверждать ЧУВСТВО СОБСТВЕННОГО ДОСТОИНСТВА…

Если старая репрессивная система основывалась на отсутствии массового возмущения, именно ОБВИНЯЯ жертву в УМЫШЛЕННЫХ действиях против общества, то новая система вообще исключает всякую сознательность в асоциальных действиях. Благодаря этому любые поступки и образ мысли индивида, которые не отвечают данной политической кампании, вполне открыто и официально объявляются следствием нарушений в его… психике.

«Права советских граждан гарантированы конституцией» – высказывание совершенно бессмысленное, если брать его по значению: напечатанный и пусть многомиллионно размноженный текст – неодушевленная вещь, лишенная сознания, – ничего гарантировать не может. Если брать это утверждение по смыслу, то есть исходя из абсолютного выполнения ее статей всеми работниками правовых и неправовых органов, то есть это не что иное, как безумная утопия, не соответствующая уровню мышления ХХ века».

(Продолжение анонимного письма женщины).

…Редактированием людей.

«Но ведь это правильно, черт побери! – думал иногда я. – Должен же быть порядок, должен каждый из нас стать лучше! Закон должен быть, иначе так и будем копошиться в дерьме…» Только он, закон, должен быть один для всех. И для властей тоже. В том-то и дело. И ДЛЯ ВЛАСТЕЙ ТОЖЕ!

«Жить в обществе и быть свободными от общества нельзя» – сказал «вождь всемирного пролетариата», который, кстати, сам никогда не был пролетарием. Но в свободном демократическом, многопартийном обществе – пусть даже «империалистическом», «архибуржуазном» – у «несвободного» члена общества есть, по крайней мере, выбор. В условиях строго пирамидального, тоталитарного общества, несвобода члена становится несвободой «нового типа» (по принципу «партии нового типа»), то есть абсолютной. Ибо выбора у члена «общества нового типа» просто-напросто нет. На первый взгляд, правда. На самом деле альтернатива есть: это тюрьма, психушка или смерть. Но тогда ведь человек перестает быть «полноправным членом общества». А значит, выбора все-таки нет?

Но как же тогда «Дело Клименкина»? Как быть с Каспаровым, не испугавшимся «пирамиды», как быть с теми, кто не шел на предательство, холуйство, подлость, к чему их склоняли упорно? Как быть с самим Клименкиным, который отказался подписывать прошение о помиловании?

Хитрые лошади

(История, увиденная мною во сне и записанная за двадцать лет до написания «Пирамиды»)

Лошадь выросла в деревне, молодость ее прошла в поле. Приятно вспомнить, как была она горячим длинноногим жеребенком, носилась по цветущему лугу, вдыхая сытные ароматы трав, и играла со своими сверстниками.

Но вот она стала красивой породистой молодой кобылой. Все вокруг говорили, что она, к тому же еще, и талантливая. И ее взяли в цирк.

Лошадь была не только талантливая, но и умная, она много чего понимала. Например, она поняла, что хотя в цирке нет цветущих полей и лугов, но там зато нет и холодного зимнего ветра, снега и грязи. И там сытно кормят. И еще в цирке хорошее общество. Было, с кем пообщаться. Правда, кони здесь какие-то странные, но все-таки кони же…

Талантливая лошадь была еще и гордая. Когда она поняла, чего от нее хотят хозяева – чтобы она тупо носилась по кругу, а на ее спине в это время несколько человек, одетых в трико, выделывали бы черт знает что, – она решила, что с ней такого никогда не будет. Скакать под всадником в поле – это еще куда ни шло. Быть запряженной в легкую повозку и бежать по ипподрому, стараясь опередить своих соперников и соперниц – это тоже все-таки жизнь, это не унижает достоинства. Но подставлять свой хребет, скача, как дура, по кругу… Нет, ни за что.

Умная лошадь понимала, что бороться с действительностью в ее положении не так просто. Ведь ясно же, что если она будет слишком уж упираться, если сразу даст всем понять, что с ней этот номер не пройдет, то рассердит хозяина, ее выгонят из цирка, и она лишится всех своих теперешних преимуществ.

И она решила схитрить.

Совсем не позволять вскакивать ногами на свою спину рискованно – ее выгонят, конечно, в два счета. И она решила так: пусть иногда вскакивают, она позволит, но в следующий же момент сбросит этот унизительный груз. Так она протянет время как можно дольше, а если ее в конце концов выгонят – пусть. Зато хоть какое-то время она поживет сытно и интересно. Главное хотя бы перезимовать…

– Но ведь это же просто наивно – думать, что хозяева ничего не поймут и будут терпеть твои выходки, – грустно сказал ей конь Савелий, когда она в порыве откровенности поделилась с ним своими хитрыми планами. – Или тебя выгонят очень быстро, или ты станешь точно такой же, как и мы все. Очень даже просто… – Конь тяжело вздохнул и опустил голову к ведру с овсом. – Мы все ведь когда-то так думали, а теперь вот… – И он принялся лениво жевать вкусные зерна. – Да и то, если разобраться, ничего ведь такого особенного нет в том, что по твоей спине прыгают. Подумаешь! Вечерок попрыгают, а зато потом и ночь твоя, и утро, и день, если, конечно, нет репетиций. И овса вволю…

– Жаль мне тебя, Савелий, – сказала Талантливая лошадь, и в глазах ее горел хитрый огонек. – Все-то ты свои жеребячьи идеалы забыл. Одно слово – кастрированный. По мне так пусть и впроголодь, а – на свободе. Вот, покручусь здесь маленько, перезимую, а потом… За ветром – в поле!

– Ну, давай, давай, – тихо сказал Савелий и обиженно отвернулся.

И начала Талантливая лошадь хитрить. То ловко крупом вильнет, когда попытается наездник на нее вскочить, то вскочить позволит, а как только он подпрыгнет – тут она слегка ноги в коленках согнет, он и приземлится так неловко, что чуть шею себе не свернет. И так она старается все это незаметно делать, что никто не может ее в коварстве и гордости обвинить. А то больной прикинется – не ест, не пьет, еле ногами двигает – и как раз тогда, когда главные репетиции намечены.

Долго она так сопротивлялась, и казалось уже, что все, что так будет всегда – ей удалось обмануть хозяина цирка, и держит он ее исключительно за красоту и талантливость. Она привыкла к этой сытной, вольготной жизни. Но однажды – это было в хмурый осенний день, и на цирковом дворе моросил холодный мелкий дождь, пахло навозом и приближающейся зимой… – она не выспалась, и когда ее вывели на манеж, никак не могла отделаться от дремоты и даже немного подремывала на бегу, когда бежала по кругу.

Она и не заметила, как акробат-наездник выполнил на ее спине все свои сумасшедшие трюки, а потом пригласил и своих друзей. И когда лошадь, наконец, опомнилась, четверо акробатов уже выделывали на ее спине черт знает что.

Она даже не успела взбрыкнуть – довольные наездники соскочили с ее спины, а главный ласково потрепал ее красивую морду.

– Я же говорил, что она талантливая, вот и все теперь убедились, – сказал он, обращаясь то ли к ней, то ли к своим помощникам. – Надо было только набраться терпения…

Ухмыляясь печально, встретил ее за кулисами конь Савелий.

И Талантливая лошадь поняла, что теперь уже ей терять нечего. То, чего она так не хотела, свершилось. Но вот что удивительно: свершившееся уже не казалось ей таким неприятным и унизительным, как раньше. Тренировки и выступления не отнимали слишком много времени – она ведь на самом деле была талантливая, – и ее теперь особенно хорошо кормили и гладили. А когда после выступления наездников на ее спине взрывался аплодисментами зал, ей казалось, что аплодируют не только акробатам, но и ей, даже главным образом ей, и она, стоя рядом с акробатами и слушая аплодисменты, довольная, кивала головой.

Временами ей снились поля и цветы и игры со сверстниками, и воля. Это были удивительные сны, они напоминали молодость, и, просыпаясь, лошадь печально вздыхала. А потом принималась за овес.

От хорошей еды Талантливая лошадь растолстела, спина ее стала широкой и прочной. Внешне она уже почти не похожа была на ту, которую привели в цирк еще так недавно. Если бы даже теперь ее отпустили на волю, она не знала бы, что там делать, как жить, а сверстники, пожалуй, и не признали бы ее. Лошадь по-прежнему дружила с конем Савелием, они рассказывали друг другу о малейших своих недомоганиях и сплетничали о хозяине, акробатах и других лошадях.

Однажды коня Савелия не стало. Он тихо уснул в своем уютном стойле навсегда, его унесли. Но не прошло и недели, как в свободное стойло привели норовистую, стройную и очень красивую молодую кобылу. Звали ее Сильвой.

– Чтобы на моей спине прыгали эти двуногие? Ни за что! – сказала кобыла Сильва и, гордо встряхнув густой шелковистой гривой, склонилась к ведру с овсом.

– Но тогда тебя выгонят из цирка, – печально заметила Талантливая лошадь.

– Не на такую напали, фр-фр! – фыркнула Сильва, и в молодых прекрасных глазах ее загорелся хитрый огонек.

Франция

Вот удивительные гримасы нашей жизни! Поездка за границу в советское время, как известно, была одной из самых дорогих и престижных подачек власти тем, кто ей лоялен. Я не был за границей ни разу, и вдруг – как раз в период ожидания решения судьбы «Пирамиды», в январе – звонок из Секретариата Союза Писателей: «Не хотите ли поехать в составе «спецтуристической группы писателей» во Францию?» Сразу во Францию, хотя я не прошел еще обязательного испытания «соцстраной»? Трудно было поверить, но – факт: моя фамилия почему-то осталась затем и в окончательном списке, хотя первоначальный список, естественно, был вдвое больше окончательного. Чудеса! И это ведь никак не было связано с предполагаемой публикацией «Пирамиды» – в Секретариате, я думаю, о ней просто не знали.

За что мне такое? Я не прилагал никаких усилий, никому не звонил, не упрашивал, только заполнил анкету и сочинил автобиографию, как полагалось. Опубликовано у меня было к тому времени всего лишь два небольших сборника повестей и рассказов и несколько книг о природе. Неужели только за это я удостоился такой чести? Ведь я даже не был членом КПСС! Потом все прослушали небольшую лекцию «о политическом положении» в этой стране, прошли чисто формальное «собеседование» в райкоме и…

Не буду описывать десятидневную нашу поездку – Париж, Тур, замки Луары, двухдневный «круглый стол» на тему «Литература Двадцать Первого века» с французскими писателями и журналистами, постоянное ощущение «инопланетности» происходящего – чистота и ухоженность улиц и зданий, непредставимое для простого советского человека обилие и разнообразие товаров в магазинах, постоянное чувство униженности из-за той мизерной суммы франков, что выдало нам руководство – обо всем этом теперь всем известно. Главное же чувство у меня было: истинной сволочью надо быть, чтобы, бывая в странах Запада регулярно, видя все это, а потом выступая по нашему телевидению и в прессе, вешать лапшу на уши по поводу «задавленности людей труда в странах капитала» и о «невиданных прелестях» советского строя. Участники нашей группы («молодые» и вполне признанные писатели – такие, как Булат Окуджава, Иван Драч, Владимир Гусев и поэт Феликс Чуев) с напряженным интересом искали «акул» и «задавленных», но видели, наоборот, доброжелательные, спокойные лица, улыбки, отсутствие привычного нашего постоянного недовольства, озлобленности, смертельной усталости, которые мы наблюдаем изо дня в день в магазинных очередях, на грязных, неухоженных улицах, в автобусах, троллейбусах, метро нашей «страны победившего нас социализма»…

Были не только поездки по Парижу и по замкам Луары. Как уже сказано, два дня мы участвовали во встречах с молодыми французскими писателями «за круглым столом». Нас разбили на несколько групп. Я попал в группу с Феликсом Чуевым и Булатом Окуджавой. Беседа проходила в небольшом зале – мы, а также несколько французских писателей и две переводчицы сидели вокруг стола на небольшой сцене. Был апрель 1987-го, и, естественно, речь шла главным образом о нашей «перестройке». Булату Окуджаве задали какой-то вопрос о «социалистическом реализме», после чего он сильно разнервничался и в сердцах покинул сцену. Мне же вопрос не показался провокационным, я стал отвечать на него. Не помню подробностей, помню только, что некоторое время я один отвечал за всю нашу группу – французов на самом деле интересовало, что происходит в нашей стране. Вот что удивительно: мы нашли общий язык, напряжение спало, а после встречи девушка-переводчица подошла ко мне и предложила после семинара поездить с ней по Парижу – она хотела мне его показать. Я был совершенно потрясен таким оборотом событий – не ожидал! Увы, девушку – ей было на вид лет двадцать, она была хороша собой, звали ее Фабьен – не отпустили родители, как она просила передать мне потом через члена нашей группы, писателя Николая Дорошенко. Но еще более поразительно то, что руководитель всей нашей делегации – он сидел в зале во время разговора с французами и наверняка имел связь с пресловутым страшным-престрашным ведомством – поблагодарил меня, сказав: «Вы дрались, как лев». А Булат Окуджава на другое утро в гостинице за завтраком подошел к моему столику и демонстративно пожал мне руку, поблагодарив за вчерашнее.

Хорошо помню, что отвечая французам, я говорил по существу – то, что думал на самом деле, не лукавя и не стараясь соблюсти чьи-то мелкие личные интересы. Потому, думаю, и был понят всеми. Этот маленький эпизод еще раз убеждает: нормальные люди воспринимают правду нормально.

Да, вот именно. В который раз в своей жизни я убедился, что если ты не руководствуешься шкурными интересами, говоришь по существу, то это безопасно и даже в конечном счете выгодно! Ну, правда, если при этом ты не задеваешь чьи-то шкурные интересы… Но об этом, последнем, размышлять все равно бесполезно – никогда всех интересов ты не учтешь.

И еще от поездки осталось впечатление, что попал я в европейскую эту страну то ли по странному недосмотру наших властей, то ли… Неужели и это – как освобождение Каспарова из тюрьмы – следствие моей встречи с порядочным работником КГБ и чтением в Органах моей рукописи? Неужели… Меня, кстати, ни разу в жизни в Органы не вербовали. Очень давно, когда я, уйдя по собственному желанию («по семейным обстоятельствам») из Университета с третьего курса, работал в химической лаборатории одного из «закрытых» НИИ, меня в числе других молодых лаборантов, вызвали однажды в Отдел кадров на «беседу» с неким деловым человеком во френче. Странное дело: он как-то оценивающе посмотрел на меня, задал пару стандартных, незначащих вопросов и… сказал, что я могу быть свободен. Я так и не понял тогда, что произошло, и только годами позже додумался: это явно был представитель Органов, и он вызывал ребят на вербовку! Но мне-то он «предложения» так и не сделал! Неужели догадался, что это совершенно бесполезно? Теперь думаю, так и было. Ведь и лейтенант, вызывавший меня в связи с Каспаровым, вел себя со мной точно так же: никаких намеков, попыток. Наверное, мне просто сказочно повезло… Хотя… Осмысливая сказанное, думаю: вербовали не всех. Вербовали в основном тех, кто, по их мнению, для этого подходил…

И все-таки для меня и сейчас загадка, почему послали во Францию. Ведь в представительской анкете, размноженной для участников «круглого стола», было упомянуто лишь две моих книги из пяти и обе… «о бабочках». Ни о первом, ни о втором сборнике рассказов и повестей ни слова! О готовящемся выходе «Пирамиды» в журнале старший нашей группы не знал – я спрашивал. Может, с неким намеком меня послали – пиши, мол, о бабочках, не лезь в «переполохи» и «высшие меры» – тогда и будешь ездить во «франции»? Страна Чудес…

И ведь действительно: потом, после выхода «Пирамиды», мне оказались недоступными поездки не только в «кап-», но даже в «соцстраны»…

А тогда от Франции я едва сам не отказался: нужно было готовить «Пирамиду» к первым числам апреля, а выезжать намечено в конце марта.

Спасла мою поездку редактор Эмма. Огромную работу по сокращению «личной линии» – но так, чтобы она все же осталась, – мы закончили раньше срока…

«…Нет времени и сил излагать все, что мне известно. Но пару случаев я приведу.

70-е годы. Из Грозного приехала очень простая женщина с пятнадцатилетней девочкой – жаловаться, что чеченцы убили ее мужа, а прокурор не возбудил уголовного дела, так как ему «дали».

Поскольку никто не знал, как ликвидировать в одночасье национальную проблему и заставить прокурора следовать истине, раз он пятнадцать лет обучался, женщина была отправлена в одну из московских больниц, а девочка – нет, не в детский дом, а в другую больницу, где было детское отделение. Женщине делали уколы психотропных средств, дабы оказать ей, «больной», гуманную помощь, необходимость которой она сама понимать «не могла». Как она плакала над своей девочкой, поняв через несколько дней, что и ее так же колют в другой больнице! Матери, конечно, поставили шизофрению, а девочке, по-видимому, индуцированный бред, юношеский психоз или астеническое состояние.

Я пишу только о том, что видела и знаю сама, никакими слухами мне пользоваться просто не приходится. Случай этот не только не единичный, но совершенно произвольно взят мною из общего и обширного ПОТОКА, который обслуживается столичными и нестоличными психиатрическими больницами. Все описывать у меня просто нет физической возможности.

Приведу еще один вариант. Мать-инвалид и дочь двадцати лет. С периферии. Взяты из Приемной ЦК. В их городе они имеют квартиру, наверное до– или послевоенной постройки, очень хорошую. Рядом живет исполкомовский работник, которому приспичило заиметь именно ту квартиру. Им предлагались деньги, но они отказались переехать. Тогда им пригрозили расправой. Девушку уволили с работы и никуда не брали – городок-то небольшой. Короче, местная мафия. Собрав последние деньги, они приехали в Москву, в ЦК.

Как все произошло? Дайте ваши паспорта, сказали им, выслушав. Что это она, удивилась мать. Но дали. Посидите в коридоре. В коридоре мы сидели, сказала девушка, минуты две, после чего нас позвали обратно.

(Меня всегда интересовало, КАК берут из приемных, ведь народ-то сидит в коридоре?)

Окно было вровень с полом. Их вывели через открытую створку. Во дворе стояла вызванная – а она оттуда и не уезжает надолго, как говорила прописавшая мне галоперидол врач, – психовозка. Их поместили в разные отделения. Девушку кололи галоперидолом, все тем же, от «бреда».

Третий вариант, женщина из другого города, учительница. Местная власть по каким-то местным причинам ее выживает с работы, из школы, где она учительствует. Одинокая. Заступиться некому, детей нет. (Кстати, это очень большая неполноценность, так же, как и отсутствие «сексуального потребления», поддерживающего нормальный тонус организма). Кололи галоперидолом.

Еще одна. Приехала с мужем. Подробностей не знаю. Мужа – в одно отделение, ее – в другое. Держали шесть месяцев, так как на юг не было билетов.

Еще женщина, трое детей, муж осужден «неправильно», жаловалась, наивная, в ООН. Взяли в Москве.

Отсутствие какого-либо контроля за действием психиатрической системы, неподчиненность ее контролю со стороны закона дают возможность практически любому частному лицу, достаточно хорошо осведомленному о механизме ее действия, использовать ее в своих низменных целях.

Вряд ли Вы можете представить себе, насколько это стало распространено и в каком виде. Произошла своего рода перестройка мышления людей, каждый из которых знает, что может сделать все, что угодно, с другим, если этот другой не имеет права на выполнение в отношении него закона.

Перечисление всего, что мне известно, заняло бы очень много времени. Я могла бы рассказать о вещах вопиющих и крайне опасных для дальнейшего развития общественного сознания, но нет такой возможности».

(Продолжение анонимного письма женщины).

Удар с тыла

Еще перед моим отъездом во Францию в журнале решено было давать повесть не в трех номерах, а в двух. Правда, без ущерба для ее размера. «Подготовили» мы с редактором только первую половину. Теперь нужно было «готовить» вторую. Что мы и начали. Выяснилось, что первая половина пойдет не в шестом номере, а в седьмом или даже в восьмом.

Несмотря на суровую работу с редактором, я был почти что на седьмом небе. Хотя и понимал, что пока номер не вышел из печати, радоваться нельзя.

Но вот первая половина пошла в набор. Естественно, что все эти месяцы я был в угаре. Настоящего не было – было только будущее. Пришла верстка. Но и тут еще не было полной уверенности. В набор пошла вторая половина, которую мы с редактором сократили безжалостно, сохранив однако главное. В конечном варианте из 475 машинописных страниц в повести осталось что-то около 350. И все же я не считал, что повесть пострадала сильно, она, может быть, стала даже более динамичной и резкой. И несмотря ни на что я был искренне благодарен Эмме. Мы с ней вычитали первую верстку, и она уехала в отпуск, посчитав свою миссию выполненной и перепоручив вторую верстку другому редактору, тоже женщине.

До выхода восьмого номера журнала осталось чуть больше месяца.

Пришла вторая верстка, о чем мне сообщила по телефону новый редактор. Мы договорились о встрече после того, как она прочитает верстку. Я заехал в редакцию, взял свой экземпляр, прочитал сам, дал прочитать своим. Всем понравилось. Мне тоже. Я опять чувствовал благодарность Эмме и торжествовал победу. Прорвались! Сокращения не убили повесть, а по мнению некоторых моих читателей даже пошли ей на пользу. Может быть, правда, эффект был в том, что читали теперь не машинописный текст, а типографский.

Тут позвонила второй редактор, Виктория, и сказала, что ей очень понравилась повесть и что, читая вторую верстку, она плакала.

Я, пожалуй, мог расслабиться, тем более, что узнал: цензуру первая половина прошла. Ничто, кажется, не могло теперь помешать публикации.

И буквально через несколько часов после звонка Виктории раздался еще один телефонный звонок. Звонила замзав отделом.

– Вы знаете, нужно срочно сократить вторую половину на десять журнальных полос. Это приказ Главного.

– Что, что? – не понял я.

– Нужно сократить верстку на десять журнальных полос. Это не для обсуждения, а для исполнения. Распоряжение Главного редактора.

– Этого не может быть, – сказал я, холодея.

– Объясняйтесь с Первым замом.

– А где Главный?

– На даче. Но это приказ его.

Десять журнальных полос – это больше двадцати машинописных страниц. Авторский лист. А мы с редактором и так выдавили из повести все, что только можно было.

– Этого не может быть, – машинально повторил я. – Мы и так…

– Объясняйтесь с Первым замом, мне было велено передать.

Вот и все. Думаю, не стоит описывать мои «интеллигентские переживания». Увы, я не знал, что это только начало.

Начало этой повести – «Пирамида-2»…

Что делать?

Да, опять встал передо мной вопрос. Воздевать руки в негодовании было бессмысленно. Но что же действительно делать, как быть. И редакторши в Москве не было. И завотделом.

Неужели замышлялось убийство? Но почему, зачем? Вторая половина важнее первой. И сокращена она была до предела.

Вот тут, пожалуй, впервые я начал догадываться, что я лишь пешка в какой-то странной игре. Об уважении моего писательского, человеческого достоинства говорить было, конечно, нелепо. Но им-то зачем? Публиковать кастрированную повесть имеет ли смысл? Но тогда – зачем?…

Позвонила Виктория и убитым голосом подтвердила, что да, таково распоряжение Главного.

– Скажите, – спросил я, – вот вы только что прочитали верстку. Можно ее сократить на десять полос без ущерба?

– Думаю, десять полос – это много… Может быть, вы съездите к Главному на дачу?

– Может быть. Но боюсь, что дело не в Главном, – сказал я. – Боюсь, что это Первый зам.

– Да, – оживилась она, – он говорил, что раньше не читал верстку, а теперь посмотрел, и там много лишнего…

– Ясно, – сказал я. – Мы ведь с вами договорились о встрече в пятницу, так? Вот и давайте встретимся в пятницу, хорошо? А сейчас я еду к сестре на дачу.

– А вы позвоните Первому заму, – предложила она. – Может, удастся уговорить? Хотя настрой у них, по-моему, железный. Там, вроде бы, какая-то статья неожиданно пришла, и им нужно обязательно вставить ее в этот номер. Что-то они даже сняли, но все равно не хватает места. Вам просто не повезло.

– Подумаю, – сказал я.

До какой-то степени понять их можно. Журнал не такой уж большой, а напечатать нужно многое. Но ведь всему есть пределы. Ничего себе: «не повезло». Повесть – это, что, палка колбасы, что ли? Хочу столько отрежу, хочу – столько… По-моему, они все же совсем спятили. Особенно, конечно, Первый зам. Но и Главный хорош.

Я не знаю, в состоянии ли читатели меня понять. Тот, кто не сталкивался с этим, вряд ли осознает, что это такое. Конечно, можно писать так, как сейчас, в начале двадцать первого века, в нашей стране многими принято. Сто страниц больше, сто страниц меньше – какая разница. Тем более, если на сумму гонорара это не влияет. Но читателю понятно, думаю, мое отношение к повести «Высшая мера» и к самой «Пирамиде». Это не то, что принято называть «беллетристикой», не литература для заработка или для развлечения. Это – боль. Даже те 475, которые были вначале, – итог долгой работы, когда многие страницы переписываются по нескольку раз. Ведь одно дело сочинять, выдумывать что-то. Совсем другое – пытаться честно описать то, что было, проанализировать и передать другим. Добиться того, чтобы поняли! Над «Высшей мерой» я сидел несколько месяцев. Потом бился над ее опубликованием годами. «Пирамида» – это уже моя кровавая исповедь. Исповедь человека, который живет в России, в высшей степени уважает ее народ и литературу, считает себя обязанным продолжать ее традиции, готов отвечать за каждое написанное им слово, понимает, судьбы скольких людей затрагивает его документальная повесть. Я сказал, что «Пирамида» была написана «быстро». Но это совсем не то «быстро» – роман в месяц, – как пишут сейчас. Это – другая работа. Мое «быстро» было не меньше года. Да еще переделки… Ведь это – документ. И весьма-весьма «острый». Надо, чтобы все было точно и чтобы поняли. Главное – чтобы поняли! Поняли, что нельзя хамить и не уважать друг друга. Что суд должен быть справедливым – и над другими, и над собой. Главное – над собой! О чем и было на тех страницах, которые так пренебрежительно называли в редакции журнала «личной линией», на которую в первую очередь поднимал руку Первый зам еще на первом обсуждении и которые потребовали теперь так безжалостно сократить.

То, что сделали мы с Эммой – вынужденная и в какой-то мере оправданная, очевидно, «экзекуция», – было и так на пределе возможного. А теперь требовали усекновений еще. И не потому, что от этого повесть должна была стать лучше. А потому, что «пришла какая-то статья, которую нужно дать в этом же номере».

А «Пирамида» – об уважении, о внимании к человеку, о том, что «чужой колокол звонит всегда по тебе», о губительности насилия и хамства. Закон должен быть… Но один для всех. И для властей тоже…

Я понимаю, почему хорошие люди кончают с собой. Им становится противно жить в окружающем их дерьме.

Но что же все-таки делать? Я чувствовал себя, как в бреду. Победы, оказывается, никакой нет. Самым угнетающим, конечно, было даже не то, что делалось, а – КАК. Холодно, жестко, безжалостно – в стиле Первого зама. И в стиле самой Пирамиды. Не государственной, нет. Кюстиновской. Какой же тогда во всем смысл? Если нет ощущения справедливости, то зачем все?

И опять приказ передан по «субординации»… Приказ. Очевидно, должен последовать звонок Первого зама. Первая часть на выходе, а что если они сами, без меня, вырежут десять полос из второй?…

Нет! Не соглашусь ни за что. Подам в суд… Первая часть на выходе, а если они сами, без меня, вырежут десять полос из второй, я подниму такой скандал, что все узнают, кто они на самом деле, как относятся к людям, что для них самих человечность и нравственные принципы, которые они проповедуют… Настоящий фашизм, хотя скажи им это – возмутятся и смертельно обидятся. (Но я и теперь убежден: это – фашизм).

В смятении я думал так, но понимал в то же самое время, что скандал поднять мне вряд ли удастся, что силы неравны – кто я? Кто они? Я всего-навсего автор каких-то полузабытых книг, а они – редакция, официальный орган, да еще одного из самых передовых сегодня журналов. Где я подниму скандал? Каким образом? Кто мне поверит и кто поможет? Мы в своей стране хорошо знаем, чем кончается тяжба с официальным органом, пусть даже орган этот из самых «левых». «Какой суд, вы что?!»

Я вспомнил, что еще перед моим отъездом во Францию редактор предупредила: Первый зам намерен изменить название моей повести.

– Не может быть, – сказал я тогда, крайне ошеломленный в очередной раз.

– Пойди сам и спроси, – спокойно ответила Эмма. – Он обожает менять названия, это его хобби. По-моему, еще со времен «Нового мира».

– А какое он хочет? – спросил я.

– «Оценочное дело». Вообще-то название подходит. Оно точное.

– В каком-то смысле да, – согласился я. – Но в другом. Ведь оно сводит все к чистому криминалу. А главное-то не это. «Пирамида» – образ, причина всего, а тут… Нет, ни за что!

– Но ты все-таки сходи и скажи. А то мало ли. Могут ведь и без тебя изменить.

Да, могут. Я это понимал. Они могут все. Пришлось идти и напоминать Первому заму, что название у повести уже есть, и я не хочу другого.

– Напрасно, – ответил он тогда. – «Оценочное дело»! Прекрасно. И точно. Зря вы не соглашаетесь.

– Точно, да не совсем, – возразил я. – Но я подумаю, – добавил дипломатично. – Если же не соглашусь, прошу вас все же оставить мое название.

– Ну, что ж, это ваше право, – сухо ответил Первый зам.

Я понял, что мы разошлись окончательно. Он мне и этого не простит. Но ведь не в оценках дело, размышлял я про себя. Дело в том, чтобы найти правду – убил или не убил. А мешала поиску правды именно оценка положения следователя и судей на этажах пирамиды власти. Похоже, что для Первого зама тоже главным было это.

Теперь это тем более вспомнилось. Да, скорее всего, он мне позвонит сам, на этот раз даже нарушив «субординацию». Надо скорее ехать на дачу, чтобы…

И тут телефон зазвонил. Сначала я не хотел брать трубку, но потом все же решил взять. Звонил ответственный секретарь. Он сказал, что очень просит меня «пойти на эту уступку журналу» и что, мол, они «в долгу не останутся», учтут в будущем – «ведь вы печатаетесь у нас не в последний раз»… «Вы потом, в отдельном издании все восстановите». И странно было слушать об этой «уступке журналу» с МОЕЙ стороны, как будто дело было во мне, в моих каких-то амбициях, а не в том, что ущерб будет нанесен в первую очередь ДЕЛУ. «Вы потом восстановите…» – в который раз слышу я отвратительные эти слова.

Именно это я и попытался выразить ответственному секретарю и еще добавил:

– Знаете, если вы так относитесь, лучше не печатайте повесть совсем. Это же издевательство, вы не находите?

– Что вы, мне очень понравилась ваша повесть, она меня очень тронула. Я сам когда-то хотел написать нечто подобное – я имею в виду вторую часть, ваши мытарства по редакциям…

– Так ведь о второй части сейчас и речь! Зачем же вы хотите ее обкорнать?

– Да, понимаю вас, но у нас нет другого выхода. Может быть вы Первому заму позвоните?

– Нет, – сказал я. – Вряд ли. Пусть снимают совсем.

И повесил трубку.

Совсем уже собрался ехать – надел рюкзак и уже выходил. Но тут раздался еще звонок. Я взял трубку. Звонил Первый зам.

Приветливым, чуть ли не ласковым голосом он сказал, что нужно, просто необходимо сократить верстку то ли на шесть, то ли на десять полос. Тем более, что она «очень рыхлая», что мы с редактором мало поработали над сокращением второй части. «Ласковость» его была отвратительной.

– Если вам так ненавистна моя повесть, вынимайте ее из номера совсем, – сказал я как мог спокойно. – Я ждал девять лет, подожду еще.

На это он ответил:

– Ну, вы же сами понимаете, что это невозможно, первая часть вот-вот выйдет… Вы ставите меня в ультимативные условия.

Вот как, оказывается, это я ставлю их, а не они меня.

Дальше тон его опять был мягким, ласковым. Он сказал, что «так сложились обстоятельства, нужно немедленно дать один материал» и что он якобы уже вытащил какие-то статьи и стихи из номера.

– Если не можете десять, то хотя бы шесть полос, – сказал он. – Я тогда еще одну статью вытащу.

– Боюсь, что ничего не получится, – ответил я. – Мы и так сократили слишком много.

– Давайте так, – предложил он в конце концов. – Если не сможете, ну, значит, ничего не поделаешь, что-то еще придется вынимать из номера. Но вы все-таки попробуйте, там очень много длиннот. Потом, в отдельном издании вы все восстановите, а сейчас я очень прошу вас пойти нам навстречу.

Какое-то странное было у меня состояние. Я чувствовал, что он, вполне возможно, действительно не понимает, что происходит. С моей точки зрения это было бандитское нападение. С его – убедительная и логично аргументированная просьба вполне доброжелательного ко мне, но попавшего в трудные обстоятельства человека. Он хотел как лучше. А я самолюбиво упрямился.

Я просто смертельно устал. Я чувствовал, что мне все равно. Жить не хотелось.

Договорились: еду на дачу и там, на природе, обдумываю все, что он сказал, и внимательно читаю верстку. Встречаемся в пятницу. А в понедельник они должны отослать все материалы в типографию.

«…Действие противозаконной системы развратило не только должностных лиц, в число которых следует включить и работников исполкомов и райкомов. Части населения все это достаточно хорошо известно, причем, чем менее развит человек, тем лучше он понимает, какую выгоду может принести ему самому в его личных целях действие этой системы. Ведь достаточно иной раз просто ПОЖАЛОВАТЬСЯ в психиатрические инстанции, и жертву тут же заберут.

Вот в этом Вы, пожалуй, можете усомниться. У меня, повторяю, нет времени описывать все подробно и рассматривать, как формировалась в течение этого времени психология массово искаженных ценностей. Приведу только главное.

«Мы сидели и пили чай, – рассказывала художник по шрифтам. – Я, мама, дочка и сестра. Звонок в дверь. Мы открываем. Входят трое в белых халатах. Говорят: у нас направление на госпитализацию, выданное районным диспансером… по просьбе родственников. Вы ошиблись этажом, говорю я. Нет, говорят, собирайтесь».

Ей сорок лет, год не работала, так как не могла найти работу – это главное основание для госпитализации. Недостаточно по теперешним временам раскована, не накрашена… Постепенно выясняю, что соседи по даче – ее однофамильцы и что у них давно уже существует спор из-за забора. Дальнейшее можно представить: эти однофамильцы, хорошо и совершенно точно зная механизм системы, пошли с паспортом в диспансер или нашли знакомство, написали заявление, и врач, не глядя подписал бумагу, равноценную ОРДЕРУ НА АРЕСТ в юридической системе.

«С первой страницы по четырехсотую» – так констатировала ее психическое «состояние» врач нашего отделения, имея в виду учебник психиатрии. «Паранойяльное состояние» – это было ее любимое определение, независимо от того, к кому оно относилось. «Я бы сейчас собачек лучше лечила, чем вас, но что теперь поделаешь,» – признавалась она мне потом. «А тебе зачем ЭТО НУЖНО?» – она имела в виду мои обращения в правовые органы, на что я ей ответила, что у всякого развитого человека есть ЧУВСТВО СОБСТВЕННОГО ДОСТОИНСТВА.

Она отклонилась, задумчиво на меня посмотрела и произнесла: «Поколю-ка я тебя галоперидолом…» Ту женщину она положила на инсулиновые шоки.

Вот так, Юрий Сергеевич, та отправная точка в человеческом сознании, на которую Вы так уповаете, является предметом НАКАЗАНИЯ и именуется ПАРАНОЙЯЛЬНЫМ СОСТОЯНИЕМ, возникающим в данном случае в результате неизбежного конфликта между притязаниями СУПЕРЭСТЕТИЧЕСКОЙ (запомните это!) личности и реалиями обыденной жизни.

Чувство собственного достоинства – это суперэстетичность. Может быть, Вы думаете, что все это пройденный этап, и сейчас что-то медленно, но поворачивается? Я тоже думала, что руководству неудобно объявлять на весь мир, что советская система и после 1956 г., после откровенного признания в политических ошибках, двадцать шесть лет существует на репрессиях, и что действие Инструкции спустят на тормозах постепенно при помощи каких-нибудь отдельных постановлений вроде «Приведения в соответствие»… Но этого не произошло. Государство по-прежнему заинтересовано в существовании репрессивного аппарата. И вот Вам доказательство.

1987 г. Меня взяли опять…»

(Продолжение анонимного письма женщины).

Противостояние

Конечно, я могу понять человека, который не на словах пытается делать дело. Пока идут разговоры, а дела нет, легко быть справедливым. Решительным, принципиальным, учитывать все «за» и «против», принимать верные, сбалансированные решения авансом. Но как только начинается дело, реальность переворачивает многие представления, включаются непредусмотренные обстоятельства, действуют непредвиденные влияния – множество людей, вовлеченных твоими действиями в орбиту пытаются воздействовать на твои решения в своих, часто весьма корыстных интересах. Как быть? Не слушать их и не считаться с другими всевозможными обстоятельствами нельзя – рискуешь совсем уйти от реальности. Но и поддаваться нельзя, ибо ты превратишься в игрушку других, выразителя не своих идей, а чужих интересов.

Наверное, тут самое главное – выбор. И твердое следование собственным принципам в этом выборе. И еще: не забыть первоначальной идеи, тех идеалов, которые ты исповедовал на пути к делу! Вечный вопрос: цель и средства! Путь к цели, если цель на самом деле значительна, может быть тернистым и долгим, не исключено, что ты попадешь в такие рытвины, вынужден будешь делать такие крюки и объезды, что на какое-то время просто-напросто потеряешь из виду ту заветную сверкающую вершину, к которой стремишься. И тут очень важна память о ней, вера в нее, упорство в стремлении именно к ней, а не к какой-нибудь другой, попутной, более близкой и в какой-то момент, может быть, более соблазнительной.

Это «географическое» рассуждение, по-моему, вполне подходит и к пути более сложному – духовному, психологическому, – но только с одним непременным условием: понятия должны быть соответствующими. Духовный путь – это путь твоего совершенствования, рытвины, крюки, объезды тут могут быть тоже, задержки, сомнения, компромиссы, возможны, однако совершенно исключено нравственное падение, этакая «потеря компаса», ибо тогда ты уже никогда из рытвины не выберешься, а если даже и выберешься, то обязательно пойдешь не в ту сторону. Ибо потеряешь из виду вершину. Ну, а если проще, то потеря компаса – это потеря нравственного слуха и зрения.

И чем выше ты поднимаешься в обществе себе подобных, чем больше людей от тебя зависит, тем ценнее для тебя твой камертон, ибо только он может указать правильный путь в дремучих дебрях чужих страстей и мнений. А их – чем выше, тем, естественно, больше.

Знает ли нужное направление Первый зам? Знает ли его Главный редактор? Больше того: знает ли его сам «инициатор перестройки» М.С.Горбачев? Так уж создано государство наше, что погода в стране назначается «сверху». Громовержец-Зевс у нас персонифицирован человеком смертным. От «Короля-Солнца» Генсека зависит все – ведь он сегодня занимает острие пирамиды. Каков же его, «инициатора», камертон?

Что же удивительного в том, что именно в этом журнале, который сам взял на себя роль этакого знамени перестройки (то есть верх журналистской, писательской пирамиды) – знамени, за которым готов идти народ, жаждущий выбраться из болота, – именно в этом журнале ожидал я увидеть особенную, ЧИСТУЮ атмосферу? И что же удивительного, что холодное, жесткое излучение Первого зама так с самого начала насторожило меня? Ведь оно свидетельствовало об АТМОСФЕРЕ. Я хорошо помнил, что в «Новом мире» Твардовского атмосфера была все же другой, хотя тогда с высоких трибун не говорилось столь решительных слов о «крутом переломе», «революционных изменениях», «перестройке Административно-командной системы». Твардовский исповедовал советские идеалы, он вовсе не шел против советской власти, но те, кто олицетворял тогда советскую власть, его боялись и всячески его травили, вынудили в конце концов уйти с поста главного редактора «Нового мира» и довели до преждевременной смерти. Люди, олицетворявшие советскую власть, были на самом деле – наоборот! – против советской власти! Но теперь-то в стране атмосфера другая! Теперь фактически разрешено все. Почему же Первый зам…

И вот тут, в этом месте моих размышлений меня осенила вдруг простейшая мысль. Она и раньше приходила, но как-то по касательной, а тут именно осенила. Отказаться! Зачем нужны все эти лукавые размышления, доводы, контрдоводы, нападения, отступления? Дело просто: понимания нет, уважения нет. Повесть в том виде, как я ее написал, им не нужна – точнее, не нужно то, РАДИ ЧЕГО я ее написал. Не понять ее смысла они не могли – люди опытные, не одну собаку наверняка съели на этом деле, – но если поняли, а все равно безжалостно кроят, усекают самое главное – «личную линию», – значит, не разделяют со мной главного: неприятия насилия, хамства, бесчеловечности, противостояния «кюстиновской» пирамиде рабства. Слепок с повести, выжимка, которая может стать картой в их азартной игре, им очень нужна – чего и не скрывал перед редактором Эммой Первый зам. Удивительно! Он ведь так и сказал, не скрываясь: «Нам нужна именно такая – острая, современная вещь». Конкуренция журналов идет – кто острее! Вот им и хочется победить в конкурентной борьбе. А я-то, наивный…

Отказаться – и все! Как хорошо, чисто…

Я запомнил даже «географическое» место, где осенила меня эта простая мысль – между соседним домом и забором, на пути к метро, – я шел с рюкзаком, намереваясь ехать к сестре на дачу. Ну и что, если они пойдут даже на то, что выбросят всю повесть в самый последний момент? Да черт с ними. Такое ведь уже бывало – с моим «Переполохом» в «Новом мире», когда именно цензура ЦК… Не Твардовский, учтите, а цензура ЦК! А тут, выходит, САМИ. Парадокс, не правда ли? Ну и пусть копошатся в своем дерьме. Пусть считают меня упрямцем, гордецом, дураком, да чем угодно! Какая разница.

У меня уже бывало такое, именно такой момент описан, кстати, в романе, который до сих пор так и не опубликован – это его концовка, она давно найдена, время было, чтобы оценить, я и сейчас считаю, что она удачна. Там, в конце, голодный мальчик отказывается от еды, которую ему предлагает отец. Потому что еда – ворованная. Удачная концовка, спасительная… Только крайне нежелательно такое, конечно, для наших монстров. Для Пирамиды опасно. Она ведь немедленно рухнет, если мы все будем поступать именно так. Она и держится-то на нашем страхе, на слабости нашей, на том, что мы поддаемся их доводам, их рассуждениям о «пользе дела». «Нашего общего дела»! – так любят витийствовать они. Дерьмо. Дерьмо и слизь. Ну, не напечатают. Черт с ними. Отказ! Вот спасение.

Я даже головой машинально тряхнул. Ведь словно пелена какая-то спала. Деревья, оказывается, рядом растут, листья зеленые. Ветерок ласковый, тепло. Лето. Жизнь! На черта мне все эти жалкие игры?

Решение

– Что с тобой? – был первый вопрос сестры, когда она увидела меня.

– Что случилось? – встревоженно спросил ее муж.

– Ничего особенного, – сказал я.

– Посмотри на себя в зеркало. Я тебя никогда таким не видел. Ты совсем желтый, у тебя лицо трупа. Что произошло?

Я рассказал. В подробностях. Они поняли.

Но главное было уже позади. Я миновал пик. Произошло понимание. «Страдания даются нам для того, чтобы мы что-то поняли». Еще одно крушение иллюзий и осознанье реальности. Да, критическую точку я миновал. Я понял, наконец, с кем имею дело, осознал, что пока я один по-прежнему. По-прежнему! Рассчитывать на их понимание бесполезно. Они не ведают, что творят. Они судят других, но не судят себя. Все – ровно НАОБОРОТ. Они считают, что я увлечен «личной линией», но на самом деле все ровно НАОБОРОТ. Не я, а они увлечены своей «личной линией». Я написал о своих мытарствах с «Высшей мерой», чтобы показать – каждый у нас в роли Клименкина может быть – я, пишущий о нем, тоже. Ведь я мог подружиться и с Первым замом, и со всеми остальными редакторами, если бы «пошел им навстречу». Но это было бы в ущерб ДЕЛУ. Не мне лично, а ДЕЛУ. Они этого не понимали, не хотели понять. Им в голову не приходило, что могу быть прав я, а не они. Они меня не хотели слушать, не принимали всерьез мои объяснения. От них зависело, печатать повесть мою или не печатать – они были ВЛАСТЬ. А власть в нашей стране «ошибаться не может». Так уж у нас повелось.

Поняв это, то есть поняв почему они так упорны в своем неуважении к моей повести, я понял, что попробую ФОРМАЛЬНО все же сделать то, чего от меня хотят. В принципе можно, наверное, сократить повесть так, чтобы не убить ее. Но зато это будет наверняка. В случае отказа моего неизвестно еще, чем кончится. А тут известно. Рано или поздно я ДОБЬЮ их все равно. Важно не отказаться, важно ПОБЕДИТЬ. Заставить себя уважать хоть немного я, вроде бы, уже заставил. Первый зам, похоже, не привык к возражениям. Он абсолютно уверен в своей правоте, спорить с ним бесполезно. Но если я все же сумею СДЕЛАТЬ – то есть выполнить его требование ФОРМАЛЬНО, – то это будет некоторый крюк, да, обход, но – не отступление! Отказавшись и тем самым проиграв, я, конечно, сохраню себя. «Пробив» же повесть на страницы журнала, я еще и прокричу ДРУГИМ. В том случае, конечно, если удастся сделать так, чтобы ее не убить. И я СОХРАНЮ СЕБЯ в этом случае тем более. Надо не отказываться – надо ПОБЕЖДАТЬ!

Да, именно тогда, пожалуй, окончательно сформировалось у меня решение ПРОДОЛЖАТЬ повесть – писать эту самую книгу, «Пирамиду-2». То есть ОБЪЯВИТЬ ИМ ВСЕМ ВОЙНУ. То есть не им, конечно, а лжи, которая в них сидит. Той самой «кюстиновской» пирамиде. Нужно ни при каких обстоятельствах не сдаваться и не уходить от борьбы.

Нужна правда. Самое главное – нужна правда! Только так можно нам всем жить. Самый большой преступник тот, кто скрывает правду. Во что бы то ни стало, я должен сказать это всем… Вовсеуслышание объявить войну ПИРАМИДЕ.

И я начал внимательно читать верстку.

«…Пишу Вам это второе письмо через пять дней после первого с целью извиниться за предыдущее. То письмо я написал под впечатлением первой части «Пирамиды», а когда прочел в 9-м номере продолжение, то меня просто потрясло все вместе взятое. И вот хотя я сам, на своей шкуре изо дня в день все это переношу, но уж честно сказать и как-то не то, что свыкся, а притерся (с 1966 г.). Но прокрутив барьер между собой и Вами, сравнив Вашу жизнь и свою, то не знаю, а вернее Ваша чаша в той борьбе наверняка перевесит мою. Я преклоняюсь перед Вашим мужеством и стойкостью в неравной борьбе за правду и справедливость. Ведь Вы тоже, как и большинство, могли выкрикивать на съездах пару лозунгов, потопить пару знакомых или незнакомых и блаженствовать на Парнасе. Да и собственно за кого бороться, когда многие сами за себя не хотят этого делать, а благодетеля своего при возможности утопят скорее, чем врага. И не мудрено, что подлецам легче жить – это особенно бросается в глаза здесь, в заключении, когда годами находишься среди себе подобных. Я никогда не писал и не жаловался на свою судьбу, хотя с 16 лет попав в лапы этого монстра испытал все унижения и обиды, какие только можно представить и до каких не додуматься. Но дело конечно не во мне самом, мой поезд ушел, и не то, что я махнул на себя самого рукой, но просто уже поздно что либо изменить, да и нужно ли. Но, однако, очень было приятно осознать, что дотянул хоть до такого дня, почти праздника Света – кто есть кто. Нет, это не злорадство и не подход озлобленного з/к, но все выстраданное десятилетиями. Ведь не берется во внимание такой факт, что преступником не рождаются. На западе, нам все объяснили четко, – система толкает человека, а что у нас? У меня вот в роду никто 15 суток не сидел, а я из тюрьмы не вылезаю, но вот скажу с уверенностью одно, что коснись такой подход в то время как сейчас к молодежи, я бы прожил совсем другую жизнь, а не чах в этих болотах дармовой раб-силой… Не умею я конечно так все рассказать, а в душе огонь сильнее мартеновского, да и не учили нас писать, как и вилку с ножом за столом держать. Все это пишу экспромтом, на одном дыхании, а то потом и этого не получится. Но главное конечно это от меня лично и от моих близких большое Вам спасибо и дай Вам бог здоровья и сил в Вашем праведном труде… Всего хорошего. С уважением».

(Из письма Ширяева Н.И., заключенного. Архангельская область. Письмо № 29).

Последние метры

Ну, в общем, я набрал шесть полос. Повесть пострадала, наверное, но не сильно.

В пятницу, однако, замом главного мне было предложено больше. Он тоже читал внимательно и сокращал и набрал-таки десять. Кое в чем наши сокращения совпали, кое в чем нет. Как я и предполагал, новый редактор почти не защищала рукопись. То есть она пыталась, но напор был очень сильный, а логика просто железная. Он умный человек, и даже мне спорить с ним было трудно.

– Вообще-то я не согласен с вами, – сказал я. – Особенно не согласен по поводу «личной линии». Не согласен был еще и на том обсуждении. Но логика в том, что вы говорите, есть. В какой-то степени я уступаю силе, но уступаю в общем-то сознательно.

– Ну, что вы, – удовлетворенно возразил он. – Я уверен, что вы потом не только со мной согласитесь, но и благодарить будете. Я уверяю вас, что Твардовский сказал бы вам то же самое. Вы зря говорите, что мне не нравится ваша повесть, она мне очень нравится. Вы даже сами, наверное, не представляете, какая это бомба. Местами рассуждения ваши просто блестящи. Не надо говорить, что вы уступаете, вы сильный человек, и в сущности не уступили ничего.

Странный был разговор, странная ситуация. Ведь они приняли повесть, формально мы были по одну сторону баррикады. Впрочем, теперь я перестал удивляться. Все было в порядке вещей. Мы – по разные стороны на самом деле, хотя они, возможно, этого не понимают. Они считают меня упрямым, несговорчивым, гоношистым, обидчивым. Они уверены, что я не за повесть борюсь, а все это мой элементарный гонор. Они на самом деле не ведали, что творили.

Стальной каркас «кюстиновской» Пирамиды высился над нами, как ни в чем не бывало. Перестройка – это легкий словесный дым, от которого конструкция даже не пошатнулась.

Верстка была подписана и сдана. Потом мне показали даже и «сверку» – то есть окончательную верстку, после наших усекновений. Пожалуй, повесть осталась живой. Раненной, остриженной, но живой. Странным было именно это, а не все остальное. Мне – удалось.

И вот интересно: потом уже, когда номер журнала со второй половиной вышел, выяснилось, что кроме моей повести и той статьи, из-за которой возникла нелепая битва, в номере есть и другие повести. Одна из них, например, оказалась настолько затянутой, нудной, изобилующей повторами, сырой, что для нее сокращения были бы просто спасением. Об этом писали потом даже в газетных рецензиях. Однако ее жесткая рука Первого зама даже и не коснулась. И еще момент пикантнейший: повесть эта была сплошная «личная линия» – написана от первого лица, повествует о чисто личных страданиях человека, «молодого писателя», которого почему-то не печатают (в журнале «Новый мир», между прочим), а пишет он исключительно о своих личных переживаниях… Правда, написана была повесть одним из членов редколлегии журнала…

Когда мой редактор вернулась из отпуска, Первый зам сделал ей выволочку за то, что она была, якобы, слишком мягкосердечна в работе над второй половиной моей «Пирамиды».

«…Отмена старой репрессивной системы в 1956 году, по-видимому, подвинула народ, как впрочем и теперь, после объявления перестройки, в центр – за правдой, за надеждой, что происходило в достаточно массовых размерах (мы не имеем доступа к данным статистики, но «мешочники» сидели на своих мешках около приемной Калинина на Моховой почти до самого конца шестидесятых), поскольку все время менявшиеся экономические курсы так или иначе были связаны с ущемлением элементарных прав даже с точки зрения непосредственно производящей личности. Экономические меры в силу своей непродуманности на местах быстро выдыхались, от политической же идеи отказаться было нельзя. Неоспоримые преимущества социализма неуклонно ставились под сомнение. Надо было прекратить эту практику путешествий к доброму столичному барину, который, конечно, рассудит, и тем самым заставить народ принять систему как она есть, отбить привычку сомневаться, а непонимающих или слишком, наоборот, умных поставить в такие условия, что они потеряют и право голоса, само желание говорить.

Кто является автором этого злодейства, кто подал саму идею, кто составлял текст, один ли это человек был, или несколько, к какому ведомству он принадлежал, мне неведомо. Действовала ли эта некая, идущая от средневековья таинственная масонская организация, было ли это происками семитов, копией с американской заграницы, прибегавшей к аналогичной системе раньше нас, или это наше родное российское творчество, так или иначе, новая схема была неповторима, народу не знакома, а потому безопасна для имевших власть.

В 1961 году была выпущена инструкция, полностью перечеркивающая всякий закон и позволявшая расправляться с любым несогласным. Называется она: Инструкция от 10 октября 1961 года. Выпущена не одним, а сразу тремя ведомствами, связанными отныне воедино в осуществлении беззакония. Два ведомства призваны были осуществлять физическое задержание жертв и их обработку, а третье не только самоустранялось от контроля, но и санкционировало в необходимых случаях это задержание. Прежнее ведомство органов госбезопасности свалило с себя грязную работу и прибегало к услугам Инструкции лишь в самых «сознательных» случаях.

Эти ведомства – Минздрав, МВД и Прокуратура СССР. В Прокуратуре тогда главенствовал Руденко, обвинитель (!) Нюрнбергского процесса. В правом углу Инструкции стоит гриф: «Совершенно секретно». А вот ее текст:

«Задерживать и помещать в психиатрические больницы граждан, проявляющих ИПОХОНДРИЧЕСКОЕ настроение к советским организациям, учреждениям, отдельным должностным лицам и строю в целом.

Отличать от этих лиц граждан, находящихся в состоянии временного алкогольного опьянения».

И т.д. еще странички на две.

И началось… Люди, ехавшие в Москву с безграничной верой в Советскую власть, на себе постигали ее сущность. Уколы, подавлявшие волю, память, разум, понижавшие мышечный тонус сильнее побоев, сомнений в отсутствии преимуществ социализма перед другими системами уже не оставляли.

Карались помещением в психиатрическую больницу и последующей постановкой на пожизненный учет:

Жалобы на работников правоохранительных органов, особенно на вымогание взяток прокурорами, нарушение ими своих прямых обязанностей в силу националистических соображений (это на местах),

Жалобы на советское здравоохранение, на работников партии и исполкомов,

Любые обобщения, связанные все с теми же сомнениями в неправильной политической линии, критикой партийного и советского руководства,

Все жалобы на нарушение законности с последующим отчаянным обобщением типа: где же она, Советская власть?

Жалобы иностранным корреспондентам…»

(Продолжение анонимного письма женщины).

Звонок из газеты

Хотя до выхода первой половины осталось немного, эйфории теперь тем более не было. Ясно, что это опять «прорыв из окружения», не больше.

Но тут мне позвонили из газеты «Московские новости», которая стала в те дни наипопулярнейшей. Ее доставали с боем, к тому же выходила она на нескольких языках, в разных странах. Предложение было такое: я даю рукопись, ее читает один из виднейших журналистов, пишущих на юридические темы, потом мы с ним беседуем, и газета публикует материал в рубрике «Диалог по прочтении рукописи».

Ну, что же, отлично. Какие могут быть возражения?

Я был приглашен на встречу с главным редактором газеты, и он принял меня «по первому разряду» – встречая, вышел из-за стола. Ах, как все же приятно, когда тебя уважают! Не даром в ходу у нас «субординация» – приятно было особенно потому, что человек этот – главный редактор – уже овеян славой одного из самых передовых и влиятельных людей перестройки. А вот ведь, удостоил. С какой радостью, с каким чувством верности нашему общему делу, готовности на труд и на подвиг сидел я в этом уютном кресле! И еще, помню, было чувство облегчения: ну вот теперь-то, пожалуй, точно среди своих… Ведь газета на самом деле хорошая. Моя.

Визит был короткий, но чрезвычайно приятный. Правда, главный рукопись не читал, но уже сам факт, что она выходит в таком журнале… К тому же ему хорошо «отрекомендовали» ее.

Договорились, что сделать все надо очень быстро – материал должен обязательно выйти до выхода журнала, иначе смысл рубрики пропадет. И будет повести еще до выхода великолепнейшая реклама.

В этот же день я принес обе верстки, молниеносно с них сняли копии на ксероксе и передали намеченному журналисту.

А дальше начались странности.

Странности

Времени было в обрез, и прочитать повесть нужно было за два-три дня. Журналист знал об этом. В принципе он мог ведь и отказаться, и тогда моим оппонентом выбрали бы другого. Но журналист согласился. Однако он мне не звонил. В чем дело? Может быть, повесть ему не понравилась? Но тогда одно из двух: или он отказывается и возвращает повесть в редакцию, или выступает в диалоге со мной как противник повести. Последнее, может быть, еще интереснее. Но он не звонил.

Женщина, заместитель ответственного секретаря газеты, которая обратилась ко мне с предложением, а потом сопровождала к главному редактору, снимала копию с верстки и передавала ее журналисту, прочитала буквально на следующий же день, сказала, что повесть ее потрясла, сравнила с повестями одного из крупнейших – и честнейших – наших писателей и сказала, что моя лучше. После всех экзекуций в редакции журнала ее мнение для меня было особенно ободряющим.

Но журналист-то не звонил! В чем дело? Прошла неделя…

Его молчание казалось тем более непонятным, что никто ведь не обязывал его давать какую-то определенную оценку повести, в этом он был свободен, но зато получил возможность выступить в столь популярной газете. Заместитель ответственного секретаря – Лилия Николаевна Панюшкина – весьма беспокоилась. Ведь это ей главный редактор поручил организовать материал, и она сделала все, что нужно, и молниеносно. Время шло, материал был под угрозой, к тому же ей неудобно было передо мной.

Наконец выяснилось: журналист уезжал в скоропостижную командировку, сейчас вернулся, повесть еще не прочитал, но прочитает в ближайшие дни обязательно. Лилия Николаевна упросила его мне позвонить, что он и сделал, пообещав, что скоро прочтет. И опять потянулись дни.

– Лилия Николаевна, – сказал я, когда она в очередной раз позвонила мне в полной растерянности, – может быть все же передать рукопись другому? Я ведь не настаиваю, чтобы моим оппонентом был именно он…

– Я уже предлагала главному, – ответила она. – Он не согласен. Понимаете, они с ним раньше работали в одной газете и друзья, как будто бы, ему неудобно… Попробуйте позвонить сами. Сначала журналисту, а если опять будут сложности, то прямо главному.

Я позвонил журналисту. Тот сказал, что прочитал, что да, повесть понравилась – главным образом первая половина, – и что завтра-послезавтра он позвонит мне, и мы встретимся в редакции, чтобы осуществить этот самый «диалог по прочтении», как это у них положено.

Ни завтра, ни послезавтра он так и не позвонил, и я опять позвонил ему сам.

– В чем дело, Юрий Васильевич?

– Да-да, я прочитал все, но дело в том, что… Занят я по-страшному и потом… Честно говоря, я не заинтересован сейчас в том, чтобы материал за моей подписью появлялся именно в этой газете. Вы понимаете, что тут есть служебные тонкости…

– Но зачем же вы тогда вообще согласились?

– Да, вы понимаете, главный попросил… Ну, ладно. Если вы не возражаете, послезавтра. Вы можете послезавтра утром?

– Могу.

– Я договорюсь, и послезавтра утром в редакции мы и встретимся. А сейчас давайте проясним несколько вопросов по повести…

То, о чем мы говорили, касалось главным образом первой части, именно криминальной истории, что мне, конечно, не очень понравилось. Ни слова он не сказал о главном – о насилии, о достоинстве, о «Хлебе и песне» (так называлась даже целая главка во второй половине…), о том, из-за чего «Высшая мера» была продолжена. Единственное, что затронуло его, кроме судебной ошибки, это судьба Каспарова. И образы следователя Бойченко и Милосердовой, бессовестного профессионала и жестокосердной судьи Третьего процесса. Похоже, что с его точки зрения «личная линия» тоже была совершенно лишней. Даже в том виде, в каком осталась. «Интеллигентские переживания», понятно.

«Что происходит с ними со всеми? – думал я опять. – Кто сумасшедший – я или они?» В том, что говорил журналист, я один к одному слышал мнение первого зама. Это – позиция. Ленин, кстати, когда начал «большевистский террор», тоже считал извечные человеческие нравственные ценности «интеллигентщиной» и «буржуазными пережитками».

Я даже Лилии Николаевне перезвонил и поделился с ней.

– Что вы, – живо сказала она. – Как раз вторая половина самая весомая. Криминальная история – повод, не больше, при всей ее, конечно, трагичности. Я тоже ничего не понимаю. Может быть, он вторую часть не прочитал? Или просмотрел по диагонали… Да, это конечно ошибка, что дали ему. С самого начала была ошибка. Но, боюсь, что теперь уже ничего не поправишь. Вы когда договорились встречаться?

Уже и не только сама история Клименкина, не только документальная повесть о нем – «Высшая мера», – уже и повесть о повести – «Пирамида», – похоже, становилась «оценочным делом», этаким индикатором человеческих чувств, пробным камнем. А я-то думал, что объяснил все «как дважды два», что прочтя продолжение «Высшей меры», люди, наконец-то, поймут… Ну, может быть, дело в том, что «Пирамида» должна быть опубликована. Вот выйдет она из печати – тогда! Не может быть, чтобы…

«…Выбирая последние два года, где жить, я прежде всего смотрела, куда выходят окна дома, живет ли кто-нибудь на соседнем участке, есть ли подвал и чердак, запирается ли шкаф изнутри и какая в комнате кровать, лучше, если тахта, ее борта хорошо скрывают, чтобы найти, нужно нагнуться… Глупо, а для Вас к тому же и дико. Но НАМ может помочь. Одна женщина из НАШЕЙ системы продержалась, отсидевшись в коробке из-под телевизора. Пока должностное лицо караулило ее в кухне. Ни муж, ни дети не выдали. Должностное лицо было женщиной, которая ушла из квартиры после того, как муж, рабочий мужик, сказал ей: она, дескать, не придет, поэтому ложись со мной сама.

Так что кровать может помочь ПРОДЕРЖАТЬСЯ. Так и хочется сказать: до прихода наших. Но этого как раз нет. Мы не в оккупации, и Красная Армия не придет, не освободит. Нет аналогов ни в истории, ни в общественном и индивидуальном сознании, именно поэтому мы оказываемся в почти полной изоляции, если вдруг хотим позволить себе роскошь воспротивиться действию противоправной репрессивной системы.

Или не смогли Вы написать, или сам Каспаров постеснялся Вас попросить, а ему как мужчине еще тяжелее, но приезжал он не только для того, чтобы Вам СООБЩИТЬ о своем деле и чтобы было кому походатайствовать, когда его посадят, но и для того, чтобы его УКРЫЛИ. Москва ведь, с его точки зрения, полна возможностей. Знали бы Вы отчаяние человека, который поставил перед собой практически неосуществимую цель ИЗБЕЖАТЬ мучения, предотвратить его! Ощущение Христа перед Голгофой. Но прежде, чем стать совсем загнанным, отчаяться до последней степени, потеряв физические и душевные силы, человек обращается к другим людям за помощью, тщетно пытаясь передать им свое положение и прибегая с этой целью к поискам своего рода мостика – какого-нибудь известного им аналога в истории. Лет десять-пятнадцать назад, когда у меня это только начиналось, не помню уж, при каких обстоятельствах, но мне пришла в голову эта же мысль: со мной делают то же самое, что с Сакко и Ванцетти. И нет в этом ничего удивительного. Структура сфабриковывания дел одна и та же, и фарисейское искажение ценностей такое же , как две тысячи лет назад. Так что постарайтесь не удивляться и тем более не иронизировать, если загнанная жертва вдруг начинает вспоминать трагические факты истории.

Знаю, что хотел бы сказать Каспаров, приехавши к вам: укрой меня, где хочешь, укрой, хоть на даче где-нибудь, дай мне отсидеться, прийти в себя, мне это как снег на голову, я не готов, я морально не готов, а они ведь могут сделать все, что угодно, помоги, может, я что придумаю, а сейчас помоги, продержаться бы… Но как такое скажешь…»

(Продолжение анонимного письма женщины).

Диалог в редакции газеты

Свершилось! Свершилось! Я иду в редакцию популярнейшей газеты на встречу с известным журналистом, чтобы побеседовать с ним и тем самым дать материал для публикации – великолепной рекламы для повести. Которая еще не вышла, но выйдет вот-вот. Выяснилось, что рекомендовал эту повесть главному редактору газеты первый зам журнала. Следовательно, несмотря на наши разногласия с ним, он сумел все же стать выше? Пусть только выйдет повесть, я думаю, что и он поймет, сам Первый зам. Свершилось! Свершилось! Теперь ничто не препятствует. Вторая часть пошла в печать, а первая выйдет вот-вот. И теперь еще эта реклама.

И встречаемся мы с журналистом у входа в редакцию – солидный, пожилой, с бритой головой, смотрит на меня доброжелательно, хотя и с оттенком покровительственным, ну, да бог с ним, это теперь не имеет значения, – и входим в святая святых – комнату, где берут интервью не только у наших, но и у иностранных известных людей, – и встречает нас заведующий одного из отделов, и к дополнительной радости моей оказывается он моим старым знакомым по другому журналу, где три года назад печатали отрывок из моей книги «о бабочках». Мы тогда пришли к полному взаимопониманию, и теперь он приветливо улыбается мне.

Вносят магнитофон, входит молодая красивая женщина.

– Вот, самая красивая девушка редакции будет вести ваш материал, – говорит завотделом, и эта незначительная как будто бы подробность прибавляет мне радости.

Включают магнитофон, входит фотограф, мы начинаем «диалог по прочтении рукописи».

И тут… Что такое? Начинает мой оппонент, начинает с того, что предлагает коротко пересказать содержание рукописи, чтобы читателям было понятно, о чем идет речь, я, естественно, уступаю сделать это ему и уже чуть ли не с первых слов его убеждаюсь: он говорит не о том! То есть акценты совершенно не те, и если принять его трактовку, то дальнейшее становится просто нелепым, а вторая половина повести и вовсе глупой, ненужной. Я перебиваю его, сказав, что дело-то происходило не так, а иначе… В чем и суть! Ведь закон был нарушен С САМОГО НАЧАЛА и именно по причине предвзятости и некомпетентности, потому-то и не нашли истинных преступников. А предвзятость и некомпетентность, в свою очередь, были следствием безнравственности, это взаимосвязано. Вот почему я так много рассуждаю о нравственности, чему и посвящена особенно вторая половина повести!

Я пытаюсь объяснить все это спокойно, но он сердится, говорит, что я не даю ему слова сказать, что вторая половина ему вообще не слишком понравилась, что вот обрисует он ход событий, а тогда уж… Я говорю, что ход событий был не такой В ПРИНЦИПЕ, а если он обрисует его таким, то мы в дальнейшем будем говорить не о повести, а о чем-то другом.

Холод заползает в меня – я чувствую, что все повторяется. Меня опять просто-напросто НЕ ПОНИМАЮТ (или не хотят?), мы говорим на разных языках, и выхода нет: он прочитал повесть именно так, и что бы я сейчас ни говорил – бессмысленно. Все будет восприниматься, как моя нетерпимость к «чужому мнению» и гонор. Раз повесть не убедила его, значит я сейчас не переубежу тем более. Ко всему прочему, он начал злиться, держится менторски – тоже не привык к возражениям, как и Первый зам! – его, кажется, ничуть не трогает, что повесть моя будет напечатана в таком авторитетном журнале, он считает себя весьма крупным специалистом раз и навсегда, а следовательно…

Ладно, ладно, лихорадочно уговариваю я себя, пусть он не так прочитал повесть, но по телефону-то, по телефону-то он ведь говорил кое-что по делу: о Каспарове, Бойченко, Милосердовой – может быть, хоть это, хоть это… Но пересказ-то нужен! И правильный. Иначе что ж читатели-то подумают…

Я растерян – глупая ситуация! Да еще при свидетелях! – но делать-то что-то надо. Пытаюсь как-то смягчить, не ущемить его самолюбия, но ведь и уступить в принципиальном вопросе нельзя. Наконец, он предлагает сделать этот злополучный пересказ мне. Кое-как я его делаю и стараюсь мягко свести журналиста к нашему телефонному разговору – к образам, поскорее к образам, чтобы уйти от главного, от второй половины, которую он, похоже, вообще не читал. Да, холодея, я начинаю понимать, что Лилия Николаевна, скорее всего, была права: самое большее – по диагонали…

Не привык я к таким беседам, это слабость моя. Почему я всегда рассчитываю на понимание, по какому праву? Жизнь упорно убеждает в обратном, а я жду понимания каждый раз. И, офонарев, словно от неожиданности, в недоумении вскидываю руки. По какому праву я считаю, что все думают так же, как я, и так же уважают те самые «ценности»? И в этом, конечно же, моя слабость, я ее признаю. Но речь-то сейчас идет о моей повести! Если специалист не может элементарно пересказать содержание того, что он прочитал, то… Спокойно, спокойно. Он ведь считает себя большим специалистом и не только он, центральная газета регулярно публикует его статьи, и хотя я не читал ни одной и не могу судить, но надо же понять и его. Он наверняка считает меня мальчишкой…

Короче, диалог наш получился сумбурным, бестолковым, он, к тому же, явно чувствовал себя уязвленным, отчего стал держаться еще более менторски. С большим трудом удалось нам закончить разговор на мирной ноте и проститься по выходе из редакции достаточно дружелюбно.

– Получится что-нибудь? – с неуверенностью спросил я перед выходом у зава и «самой красивой девушки редакции».

Они сказали, что пожалуй получится, хотя выглядели несколько удрученно.

«…После первой части думал: как-то он закончит, к чему выведет? Но такого мощного накала, страсти и напряжения, обобщений такой силы не ожидал – да, сказать по правде, немного знаю и произведений подобного уровня.

Все, все узнаваемо – и ситуации, и ахатовы, и джапаровы, и милосердовы, и бойченки, – случалось встречать их и в своей жизни. И литературная Ваша судьба ох как знакома, узнаваема – по себе, опять же… В провинции ведь что-то проще, а что-то – тяжелей, глуше, пострашнее.

…Сколь тяжки нынешние попытки людей повернуть ситуацию! Не хотят ничего слышать и делать не только ВИНОВНИКИ, но и окружающие – те, кто не замешан, как говорится, ни сном, ни духом. У меня нынче весной был случай: выхожу с фильма «Покаяние» и встречаю одного старенького уже, очень хорошего – и отмеченного, и награжденного, и заслуженно уважаемого художника. «Ты откуда, Володя?» «Так и так, О.Д., в кино ходил. Знал, что про культ, и не думал увидеть ничего нового: наше поколение ведь много о нем знает. Двадцатый-то съезд на самую-самую раннюю мою юность пришелся, все помню… И про злодеев тех лет немало приходилось слышать. Но мальчишку, мальчишку-то – ведь уже мы сами убили! Лганьем, молчанием, криводушием нашим. По своим же правилам хотели его жить заставить – ан оно и не вышло! Прямо чувствую, как его кровь с моих пальцев каплет… Вы, О.Д., обязательно на этот фильм сходите!» Он побледнел, руками от меня заслонился: «Что ты! Чтобы я… Кровь с пальцев… Ах, боже мой!» И побежал. Вот что значит привык человек жить спокойно, красиво, сам себе устраивать уютное, без волнений, существование. А ведь это художник! Квинтэссенция человека, духовное начало. Чего же ждать от массы – мычащей, жующей, безмолвно взметывающей руки при голосованиях? Чем объяснить массовое, повальное возвращение к пьянству? Людям показали тупик, бездну, в которую они катятся, сказали: еще не поздно! Знаю: многие, многие тогда начисто отказывались от алкоголя, думали, что заживут теперь по-другому, чисто и хорошо. И теперь вот снова пьют…

Вы скажете: есть и другие. Каспаров, Беднорц, Светлана. Все так. Но судьба Каспарова известна: она незавидна. И – что уповать на изменившиеся времена! Прочтите мою повесть «Непобедимый Костин» – двойника главного ее героя сейчас с таким хрустом доедает обком… И куда ни сунься, что ни доказывай – увидишь только оловянные глаза да медленно двигающиеся челюсти.

Но пока такие люди живут – надо жить и нам…»

(Из письма писателя В.Г.Соколовского, г. Пермь. Письмо № 3, 1987).

Странности продолжаются

Расшифрованная магнитозапись оказалась полной абракадаброй. «Самая красивая девушка редакции» – назовем ее, пожалуй, Викой – позвонила мне и сказала, что ей трудно и что не смогу ли я ей помочь. Приехав в редакцию и увидев абракадабру, я понял, что все нужно начинать сначала.

– Покажите ему расшифровку, – сказал я. – Думаю, он со мной согласится. Предложите ему коротко написать свои вопросы и соображения, а мы с вами смонтируем и покажем ему. На худой конец пусть скажет что-то по телефону. Мы ведь с ним уже беседовали перед встречей и в принципе пришли к чему-то. Я помню, что он говорил. Я еще тогда понял, что встреча не удалась. Вы согласны?

– Да. Повесть я не читала, но то, что он говорил, мне тоже не очень понравилось. Вы ведь все-таки автор. А он держался с вами как мэтр…

– Позвоните ему, пожалуйста. А потом мне, хорошо? Я буду ждать.

Затем я позвонил Лиле Николаевне и заведующему отделом. Оба поддержали мое решение.

– Вы выручите газету, если сделаете так. Спасибо вам, – сказала Лиля Николаевна.

– Это будет здорово, – подтвердил зав отделом. – Жму руку, обнимаю вас.

Вика встретилась с журналистом и показала абракадабру. С трудом уговорила его написать то, что я просил. Прошло три дня. Наконец, Вика привезла мне четыре маленьких кусочка машинописного текста. Они соответствовали тому, что он говорил по телефону. Помнил я и то, что было сказано на встрече в редакции.

И все бы ладно, но была уже пятница. А в понедельник нужно засылать готовый материал в набор, как мне сказали, в самый ближайший номер еженедельной газеты. Это был последний шанс. Журнал с первой частью повести выйдет вот-вот, а после этого диалог «по прочтении рукописи» уже не будет иметь смысла.

Оставались суббота и воскресенье. Я опять созвонился с Лилей Николаевной и заведующим отделом и заверил их, что сделаю материал к понедельнику.

– С Богом! – сказали оба.

В субботу я написал «диалог» от начала и до конца, использовав данные мне кусочки и добавив в высказывания от его лица то, что помнил. Тщательно выверил, чтобы количество сказанного мною и им было равным.

В воскресенье с утра вычитал, подправил кое-что и дал почитать троим из тех, чье мнение я ценю. Всем понравилось. Позвонил Лиле Николаевне, чтобы успокоить ее: «Все в порядке».

А в понедельник понес заведующему отделом.

Читал он при мне, читал медленно. Реакция его была непонятной. Прочитав, он положил голову лицом вниз на руки, которые лежали на столе, и оттуда, из-под рук, сказал:

– Понимаете, хороший материал, но… Нет спора! Спора нет между вами. Позиции в сущности одинаковые.

Я не понял. Что-то странное было в его словах. Во-первых, в материалах подобного рода в их газете спора как раз обычно и не было. «Диалог по прочтении рукописи» предполагал, скорее, вопрос-ответ, то есть нечто наподобие интервью. Что же касается позиций, то почему они обязательно должны быть разными? Мог ли мой оппонент по-другому, нежели я, автор повести, оценивать позиции совестливого Каспарова и бессовестного Бойченко, а также предвзятой судьи Милосердовой? Конечно, настоящий спор мог возникнуть, если бы оппонент затронул вторую половину повести – тут, в вопросах нравственности, мы с ним могли бы и разойтись. Но он ведь принципиально не хотел затрагивать «личную линию». Нет, «спор» и «позиции» тут были, по-моему, не при чем. Чего-то заведующий отделом недоговаривал.

– Что же будем делать? – спросил я, тем не менее.

– Оставьте, – вздохнув, сказал он. – Я подумаю. Покажу ему.

– Ну, а конкретно, с чем вы не согласны все-таки? – не унимался я. – Что-то вас не устраивает? Что? Вы повесть читали? – спросил на всякий случай.

– Нет, повесть не читал. Не успел.

– Ну, а против моей линии вы что-нибудь имеете?

– Нет, у вас все хорошо. А вот у него хуже.

– А вы дайте ему. Пусть сделает так, как хочет. Единственная просьба: у меня ничего не трогать без моего ведома, хорошо?

– Да-да, разумеется.

– Надеюсь, что в вашей благородной газете я могу рассчитывать на уважение к автору, так ведь? – повторил я, уходя.

– Да, все будет хорошо. Обещаю, – заверил он. – Позвоните мне завтра утром.

Сразу после него я зашел в кабинет Лили Николаевны, но ее не было.

Вторник. Звоню заведующему, его нет, но подходит Вика. Спрашиваю о материале, она мнется, говорит, что послали журналисту на доработку его линии.

– Вы читали?

– Да.

– Ну, и как вам?

– Мне понравилось, но… Заведующий говорит, что нет разницы позиций, что линия журналиста слабая, он кое-что сам сделал, а теперь послали.

– Вы согласны с этим?

– По-моему, там все хорошо, но… Заведующий говорит, что…

Вечером я позвонил второй раз. Опять подошла Вика.

– Ну, что? – спросил я.

– Журналист сделал плохо. Заведующий подправлял сам. Опять послали журналисту для визы. Он подписал, а я сейчас кое-что подправляю.

– А мою линию трогали? – спросил я, заподозрив.

– Да, у вас тоже заведующий много исправил. А я совсем чуть-чуть, несколько слов, мелочи.

Все ясно. Но что же делать? Я решил позвонить Лиле Николаевне домой и все рассказать.

Слава Богу, застал ее дома.

– Знаете что, у вас есть еще экземпляр? Вы не могли бы подвезти мне? – тотчас сказала она. – Я посмотрю, и мы решим с вами, что делать. Что-то странное происходит. А ведь организацию материала поручили мне. Давайте встретимся у метро, хорошо? И захватите, если можно, рукопись повести, мои знакомые очень хотят почитать.

Договорились на половину девятого вечера.

Встретились, я передал ей второй экземпляр, вернулся домой и ждал, волнуясь, ее звонка.

В половине одиннадцатого она позвонила.

– Извините, что поздно, была занята. Я прочитала. Внимательно. Два раза. По-моему, отличный материал. Действительно что-то странное происходит. Давайте так сделаем: я завтра утром поеду в редакцию и передам материал заместителю главного. Он как раз ведет этот номер. Надо поскорее отдать в набор – тогда они не смогут в верстке сильно перекраивать.

В среду, в половине десятого утра, она позвонила опять.

– Все сделала. Отдала заму. Оказывается, заведующий уже сказал ему: «Материал плохой и наверное не пойдет в этот номер». Ну, а раз не в этот, значит, ни в какой, вы понимаете. Ведь журнал уже выйдет. Зам быстро прочитал, ему понравилось. А дальше было совсем интересно. Пришел заведующий, он еще ничего не знал, и мы направились к исполняющему обязанности главного – самого ведь нет сейчас, он в Америке. И.о. спрашивает у заведующего насчет вашего материала, а тот говорит: материал не готов, мы дважды заворачивали его и автору повести, и журналисту. Понимаете: он сказал, что и вам тоже «заворачивали». Соврал. Тогда зам достает ваш материал и говорит: вот же он, отличный материал, в чем дело? Заведующий аж позеленел… Ну, в общем, я оставила заму ваш телефон, он вам позвонит.

Но до пяти вечера телефон молчал.

В пять я решил позвонить Вике.

– Журналист доделал свою линию, материал стал гораздо лучше, – оживленно сказала она. – Он у заведующего после машинки. Он или смотрит его или уже отдал в секретариат.

«После машинки»? Ну, неуемные люди, до чего ж трудолюбивы!

Звоню заведующему:

– Материал стал гораздо лучше, – говорит он, ничтоже сумняшеся. – Острее стало, прояснились позиции… Я сейчас как раз смотрю его и – на машинку, потому что грязно… Сегодня машинистка, видимо, не успеет перепечатать, ну, тогда завтра с утра. И – в секретариат. Вы приходите завтра во второй половине дня.

Так. Опять на машинку. Второй раз. Завтра? Во второй половине дня? Ведь сдать нужно было уже позавчера.

Прежде, чем опять связаться с Лилей Николаевной, я позвонил своему другу – писателю и журналисту Саше Нежному, – который не раз печатался в этой газете. И рассказал ему все от начала и до конца.

– Обязательно проконтролируй все. Обязательно, до самого конца, до засыла верстки в печать. А я позвоню заму, он хороший мужик, спрошу у него. Что-то они темнят. Скорее всего, трусят.

– Чепуха какая-то! – сказала Лиля Николаевна. – Зачем машинка? Ведь у зама есть ваш текст, его и надо было послать. Вот что, узнайте у своего друга домашний телефон зама, я ему позвоню.

Звоню Саше, а тот:

– Только что звонил заму, собирался звонить тебе. Он сказал так: получилась неприятная вещь, ты дал отличный материал, а тут его замотали.

– Так и сказал?

– Так и сказал: отличный материал. И его замотали.

Лиля Николаевна решает опять ехать в редакцию утром в четверг, но зам обещает взять все на себя. И действительно – звонит мне утром в четверг.

– Ваш материал сейчас у и.о. После него пойдет на машинку. Как только сдадим, позвоню вам и приезжайте.

Звонит без четверти одиннадцать:

– Приезжайте через час.

– Куда заходить, сразу к вам?

– Лучше сначала к заведующему, а потом ко мне, наши комнаты рядом.

Еду. Зав на месте.

– Почему так рано? Договорились ведь в конце дня, – недоумевает он.

– Был в редакции журнала, тут рядом, решил зайти к вам.

– Сейчас пойду, узнаю… – выходит, возвращается: – Будет готов через час-полтора.

Выхожу, захожу к заму.

– Посидите, пойду, узнаю.

И… возвращается с материалом.

– Читайте внимательно, можете восстанавливать, но только то, что действительно необходимо. Учтите, что счет идет даже не на часы, а на минуты. И постарайтесь без обострения отношений с заведующим.

– Сколько можно восстановить? – спрашиваю после прочтения.

– Пойдемте к техреду, выясним у нее, номер ведь сверстан.

Выясняется, что строк двадцать. Восстанавливаю. Естественно, что сокращено было за мой счет – у журналиста, наоборот, увеличено. Фотография у техреда уже была, и даже на фотографии получилось так, что журналист – мэтр, разъясняющий что-то строго мне, внимательно слушающему, «молодому». Даже техред заметила, что он, журналист, держится гоголем. Сокращены были, конечно же, самые острые места у меня. Вот тебе и самая прогрессивная газета!

Восстановленное печатаю тут же на машинке, и зам вклеивает кусочки в верстку собственноручно. И тут входит… заведующий. Он жалок. Он, очевидно, все понял. Мне жаль его, хотя накануне я полночи не мог уснуть и многократно представлял в лицах, как я вхожу к нему в кабинет, называю вещи своими именами, даю пощечину и так далее, и так далее… Но теперь я, кажется, победил.

«…«Общественное мнение» всегда против нас. Нет ни перспективы, ни поддержки. В оккупации было лучше. Там ясно, где враги, где свои. А здесь? Можно только смириться и признать «целесообразность» действия этой системы, что я и сделала. В результате было констатировано, что мое психическое состояние стабилизировалось.

Какая перспектива у нашего народа?

Чего будут стоить все постановления, которые будут приняты, если не отменят Инструкцию? Пока что на страже нарушения законности стоит дьявольский триумвират МВД, Минздрава и Прокуратуры и главный орган, которому это необходимо – ЦК.

Оптимальным социально-психологическим вариантом личности является проституированная личность, охотно признающая УСЛОВНОСТЬ существования закона, неизбежность его невыполнения, его чисто украшательскую значимость.

Чувство собственного достоинства, связанное с неприятием искажения общечеловеческих ценностей, этой системой подавляется.

Ликвидация понятия ВИНЫ как сознательной основы неугодных действий устраняет и аналоги в общественном сознании, чем и можно объяснить отсутствие массового возмущения.

Действие и масштаб распространения психиатрического взгляда на поведение равнозначны раковым метастазам в нашей стране.

…Пока у других мир, у нас необъявленная война.

Так живем не только мы. У других хуже.

Извините за анонимность и за то, что плохо написано».

(Окончание анонимного письма женщины.

Письмо № 79, 1987)

Относительная победа

Верстка с моими вставками сдана, мы расстаемся с замом в дружбе и взаимном расположении – не меньше часа разговариваем о перестройке. Он обещает восстановить еще одно, самое острое место и проследить, чтобы мои поправки и вставки были обязательно учтены. Все решится, оказывается, в понедельник, ибо должен прочитать и.о. и приезжает главный. Последний срок, оказывается, не в прошлый понедельник, а в следующий. В понедельник номер идет в печать.

– Хорошо, я обещаю вам восстановить место о Горбачеве, – говорит он. – Обещаю проследить, чтобы все ваши вставки и исправления учли. А вы потом поедете от нас в командировку и напишете что-нибудь о перестройке. Договорились?

– Договорились, – соглашаюсь я и с симпатией жму руку заму.

Но оказалось, что это не все. Странности на этом не кончились.

В среду номер вышел из печати, но зам не выполнил своего обещания: острое место не восстановлено, сокращено кое-что из вставок, мои поправки не все учтены. В столь коротком тексте иной раз имеет очень большое значение одно только слово, оно или поднимает материал, делает его значительным, или, наоборот, сильно снижает его. Профессионалы-газетчики не могут не знать этого элементарнейшего закона. Сокращения же были вызваны, как выяснилось, тем, что на полосу, кроме нашего, поставили еще один маленький материальчик.

Наш «диалог» получился наполовину урезанным и ослабленным.

На обсуждении номера в присутствии главного зам сказал относительно нашего «диалога», что он «мог бы быть значительно острее». Но, по словам Лили Николаевны, которая присутствовала на обсуждении, звучало это так, что виноват в недостаточной остроте был не кто иной, как я, автор повести.

Вот так мы, значит, работаем. О, Астольф де Кюстин! Тогда я еще не читал твоей книги, но теперь перечитываю, словно свою. Поразительно, как еще 160 лет назад все было точно угадано!

Промежуточный финиш

А через неделю из своего почтового ящика я вытащил номер журнала с первой половиной повести. Радость, конечно, была, но сильно отравленная всем предыдущим. Слишком много препятствий пришлось преодолеть, и не все были преодолены без потерь.

И слишком долго я шел к этому… Двадцать лет назад написал свою первую повесть – «Переполох». И через два года она должна была выйти в журнале Твардовского, лучшем журнале тех времен. Ее отправляли в набор дважды. У меня сохранилась первая верстка с правкой самого – ставшего легендарным – Александра Трифоновича. Ею заинтересовались тогда несколько театров и киностудий и ждали выхода журнала, чтобы ставить пьесу и снимать фильм. Обе верстки цензура не пропустила, повесть так и не вышла. Я так и остался «инкогнито». А режиссеры театров и киностудий заткнулись, ко мне после снятия верстки цензурой не обратился из них никто.

Наступала тогда «Пражская осень» – черная осень 1968 года. Начался глухой период – трещали и рвались судьбы не только писателей. Расстрелянная, раздавленная в концлагерях, уморенная голодом нация приканчивалась теперь другим путем. Не обязательно было стрелять и сгонять в концлагеря, хотя по инерции кое-кого сажали – теперь не только в лагеря, но и в психушки. Вся страна превратилась в огромный концлагерь. Его называли чуть-чуть по-другому: «соцлагерь». Это была помесь концлагеря и психушки, ибо нормальные заключенные не ведут себя так, как вели себя мы. Не давали ходу талантливым, работящим, думающим. Торжествовала бездарь, лень, глупость, пришло ее время! Умирала моя Родина, мать великих в прошлом писателей, художников, музыкантов, ученых. Умирала мучительно, долго. Воспрянула, было, в 56-м. Но руки и ноги были по-прежнему связаны, кляп изо рта выплюнуть так и не удалось. В 68-м – то же.

Началась так называемая третья волна эмиграции – люди покидали свою страну, не в силах вынести бесчеловечные условия существования, которые создали их деды, отцы, в какой-то степени и они сами. Тем что не восстали, не назвали черное черным, голосовали на собраниях и «выборах» за этот мрак, а многие даже активно работали на Систему. На Пирамиду. «Кюстиновскую». Последнее, конечно, не удивительно, ибо непокорные гибли быстро.

Но ведь должна же быть какая-то особенная, скрытая причина, должна! Ведь нельзя было не видеть! Уже не было ни «самодержцев всея Руси», ни «вождя всемирного пролетариата», ни «отца всех народов», так умело дуривших мозги, уничтожавших людей миллионами. Уже ясно было, за какое «это» боролись и умирали эти самые миллионы. («Все, как один, умрем в борьбе за ЭТО!»). Правда, был теперь «дорогой и любимый Леонид Ильич», но ведь только дурак не видел бездарности, тупости его самого и присных. Почему же по-прежнему стояла Система? Почему аплодировали неудержимо и вставали «в едином порыве»? Почему рвались в партию, зная уже, что ведь под руководством ее вождей и руками ее членов вершился невиданный в истории геноцид своего народа? Почему по-прежнему «клеймили позором», «давали отпор», осуждали лучших людей нации «все, как один» и поддерживали нелепые, дурацкие «предначертания» тоже «все, как один»? Ведь УЗНАЛИ в 56-м и после. А особенно – в 68-м… Многие теперь ездили за границу и могли сравнивать. Не знал теперь или дурак, или тот, кто не хотел знать, то есть подлец. Но ведь не может страна состоять только из них… Должна, должна была быть какая-то особенная причина, должна!

Повесть моя так и не вышла тогда, я продолжал сочинять рассказы, но никто не хотел печатать и их. Единственный опубликованный в «Новом мире» рассказ так и остался единственным, и я понимал, что это надолго. Спасала фотография, «нелегальный промысел»… Миллионы высокооплачиваемых паразитов впивались в плоть моей больной родины, высасывая мозг и кровь работавших за нищенскую плату людей, уничтожая природу богатейшей страны – они «тунеядцами» не считались. Но со злобой и «классовой» ненавистью преследовали либо тех «тунеядцев», кого скотская жизнь довела до скотского состояния, либо таких «тунеядцев», как я, – пытающихся в скотских условиях сохранить человеческое лицо.

Фотография давала не только деньги. Именно тогда я начал фотографировать траву, деревья, цветы и мелких тварей земных, то есть красоту. Это-то и было настоящим спасением. Сюда еще не проникло мертвящее дыханье Системы («жесткое излучение глупости», по выражению моего друга, Виталия Степанова, работавшего в «органе ЦК КПСС» и пытавшегося там «сохранить лицо», что стоило ему инвалидности второй группы…). Многое удалось ей загубить, но природа пока оставалась. В ней была истина, я это чувствовал! Тогда же я начал фотографировать и ту, высшую красоту, которую всегда смертельно боялся любой тоталитарный режим – красоту человеческого лица и тела, красоту Женщины. Власть Красоты – высшая власть, любой тиран всегда будет ее ненавидеть, пытаясь оставить ее лишь для себя. Могу честно сказать: я всегда безоговорочно признавал эту высшую власть, и, может быть, именно поэтому она была ко мне благосклонна. Не знаю, сумеет ли Красота спасти мир, но меня она всегда спасала, это определенно.

Но вот объявлена «перестройка»… У меня вышло сразу аж три книги… А теперь – вышла и «Пирамида». Неужели выйдут и другие, залежавшиеся рукописи? И роман «Обязательно завтра», и повесть с символическим названием «Прорыв» (совсем недавно написал ее – она как раз о Красоте женской…), и рассказ «Непонятное», и многостраничный труд, названный так: «Постижение». Постижение правды о нашей жизни, об идеологии, которая сгубила столько людей на земле…

Да, трудно было поверить, что «Пирамида» вышла. В одном из самых популярных журналов. Тиражом в 280 тысяч экземпляров. Через девятнадцать лет после того, как другая повесть не вышла в журнале Твардовского. Это была первая в моей жизни большая журнальная публикация. В разгар «перестройки», можно сказать «на пике» ее.

Один из недодавленных «шестидесятников» вдруг заговорил с журнальных страниц.

Часть 2. Последствия, 1987

Звонки и письма

Сначала были телефонные звонки. Письма пошли потом. Пакетами. Их переправляли из редакции журнала по почте. Некоторые приходили на домашний адрес. Не знаю уж, как узнавали его авторы писем.

И вот письмо самое первое…

«…Прочитал первую часть Вашей повести и, подобно Вашим героям, не мог заснуть. Спасибо вам за честную, мужественную и правдивую книгу! Она очень нужна сейчас, просто необходима!…

Очень жаль, что Вы не назвали подлинных имен тех преступников, которые чуть было не привели к казни невиновного человека. Ведь они и сегодня вершат суд, определяют судьбы людей! Не думаю, что у них после Вашей повести проснется совесть… Надо было бы всех их назвать подлинными именами. Я хорошо понимаю, что Вы, работая над повестью, думали не о единичном факте, а о явлении, о том, что любое преступное невнимание к судьбе личности, отголоски тех времен, когда провозглашался лозунг «Лес рубят – щепки летят», ведет неизбежно к деформациям в судьбе народа, в нравственном его облике, насаждается угодничество, страх, равнодушие, теряется вера в наши идеалы. Но и повесть имела бы, на мой, конечно, взгляд, еще большее значение, если бы ее «герои» открыто предстали перед судом народа. Осуждая явление, не стоит оставлять в тени конкретных его носителей.

Я не литературовед, но мне представляется, что Вы достигли главного – единства документального и художественности. Ваша повесть читается так, что оторваться невозможно. Она заставляет читателя размышлять. Вероятно, к этому Вы и стремились!

Буду и устно и печатно самым активным образом ее пропагандировать.

Мне скоро 65 лет. Я счастлив, что дожил до того времени, когда такие произведения могли появиться на страницах журналов. Они дают 100 очков вперед нам, философам. И работая над новыми статьями и книгой, я думал только о том, чтобы в какой-то мере не отстать от них. Это наш общий долг перед Историей.

Еще раз спасибо за то волнение и муки, которые я пережил, читая первую часть (точнее то, что опубликовано в № 8) Вашей книги. Желаю Вам новых успехов, здоровья и счастья – трудного счастья исполненного долга.

Профессор кафедры научного коммунизма Уральского университета Коган Л.Н. г. Свердловск.

(Письмо № 1, приведенное, как и большинство последующих, с сокращениями).

Это довольно странно, но и письма, и телефонные звонки были только хорошие. Сейчас, по прошествии времени, трудно вспомнить последовательность и содержание звонков – это и невозможно! – да и письма я занумеровал, когда их скопилось несколько сотен. Нумерация случайная, за исключением первого письма – из Свердловска. Я не ждал такого огромного резонанса. И уж тем более я не ждал ТАКИХ писем…

Звонили друзья и знакомые, звонили незнакомые до того писатели, были и междугородние звонки от незнакомых прежде людей.

– Здравствуйте. Вы автор повести «Высшая мера»? У меня похожая история, не могли бы вы мне помочь?…

– Из Грозного звонят. Это ваша статья «Пирамида»? Приезжайте к нам, у нас такое же дело, нужно статью написать…

– Здравствуйте. Ардаматский говорит (один из известнейших наших журналистов – Ю.А.) Поздравляю. Только одно я бы сделал по-другому. Зря вы не дали полностью Акт задержания Клименкина, с которого все началось. Я бы с этого начал. А так очень хорошо. Молодец.

– Ой, это вы? Пожалуйста, помогите, у меня сына посадили неправильно…

– Хотел бы с Вами встретиться. Располагаю интересным для Вас материалом.

– Здорово, старик. Молодец. Продолжения жду. Хотя не представляю, что ты там мог еще написать…

Вышла вторая половина повести. Через некоторое время мне пришлось периодически отключать телефон, потому что работать стало невозможно. Звонили без конца. Некоторые просто хвалили и поздравляли, но очень многие делились своими бедами – просили помощи. Которую я, увы, не мог оказать. Ведь я не был адвокатом, не имел никаких связей в прокуратуре, не собирался переквалифицироваться в журналиста и писать статьи на криминальные темы. Люди не понимали этого. Они обращались ко мне как в последнюю инстанцию, ибо все остальные мыслимые пути были пройдены и безрезультатно. Одно только чтение писем занимало уйму времени. Письма же были далеко не простые – исповедальные, вопиющие даже. Казалось, от страниц, исписанных разными почерками, исходит мрачная, обволакивающая энергия. Чтение засасывало. Чуть ли не каждое второе письмо для меня как для писателя могло стать зерном рассказа, повести, а то и романа – тем более, что авторы аккуратно писали обратные адреса (за редкими, редкими исключениями), надеялись на ответ, а потому могла завязаться интереснейшая переписка. Но… Когда все это? Я отвечал только на некоторые, да и то коротко. А еще звоня по телефону, люди, как правило, настоятельно просили о встрече.

Письма были разные…

«…Я открыл номер журнала с вашим рассказом и начал читать. После первых 10 страниц я закрыл журнал, равнодушно отметив, что о себе заявил очередной либеральный болтун-восьмидесятник /шестидесятник/. Но поскольку читать оказалось больше нечего, пошел дальше с постепенно возрастающим интересом.

Нет сомнений, что на ваше произведение последует поток писем с комплиментами или поношениями. Журнал опубликует первые и наиболее дубовые из вторых, каких-нибудь отставных майоров из дивизии Дзержинского, ненавязчиво давая понять, что в наше просвещенное время сталинистами и поклонниками твердой руки могут быть либо выжившие из ума старики, либо тупые и ограниченные люди.

Дело, впрочем не в этом. Я не причисляю себя ни к одной из групп, поскольку они существуют друг для друга и оплодотворяют друг друга, имея склонность с течением времени переходить на позиции друг друга. Наглядный тому пример академик Самсонов, в 50-е восхищенно писавший о «великом полководце всех времен и народов», а ныне это напрочь отрицающий.

Дело, повторяю, не в этом. Из всех наших разоблачителей вы выделяетесь большей искренностью, последовательностью и меньшей истеричностью.

Дело в том, что после прочтения ощущение такое, словно на интересующий меня вопрос – зачем? – ответили просто: а потому что. Короче, ощущение неопределенности. Что же вы хотели сказать? Только не надо подражать Высоцкому, ответившему: «Что я хотел этим сказать, я сказал».

Прежде, чем продолжать дальше, я слегка пройдусь по содержанию.

Первая часть привлекла меня эпизодом с фотографией расстрела басмачей и вашим рассуждением вокруг этого факта. Что тут сказать. Они убивали своих противников с вырезанием звезд и посыпанием их солью, нарезанием ремней с живота и спины. Так что пуля в затылок по сравнению с этим довольно снисходительно. Если вас поразил этот факт, то с большим основанием вы могли бы ужаснуться фактом расстрела Н.А. Романова с женой и несовершеннолетними детьми в Екатеринбургском подвале. С точки зрения абстрактного гуманизма (я, конечно, понимаю, что это типичный ярлык закоснелых догматиков и злобных ортодоксов, наклеенный на нашу передовую интеллигенцию), это куда более жестоко, тем паче, что он (и тем более его семья) никого не убивал. Но почему-то эту тему наши советские либералы пока еще обходят за километр (очевидно, в связи с 70-летием).

Вторая часть более интересна. Но и вызвала у меня то недоумение, о котором я писал выше.

Вы тертый жизнью человек, журналист, но ваши рассуждения на уровне небезызвестного рыцаря Ламанчского, смело вдарившего по этим самым, как их там… ветрякам.

Не мне учить вас философии, но вы рассматриваете милицию, прокуратуру, суд (т.е. то, что в совокупности именуют карательными органами) не как органы, как систему, а как набор личностей добросовестных и негодяев. Не допускайте негодяев в органы, и права личности станут прочно и нерушимо. Ну, кроме Туркмении есть еще и Кавказ, и Закавказье, Узбекистан, Таджикистан, Киргизия, Казахстан и прочие «станы». Можно поставить одну личность вместо другой, можно оздоровить обстановку в неславянских республиках, но несправедливые приговоры все равно останутся. Раз система работает, значит она неизбежно будет время от времени выходить из строя, вспомните автомобиль – он тоже ломается, хотя по устройству и функциям гораздо проще.

Вы предлагаете встать на место Клименкина. Встал. Стало жутко. Но так же жутко мне было, когда трамвай, в котором я ехал по Москве, сбил мужика, и он лежал в луже крови с расколотой головой. Сколько у нас задавленных, утонувших, сгоревших, какие еще виды несчастных случаев вам перечислить? Судебная ошибка – это тоже несчастный случай, даже если она умышленная. Раз человек живет в обществе (системе), он может пострадать, выпасть из нее, по причинам от него совершенно не зависящим.

Теперь более интересное – это ваша оценка деятельности карательных органов. Одни эмоции и никакого анализа.

Обратимся к истории. Рабовладение, феодализм, капитализм и социализм. Разные формы, разные названия – стража, полиция, милиция – и одинаковое отношение к ним как со стороны защищаемых, так и хватаемых. Впрочем, у последних есть какое-то понимание (на то и щуки в пруду, чтобы карась не дремал).

Чем же это объяснить. Я раньше представлял государство в виде большой избы, народ в ней хозяин, милиция это сторожевой пес, охраняющий добро хозяина.

Но по более зрелому размышлению я понял, что ошибся. Органы это не сторожевой пес а социальный ассенизатор. Когда ассенизация становится профессией, то поневоле придешь со временем к выводу, что окружающий мир – это большой сортир, а люди – переводчики хлеба на дерьмо. И ваши требования 100% справедливости, гуманности и чуткости примерно то же самое, что требовать от золотаря работать в белом халате и чтобы во время работы вокруг благоухало розами.

И последнее. Мне кажется, что вы все же дали ответ, сами не зная того. Это история с мужем вашей соседки, который надоедал вам в пьяном виде. Вы занимались уговорами. Ну да, вы благородный и интеллигентный, «бить человека по лицу я с детства не могу», вы занимались душеспасительными беседами и уговорами. Чем кончаются уговоры, отчетливо видно на судьбе Керенского, одинаково презираемого двумя противоположными лагерями. Вы пишете, как уважительно этот Жора стал смотреть, когда его забрала милиция. Уверяю вас, что если бы вы сами набили ему морду, он бы смотрел не менее уважительно. Но это грязная работа, пусть ее делают грязные люди, бойченки, милосердовы и иже с ними. Покуда вы будете бояться запачкать руки, бороться с жориками будут вышеперечисленные товарищи, ведь вакуум заполняется быстро. Либо убирайте грязь, либо не крутитесь под ногами с человеколюбивыми воплями…»

На этом письмо обрывалось, хотя осталось две с половиной чистых тетрадных страницы. Обратный адрес на конверте: г.Севастополь, К.Колонтаев. Письмо № 14.

Странное письмо. Несмотря на несколько пренебрежительный и капризный тон, я чувствовал, что мы с автором письма вообще-то единомышленники. Кроме одного вопроса, очень существенного. Вот это «…либо убирайте грязь» выглядело в высшей степени оригинально. То он призывает к самообороне против «жориков», а потом вдруг требует, чтобы кто-то «убирал грязь»… Кто? Что же касается описанных в «Пирамиде» моих отношений с Жорой Парфеновым, мужем соседки по коммунальной квартире, который «надоедал в пьяном виде», то если бы лично я набил ему морду, на моей писательской работе дома можно было бы ставить крест. Ибо Жоре только это и нужно было – тогда у него появилось бы увлекательное занятие и цель в жизни: мстить, мстить, мстить… И мне нужно было бы очень стараться, чтобы постоянно держать Жору в узде – тем более, что он был разрядник по самбо и килограммов на пятнадцать тяжелее меня. Для того и существует в обществе разделение труда, чтобы каждый делал свое дело, а суд и полиция, в частности, занимались «ассенизаторской работой». За нее им и платят. Что хотел сказать гражданин Колонтаев своим письмом, непонятно. По-моему, он сам это не понял, потому и не дописал. Хотя послал ведь…

Как-то не принято цитировать письма комплиментарные. Комплиментарные я цитировать и не собираюсь. Но те, что по делу, те, что явно от души и СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ, не процитировать считаю лицемерием и дешевым кокетством. Тем более, что они все ПОДЛИННЫЕ.

«…Прочла Вашу «Пирамиду». Я – старая женщина – становлюсь перед Вами на колени и целую Ваши руки. Написать Правду – это подвиг. И очень трудный подвиг. Подвиг совершил и главный редактор журнала и члены редколлегии. Всем им низко кланяюсь. Не знаю, что ждет Вас завтра (что нас ждет завтра), если с высокой трибуны стали раздаваться призывы переложить все на плечи основных виновников и забыть (Е.К.Лигачев). Призывают забыть море крови невинных людей, искалеченные судьбы… Но ведь мы, искалеченные, еще живы. Мы научились молчать, но забыть не в наших силах. И только потому, что нас научили молчать (и призывают опять молчать), и возможно такое беззаконие, которое творят органы милиции, «правосудия», МВД. Похоже, что перестройка не состоялась. А Вы, понимая это, заклинаете всех живых, порядочных людей действовать, чтобы не повторились культовые времена. И Ваше последнее: «Успеем ли?» говорит об очень многом. Но я верю: до тех пор, пока есть мужественные люди, подобные Вам и членам редколлегии, есть надежда на демократию.

С глубоким уважением

Галактионова И.В.

Мой адрес…»

Г.Ашхабад. Письмо № 184.

Хочу быть правильно понятым. Это письмо – как и другие подобные – я цитирую не потому, что автор письма якобы хвалит меня. Она хвалит не меня (меня она совершенно не знает), она поддерживает публикацию правды. Этим ценны письма читателей! Не важно для них кто написал повесть. Важно что написано. Так и воспринимаю я эти письма. Не лично. Не прав был Первый зам и другие редакторы, упрекавшие меня в «личной линии». Личная не задела бы читателей, которые обо мне лично понятия не имеют. Мою «личную линию» они восприняли как СВОЮ. В этом и суть. Мои «интеллигентские переживания» оказались близки людям! Это ли не главная цель писателя?

А вот еще письмо:

«…ОГРОМНОЕ СПАСИБО за Вашу такую нужную повесть. Это самая лучшая повесть, которую мне довелось прочитать за 24 года своей жизни. Это жизненно необходимо знать каждому современному человеку нашего общества. Повесть о повести показывает, что и в наше время правда всегда восторжествует, даже если порой не хватает жизни…

Еще раз огромное спасибо!!! – Ваша, а может и наша «Пирамида», дает о многом поразмыслить совсем по-другому…

Желаю творческих успехов!!!

Кукин Андрей».

г.Москва. Письмо № 183.

Заметьте: это, как и другие подобные письма, подтверждают мою мысль: не о Клименкине речь в моей повести и не о конкретном «оценочном» «кровавом деле парня». О Пирамиде речь, об атмосфере в нашей стране! Так и восприняли повесть читатели – что и пытался я с таким трудом доказать редакции уважаемого журнала.

«Юрию Аракчееву. Лично.

Прочитал Вашу статью в журнале 8,9 и Прошу Вас помочь мне. Я Пострадал от органов М.В.Д. Кировского р-она г.Саратова 2.05. 1980 г. В органах меня Били. Пытали на допросе, а когда я им Заявил что наних Пожалуюсь то они мне поеснили что Жаловаться мне придется Им и Наних если они меня неубьют то посадят так что я никогда неосвобожусь и слово свое здержали. Сфабриковали уг. Дело 24.07.1980 г. по сговору с Судьей я был засужен. И вот 8-й год я ищу Справедливость в СССР и чувствую что зря ее найти невозможно. Но прочел Вашу статью и почувствовал новый прилив сил. Я обращался во все инстанцыи СССР вовсе Газеты, Журналы, какие мне извесны, но никто нихотит мне помочь. Так как видно боятся за свою шкуру, да я и ранее судим Неоднократно. Но я Человек и Невиноват. Я неграмотный и заменя некому заступиться, денег у меня так нет, чтобы ковото заинтересовать. А на чисто человеческих отношением к Человеку никто нехотит и поэтому обращаюсь к Вам. Лично. Дело схожее. Но только там был Каспаров а здесь ненашлось порядочного человека. Еслиб вовремя статья была опубликована то возможно ктото бы и нашелся. Я обращаюсь к Вам как Вы Человек не посчитались ни с чем и Добились Справедливости в СССР и прошу Вас Помогите мне. Клянусь Вам я невиноват. За это время я получил кучу Отписок некоторые можно поместить в Журнал Крокодил. А это ответы с Высших органов Власти. Убедительно Вас прошу Помогите. Я невиноват и самостоятельная моя писанина безуспешна. Подробности и факты Собчу Вам, как Вам угодно. Хоть письменно. Хоть усно но желательно что бы Вы комне приехали на беседу и ознакомления Отписок.

Жду от Вас Помощи.

Пострадавши от М.В.Д. СССР

Пермская обл г.Кизел.

Ханин Виктор Дмитриевич.

Караул. Помогите».

Письмо № 9

Тотчас же после выхода № 9 журнала я послал оба номера в город Куйбышев Новосибирской области главному «страдательному» герою «Высшей меры», Клименкину. К Ноябрьским праздникам получил открытку:

«Дорогой Юрий Сергеевич! Поздравляем Вас с праздником! От всей души желаем хорошего здоровья, счастья, успеха в Вашем благородном труде! Спасибо Вам! Низкий поклон до земли.

Все, все Клименкины»

Вот еще письмо, которое я тоже никогда не забуду: крымский татарин, переселенный когда-то из родных мест в Сибирь, выражал «огромное уважение автору повести «Пирамида» и писал о том, что у них в селе был обычай: если кто-то из мужчин совершил подвиг, то каждый считает за честь встать перед ним на одно колено и поцеловать руку. Так вот он, автор письма, целует руку мне, автору «Пирамиды»…

Разумеется, ощущение от многочисленной почты было не столько радостное, сколько жутковатое и тревожное. Повесть моя зажила своей собственной жизнью, она отделилась от меня. Да, это было живое существо, рожденное мною, подправленное и усеченное редакторами, а теперь вот вырвавшееся на свободу. Повесть делала свое дело – она вступала в отношения с сотнями тысяч тех, кто ее читал, но она в то же самое время оставалась и моей частью. Каждый день приносил все новые свидетельства того, что она взбудоражила многих в разных концах огромной страны. И подавляющее большинство тех, кто писал письма, не только благодарило и поддерживало. Люди требовали от меня продолжения борьбы…

«Здравствуйте, уважаемый Юрий Сергеевич! Пишет Вам обыкновенный советский «урка». Я имел счастье прочитать вашу повесть в журнале и просто посчитал своим долгом выразить вам благодарность, а также сообщить, какую реакцию, какое мнение вызвала ваша «Пирамида» в наших злачных местах. Мне кажется, вам будет интересно это узнать.

Прежде всего удивление. Но удивление не самой книгой, а больше удивление, как это решились напечатать такую Правду! Большинство из нас сами соприкасались и не один раз с этими «бойченками», «джумаевыми», «милосердовыми» и пр. сбродом. Потому что к сожалению таких в этой системе большинство. Да, да, большинство – и этот факт оспорению не подлежит. Не надо возражать, Юрий Сергеевич, все равно в этом нас никто не переубедит. Мы почти все через них проходили много раз, и сейчас они почти все те же, может просто замаскировались в момент Перестройки. О, боже, сколько судеб они истоптали за эти десятилетия, сколько людей загнали в гроб раньше времени. Посчитать это уже невозможно. Вы на одном примере показали всю нашу систему МВД. У вас это получилось, она такая и есть, и не в одной Туркмении, а по всей нашей России-матушке. И Москва не далеко ушла, там еще похлеще дела творятся. Ваша повесть вызывает какие-то надежды что ли, давно во всех убитую веру в справедливость, но еще раз повторюсь, что теми измываниями органов над людьми, что у вас описаны, нас не очень-то удивишь (более того, мы это давно считаем в порядке вещей).

Мне лично очень хотелось бы узнать мнение простых русских людей об этой замечательной повести. Вам хоть пишут? Я внимательно стараюсь следить за прессой, но что-то еще не встретил никаких откликов, может рано еще. У нас «Пирамида» нарасхват, очередь ждут. Была бы возможность, я бы Вам присудил «Нобелевскую премию», не меньше. Знаете, Юрий Сергеевич, так много хочется вам написать, рассказать очень, очень много не за себя лично, а вообще. И про амнистию – эту каплю в море (которую отдали на растерзание местным властям), и про жизнь нашу собачью без дальнейших перспектив, потому что из многих сделали потенциальных преступников и просто животных…

Не могу удержаться – один пример. Совсем недавно один майор в нашей зоне всего-навсего в присутствии женщин (работающих здесь) и некоторых осужденных очень сильно избил одного «зека». И вместо того, чтобы осудить эту тварь по нескольким статьям «УК», его всего-навсего пожурили и перевели (по слухам) в другую зону начальником отряда.

Не могу, да и не имею возможности обо всем Вам писать. Хватило меня только на раз. 7-8 месяцев назад я на мой взгляд очень подробно и даже резковато с политической подоплекой (думал, хоть это заинтересует), написал почти роман в КГБ. Теперь жалею. Я конечно не надеялся, что такая солидная организация удостоит ответом мелкого советского жулика, но дело не в этом. Больше всего и очень давно меня интересует такой вопрос. Почему Гос-безопасность имея такое влияние, власть, силу, можно сказать сквозь пальцы смотрит на эти мягко выражаясь издевательства над народом. Ведь может так получиться, что расхлебываться придется им. Создается впечатление что – там такая же МАФИЯ как и МВД! Или наша «народная милиция» настолько сильна, что даже Гос-безопасность не хочет связываться? Юрий Сергеевич, у Вас, как я понял по повести есть там знакомый, попросите его, может он ответит на этот вопрос, или хотя бы (что маловероятно) даст Вам почитать мою писанину. А может мне так – все просто кажется в розовом свете? А?…

Что-то я отвлекся от темы. Садясь писать я собирался возносить вашу повесть до небес, но мне кажется я не зря отступил. Все один к одному. Как-то хотел написать Щекочихину или Чайковской. У последней была очень хорошая статья. Печаталась в «ЛГ» «Тайны следствия». Там, как Вы наверное знаете, описывались измывания наших органов над одним профессором. Интересно никто не задавал себе такого вопроса? Если эти выродки в форме МВД позволяют себе такие эксцессы с профессором!, то что они делают с простыми смертными? А то же самое, что описано в Вашей повести, правда и похлеще вещи бывают. Там – когда начинается следствие, тюрьма, суд только цветочки. Вся гадость собрана здесь – в лагерях. Но за это писать очень долго и этого пока касаться не буду. Скажу о себе лично. В возрасте от 14 до 20 лет, мне удалось пройти далеко не все каверзы какие есть в этой системе. Назову лишь некоторые «воспитательные методы», которые пришлось пройти мне лично. «Ласточки», «газы», «шланги», «карцера», «изоляторы», «дачи взяток», просто многочисленные избиения, а о таких мелочах как духота, холод, голод, грязь, вши и упоминать не хочется. И это происходило и происходит с каждым из нас.

Юрий Сергеевич, если честно, то очень хотелось бы с вами поговорить, порасспросить, может через года три с хвостиком я и заявлюсь – не прогоните? Только не подумайте, что я напрашиваюсь или еще что-то. Просто прочитав Вашу повесть – жить хочется!

А вообще-то у меня давно наступила апатия к этому миру. Из меня уже успели сделать потенциального преступника (по убеждению) и полу-животное. Как человек я не полноценный. Чуть-чуть о себе. Мне 24 года, сижу уже 4-й раз, пошел девятый год. Сам живу в Москве, а в данное время сижу в городе Астрахань. Горчаков Александр Владимирович.

Ну вот Юрий Сергеевич вроде пока все. Еще раз спасибо Вам большое, очень большое за Ваше выдающееся произведение, которое достойно быть рядом с лучшими публикациями Толстого и Чехова, Булгакова и Ефремова. Все. Больше нет сил и времени писать да и отправлять надо измудряться. Такие письма отсюда просто так не уходят. Желаю Вам дальнейших творческих успехов и счастья в личной жизни. А вообще Молодец!

До свидания.

С уважением…(подпись)

15-20 октября 1987 г.

П.С. Я тут поделился с некоторыми ребятами – написанным. Все говорят – все правильно, но кто-то сказал, что зря я употребляю некоторые выражения. Он мол человек культурный, писатель, а ты ему такие слова лепишь. Ему даже с кем-то поделиться неудобно будет. Мне кажется это не так. Я пишу своим языком, как думаю и как есть. Вы уж в самом деле извените, если что не так, нас здесь культурным манерам не учат».

(Письмо № 178).

Я упивался этими письмами, хотя чтение и было порой весьма и весьма нелегким. Сколько же стоит за каждым из этих посланий!

Естественно, что много писем было от самих заключенных, родственников или от тех, кто был заключенным когда-то. Многие просили о помощи…

«…Прочитав Вашу повесть искренне обрадовался. И основания для радости у меня очень и очень даже были. Все, что Вы описали в первой части «Пирамиды», мне довелось испытать на себе. Разница лишь в деталях. Но самое главное – от того и радость, – что к расстрелу меня не приговорили. А ведь могли – статья позволяла. Но мне попались очень гуманные судьи – даже вопрос об этом не стоял.

Как и в «Пирамиде», был следователь, который все может доказать. Помните поговорку: «Был бы человек, а дело, если нужно, найдется?» Следователь, который вел мое дело, говорил несколько иначе: «Был бы человек, а доказать вину – дело техники!». Был разговор следователя с матерью о цене – шесть тысяч, и я свободен. Назвав цену, следователь, видимо, исходил из платежеспособности моей матери, но не учел ее исключительную честность. Был первый суд, на котором председательствующий, посоветовавшись с прокурором и потерпевшей, принял решение о возвращении дела на доследствие… Потом был второй суд, на котором я чувствовал себя как бы зрителем. Потом мне объявили, что за просмотр спектакля с меня причитается… Одним словом – тринадцать лет лишения свободы. И дело такое же – оценочное.

Когда народный заседатель… Вы знаете, как называют народных заседателей? Кивало. От слова кивать (или кивает). Так вот, когда народный заседатель принес мне для ознакомления протокол судебного заседания, я, воспользовавшись тем, что мы были вдвоем, без свидетелей, спросил его – считает ли он мою вину доказанной. Он ответил, что судья считает доказанной, а он человек маленький и ничего не решает. Вот так.

Во время предварительного следствия один из тех, с кем мне пришлось общаться, сказал: «Ты попал в судебную машину, она тебя перемелет». Он, этот сотрудник, давно работает в следственных органах и знал, что говорил. Перемолола. Без доказательств. И не меня одного…»

Из письма В.И.Потапова, заключенного.

Архангельская обл.

Письмо № 120

Голоса

Да, я был уже автором нескольких книг, двух-трех десятков журнальных и газетных публикаций, выступал по первой программе радио не один раз (в связи со своими книгами о природе) и письма привык получать. Но никогда ничего подобного не было.

Зазвучали вдруг голоса – истинные, искренние голоса многих людей из разных уголков огромной страны. В искренности их я не сомневался. Многократно нашла подтверждение старая моя мысль о том, что когда человеку есть, что сказать и он не думает о том, как это сделать, а просто изливает душу, то получается художественно. Почти в каждом письме – своя музыка, музыка стиля, мысли, чувства. Это действительно голос. «Милые мои пишущие, читатели мои дорогие, – с горечью думал я. – Вы даже сами не представляете себе, что это и есть в высшей степени искусство, то есть самовыражение человека, речь души, вы не представляете себе, как я благодарен вам за это, но только некоторые из вас понимают, как теперь мне тяжело. Тут и ответственность, понимание ноши – надежд, которые вы на меня возлагаете, на мои хилые в общем-то плечи, – тут и сочувствие тем, кому тяжело, тут и четкое и все растущее ощущение невозможности оказать реальную помощь тем, кто в ней нуждался немедленно». Короче, я просто не знал, что делать. Некоторые из писем рвали душу и сердце. Увы, их тоже было слишком много. Некоторые безжалостно жгли.

«…Я ранее никогда не поверил бы, что у нас может твориться такое беззаконие. Наивен был со школьной скамьи, твердо уяснил, что правда это сила, а суд наш – это сама справедливость. Даже когда в колонии рассказывали о беззаконии и невиновности, мало кому верил, пока, как говорится, не испытал на собственной шкуре.

Находясь под следствием (во второй раз), я каждый день ждал освобождения, верил еще в справедливость, верил в суд. До этого я был судим, был виновен и поэтому с беззаконием не приходилось сталкиваться.

Но вот меня арестовали и предъявили обвинение по ст. 15, 117 ч.4. Мне 43 года, и я за свою жизнь не совершал подобного и противник любого насилия. Об этом я заявил следователю и сразу на арене появилась копия всех Ваших отрицательных героев (Бойченко, Милосердова, Викторы Петровичи).

Бойченко на допросах хоть не бил свою жертву, а эти пытали, били, заставляя подписать «признания».

Моя вера в справедливость рухнула. Фальсификация следователя, беззакония, творимые властью, круговая порука взяли верх над правдой, и меня осудили на 12 лет особого режима со ссылкой на 5 лет!

Я был оглоушен просто всем этим и долго приходил в себя. Но в справедливость все еще верил и стал писать, но ответы-отписки приходят, как близнецы.

Как говорится, беда не ходит одна. Когда я находился под следствием, моя супруга родила дочь. Сразу после родов врачи обнаружили у нее онкологическое заболевание мозжечка, т.е. рак. Сделали операцию, но она ожидаемых результатов не дала. Сейчас она инвалид 1 гр., на грани жизни и смерти. Дочери идет всего лишь третий год. Болезнь супруги и то, что я ничем не могу помочь семье, а из ответов-отписок понял, что справедливости нет и никому я не нужен со своей болью, и никому нет дела до того, что кучка фальсификаторов, чтобы не нести ответственность за безвинно просиженные мною 1 год и 5 месяцев в тюрьме, сделали свое черное дело, осудили.

Я впал в отчаяние, жить не хочется. И эта гадкая мысль, как назойливая муха, так и стала кружиться в голове.

Большое спасибо Вам, Ваша повесть вернула меня к жизни, вновь вернула мне силы, призывая к борьбе за справедливость. Если эта борьба за правду не только на бумаге, значит, разберутся. Но пока что я не встретил таких, как Каспаров, Беднорц. Журнал «Человек и закон» вообще не ответил, а Московские коллегии адвокатов отвечают, что все заняты. Мой адвокат по состоянию здоровья ушла на пенсию. Описал еще раз о своем деле и направил в «ЛГ». На имя зав. Отделом писем. Пять месяцев уже ходит моя жалоба, отправленная на имя Генерального прокурора Рекункова…

Находясь в 1984-85 гг. под следствием в СИЗО г.Новосибирска, я столкнулся с таким беззаконием (от следователя и администрации СИЗО), что нормальному человеку тяжело будет поверить в это. Много пишут о нарушении прав человека на Западе, смешно даже читать, когда сравниваешь то, что творится в наших застенках.

Находясь в СИЗО, я вел дневник, но его отобрали, пригрозив, что расправятся со мной, если я еще буду вести подобные записи.

Прочитав Вашу повесть, я решил восстановить по памяти то, что происходило со мной и со всеми, кто находился в 1984-85 годах в СИЗО:

Как били на допросе, заставляя подписывать «признания», как стращали застрелить, имитируя попытку к бегству, как применяли аферистические действия, как следователь старался закрепить меня за тюрьмой, прибегая к новой фабрикации дела, посадив с этой целью в камеру ко мне троих провокаторов. Один вынуждал меня на драку, а те двое должны были дать показания против меня. За что и как ежедневно избивали дубинками всех без исключения, как гоняли всех гусиным шагом по коридору, невзирая на стариков и больных. И много чего, о чем Вы, очевидно, еще не знаете. Через это прошли тысячи.

Времени на это письмо у меня всего лишь час, поэтому я не в состоянии описать даже о своем деле, человек ждет, так как официальные письма в журнал и газету не отправляют отсюда. Не знаю, дойдет ли мое письмо через журнал к Вам. Поэтому прошу Вас, напишите, куда мне выслать все то, о чем я напишу. Очень жду Ваш ответ. До свиданья. С уважением

Н.Замотайло.

Мой адрес: 663970, Красноярский край…

Замотайло Николаю Максимовичу»

Письмо № 6 (адрес – подробный…)

«…Уже второй год я добиваюсь рассмотрения и справедливого решения моей жалобы, но ничего не добился.

На десятки писем в Главрыбвод, ЦК Союза работников рыбной промышленности СССР, Прокуратуру РСФСР и СССР, в редакции «Советская Россия» и «Человек и закон» получаю одни отписки…

Ни в одном ответе нет даже того, что с жалобой моей ознакомились…

Как много и хорошо пишут в газетах и журналах о перестройке в правоохранительных органах, а на деле все по-прежнему. Неужели так всегда и будет: на поверхности (в средствах массовой информации) – одно, а в жизни – другое. Так было и раньше, а что же Нового?»

Рябков. г.Вологда.

Письмо № 328

«…Я читаю Вашу повесть «Пирамида». Сколько в ней правды! Я немного коллега Ваша. Вы – писатель, я – корреспондент газеты «Слава шахтера». Но моя газетная судьба нелегко складывается…

В Таджикистане мне создавали «ситуацию выживания». Интриги, провокации, подлости, клевета. Больше русские, типа героев Ваших – Милосердовой или «сестры Ищенко» /«нам здесь жить»/…

…А в быту хуже, чем в Вашей коммуналке. Меня поселили в общежитие швейной фабрики. Но заведующая, как домовладелец, спрятала журнальное письмо редактора и не прописывает меня уже 4 месяца… Меня обзывают ненормальной, грозят выбросить вещи. Ее «свидетелям», таким же грубым женщинам, я не по вкусу тем, что не пью, по воспитанию выше… Ей нужно было уметь при прописке «дать»… Много тут, в общежитии, грязного, подлого. Я как сотрудник газеты невыгодна. Но выселять не за что. И клеветой грозит, делает гадости. У меня нет защиты. Неужели восторжествует подлость?

Если бы вы приехали! Абсолютно не с кем поделиться, поговорить. Работаю с людьми, интервью беру. И в то же время…»

Юделева-Королева, г.Гуково, Ростовской обл. Письмо № 150.

«Открытое письмо автору повести «Пирамида»

Здравствуйте, уважаемый Юрий Сергеевич!

…Мне скоро будет 32 года. И разрешите представиться: Оляницкий Виктор Борисович. Пока лишь два письма написал я: одно – Александру Бовину, другое – Вам. Все остальные письма-жалобы осели и, наверное, изрядно пропылились в папках разных надзорных инстанций. Я хотел о многом Вам рассказать, но после прочтения второй части «Пирамиды» понял: Вы все знаете!

…Ваша «Пирамида» наполнила меня двумя взаимоисключающими чувствами: апатией и светлым пятнышком оптимизма… Именно сейчас Правда поможет сохранить национальное богатство народа – его достоинство, гордость, талант!

Но почему Апатия? Вы знаете то состояние усталости, апатии, когда все силы иссякли, когда не ощущаешь больше физической боли, а вокруг тебя пустота, бездушность, редкие вопли загнанных невинных, вопли ленивые, нечеловеческие, без азарта, с чувством безысходности. А тебя вновь и вновь пинают, уже лежачего, уже избитого. Пинают, прикрываясь законом, заботой о благе государства. Добивают бойченки, джапаровы, милосердовы – злые силы. Стена, китайская огромная стена из злых сил в Вашей повести и… в жизни. И Ваш голос, настойчивый, добрый, но одинокий, без силы власти, без силы казнить или миловать, которая есть у них: у Бойченко, Ахатова, Милосердовой! Затем их безнаказанность. Ведь их ошибки всегда звучат однозначно: добросовестное заблуждение! Закон в отношении лиц, пользующихся законом и призванных блюсти его пуще собственного благополучия, не срабатывает. Зло остается злом. Да еще мстит за потревоженное спокойствие и во всю Ивановскую разглагольствует о государственном интересе, о моральных принципах, о высшей истине… Поверьте, это уже не больно, это еще страшнее… Круговая порука, замкнутый круг. Круг, из которого выйти практически невозможно… И идеальные Каспаровы теряют рассудок, трусливые Семеновы кончают жизнь в тугой петле… А где же добро? А Добро всем миром пытается спасти истину, судьбы людей – голыми словами, голыми руками против вооруженных властью сил зла… Кому нужна эта «борьба»?

Кстати, в повести Вы ставите проблему, но решение ее не проглядывается. Может быть, изменение законодательства, освежение моральной чистоты общества принесет свои плоды?…

Я могу смело причислить себя к жертвам правовой бюрократической машины… И был у меня свой Бойченко (Шерепенко П.Н.), свой Джапаров (Федченко А.С.). И все это не в далекой Туркмении, а в столице Украины.

Честно говоря, в борьбе с бездушной китайской «стенкой» надзорных инстанций теряю надежду, веру в справедливость. А ведь дело мое не оценочное. Точные, документальные факты бьют прямо «в десятку». Явные ошибки, требующие немедленной отмены приговора… И хочется кричать, звать: «Люди добрые, что же это делается?!» Где же вы, умные, честные профессионалы – Сорокины, Бариновы, журналисты «ЛГ»? Где же вы? Может быть, такие люди бывают лишь в книге? Юрий Сергеевич, дайте хоть одному из них обладающих властью казнить и миловать, прочитать мое письмо. Я оттого и зачал его открытым.

Рядом со мной не было таких людей, как в Вашей повести. И если б смертный приговор был вынесен, не писать бы мне этого письма. А ведь каждый из нас имеет «шанс» оказаться в роли такого вот «преступника». А дома – дочь приглушенным голосом спрашивает: «Где папа?» Она уже 2,5 года не видела отца.

А наказание мое – 14 лет лишения свободы.

…Знаете, отчего пятнышки оптимизма? Я поверил Вам, что все-таки где-то есть такие замечательные люди – Сорокин, Баринов, – которых беспокоит судьба отдельного человека, которые профессионально исполняют свой долг… Вы не можете говорить неправду!

Знаю, что Ваши возможности ограничены. Но ведь я не прошу помиловать, снизойти, я прошу установить законность. Для каждого юриста это должно быть не только обязанностью, но и делом. Но, помилуйте, скажете Вы, причем здесь я!… Я испытываю чувство стыда, бестактно вмешиваясь в ваш покой, такой нужный для житейских и творческих дел. Но в то же время Вы – писатель и судя по повести, – настоящий, человечный. Мне кажется, что дело писателя спасать человеческие души, как и призвание врача спасать человеческие жизни…

Чем Вы можете мне помочь? Трудно ответить: Ваш ответ – и то поддержка, но если бы Вы смогли обратить внимание некоторых лиц из Прокуратуры СССР на факты, аргументы моего дела, и если б дело направили на расследование, тогда я смог бы назвать Вас своим спасителем.

По аналогии с «простыней» Вашей повести я готовлю свою «простыню», в которой объективно отражается линия обвинения и линия защиты. При сопоставлении этих двух линий любому непредвзятому исследователю станет ясно: вины осужденного в смысле уголовной наказуемости нет. В административном плане – штраф, выговор, лишение премии – есть, но не более того… В деле есть неопровержимые доказательства, что хищения нет.

В Вашей повести по крайней мере есть жертва, и следствие усиленно «ищет» убийцу. В моем же деле нет даже «жертвы», то есть самого факта хищения…

С уважением и надеждой…»

К «Открытому письму» приложено сопроводительное письмо брата заключенного В.Б.Оляницкого:

«Очень Вас прошу помочь в нашем деле моего родного единственного брата… То, что он пишет, все правда… Он невиновен. …Буду Вам очень благодарен за помощь. Вы спасете мою жизнь и жизнь брата…»

Черновицкая обл. г.Сокиряны.

Письмо №112.

Крики о помощи

Что делать? Даже просто ответить хотя бы на некоторые из таких писем – задача не из простых. Что ответить? Попытаться «вдохнуть бодрость» душеспасительным советом? Хоть так, конечно – иной раз и слово поддержки поможет, но…

Это ли им нужно? Многим нужна конкретная, реальная помощь. Юридическая. Журналистская. Писательская. Прекрасно понимая, что человек, сидящий в тюрьме или лагере, частенько может считать себя невиновным (многие ли из нас в жизненных передрягах верно оценивают степень своей, а не чьей-то вины?), я в то же время совершенно недвусмысленно ощущал: многие правы. Я читал эти чернильные каракули на тетрадных листочках – то старательно выведенным мелким бисером /чтобы побольше уместилось в малом конверте, переданном на свободу с надежным человеком…/, то нервно летящими, размашистыми, угловатыми линиями, то аккуратным, почти печатным текстом /чтобы было прочитано, и чтобы не ломал глаза адресат, читая/ – и помимо чисто событийного, фактического, что ли, смысла, ощущал некую дополнительную информацию, исходящую от почерка, от манеры письма, от самих листков бумаги /многие вызывали ассоциации с письмами военного времени, весточками с фронта, да и с теми, случайными – о них мы знаем из материалов последнего времени, – которые доходили из мрачных, бездонных глубин Архипелага ГУЛАГ/… Нет, не думаю, что я попадался на удочку. В журнале сказали: «Не обольщайся! Эти зеки, естественно, только и думают о том, чтобы выбраться на свободу, потому-то и осаждают тебя: авось, выгорит, авось, поможет…» Доля правды в таких словах, может быть, и была, но до чего же все-таки въелась в души людей предвзятость! – думал я. Зэк – значит, точно, виновен, так что ли? И это при том, что все теперь знают о нашей процентомании, лживой отчетности, стремлении всегда защитить честь мундира, поскорее отрапортовать о «раскрытии дела». А доморощенная, пылко любимая нами секретность во всем, что касается «негативных явлений» нашей жизни и особенно нашего строя? А бесконтрольность? «Всякая власть развращает, а абсолютная власть развращает абсолютно». А если эта власть, к тому же покрыта туманом секретности и полностью бесконтрольна? Неужели не заставила прозреть «скептиков» информация, которая полилась сейчас со страниц газет и журналов? И как же странно было, что слова эти услышал я где? – в том самом прогрессивнейшем нашем журнале, напечатавшем мою «Пирамиду»…

Ведь что такое государственная и, в частности, юридическая система, то есть свод законов и правил, ее составляющих? Это то, без чего не может жить общество, состоящее из многих, многих людей. Но создана она ведь не ради себя самой. А ради того, чтобы люди могли жить нормально все вместе, чтобы один не угнетал, не использовал другого в своих чисто личных, эгоистических целях. Чтобы гармонично, разумно развивалась экономика, промышленность, культура общества. Чтобы по возможности всем было хорошо. Чтобы каждый в принципе мог заниматься любимым делом, общаться с другими, любить и быть любимым. Любое место, любое звено в государственной пирамиде святы, ибо от действий людей, их занимающих, зависит благополучие многих. И чем выше место, тем выше ответственность. Тем более в юридической и судебной системе, следящей за исполнением законов. А что мы видим? Сплошь да рядом именно те, кто занимает высокие посты, роли своей толком не исполняют, а то и считают вполне нормальным для себя использовать руководящее место свое в чисто личных целях. Вот же кто настоящие преступники, самые опасные причем, ибо во-первых скрытые, во-вторых вооруженные рычагами, которыми обеспечивает их пирамида власти. Обычный уголовный преступник, пусть даже рецидивист, унизит, ограбит, убьет одного, двух, ну, допустим, даже десяток-другой человек. Высокопоставленный, облеченный государственной властью преступник, губит сотни, тысячи, миллионы людей. Ясно же, что именно такие преступники должны нести наказание самое суровое, неотвратимое. А что мы видим в действительности? Все ровно наоборот.

Конечно, обычная уголовная преступность у нас высока. Настоящих преступников, сидящих в тюрьмах и лагерях, очевидно, немало. Их место – там. Ну, а попавшие по ошибке? Ну, а те, которые стали жертвами «выполнения плана» по «раскрываемости»? А те, кто оказался там в результате преступления власть имущих, лживых законников, которые наголо жируют, пользуясь своим положением? А сами порядки в «зонах», в тюрьмах, в судах? Случайно ли, что и зэки, и «свободные» граждане в один голос пишут об узнаваемости, типичности отрицательных героев «Высшей меры» и «Пирамиды»?

«…По моим прикидкам в Союзе осужденных на различные режимы на сегодняшний день около пяти миллионов человек. Это минимум. Из них 50 % осуждены за конкретное дело, но срок наказания завышен. 10 % осуждены вообще не за дело. 10-15 % осуждены на заниженные срока, то есть купили. Остальные сидят правильно» – выдержка из письма заключенного, бывшего капитана Советской Армии С.Ю.Руденко (Письмо № 66).

Так это или не так, мы знать не могли ни тогда, ни теперь – ЭТА статистика у нас если и публикуется, то проверить ее вряд ли можно, хотя подобные расчеты и цифры содержатся во многих письмах. Да ведь после Гулаговского нашего прошлого не было решительных изменений ни в юридической системе, ни в пенитенциарной /тюремной/. Совершенно очевидно, что лагеря и не могли стать принципиально другими – пусть и не расстреливают сейчас миллионами в застенках КГБ и не топят баржи с заключенными просто так, не высаживают сотни обреченных людей на диких необжитых берегах далеких сибирских рек. Пусть даже и сообщается о закрытии некоторых зон… Принципиальных изменений нет, в этом убеждены все авторы писем.

А подавляющему большинству писем я верил. И стиль, и способ изложения, да и сам почерк убеждали в искренности их авторов. Между прочим, не все считали себя невиновными, не все просили помощи для себя лично. Но о несправедливости, несовершенстве судебной нашей системы, о насилии и произволе в лагерях, о постоянном унижении человеческого достоинства писали все, как один. И очень похоже.

Главное же, что трогало по-настоящему, – доверие. Люди писали о весьма серьезных, опасных для них вещах и честно сообщали мне свой адрес. Все. Единственное письмо было анонимным – № 79, то, которое я кусками привел в первой части: от женщины, пишущей об использовании у нас психиатрии в репрессивных целях. Но и там искренность автора не вызывала сомнений…

Нужно, необходимо было помочь. Но чем? Как? Повторю, что только одно лишь чтение писем и ответы хотя бы на некоторые из них занимало уйму времени, не говоря уже о том, сколько это стоило нервов. Да, я пытался сделать хоть что-то, но, увы… Думаю, что и целая комиссия не справилась бы с такой нагрузкой, учитывая количество писем и степень сложности помощи тем, кто прошел уже все круги, все инстанции нашей хорошо отлаженной «зоны защиты» Системы от тех, кто стал ее естественной жертвой. Все больше и больше я понимал… Вернее, нет. Все глубже и глубже я осознавал то, что понимал и раньше: пирамидальная «кюстиновская» система достигла теперь весьма высокого уровня совершенства. Самозащита ее прекрасно отлажена, и хитрость заключается в том, что почти нет слабых звеньев, нет просветов в колючей проволоке: попавший в зону теряет всякую возможность сопротивления, пути назад нет, он может двигаться только лишь в одну сторону – вниз. В глубину. В бездну. Хотя… Хотя все равно вспоминались Каспаров, Беднорц, Румер, другие герои-победители «Высшей меры», как и сам Клименкин, не подписавший прошение о помиловании.

«…Обращаюсь к вам с настоящим письмом в отчаянии и последней надежде, после стольких уже бесплодных обращений в самые различные инстанции и правоохранительные учреждения разных уровней.

Дело в том, что я осужден по грубо сфабрикованному делу к длительному сроку лишения свободы.

Причиной фабрикации дела явилось стремление местных правоохранительных органов дать прекрасную картину раскрываемости преступлений, был конец года и надо было во что бы то ни стало «закрыть» как можно больше нераскрытых краж…

Дело в конечном счете построили на в буквальном смысле выбитых у меня в ходе дознания частичном признании своей вины в результате продолжавшегося три дня зверского избиения…

Обращаясь к вам, я хорошо отдаю себе отчет в том, что подобного рода делами, жалобами и письмами сейчас, когда число ищущих правду и справедливость людей, поверивших в них, резко возросло, буквально забиты все центральные газеты, прокурорские и судебные органы…»

г.Якутск. Сизых Н.Н. Письмо № 262.

«…Пока каждый занимался исключительно собой и никому не было дела до дела – злые, подлые людишки сгруппировались и теперь легко и просто загоняют неугодных им людей в тюрьмы, расстреливают, убивают веру в справедливость… Наши нынешние суды страшней атомной войны, они калечат людей, убивают веру в справедливость, в то, что закон один для всех. Вот отсюда начинаешь смыслить, а где же Родина-мать. Мать настоящая всегда защищает своих детей, а потому когда требуется, дети встают на защиту Родины-Матери. В свое время я ходил по последним метрам нашей родной земли и готов был в любой момент встать на защиту Родины, потому что был уверен, что Родина видит каждого, а теперь эту веру во мне убили бюрократы. Меня никто не смог защитить от произвола. Где мое право на защиту, гарантированное конституцией? Где вышестоящие инстанции? Да они все в руках ахатовых, милосердовых и им подобных подлецов… Да, сейчас ветер перемен, вот и Ваша повесть вышла, и вообще пресса заработала правдиво, остро, стала высвечивать почти, да потому что ветер перемен еще не ворвался в должной степени в «места не столь отдаленные». Это не исправительные лагеря, это рассадники зла и всего прочего…»

Ставропольский край. Лаушкин А.М.

Письмо № 252.

«Антисоветчик»

(письмо из Хабаровска)

«…Прочел в журнале Вашу повесть. От всей души поздравляю Вас с ее изданием. Искренне сожалею, что напечатали ее не там, где ее бы надо печатать. Место Вашей повести – на страницах газет, а не в таком редком издании, как журнал. Эта повесть в журнале – крик тонущего в безбрежном океане. (К великому сожалению, ее мало кто прочтет). И тем не менее – спасибо Вам и за повесть и за Ваши труды тяжкие по ее изданию.

Но я пишу Вам не только за тем, чтобы выразить свою признательность. Прочитав Вашу повесть, я искренне поверил в Вашу порядочность. Очень надеюсь, что Вы сможете выкроить время на ответ мне.

Помогите пожалуйста хоть советом! Я – в отчаянье! Я потерял веру в людей, общество, Закон, Советскую власть!

В 1984 г. я был осужден за преступление – которого не совершал. Более того, преступления (как такового) не было вообще. В основу уголовного дела легла 100 % клевета. Ну, а в клевете (как известно) всегда есть примесь правды, подлинного случая, биографической достоверности. Я хочу сказать, что в основу уголовного дела положили крайне извращенные факты из моей жизни. В результате – 6 лет лишения свободы…

Само собой разумеется, что я не признал своей вины в предъявленном обвинении и не признаю. Пытаясь доказать, что я без вины виноватый, я писал: в Верховный Суд РСФСР, в Прокуратуру РСФСР, лично Прокурору РСФСР, в Прокуратуру СССР, лично генеральному Прокурору СССР, в Президиум Верховного Совета СССР и лично председателю П.В.С. СССР А.А.Громыко, Генеральному секретарю ЦК КПСС Горбачеву, министру юстиции СССР Б.В.Кравцову, председателю КГБ СССР Чебрикову, в Госпартконтроль, в отдел надзора за органами МВД и юстиции при ЦК КПСС, в Комитет Гражданских прав…

Помощи я нигде не получил. Мои жалобы либо исчезали бесследно, либо опускались по инстанциям к тем, на кого я и жаловался. То есть – либо в крайсуд, либо в крайпрокуратуру, Ну, а оттуда – один и тот же ответ: «Сиди и не рыпайся!»

В целом я имею около 80 официальных ответов.

Одновременно с этой бесплодной перепиской я заболел в местах лишения свободы туберкулезом. В июне 1985 года я официально отказался принимать лечение от Советской власти, в знак протеста против произвола Советского правосудия. О своем отказе я уведомил нач-ка тюремной больницы, краевую прокуратуру и прокуратуру РСФСР. В больничке от меня потребовали расписку и вложили в историю болезни. С Прокуратуры РСФСР ответа не было. Крайпрокуратура ответила: «Осужден согласно Советских Законов правильно»…

В общем – дохлый номер! Я не добился своим отказом ничего. Болезнь прогрессирует, но я не лечился и не лечусь уже третий год.

В мае 1987 года, доведенный до отчаяния, я пишу в Президиум Верховного Совета СССР – отказ от Советского гражданства. Мне пришел ответ с краевых органов. Они писали, что пока я сижу – не имею права отказываться от Советского гражданства. В общем – опять ничего не добился…

Поняв, что ничего не добьюсь, я решил испытать счастья в другом месте. Я пишу в редакции журналов «Человек и закон», «Советская юстиция», «Огонек», пишу в редакции газет «Известия», «Советская Россия», «Правда» и прошу помощи.

С редакций газет – ответов не было. С редакций журналов пришли ответы, что редакции – не вмешиваются в подобные истории. Вот так и закончились мои попытки получить помощь от нашего гуманного, справедливого, отзывчивого общества…

Сидеть мне еще три года. Жаловаться больше некуда, да и бесполезно. Вряд ли я отсижу эти оставшиеся три года. Меня – сожрет туберкулез. Но даже если случится чудо, и я выживу без медицинской помощи, то все равно у меня нет будущего:

Во-первых, долго ли я протяну с прогрессирующим туберкулезом?

Во-вторых, у меня отняли все! У меня нет и не будет семьи, у меня нет крыши над головой, нет денег, чтобы начать новую жизнь с абсолютного нуля! Да и где взять силы, нервы – чтоб начать жизнь с нуля в 38 лет???

В общем, новая жизнь по освобождении – это утопия.

Юрий Сергеевич! Очень хотелось бы знать Ваше мнение: зачем жить? Единственное, что мне остается – это месть! И не просто месть, а жесточайшая! Чтоб окружающие – содрогнулись от ужаса…

Только вот кому мстить? Тем, кто оклеветал, или тем, кто меня посадил???

Но для этого надо выжить. А как???

Коммунисты кричат: Зарубежная пропаганда разлагает людей, ищет в нашем обществе слабых духом, падких на тряпку и т.д., и т.п.

Идиоты!!!

Зарубежные пропагандисты и агенты ЦРУ США – ничтожества перед Советской действительностью.

Те, кто прошел сквозь ад Советского гуманизма, не нуждаются в пропаганде Запада. Они – готовые враги Советской власти. И я – один из этой многочисленной толпы. Нам, хлебнувшим Советской действительности в натуральную величину – остается только ждать своего часа. Поневоле на память приходят строки: «И верю я – взойдет она! Звезда пленительного счастья. Россия вспрянет ото сна…»

Простите! Звучит слишком патетически, но как до боли близко, точно и метко…

Юрий Сергеевич! Возможно, Вам неприятно читать эти строки, наполненные ненавистью к Советской власти, но я не хочу скрывать от вас, что доведен уже до крайности…

Очень надеюсь получить от Вас ответ.

С уважением. 22.11. 87 г. г.Хабаровск»

В письме и фамилия, и точный адрес… Письмо № 222.

Кто же антисоветчик? – хотелось спросить, прочитав это письмо. Он ли, затравленный до крайности человек? До какой же степени дошла непробиваемость нашей Системы, если она САМА пестует эту ненависть! Да и осталось ли в тех людях, с которыми человек этот столкнулся, хоть что-то советское? А ведь «советское», между прочим, происходит от слова «совет».

«СОВЕТ», согласно словарю В.И.Даля – «сход и съезд людей в условное время, для совместного обсуждения дел. «Жить в совете» – значит в мире, согласии, дружбе». (См. т.4, стр. 257).

Мы привыкли автоматически выборматывать эти слова – «советский, антисоветский», – не вдумываясь в их смысл. Но много ли действительно советского в нашей Системе?

Пресса

Да, казалось бы, мне, писателю, нужно только радоваться столь громкому читательскому резонансу. Я и радовался. Я понимал, конечно, что далеко не все правильно прочитали и приняли повесть, но ведь много, очень много таких, которые ПОНЯЛИ. К тому же ведь далеко не каждый из тех, кого взволновала повесть в журнале, тотчас садится за письмо ее автору, а значит, моих единомышленников много, очень много. Души людей, в которых не погасло, не задушено материальным духовное начало, я представлял себе в виде этаких огоньков во мраке бездуховности на просторах моей страны – они светились везде, они вселяли надежду. Этакое тайное, необъявленное, но крепкое братство близких по духу – тех, с кого начнется и кем поддержано будет грядущее возрождение Родины. Хранители святого огня…

Да, помочь надо было. Некоторым – немедленно. Но – как? Пресса о «Пирамиде» молчала, резонанс был исключительно читательский, никакого практического резонанса не наблюдалось. Наоборот. Дружное молчание прессы было странным и навевало невеселые размышления… Помочь можно было бы, если бы мой голос приобрел вес в официальном, так сказать, исчислении. Этого я и ждал. Столь бурная читательская реакция неминуемо должна была дать и официальный всплеск – в газетах, журналах, на телевидении, – тем более, что время-то какое: гласность! Если в «Высшей мере» была затронута проблема серьезная, то уж в «Пирамиде» – тем более. Если по выходе сборника с «Высшей мерой» я получил лишь несколько писем, то тут был обвал, цунами. Ей-богу я не ожидал столь бурной и столь благожелательной читательской реакции. Но…

Пресса молчала.

Промелькнула маленькая рецензия-колонка в газете «Известия» в первых числах сентября – тотчас по выходе журнала со второй половиной.

И все.

А письма все шли и шли. С почты мне звонили, чтобы я сам приходил за пакетами, которые устали пересылать из редакции журнала.

Огни во тьме

Было бы неправильно думать, что писали главным образом заключенные. Писем от них было меньше половины! Однако писали люди как будто бы об одном и том же – о беззаконии, бесправии, преследованиях за критику и жалобы на несправедливость властей. Стерлись грани между свободой и зоной – одно переходило в другое, – и, читая письма, не всегда можно было сразу понять, где сейчас находится автор, на свободе или в заключении. Боролись люди, хоть так – письмами писателю и своим неприятием мерзости пытались противостоять «кюстиновской» пирамиде.

В журналах у нас стали во множестве появляться рассказы и повести о том времени, когда была написана эта знаменитая песня: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек…» Там же: «Человек проходит как хозяин необъятной Родины своей…» Эти слова как раз тогда были написаны, когда в тюрьмах и лагерях сидело и гибло до 10% населения – взрослые, дети, женщины, старики… Те же, что оставались «на свободе», умирали духовно – нравственные начала гасли в дрожащих от страха, исступленно цепляющихся хоть за какое-то существование телах. И все-таки… Были, были те, кто и на самом деле верил в то, что декларировали те, кто стоял у руля. И не сдавался.

Правда, это происходило не всегда явно.

Вот письмо, которое в моей почте лежит особняком. Как это ни странно, однако оно единственное в своем роде. С большим трудом я отыскал его среди сотен других и очень дорожу им, ибо оно – «альтернативное». Привожу его полностью, не изменив ни слова.

«Уважаемая редакция!

Прошу передать нижеследующее автору повести «Пирамида» Юрию Аракчееву /№№ 8-9, 1987 г./.

Уважаемый Юрий Аракчеев!

Дочитал таки Вашу «Пирамиду», которую Вы почему-то окрестили повестью, хотя положа руку на сердце, больше чем очерком ее не назовешь. Вы удивляетесь почему на ее первую публикацию ни критика, ни читатели никак не прореагировали, народ безмолвствовал. Боюсь, что и на журнальную публикацию повести реакция будет такой же. Почему?

Народ безмолвствует, когда на его глазах совершается особенно тяжкий грех. Взяв за основу довольно таки сомнительный факт нарушения социалистической законности, Вы не довольствовались принятыми партией и поддержанными всем народом мерами борьбы с породившим их бюрократизмом. Вы впрямую толкуете этот факт, а также и некоторые другие, подобные ему, не как отдельные сугубо бюрократические извращения, а как пороки изначально присущие советской власти и социализму.

Вам не кажется, что такое Ваше утверждение весьма и весьма созвучно с рейгановским: «СССР – это империя зла»?

Мало того. В своем кредо Вы пишете: «Проходят «героические» периоды истории, утихает шум, вызванный каким-то трудовым или ратным подвигом» и так далее, в том же духе. Вы, походя, глумитесь над великими жертвами, понесенными нашим народом, над его великими свершениями, оплевываете его всячески и требуете почему-то от него же рукоплесканий!

Да еще о каком-то достоинстве своем говорите! Выходит, что весь Советский народ, построивший и утвердивший во всем мире социализм, самое справедливое общество, не имеет человеческого достоинства, а Вы его имеете! Вы и Солженицын, отсидевшийся в войну в местах столь отдаленных от фронта, а после войны выдавший именно себя за героя, достойного Нобелевской премии за то, что оплевал свой народ, социализм.

Читая Ваше произведение, начинаешь понимать, почему репрессированных при Сталине называли врагами народа. Неужели Вы не понимаете, что толкаете страну в хаос, пережитый Венгрией, Чехословакией, Польшей, начинающийся, как правило, с подобных публикаций в литературе /вспомните «Литерарни листы»!/

Боже! Как же вы надоели, последователи Герострата, готовые и способные на все, лишь бы прославиться! Но чем же провинились перед вами советские люди, доказавшие свое достоинство в труде и в бою? Разве только тем, что позволяют еще и охаивать себя? Впрочем, вряд ли Вы это поймете…

Гнездилов Павел Кириллович, участник

Великой Отечественной войны, пенсионер.

Гор. Орел

17.9.87 г.» /Письмо № 155/.

Да, это письмо заставляло думать. Оно не вызвало во мне раздражения. Павел Кириллович безусловно во многом прав. Да, идеалы социализма и с моей точки зрения весьма справедливы, но так ли уж следовали им советские руководители? А еще более те, кто лихо пользовался возможностями репрессивного аппарата и использовал служебное положение в своих корыстных целях. И именно то, что идеалам не следовали сверху, превратив их по большей части в декорацию, развращало и людей, которые тоже научились использовать эти возможности для своих мелких нужд – отобрать у соседа участок, квартиру, или отомстить «обидчику», просто написав донос в психушку, милицию или КГБ… И все это в результате обесценивало труды и подвиги честных советских людей, превращая окружающую реальность в ад для тех, кто пытался-таки идеалам следовать. И в значительной мере исказило систему. Это и есть та самая «пирамида» – остроконечная пирамида власти, что и дало основания таким как Рейган, называть нашу страну «империей зла».

Теперь приходится открывать глаза и вытаскивать из ушей затычки… Легко ли видеть теперь, к чему привели великие жертвы? Легко ли переосмыслить жизнь, честно (а в отношении Павла Кирилловича я почему-то уверен, что это именно так) отданную служению великим идеалам, которые были так лихо, бездумно искажены и бессовестно преданы именно теми, кто с таким пафосом их провозглашал. Неужели и сейчас Павел Кириллович верен людям, которые явно же думали об укреплении личной власти, а вовсе не о «святых идеалах»? Неужели и теперь он все еще судит по словам, а не по делам?

Что же касается самих идеалов – свободы, счастья, достоинства людей, – то в «Пирамиде» я ведь не подвергал их сомнению, а вовсе даже наоборот. И неужели и сейчас Павел Кириллович считает, что мы действительно «построили и утвердили во всем мире социализм, самое справедливое общество»?» – думал я.

Да, на первый взгляд казалось, что атмосфера у нас во времена «перестройки» изменилась сильно. Во всеуслышание говорилось такое, о чем раньше страшно было и думать. Да, вот же вопрос: стал ли у нас человек свободным, вольно ли дышим мы, хозяевами ли по Родине своей «проходим»?

В письмах удивляли меня не многочисленные жалобы на беззакония и преследования. Удивляло то, что находились-таки люди, не потерявшие способности мыслить. И даже – бороться. Действительно – за идеалы. Почему же не поддерживают их, такие как Павел Кириллович Гнездилов? Почему же он как бы не замечает их? Ведь они пишут правду, а значит не все благополучно в «королевстве датском». Разве можно идти вперед, если закрываешь глаза на недостатки.

Но билась, билась мысль, трепыхались, словно язычки пламени, ростки духа народного.

Да, вот на таких людей – надежда.

Исповедь директора школы

«…Вы убедительно раскрыли суть построения порочной «пирамиды» (системы управления страной), в которой, как редкие алмазы, можно найти порядочных людей.

Все правильно!

Порочная «пирамида» выросла в результате порочной системы комплектования кадров, управления всех звеньев и уровней сверху вниз. Именно эта «система» порождала и ПОРОЖДАЕТ больших и маленьких «Сталиных» во всех звеньях, на всех уровнях. При «Сталиных» неизбежно вырастают «Берии» и т.д., и т.д.

В порочной пирамиде крайне трудно, невозможно работать руководителям с элементарнейшими человеческими качествами, если они честны и принципиальны. Если человек не способен приспособиться, угодить – работать ему не дадут! 60 лет пытаются бороться честные люди с этой системой безуспешно!

Система морально разложила общество, в первую очередь – руководящий аппарат. Самый убедительный герой Вашей «Пирамиды» – Ваша жена!

Да, система сделала нас такими: «И вообще никому нет дела до дела!!!» А тем, кому есть дело до дела: ох, как же им жить в нашей «светлой» действительности тяжко – дальше некуда. Ваши герои – реальный пример…

Я сам такой «чудак». 13 лет отдал народному образованию. За 5 лет (при всеобщем развале «образования») слабая 8-летняя школа стала лучшей средней школой области (я был директором). Не знаю, подойдет ли хоть одна школа области к уровню организации ее работы в 1970 году (она и сейчас лучшая пока в области) к 2000 году. Мне работать не дали, не помогла «перестройка» и письма учителей, родителей. За что? Настоял, чтобы отпустили с должности зам. зав. облоно. Но «чудакам» неймется.

В 1984 г. перешел работать заместителем директора проектного института. Директор ворует. «Перестройка» смутила? Сказал. И – 2 года защищали жулика, отпустили на пенсию, только 400 рублей удержали гражданским иском.

А я: 2,5 года преследования. Один раз «сокращали», восстановился через 6 месяцев. 28 мая 1987 г. уволили второй раз по статье. 25 писем в прокуратуры РСФСР и СССР, 22 письма в центральные парт. органы. Больше 100 писем в центральные газеты и т.д. (Все вы, уважаемые товарищи, писать можете хорошо, но, понял, на «страницы» пробиваются «чудаки», единицы). Может быть, добьюсь справедливости? Но с кем нужно бороться? С порочной системой, в авангарде которой административный партийный и советский аппарат? Этот аппарат сегодня – главный противник «перестройки».

Поддержала областная газета. Корреспондента 4 месяца преследовали, пока «факты подтвердились». На два месяца в больницу – сердце.

Порочная система подбора кадров породила вопиющую бесхозяйственность, вопиющие хищения, круговую поруку, беспринципность, лицемерие, подлость… Система превратилась в кормушку и паразитирует на здоровой основе соц. строя.

Гласность пока в центральной печати и только на вершине айсберга. Если не вывести местную печать из-под контроля партийных органов, гласности на местах нет и не будет.

Нет пока, пишете Вы, настоящей победы. Ее и не будет, пока на местах в области, городе, районе (и выше) через 2-3 года не будут проводиться выборы и перевыборы всех руководителей закрытым голосованием, чтобы из 2-х кандидатов народ мог выбрать более умного, человечного – одного. И этот один должен знать – его работа зависит не от вышестоящего «Сталина», а от народа. Другой основы для оздоровления руководящей системы нет.

Одна надежда – гласность, но это слабая надежда. Даст ли реальные законы партконференция – не знаю, ведь многим чиновникам придется уйти от «кормушки».

3 года перестройки. Разговоров и пожеланий на 300 лет вперед. Обсуждаем мертвых, ушедших. Живых – не трогаем, страшно. Кроме «разговоров», все осталось на месте. Кто несет ответственность за произвол беззакония в стране? Никто! Развернет плечи «порочная система», и голоса гласности запоют по-другому.

25 лет царствовал в Ярославской области Лощенков. 17 лет царствовал в Костромской области свой «Сталин». Их нет. На смену пришли новые руководители. Они пока не превратились в «Сталиных». Но порочная пирамида стоит. И управляют новые руководители старыми методами. Потому и был митинг в городе, и требовали люди лишить мандатов конференции: I-ых секретарей обкома, горкома партии, председателя облисполкома и людей, которые уже 20 лет «поднимают руку» на больших форумах. И новое руководство, несмотря на то, что оно на 3 головы порядочнее старого, действовало методом подавления гласности. Чего же можно ждать? Взорвать пирамиду больно и страшно и – невозможно, нет таких сил!!!

Перестроить ее можно только сверху, а там желающих добровольцев на это – не видно! Страшно за общество и строй великих потенциальных возможностей! Пока нет трибуны для конкретных предложений, не пробиться. Общие рассуждения людей с именами – разрешили…

С уважением

Чернов Борис Аркадьевич, член КПСС

с 1958 года. Г. Кострома.»

Письмо № 305.

Наверное, излишни комментарии к этому письму, но меня тронуло здесь то, как точно человек понял самую главную мысль «Пирамиды». Ни слова о криминальной истории в этом отзыве – только о главном, о системе, которая порождает истории, подобные «Делу Клименкина». Уж он-то на редколлегии не стал бы поднимать руку на «личную линию», это ясно. Хорошая «иллюстрация» к привычному тезису руководителей наших /и партийных, и государственных, и идейных/ о том, что, мол, «народ не поймет». Народ понимает гораздо больше вас, официальные господа!

Но вот и еще письмо, которое я озаглавлю строчкой из него:

«Бить эту мразь можно»!

«…С величайшим интересом мы все прочли «Пирамиду»! Журналы мне удалось достать случайно. Я отремонтировал телевизор у соседки, и она дала мне журналы. Очень полезная повесть! У меня была аналогичная история…

В 1984 г., т.е. в «застойный период», я отправил в Москву, в самые высшие инстанции, очень важные материалы о преступном мире курорта, тесно связанном с должностными лицами Сочи, Краснодара и др. Меня предупреждали, что у преступников очень хорошие связи, но я не побоялся.

В итоге, в 1985 г. часть преступников была арестована и осуждена… Однако в отместку против всей нашей семьи начались самые дикие и подлые преследования: угрожали по телефону убийством несовершеннолетнего сына, били окна и, наконец, против меня и жены возбудили уголовные дела. После обыска 1.12.85 меня арестовали «За хранение оружия, боеприпасов, динамита, мин, гранат и взрывчатых веществ, а также антисоветской («Собачье сердце» М.Булгакова), порнографической («Роковые яйца» М.Булгакова) и церковной («Евангелие» и др.) литературы». Жену обвинили в «Покушении на посредничество во взяточничестве, должностной подлог и пр.».

10 месяцев я провел в заключении в шести тюрьмах и одном ИТК и все время отбивался и писал. Адвокат струсил и вел подлую тактику. Жену осудили условно.

В январе 1987 г. я после протестов Прокурора РСФСР был полностью реабилитирован и освобожден. Мне вернули зарплату и весь «арсенал» (т.е. экспонаты школьного музея Боевой Славы). Жена, не признавшая себя виновной, попала под амнистию.

Долгое время за нами была слежка, в которой участвовало 12 человек из УВД…

Никто из организаторов преследования практически не только не пострадал, но и получил повышение. Ни на одно из моих писем в Крайком КПСС (три жалобы), в Горком и райком я не получил ни одного ответа.

Примечательно, что почти два года я воевал не с теми уголовниками (по материалам, отправленным в Москву), а с нашими «правоохранительными» органами и их покровителями.

Находясь за двадцатью решетками и вооруженный лишь шариковой ручкой, я победил всю эту свору подонков и предателей. Злобы у них и по сей день полно, но им сейчас мешает Горбачев М.С.

Моя история – сверхдетективная, интереснейшая и поучительная. БИТЬ ЭТУ МРАЗЬ МОЖНО. Вот почему читавшие Вашу «Пирамиду» жмут Вам руку

С уважением Селуянов Виль Алексеевич, ст.инженер по ЭВМ и преподаватель УПК Хостинского РОНО.»

Телефон, адрес… г.Сочи. Письмо № 240.

Письмо это, понятно, особенно порадовало меня, и я решил при возможности встретиться с М.Вознесенским и выяснить, помнит ли он эту историю и помогал ли герою, автору письма.

Но уж если речь зашла о героях, то вот и еще письмо, весьма примечательное.

Старая гвардия

«…Я живу и работаю в г. Нальчике КБАССР. Сейчас отдыхаю в г. Кисловодске, где в библиотеке санатория прочитал документальную повесть «Пирамида». Прочитал на одном дыхании.

Теперь в самый раз представиться: я, Безгодько Федор Никитович, 1925 г. рождения, русский, член Кабардино-Балкарского обкома КПСС, прошел боевой путь от Северного Кавказа и до Берлина, майор в отставке. С 1944 года вел фронтовой дневник, а после войны делал много записей для памяти. Наверное, поэтому стал газетчиком (стаж 20 лет), а затем 17 лет работал в аппарате обкома КПСС.

Как старый солдат (8 лет службы), коммунист-фронтовик я делал все для того, чтобы в жизни было больше хорошего и меньше плохого. Сдав дела, уйдя на заслуженный, я честно смотрю в глаза рядовым коммунистам. С моим участием не была изуродована ни одна человеческая судьба.

Ваша повесть – суровый приговор беззаконию, всевластию. В годы так называемого застоя семена разложения попали не только в правоохранительные органы Туркмении. Щелоков, Чурбанов и иже с ними не только венчали пирамиду, они же вложили могучие глыбы в ее основание.

Приведу только два факта, вытканных почти с натуры. Человека добрейшей души Николая Петровича Сытника (зав. адмотделом ОК КПСС) назначили прокурором нашей автономной республики. Через некоторое время спрашиваю: и как работается в новой ипостаси? Уважаемый Н.П., убедившись, что нас никто не подслушивает, доверительно сказал: если б знал народ, какие злоупотребления творят от его имени, он бы нас…

И вдруг происходит удивительная метаморфоза. Н.П. начал трансформироваться в этакого чиновника с потухшим взором и обледеневшим сердцем. Окружающая среда (разложившийся аппарат) и указующий перст первого секретаря ОК КПСС заморозили горячую кровь прокурора и все его добрые замыслы. Он склонился перед произволом и согбенным ушел затем на пенсию.

И еще факт. Из г. Краснодара решением ЦК КПСС к нам направили министром внутренних дел полковника т.Фатальникова В.В. Посмотрел на наши порядки новый министр свежим взглядом и пришел в ужас: старые кадры милиции, особенно ОБХСС и ГАИ, жили со сказочной роскошью. И сие изобилие не с неба падало, а приходило в виде взяток. Грабителям было доверено охранять соцсобственность. И министр со всей яростью взялся за чистку. Прошелся по нижним этажам, средним. Его поддержал союзный министр ВД, которому импонировали истинно борцовские качества подчиненного. Фатальникову присваивают генеральское звание. И тогда он поднимает меч на некоторых своих замов и начальников отделов, погрязших в коррупции. Однако меч опустился на голову самого министра. Встревоженный первый секретарь ОК КПСС обращается к секретарю ЦК т.Романову, и судьба министра, только что одевшего погоны генерала, оказалась загубленной на самом взлете. Униженный и оскорбленный Виктор Васильевич сдал дела и тихо вернулся в родной Краснодар…

…Меня могут спросить: а автор этих строк, он что был тихим наблюдателем и только коллекционировал злоупотребления начальства? Старый солдат оставался бойцом. Он письменно обращался с Записками в КПК при ЦК КПСС, непосредственно в ЦК КПСС, входил с Записками в бюро обкома КПСС…

В нашей партии много истинно принципиальных, мужественных коммунистов, которые не склоняли голову перед произволом. Они шли на все, добровольно укорачивали себе жизнь, но не сдавались. Такими были мои предшественники – председатели парткомиссии В.К.Погребняк (ныне покойный), В.И.Крюков (сейчас возглавляет потребсоюз). Мои ныне здравствующие товарищи по парткомиссии А.Х.Кантемиров, А.А.Косареда, И.С.Залиханов – кабардинец, русская, балкарец – продолжают сейчас эту нелегкую эстафету. Бывают у них минуты, когда и солнцу, и свету не рад, и жить совсем не хочется, но все-таки превозмогают эти мгновения, не покидают боевого поста.

Вы это испытали, товарищ Юрий, окрасив иные страницы не мрачноватой безысходностью, а болью, криком, призывом: люди, да остановитесь же вы наконец, хватит пятиться назад! Но так уж мы сработаны: чем нам труднее, тем мы настойчивее и решительнее. У Вашего поколения еще будет шанс, а у моего – нет. Перестройка нам нужна сейчас, сегодня. И на этом трудном пути – всяческих Вам успехов! Совершая восхождение к высотам мастерства и гражданского мужества, не забывайте, пожалуйста, и о тех, кто и вчера, и сегодня готов подставить свое плечо, готов разделить с Вами и труд, и ответственность за дело, ставшее для нас общим.

Искренне Ваш…»

г. Нальчик. Письмо № 203.

И только маленький комментарий к последним письмам.

Первый зам (да и журналист, оппонент в газетном «диалоге», считающий себя в какой-то мере «властителем дум» читателей своей газеты) увидели в повести «кровавое дело Клименкина» и – в первую очередь – обвинение властям, то есть озлобленность мою. (Я уже не говорю о П.К.Гнездилове) А эти люди, авторы писем, поняли, что главное – положительные герои и пусть частичная, но – победа справедливости, вселяющая надежду, призывающая действовать, бороться и верить в положительный результат борьбы. Разница! В первом случае – бесконечная эстафета зла, око за око, зуб за зуб, во втором, и единственно приемлемом для меня – борьба за человеческое в человеке, сила добра. В первом случае: «Кто не с нами, тот против нас!» Во втором: «Кто не против нас, тот с нами!» Разница… В первом случае действительно не нужны «интеллигентские рассуждения» в «личной линии», во втором они – главное. И это поняли не только интеллигентные и «простые» люди, но даже… рецидивисты.

Поэт-рецидивист

Письмо было очень толстым. Вернее, даже два письма, одно за другим, в обыкновенных конвертах, но толстых. Написано от руки, шариковой ручкой, но достаточно разборчиво. Сначала текст, потом – стихи, точнее – «образцы стихов, посланных с жалобами». Потом «образец жалобы». В общей сложности – страниц 20-25, в переводе на машинописный текст в два интервала. Это не самое большое послание – были бандероли по килограмму, были «жизнеописания» в нескольких томах, доставленные авторами на дом, были «общие» тетради, исписанные мелким почерком от корки до корки, – и все же это письмо, вернее – два, получивших номера 182 и 186, – считаются у меня одними из лучших. Уверен, что и это – семя для весомого, захватывающего романа-хроники, детективного романа, фильма и т.д. Потому что за ними судьба. Личность человека, не сумевшего (а может быть не хотевшего) реализовать свои способности, свой талант на свободе, не нашедшего себе места в обществе, которое, впрочем, не очень-то в нем нуждалось, а главное – не смогло помочь ему в истинной его беде.

На эти письма, как, впрочем, и на большинство из тех, которые уже процитировал, я ответил коротко, но мой ответ по прошествии времени вернулся ко мне с надписью на конверте: «на этапе». Это означало, что автора письма, как он и предполагал, повезли… Куда? Этого я пока не знаю. ничего не знаю, увы, о судьбе этого конкретного человека. Однако письма, по-моему, говорят о нем очень много, а для писательской, да и для читательской, впрочем, фантазии поле обширнейшее…

Первая мысль была по прочтении: басни и некоторые из стихотворений надо опубликовать. Немедленно! Но как? Где? Ведь – рецидивист все же… Для меня-то это не имеет значения, даже, скорее, наоборот: интригует! Но для редакций… Тут мог бы сработать мой авторитет… Если бы он был. Но его все еще не было. Пресса молчала по-прежнему. Атмосфера казалась мне какой-то странной… Впрочем, об этом еще речь впереди. Но я ждал. Помня, что при первой же возможности…

Возможности не предоставлялось. Разве только теперь – в продолжении «Пирамиды». Отчасти хотя бы…

Итак, письмо с самого начала.

«Простите, если буду несколько непоследователен.

Я заключенный. Нахожусь в ИТУ особого режима. Месяц тому назад, находясь в больнице, я впервые услышал от сокамерников отзывы о Вашей книге «Пирамида». За две последующих недели мне пересказывали ее три раза. Вернувшись назад в зону, мне удалось достать номера журнала с Вашей повестью и вслух прочитать всей камере. Впечатление сильнейшее. Не от событий, которые там описаны. Невиновных, осужденных нашей Фемидой, я за 13 лет, проведенных в ИТК, видел множество, подлецов и просто безразличных от «властьимущих» еще больше. Вы нарисовали развернутую картину состояния (морально-нравственного) советских правоохранительных органов, приоткрыли завесу для непосвященных. Этим в конечном итоге Вы помогаете именно честным людям, именно справедливости.

Настоящий преступник свое найдет (ведь он эгоист и лентяй). Очень важно, чтобы народ узнал наконец, что творится внутри системы МВД-прокуратура-ИТУ. Я хочу написать Вам о себе, может быть моя история как-то поможет Вам в Вашем труде.

Вот моя краткая биография:

Родился я в г. Магадане 30 сентября 1956 г. в семье геологов.

Отец был постоянно страстно увлечен своей работой, кроме того много путешествовал, фотографировал, собирал марки. По характеру он – добрый, сильный, работящий. Мать – русская, но родилась в Латвии. В конце 60-х годов она вместе с сослуживцами обратилась к начальству по поводу того, что жена начальника управления занимается приписками. Почти всех их за это ошельмовали, перевели на другую работу. После этого общественный интерес она потеряла. Братьев и сестер у меня не было. Склонность к совершению преступлений, в том числе и мерзких, появилась во мне, насколько я помню, очень рано – в 5 лет или даже раньше. Первым, что я помню, был снежок, положенный в коляску. За этим последовали кражи игрушек из детского сада, спичек и мелочи из магазинов, подделки чеков и многое-многое другое. Родители прорабатывали меня, ругали, иногда отец даже бил, но бесполезно. Ни от трусости и подлости, ни от тяги к воровству я не мог освободиться. Сначала это было связано с комплексом неполноценности: я был слабее одногодков, меня часто унижали и били, и я мечтал выделиться любой ценой. Учился я хорошо, но удовлетворения от этого было мало. Хотелось чего-то более острого и возвышенного. И я начал воровать. Дальнейшее – как и должно было быть. В 10-м классе арест, суд. 2 года ВТК. После освобождения – работа, учеба, экзамены и поступление в ТИАСУР, общественная работа и вновь кражи, арест, суд. 3,6 года ИТК строгого режима. Освободился условно по болезни в 1978-ом году, вновь более 100 краж почти на 200 тысяч рублей, опять арест, суд и 5 лет строгого. Каждый срок меня очень много возили по всесоюзным пересылкам, я много встречался с разными людьми, видел, запоминал, записывал шифром и отправлял на свободу с тем, чтобы когда-нибудь воспользоваться этим. Последний раз я был на воле 1 год и 3 месяца. Крал еще больше, чем в 1978-ом, но долго не садился, так как тесно связан был с «мафией» Андреева (начальника ОУР УВД, осужденного в 1985-ом году в связи с делом «фирмы «Парабеллум»). Взяли меня соседи – сотрудники Кировского РОВД г.Риги с пистолетом, ножом и краденным золотом, когда я «загулял» на выходе из ресторана. Замять дело не удалось, и я получил за один вскрытый эпизод 9 лет особого режима. А дальше события стали развиваться диаметрально наоборот описываемым Вами в «Пирамиде». Находясь в зоне, я подал явку с повинной о том, что совершил на свободе более 100 краж и грабежей в десятке городов. Образец жалобы, каких я послал по этому поводу уже множество, прилагаю. С целью привлечь внимание к своему делу я начал посылать в официальные инстанции жалобы со стихами, образцы которых тоже прилагаю. За это против меня возбуждено дело по ст. 190(2) УК РСФСР как на распространителя клеветы. Я отослал стихи и в Мюнхен на «Радио Свободу». Я не прошу ни о чем, хочу лишь, чтобы Вы знали: и так у нас бывает.

С уважением Бычков Владимир Юрьевич.

уч. ВВ 201-2/3 пос. Б.Ослянка.

Письмо № 186

Далее в первом конверте шла басня «Заяц-рецидивист» и стихотворение «Логово». Басня великолепная, но очень длинная, думаю, здесь не место печатать ее всю. А вот стихотворение, думаю, можно.

ЛОГОВО

В убежище сутяг, под кровлей пустозвонной

Когортою деляг вершится правосудье.

На каждой из бумаг законны все законы.

Но проданы они продажной кликой судей.

Пришедшие сюда из буффов и мистерий

Фигляры в домино здесь царствуют сейчас

Советского суда двойная бухгалтерия

Ясна уже давно для каждого из нас.

Лупцует на скаку судейскую упряжку

Умелая рука прогнивших кучеров.

Здесь судят по звонку, здесь судят по бумажке

Из главного УГРО, иль из районных ОВД.

Доказывать смешно, а объективность фактов

Для судей уж давно – сплошная ерунда.

Живьем погребено в туман судейских актов

Разумное зерно Третейского суда.

И будет приговор. Железно! Кровь из носа!

Не пойманный – не вор, но это не беда.

Довольно одного паршивого доноса,

Чтоб судьи упекли на долгие года.

Но взыщется вдвойне за слезы и обиды

Народом с удалых судейских молодцов.

И пусть наедине безглазая Фемида

Оплачет наконец грехи своих жрецов!»

Далее текст:

«Еще несколько стихотворений я посылаю Вам во втором письме, которое отправлю с первым. Пока что мой адрес (на конверте – вымышлен, так как письмо идет нелегально):… Но вот-вот меня должны отправить, вероятно, в СИЗО Перми».

На этом первое письмо кончалось.

Но было и второе (Письмо № 182).

В конверте лежал «Образец жалобы», где заключенный Бычков В.Ю. просил «пресечь преступления, совершаемые старшим следователем СО УВД Рижского горисполкома при поддержке и с ведома начальства…»

А преступления эти, по уверению автора жалобы, заключались в том, что следователь «приступила к запугиванию и запутыванию свидетелей», якобы видевших автора «в момент свершения преступлений» с тем, чтобы те «показали, что видели они якобы» не его, Бычкова В.Ю. Свидетели же, о допросе которых он многократно ходатайствовал в письменной и устной форме, свидетели, знавшие о его поездках, их времени, видевшие у него очень большое количество краденых вещей, так и не были допрошены. Хотя подследственным было неоднократно заявлено, что им «с августа 1983-го по ноябрь 1984-го года было совершено более 100 краж личного имущества граждан, государственных краж и грабежей в городах Риге, Вильнюсе, Таллине, Вентспилсе, Лиепае, Елгаве, Олайне, Саласпилсе, Сигулде и других на общую сумму не менее 150 000 рублей».

То есть происходило как будто бы нечто противоестественное: преступник сознавался в кражах и грабежах, указывал на свидетелей, которые могли бы это подтвердить, а следователь изо всех сил пыталась его реабилитировать, шла на «запугивание и запутывание свидетелей» или вообще отказывалась от их показаний!

А дальше в жалобе было вот что:

«4.07.86 г. следователь прекратила дело по сорока с лишним уже открытым эпизодам за недоказанностью, а по двум вновь совершенным мной кражам – за малозначительностью и отсутствием общественной опасности (это у особо опасного рецидивиста-то, антисоветчика и злостного нарушителя режима в ИТУ!)

Следователь путем шантажа добилась моей подписи под протоколом о прекращении дела: обязалась не передавать судебным исполнителям сведения об имеющемся у меня имуществе на сумму более 30 тысяч рублей, чтобы приговор в части конфискации имущества не был приведен в исполнение, если я соглашусь с ней и откажусь от совершенного…»

Действия следователя казались в высшей степени странными, но вот чем кончалась жалоба Бычкова В.Ю.:

«Все это было совершено следователем с целью сокрытия ранее совершенных ею и ее соучастниками преступлений: подкупа и шантажа ныне осужденных Леи Ю.К., Аксененко В., Инциса К.В. и Лученко И. С целью признания ими в совершении преступлений, на деле совершенных мной.

Прошу Вас, не передавая мою жалобу в следственные и надзорные инстанции Лат.ССР, связанные круговой порукой, назначить для проведения следствия по моему делу следователя из г.Москвы.»

Вот такая жалоба, на которую, по словам автора письма, не последовало никакой реакции. Как и на все другие.

При всем уважении к искренности Бычкова В.Ю. и его отличным стихам, «образец жалобы» выглядел все же сомнительным – очевидно, так же воспринимали ее и те, кто получал. Но ведь может такое быть! И уж во всяком случае проверить факты было необходимо.

А еще в конверте были стихи.

МОНОЛОГ МЕРЗАВЦА

Годами сослуживцы взятки брали,

Гуляя, как удельные князья,

А мы об этом знали и молчали.

У нас в то время цель была своя.

Опровергая безобразье это,

Бывало, аж до утренней зари

Давали мы ответные банкеты

На миллионы кровные свои.

Забот по горло, каждый час нам дорог.

Халатности потомки не простят.

Вон, у Ванюши ранчо тыщ на сорок,

У Льва бунгало тыщ на шестьдесят.

И мой вигвамчик, кажется, не хуже

Умеет нужных общество ценить.

По всем расчетам обществу я нужен,

Меня пока что трудно отменить.

Самозабвенно служим мы Отчизне,

Устойчивому счастью Львов и Вань.

Зарплаты кочегара за две жизни

Вполне хватает нам на «Политань».

Ни дефицита, ни дороговизны.

Имеем все мы, не на что пенять.

Уж сколько лет живем при коммунизме,

А чернь не хочет этого понять.

Все явственнее пальцы к горлу тянет

Завистливого племени рука.

Меня она, конечно, не достанет –

Я член республиканского ЦК.

Но критика, скажу, большая сила.

Вот нынче состоялся партактив:

Меня слегка начальство пожурило

За неприятье новых директив.

Мол, зря ты, драгоценный, держишь стойку,

Напрасно извиваешься ужом.

Заканчивай скорее перестройку

Своей квартиры вместе с гаражом.

И я спешу. Я «Чайку» в воскресенье

На модный променял кабриолет.

Я тороплюсь. И это ускоренье –

Программа на ближайших десять лет.»

Что тут скажешь? Комментарии излишни. А ведь таких стихотворений шестнадцать! Наверняка есть и еще, просто не поместились в конвертах: не писать же от руки и не посылать же мне все «собрание сочинений»! Кто он, этот неизвестный заключенный поэт в возрасте тридцати одного года? Стихи отличные и по мысли, и по исполнению, как и вообще стиль письма, но как совместить это с гигантским количеством краж, «пистолетом, ножом и краденым золотом»? «Склонность к совершению преступлений, в том числе и мерзких» – с одной стороны и – точное видение, острый ум, искренность, доверие мне, незнакомому человеку – с другой. Трезвость в восприятии нашей действительности и – безоглядная смелость при этом, явно же чреватая для него всяческими последствиями…

В России издавна было так:

Всему голова – полицейский кулак.

Свобода, честь, справедливость, закон –

Предмет спекуляций, простой трезвон.

Свобода! – и пхнут тебя рылом в грязь.

Закон! – и носком в переносицу хрясь.

Порядок! Гармония! Красота! –

И клочьями шкура слезает с хребта.

А вот еще:

ОТСТОИМ!

Полвека жили, как могли.

Полвека жрали пшенку.

И наконец приобрели

За золото пушчонку.

Теперь, товарищи, дадим

Железную присягу:

От чужеземцев отстоим

Общагу и тюрягу.

Газета правду говорит:

Буржуев зависть гложет,

Давно уж зуб у них горит

На лапти и рогожу.

Нам предстоит геройский шаг.

Смелее! Выше знамя!

Спасем общественный армяк

Со вшами и клопами.

И, наконец, последнее:

Нетерпеливым органам дознанья

Потребен автор лагерных стихов.

Им никакого дела нет до знанья,

Их гонит зуд пудовых кулаков.

Им страшно лень пошевелить мозгами,

Чтобы стихи достойно оценить.

Куда важней забить его ногами

Иль при «попытке к бегству» застрелить.

Их бесит правда – гадам не по нраву,

Чтобы стихи узнал простой народ.

Им нужно, чтобы правда (Боже правый!)

Не покидала лагерных ворот.

Уродам невдомек, что это сложно –

Годами произвольничать и лгать,

И просто совершенно невозможно

Мильёнам зэков глотки затыкать.

Так пусть прохвосты разные узнают,

Что правду невозможно отменить,

Что правду не убить – она живая.

И нечисти грехов не искупить!

Письмо кончалось так:

«Писать можно еще много, но из уже написанного Вы можете увидеть, что волнует миллионные массы заключенных в СССР.

Когда это письмо попадет к Вам, меня, вероятно, уже увезут на следствие по делу о «клеветнических измышлениях, направленных против государственного строя СССР».

С глубоким уважением

Бычков В.Ю.

27 октября 1987 г.

П.С. Еще раз напоминаю: адрес на конверте не соответствует действительности, так как письмо идет нелегально».

Но – напоминаю я в свою очередь – истинный адрес в тексте письма был! И я опять воспринял это как акт доверия.

И еще раз хочу напомнить: все, все в этой повести документально, ни одно письмо, ни одно слово в приводимых текстах не вымышлено, разве что многие письма, увы, останутся «за кадром», а те, что цитирую, приходится сокращать. Искренность, исповедальность, сердечность писем, безусловное и безоглядное доверие мне со стороны их авторов сначала глубоко трогали, а потом – скажу, забегая вперед, – на несколько месяцев погрузили в состояние стресса: что я могу сделать для них? Чем ответить на искренность и доверие? Чем помочь?…

А письма все шли и шли. За новой партией я зашел в журнал:

– У вас еще есть место, куда складывать? – пошутила секретарь редакции. – Вы знаете, ведь ни на одну публикацию в журнале не приходило столько писем, сколько на Вашу…

Переводчики и иностранные корреспонденты

Один любопытный факт я упустил в своем хронологическом пересказе событий.

Еще до выхода первой половины повести, но уже после окончательной экзекуции над второй, мне позвонили домой прямо-таки… Трудно поверить, но факт: из Парижа! Самое интересное, что этот звонок никак не был связан с моей недавней поездкой. Из каких-то неизвестных мне каналов переводчица с русского на французский Елена Жюли, бывшая советская подданная, вышедшая замуж за француза, узнала о предстоящей публикации повести и постаралась заручиться моим разрешением на перевод и издание в одном из парижских издательств. Мой телефон ей дал в журнале, как выяснилось, Первый зам.

Чтобы ускорить дело, Елена попросила передать верстку повести ее матери, которая живет в Москве, с тем, чтобы та через «оказию» привезла ее в Париж. Еще требовалась моя автобиография для одного из французских журналов и фотография. Естественно мое отношение ко всему этому было вполне положительным.

А уже после выхода второй половины и колонки в «Известиях» мне звонили корреспонденты: сначала японской газеты «Иомиури», а потом американской «Крисчен сайенс монитор» – оба с просьбой дать интервью.

С первым мы встретились в Центральном Доме Литераторов, он записал интервью для своей газеты – в присутствии одной из наших известных переводчиц с русского на японский – и обещал известить, как только интервью выйдет в Японии. Произвел он на меня впечатление очень симпатичного и обязательного человека, свободно и живо изъясняющегося по-русски.

Со вторым тоже встречались, однако эта встреча оказалась довольно странной. Он очень вежливо и настойчиво говорил по телефону оба раза (после первого звонка мы не смогли встретиться, и он позвонил опять), но потом опоздал на двадцать минут (так что я даже собирался уйти), и разговор наш был почему-то натянутым, не с моей стороны, а с его. Почему? Это остается загадкой для меня до сих пор. Правда, особый интерес он почему-то проявил к моей встрече с лейтенантом из КГБ, которая описана в «Пирамиде». Но ведь встреча эта в контексте повести не имеет особенного значения… Так почему же?…

Впрочем, ни первой (Франция), ни второй (Япония), ни третьей (Америка) встречам я особенного значения не придал в густом потоке звонков и писем. Главным для меня все же было то, как откликнется родина, какой резонанс и какую трибуну я получу у себя. Насколько активно смогу участвовать в тех процессах, которые, несмотря на скепсис большинства авторов писем, в моей стране начались. Но родина в своих средствах массовой информации пока упорно молчала.

Звонки

– Здравствуйте, говорит заместитель главного редактора Полного собрания сочинений Достоевского… (Звонок был междугородний, из Ленинграда). Я узнал Ваш телефон по справочнику СП… Поздравляю с прекрасной повестью. Получилось так, что мы с женой отдыхали у вас, под Москвой, там прочитали только первую половину, она тоже понравилась, но все же не настолько, чтобы Вам позвонить. Здесь, в Ленинграде, прочитали вторую, и я решил, что позвонить надо. Это прекрасная вещь, и она очень сейчас нужна. Мы с женой от души Вас поздравляем. Я собираюсь звонить главному редактору журнала, скажу и ему. Успехов Вам, так держать!

– Юра, привет. Прочитал. Отлично. Зацепила твоя «Пирамида». Молодец, очень рад за тебя…

Это звонил один из молодых, но уже известных, входящих в моду критиков. Он часто печатался в разных газетах и журналах.

– Ну, что ж, Юра, от души поздравляю. Нас тут завалили письмами. И звонят много. Причем все хорошие люди. Это настоящий успех, настоящий. Рада за тебя…

Это звонок редактора, с которой мы совершали «экзекуцию» над рукописью, но которой я, тем не менее, был искренне благодарен. Я чувствовал: Эмма действительно рада. И рада за дело и за меня.

Звонков были десятки, сотни. А прорвались ведь не все – я же говорил, что начал отключать телефон.

Многие просили встречи или конкретной помощи. Они по характеру напоминали письма. Пострадавшие, просящие за других, просто благодарные, начинающие или достаточно «взрослые», но безнадежно погрязшие в редакционных глубинах писатели, юристы, друзья, родственники, знакомые давние и недавние…

Расскажу еще только о четырех, имеющих значение для дальнейшего повествования.

Первый:

– Здравствуйте. Говорит секретарь Союза Писателей РСФСР. От души поздравляю Вас. Ваша повесть – лучшее, что появилось у нас в последнее время, она лучше всех тех «бестселлеров», о которых раззвонили критики. Серьезно, умно, доказательно, эмоционально, добротно. И – о настоящем, а не о прошлом, как все пишут, вот что важно! Я предрекаю Вам большой успех… Странно, в секретариате совсем не знали Вашей фамилии – первый секретарь, Сергей Владимирович Михалков ничего Вашего не читал и не слышал о Вас. Вот нонсенс! Но я сказал ему, чтобы обязательно прочел «Пирамиду». Кстати, Вы не хотели бы поехать в Чехословакию в декабре? Вместе с еще одним молодым талантливым писателем, секретарем Союза?

Второй:

Позвонил сам первый секретарь СП РСФСР С.В.Михалков. Минут двадцать мы разговаривали, он хвалил «Пирамиду», рассказывал о том, как однажды сам заступался за несправедливо осужденного человека. Предложил обращаться лично к нему, если нужна какая-то помощь.

Третий:

По какому-то поводу я понадобился Первому заму…

– У Вас настоящая слава, – сказал мне Первый зам. – Смотрите, не загордитесь. Темечко выдержит?

Тон был странный, почти издевательский, как впрочем и слова. За что?

– С Вашей помощью, думаю, выдержит, – машинально ответил я.

От этого короткого разговора остался осадок мерзкий. Действительно: за что?

Четвертый:

Звонил один из героев «Пирамиды» В.Г.Сорокин, член Военной Коллегии Верховного Суда СССР. Он сказал, что в Верховном Суде «сложилось благоприятное мнение о повести», и Председатель Верховного Суда, якобы, рекомендовал ее для прочтения аппарату. То же, будто бы, и в Министерстве юстиции. Оттуда чуть ли не собираются пригласить меня на выступление.

Часть 3. Мы – советские граждане. 1917 – 1988

Загадочная русская душа

Почему мы так плохо живем? Почему большинство народа богатейшей по природным ресурсам страны мира из года в год влачит жалкое существование – при любых государственных системах?

Многие иностранцы русских любят. «Русская душа», загадочная русская душа, таинственная русская душа, странная («Люблю отчизну я, но странною любовью…), непонятная («Умом Россию не понять…»), широкая («И какой же русский не любит быстрой езды? Его ли душе, стремящейся закружиться, загуляться, сказать иногда «черт побери все…»)… В самое последнее время, когда стало модно не прославлять, а – наоборот – всячески чернить Россию, то есть Советский Союз («империю зла»), подвергаются сомнению какие-то особенные и положительные качества русской души – уже и завоеватели татаро-монголы приплетаются сюда, и печенеги, и немцы (те, которые царствовали – Анна, Екатерина и т.д.), и варяги, что только и смогли навести хоть какой-то порядок в раздираемой междоусобицами стране. И, конечно, евреи – сионисты, масоны, «иноземцы»… Короче, мол, русской нации вообще нет, а есть непонятная смесь, главные свойства которой – глупость, лень и детски-собачья верность пустым идеалам, насильно внедренным в слаборазвитую, тупо-доверчивую русскую душу. И вообще история русского народа – это история рабства, которое после 1917-го достигло апогея.

Как ни горько признать, но отблески правды есть, наверное, во всех этих высказываниях. «Кюстиновская» пирамида, увы, реальность.

А все же нечто, присущее именно русским людям, живущим именно на этих убогих, унылых, но удивительно трогательных, милых не только русскому сердцу землях, есть.

Покосившаяся избенка,

Плач овцы, и вдали на ветру,

Машет тощим хвостом лошаденка,

Заглядевшись в неласковый пруд.

Это все, что зовем мы родиной,

Это все, отчего на ней

Пьют и плачут в одно с непогодиной,

Дожидаясь улыбчивых дней.

(С.Есенин)

Так что же все-таки? Доброта? Мистическая настроенность? Доверчивость и наивность? Устремленность духовная? Или чрезмерно затянувшаяся детскость, нежеланье взрослеть?

Может быть… А может быть и еще что-то. Может быть, жертвенность? Жертвенность и… женственность есть в чертах нашей нации.

Широчайшая палитра народных характеров – от холодных, рациональных прибалтийцев, карелов, угро-финнов, а также невозмутимых детей природы чукчей – до горячих кавказцев, узбеков, туркмен, мистически настроенных тувинцев, удэгейцев, бурятов, алтайцев… Больше сотни национальностей и народностей! И худо-бедно, однако же на протяжении столетий все уживались друг с другом. Эта широта, эта пусть порой вынужденная, но – терпимость, это постоянное общение и смешение рас, дающее порой яркие генетические всплески в отдельных выдающихся личностях (как и в признанной всем миром красоте российских женщин) – это же некая модель мира, где представители разных национальностей не воюют постоянно друг с другом, а общаются, сосуществуют, сотрудничают. Так уж сложилось исторически, что огромная российская империя объединила в себе рациональный, материалистический Запад и мистический, духовный Восток. Это гигантский полигон, модель всеобщего братства людей планеты. Именно здесь решалось, смогут ли люди жить на Земле единой дружной семьей или уничтожат в постоянных междоусобицах друг друга, а вместе с собой и всю природу планеты.

И если так, то понятно, почему силы зла постоянно испытывают Россию. Вот и в Книге рекордов Гиннеса Россия занимает первое место по числу жертв геноцида собственного народа…

Вечная двойственность России… Деспотизм, безжалостный террор с одной стороны – и постоянные стенания, вопли, весьма пассивное все же недовольство с другой… Хотя при всем при том удивительная живучесть и другого – постоянная, то затихающая, то вспыхивающая с новой силой, мужественная борьба «общинных», духовных, сочувствующих угнетаемому человеческому достоинству сил. И – умение сочувствовать, понимать боль другого.

«Ты и убогая, ты и обильная, ты и могучая, ты и бессильная, матушка-Русь!»

Вот и в литературе. Толстой, Достоевский, Чехов – самые «жалостливые», самые добрые, может быть, самые нравственные, духовные, самые «общинные» в мире писатели. И философы такого же плана – Соловьев, Бердяев, Федоров, Флоренский, Герцен… – тоже наши. А музыка, живопись? Но особенно все-таки – литература. Ни в одной стране, пожалуй, литература не была в такой степени жертвенной, совестливой, так мучительно и неравно противостоящей властям. Многократно ссылаемый, а потом и сожженный протопоп Аввакум, объявленный «бунтовщиком» Радищев, официально считавшийся сумасшедшим Чаадаев, приговоренный к смертной казни Достоевский, отлученный от церкви Толстой, проклятый властями и высланный из страны Солженицын. Сотни писателей, уморенных в концлагерях, расстрелянных, доведенных до самоубийства, затравленных. Мачехой для лучших своих сынов и дочерей назвал Россию поэт Максимилиан Волошин. Где, в какой стране такое было еще? «Вся русская литература возникла по недосмотру начальства» – кажется, эти слова принадлежат Салтыкову-Щедрину.

Но… Наряду с героями-защитниками, выразителями «совести и боли народной», ни в одной стране, наверное, не было столь бездарной, однако же нахрапистой, столь продажной, трусливой, подлой литературы, как определенная часть литературы нашей. Где еще могли так слащаво (и так серьезно!) восхвалять вельможных тупиц и убийц, одновременно слыша и – не желая слышать! – вопли терзаемых, убиваемых – тех, от имени которых и восхваляли?

Самодурство и мазохизм, вязкая лень и безоглядный порыв, озлобленность и безграничная доброта, покорная униженность и убежденное мессианство…

Так и кажется, что в Россию не устают посылать десант – чтоб удушить в конце концов эту «жалостливость», «общинность», доверчивость и наивность, широту и «загадочность» русской души, которая, несмотря ни на что, все еще жива…

Откуда-то извне десант, что ли? Звездные, что ли, пришельцы? Серые карлики. Об этом, кстати, и повесть последняя моя – «Карлики».

А все-таки русских любят. В какой-то степени и сейчас. Несмотря ни на что.

И стоило только затеять нашим правителям «перестройку», как весь мир тотчас со вниманием и сочувствием повернулся к нам. А Горбачев стал самым популярным политическим деятелем.

И при всем нашем «ненавязчивом» сервисе, бытовой неустроенности, бестолковости, засилье тупого бюрократического начальства, иностранцы любят у нас бывать. И бывали бы еще больше, гораздо больше, если бы не гонор, невежество, подозрительность, беспардонное хамство, некомпетентность тысячи тысяч наших чиновников, этих многочисленных «серых карликов», словно поставивших своей целью создать в «загадочной» стране совершенно невыносимую атмосферу.

– Что же вам нравится у нас? – не раз спрашивал я у гостей из разных стран мира.

– Понимаете, ни у кого в мире, кроме вас, нет такой открытой души, – приблизительно так отвечали многие. – В Европе, например, просто немыслимо, чтобы один человек вот так, ни с того, ни с сего открывал вдруг душу другому. И бескорыстно! – вот что непостижимо. У вас сочувствовать умеют чужому человеку, понимаете? У вас улыбки хоть и редкие, но искренние, сердечные. А у нас они сплошь да рядом приклеенные. Чтоб показать: все, мол, в полном порядке, о-кей, я молодец, а потому и дела у меня всегда в ажуре. Хотя на самом деле это далеко не всегда так.

Не берусь судить. Думаю даже, что мнение это на сегодняшний день очень поверхностно. Потому что именно доверчивость, именно умение и желание сочувствовать другому искореняли в нас в течение последних семидесяти с лишним лет Советской власти особенно упорно, дьявольски, силами невиданного в истории репрессивного аппарата. Уникальный символ – Павлик Морозов – родился у нас. Это вам не синьор Монтанелли, мучительно переживающий свой вынужденный поступок. Но… Некий серьезнейший смысл в его поступке ведь есть! Ведь еще Христос сказал: «И враги человеку домашние его» («От Матф.» 10-36). Почему? А потому, что древние «домостроевские» устои тормозили человеческую личность на святом ее пути к самому Христу – к свободе. Ведь отец Павлика Морозова был кулак, эксплуататор народа, а значит и на самом деле враг Павлика. Идейный враг. А ведь борьба идей шла всерьез – не на жизнь, а на смерть. Ведь Российская империя – самодержавная, царская – держалась силой. А идея, провозглашенная коммунистами, должна была объединить ее добровольно, без унижения властью, на основании общей задачи – создания справедливого, многонационального общества, без эксплуатации человека человеком, где человек человеку «друг, товарищ и брат». Это сейчас новые хозяева смеются над тем лозунгом. Он кажется им наивным, глупым, абсолютно нереальным. А зря. Иного пути у человечества все равно нет. Иной путь – терроризм и война. Теперь термоядерная.

Другое дело, что большевики во главе с Лениным в решающий момент, когда стало трудно, фактически предали социалистические идеи всемирного братства, взяв на вооружение абсолютное «единоначалие» и жестокий террор. Тонкое это дело! Нельзя, идя к цели, пользоваться средствами, противоречащими этой цели, нельзя терять из виду желаемую вершину. А большевики потеряли. Но нельзя забывать, что первым был, все-таки, Белый террор, и только в ответ на него – Красный.

Очевидно теперь, что при всех несомненных все-таки достижениях советского строя, их средства в значительной степени перечеркнули их цель. Увы.

И все же нечто такое, о чем говорят иностранные гости, в нас действительно есть. Не выбили до конца. И так хочется в мучительной тоске повторять: «Ты проснешься ль, исполненный сил?… Иль… духовно навеки почил?» «Вынесет все – и широкую, ясную, грудью дорогу проложит…»? «Россия вспрянет ото сна»?

Вот и в книге Кюстина «Россия в 1839» такие строчки: «Долго ли будет провидение держать под гнетом этот народ, цвет человеческой расы? Когда пробьет для него час освобождения, больше того – час торжества? Кто знает? Кто возьмется ответить на этот вопрос?» (Маркиз Астольф де Кюстин «Николаевская Россия» М. Изд. Политической литературы, 1990, стр. 275).

И как же пришлось мне ощутить те же самые чувства после выхода моей «Пирамиды», читая взволнованные, искренние письма и… видя совершенно противоречащее им глухое молчание официальной прессы и странное поведение коллег и сослуживцев, похожее если не на предательство и трусость, то на что? Искренние, честные, исповедальные письма были все с обратными адресами как знаками абсолютного доверия. Звонки. Визиты домой… Да-да, были «ходоки» из разных мест необъятной Родины. Возвращаюсь домой откуда-то – стоят на лестнице, ждут. Или звонят в дверь, когда я дома.

– Я приехал (приехала) из… (назывался город). Вот, почитайте, пожалуйста, я потом позвоню, и если вы захотите со мной встретиться, я приду опять.

Я читал. Как правило, это жалоба, описание такого беспредела – за одно разглашение которого могли посадить в «психушку» (хотя через два года уже печатали в прессе). Человек приходил снова: «Помогите хоть советом, хоть чем…» Я только и мог – советом…

Иногда бывали заявления и такие:

– Скажите, что мы должны делать. Ведь ждать нельзя. Родина гибнет. Я не один, нас целая группа, мы ничего не боимся, устали ждать. Что делать, скажите!

Не мог же я советовать им поднять восстание. Не готов к нему наш народ, увы.

…Да, теперь все чаще и чаще мы оглядываемся не только назад, но и вокруг. В недоумении и печали спрашиваем себя: почему же так плохо живем?

А и правда, почему же это, а?

Выступление в Центральной библиотеке имени Некрасова

На выступления перед читателями приглашали много. Я и раньше выступал нередко – главным образом со слайдами и рассказом о «джунглях во дворе», то есть о фотографировании насекомых и других существ природы крупным планом, как автор «природоведческих» книг. Теперь приглашали как автора «Пирамиды».

Все приглашения невозможно было принять, их слишком много. Да еще никак не мог выйти из стресса в связи с потоком писем, звонков и недоумением от молчания прессы. А кроме того заканчивал повесть. Она должна была выйти как раз вслед за «Пирамидой». Я уже говорил, что она называлась «Карлики».

Вообще не хотелось терять время, ведь пришел, кажется, мой «звездный час». Ко скольким людям обращусь на выступлении – сто, двести человек? А сколько человек будут читать книгу? Так что соглашался на выступления я далеко не всегда.

Но в этой библиотеке решил все же выступить. Потому что приглашала и прямо-таки уговаривала милая женщина, заведующая филиалом, у которой я раньше выступал «с букашками» неоднократно.

– Я не смогу умереть спокойно, если Вы не выступите у нас, – приблизительно так говорила она и уверяла, что и она, и большинство читателей считают, что «Пирамида» непременно должна быть «напечатана самым массовым тиражом, экранизирована и выдвинута на Ленинскую премию». – Мы пригласим заместителя главного редактора журнала, заведующего отделом, это будет прекрасный вечер, – уговаривала она меня.

И я согласился.

Опасался, что будет мало народу. Письма письмами, звонки звонками, а пресса-то молчала. Хотя на все лады расхваливали другие вещи, вышедшие в последнее время. Особенно – чуть ли не заглушая все остальное – гремел роман, где – наконец-то! – выведен мерзавец-Сталин не в славе Генералиссимуса и не в позе светоносного Отца Всех Народов, благословляющего своих старых и малых сынов на труд и на подвиг, а – этаким коварным демоном Вельзевулом, догматиком террора, нацеленным исключительно на сугубо личное собственное всевластие, искажение великих принципов божественного предшественника – мудро ведь предостерегавшего соратников по священной борьбе: «Не пускать его в Генсеки!» А вот не послушали наивные соратники, пустили – туда, где «необъятная власть» – и поплатились за свою наивную, чистую доверчивость: один за другим, невинные коварно убиты… Был этот роман немедленно вознесен на недосягаемую высоту, прославлен… Удивляло, правда, не столько даже детское упоение читателей примитивным пониманием истории нашей, сколько снисходительное отношение властей к успеху романа. Удивляло, правда, лишь на первых порах, ибо скоро ясно стало: на основы роман не посягал ни в какой мере. Причиной всех безобразий в романе был Сталин, именно Сталин, его нечеловеческая жестокость, властолюбие, себялюбие, и вообще советская власть. А простые люди, особенно интеллигенция, конечно же, молодцы. Хоть и пострадали от Сталина крепко. Непонятным поначалу казался и невиданный, ну просто неудержимый интерес иностранцев к роману – его переводили наперебой, автор не успевал на родине побывать, как вновь ехал в какую-нибудь страну, чтобы благословить выход очередного издания. И это после Солженицына, после Шаламова, Гроссмана, Трифонова… Можно было понять: роман хорошо читался, это была профессиональная беллетристика, кроме того, его очень хорошо рекламировали, а реклама для Запада /и только ли для него?/ первое дело. У нас роман читали взахлеб. К тому же, из книги рекордов Гиннеса, опять же известно, что произведения не кого-нибудь, а Иосифа Сталина занимают одно из первых мест по количеству переводов на разные языки мира, и к самой его фигуре интерес во всем мире не угасает, так что…

Много писали и о других вещах, которые повествовали о горьком нашем прошлом, критики, казалось, соревновались: кто быстрее, ярче, комплиментарнее напишет о произведении, бичующем те самые годы, которые когда-то так неудержимо и радостно воспевались. «Успех Вашей книги необыкновенный, потрясающий…» – так начиналась, к примеру, одна из бесед критика с писателем антисталинской темы.

В этом дружном и громком хоре фактически ничего не было о «Пирамиде», хотя прошло уже больше двух месяцев после выхода второй половины, поэтому я и боялся, что народ на встречу со мной не придет.

Подозреваю, что того же опасалась и женщина-библиотекарь, которая меня приглашала, потому и решила она позвать представителей редакции популярнейшего журнала – зама и зава, – позвонила им сама и попросила меня подтвердить приглашение. Пригласил я также и адвоката Беднорца, одного из главных героев повести.

Народу пришло очень много – человек двести-триста, хотя зал не был рассчитан на такое количество, – и некоторым пришлось стоять.

Встреча прошла активно – мы все выступали, было много вопросов из зала. Но… По мере того, как шла встреча, я все больше испытывал странное чувство. Интерес присутствующих был не столько ко мне, автору повести, и к Беднорцу как к одному из ее героев, сколько к представителям редакции журнала, на страницах которого эта повесть была напечатана. Именно к ним было больше всего вопросов… Странно. Ведь афиша крупными буквами объявляла встречу именно с «автором «Пирамиды» и только мелким шрифтом «и редакцией журнала». И вопросы из зала, повторяю, касались больше планов редакции, чем повести и вопросов, поднятых в ней.

Три момента особенно запомнились: я тогда не придал им большого значения, однако потом, по прошествии времени, вспоминал именно их. Когда выступали представители редакции – зам главного и зав отделом, – то они тоже говорили очень мало о повести и почти ничего о проблемах, поднятых в ней, а все – о журнале, о планах на будущий год. Это первое. И аудитория, затаив дыхание, слушала.

Второе заключалось в том, что незадолго до этого – как раз тогда, когда я звонил заведующему отделом и приглашал его, он, в свою очередь, пригласил меня на будущую выездную встречу редакции и авторов журнала с читателями журнала в большом, очень престижном Научно-исследовательском институте в подмосковном поселке Черноголовка. Я тогда согласился и даже готов был отложить намеченную поездку в Ленинград, к друзьям. Через день, правда, заведующий позвонил и сказал, что встреча не состоится. А вот теперь, когда мы вместе шли из библиотеки, выяснилось, что она все же состоялась и в тот самый день, в который было намечено. А просто меня на нее решили не приглашать. Почему? Естественно, никто объяснять не собирался.

И, наконец, третье. Хотя за такие встречи с читателями библиотека обязана нам платить – на это специально отпускаются средства, – мы с заведующим отделом отказывались от оплаты. Тем не менее, женщина-библиотекарь вручила мне конверт с квитанциями – ему и мне. Ему – дорогая, полуторная, за так называемое «авторское выступление в одном отделении». Мне же – дешевенькая, ординарная, за простое выступление, в ряду других. «Какая мелочь! – воскликнут некоторые, прочитав эти строчки. – Вот что интересует его, оказывается, больше всего: деньги!» Да нет, господа. Не в деньгах дело, тем более что сумма-то мизерная, да мы оба то нее и отказывались. Тут другое, совсем другое. Не давали мне покоя перечисленные эти «нюансы», пока я не понял, наконец, почему.

«Я начальник – ты дурак!»

Вспоминаю время, когда я, мальчишка, можно сказать, тотчас по окончании Литинститута работал редактором на Центральном телевидении. Мы организовали прослушивание так называемых «самодеятельных поэтов» в одном из Домов культуры. Я чуть опоздал, и, очевидно по моей мальчишеской внешности, распорядитель-цербер на входе принял меня за опоздавшего поэта, загородил проход и готов был уже вытолкать в шею. Я спокойно вытащил и показал ему удостоверение редактора. Надо было видеть, как изменилось не только его лицо, но и осанка. Чуть ли не кланяясь, он бережно препроводил меня в зал. Только что «ваше превосходительство» не говорил.

Когда я называю пирамиду «кюстиновской», имею в виду, что Астольф де Кюстин ведь приехал в «Николаевскую Россию» из Франции, чтобы найти подтверждение своим роялистским взглядам. Он был сторонником абсолютной монархии, а во Франции в то время возникло и все больше утверждалось «представительское», то есть демократическое, парламентское правление, от которого, кстати, сам Астольф де Кюстин пострадал – революционеры прикончили и аристократического дядю его и отца. Однако то, что маркиз увидел в России, сделало его активным противником самодержавия. Ибо Россия была именно такой, как охарактеризовал ее наш поэт М.Ю.Лермонтов в знаменитом стихотворении:

Прощай, немытая Россия,

Страна рабов, страна господ,

И вы, мундиры голубые,

И ты, послушный им, народ…

Мы «проходили» это стихотворение в школе, с возвышенным пафосом читал его и я, отвечая на уроке литературы, в полнейшем убеждении, что теперь, в свободном Советском Союзе, все у нас по-другому. Только после окончания школы, когда Сталин умер, и потом состоялся знаменитый XX съезд партии, с зачитанным, но не опубликованным в прессе докладом Н.С.Хрущева «О культе личности», я, как и многие другие, начал думать, размышлять, сопоставлять… Потом был бурный период «осознания прошлого», светлой памяти «Шестидесятые», наконец, «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, и вот теперь «перестройка». И чем больше я думал, сопоставлял, тем чаще вспоминались лермонтовские слова – уже в применении к настоящему… Книга де Кюстина попала ко мне много позже – в новом веке уже, – но медленно, медленно, однако все больше и больше я убеждался в том, как прав был Лермонтов. Вернее, как прав был бы он теперь с тем своим стихотворением, только «мундиры» у нас не голубые, а скорее штатские. Что же касается «народа», то все правильно.

Человек, видимо, так уж устроен, что становится убежденным в чем-то только тогда, если испытывает это «что-то» не на чужом, а на своем опыте. Я, конечно, и раньше наблюдал то, что вокруг происходит. Но ситуация, которая сложилась после выхода «Пирамиды», убедила меня в злободневности лермонтовских слов, как ничто другое.

Почему так угнетало меня молчание прессы? Разве так уж необходимо, чтобы появлялись рецензии в газетах и журналах, если читатели засыпали тебя восторженными, благодарственными, трогательными в своем доверии, письмами? Разве не успех у читателей – причем серьезных, не каких-нибудь восторженных, истерических дамочек, а людей явно мыслящих, явно чувствующих проблему, – разве не это главное? Это. Но… Во-первых, отсутствие официального признания, как уже говорил, не давало мне возможности помочь тем, кто ко мне обращался, и повлиять на решение насущных проблем, которые подняты в повести. Ведь именно туда, где проблемы решались, меня никто не пригласил НИ РАЗУ! Во-вторых… Да, именно это «во-вторых» стало в конце концов для меня самым мучительным. Я увидел, убедился на своем опыте, что мнение народа, граждан страны, ее ХОЗЯЕВ, ничего не значит для властей. Причем не только для самых верхов, а – для тех, которые передают наверх эти сведения, которые как раз и формируют АТМОСФЕРУ в стране. Гражданскую или рабскую. Атмосферу свободы, гласности или атмосферу молчания, которая не только не помогает властям действительно улучшать жизнь народа, а ровно наоборот – дает им «право» вести себя так, как им только заблагорассудится, заботиться о благополучии не тех, кто выбрал их, вознес на верх государственной пирамиды для того, чтобы они делали общее дело, а – о благополучии своем собственном, личном. Ну, и, конечно, о благополучии тех, кто им в этом способствует, помогая не обращать внимание на тех, кто поручил им дело правления и кто им платит. В Древнем Риме этих мастеров «затыкания глоток» народу называли «преторианцами». По-русски их можно назвать так: холуи. Опять, как в «Деле Клименкина»: не верховная судебная власть мешала исправлению судебной ошибки и не советская власть как таковая. А именно «среднее звено», больше всего озабоченное своим личным благополучием. То есть холуи. Хотя они, конечно, и прикрывались то «честью мундира», то «верностью принципам социалистической законности». Кто чем.

То же я наблюдал и теперь, начиная с Ваксберга.

Но даже его – как и Первого зама – я все же как-то могу понять. Не оправдать, разумеется, а понять. А вот женщину, пригласившую меня в библиотеку… Ну кто заставлял ее даже в выписывании квитанций на оплату за выступление так унижать меня – автора повести, из-за которой и была организована встреча? А вот ведь не удержалась. Кто я? Всего лишь автор, писатель. А кто он? Зав отделом журнала. Официальное лицо. Начальник.

Мелочь. Но какая же показательная!

И все, все, что было в связи с реакцией на «Пирамиду», свидетельствовало все о том же. Не тот, кто создает, пользуется официальным почетом и уважением в нашей стране, а тот, кто разрешает. Не мастер, не создатель духовных или материальных ценностей ценится у нас, а НАЧАЛЬСТВО. Как низко оплачиваются у нас всегда непосредственные производители. И как ублажают всегда начальство! Нерушимая, давящая, «кюстиновская» пирамида самодержавия высится в голове нашего человека. Начальник, властитель, «разрешитель» – вот кто у нас царь, бог, хозяин тел и душ… «Я начальник – ты дурак!»

…Я сидел на том собрании, созванном якобы ради меня и моей «Пирамиды», и все яснее ощущал: не на встречу со мной пришло столько народу. А на встречу с редакцией, с начальством. Я знал и зав отделом, и второго зама, представлявших сейчас начальство. Ни тот, ни другой не создали в сущности ничего, что могло бы представить их личности. Они были – начальство журнала. И только. Вместо них мог сидеть за столом президиума любой человек из присутствующих в зале, любой, если бы он был назначен на их место. И точно такое же почтение оказала бы ему аудитория. Потому что – начальство.

«Рукописи не горят»?

А письма все шли. Поток пока что не иссякал. Никогда ничего подобного я не испытывал. Люди обращались ко мне со своей болью, проблемами, обидами и благодарностью. Странное дело: их восторги, их комплименты повести и мне, ее автору, вызывали теперь главным образом горечь. Все это было прекрасно, но это не решало проблемы. Людей, которые писали письма, я ведь не видел, и никто, кроме меня или тех моих знакомых, которым я показывал письма, о них не знал. Оценивать резонанс литературных произведений мы привыкли все же по прессе, через средства массовой информации. И изменение атмосферы может произойти только через официоз, общественное мнение в нашей стране пока что, увы, эфемерно. Но официальная пресса о «Пирамиде» молчала.

И казалось, что письма приходят непонятно откуда, словно бы из другой галактики. Да, они были написаны разными – очевидно, подлинными – почерками, да, на конвертах обратные адреса из моей страны. Ну и что? Ведь это не люди все-таки, это всего лишь письма. А люди ходили по улицам мимо меня, люди взахлеб читали новые журналы и газеты, слушали радио, смотрели внимательно телепередачи. Жизнь шла своим чередом, информация была интересной, «острой», как никогда. О «Пирамиде» ничего.

В своих вещах я был в общем-то уверен, иначе бы не писал. Поддерживали мою уверенность и близкие мне люди, которые все или почти все у меня читали. Но что толку, если вещи эти, написанные для многих людей, по-настоящему не работают. Нет, вообще-то они работают вроде бы. Наверное работают. Вот книги. Вот журналы с «Пирамидой». Вот письма о ней. И все же это только книги и только письма. Истинного присутствия их в обществе, в котором я живу и ради которого делаю свое дело, не ощущалось.

Понимаю, понимаю, что мог в своих вещах ошибаться, а близкие мне люди, знакомые с ними, тоже могли попасть под мое влияние и переоценивать их. И молчание прессы, и трудность публикации вполне могли бы быть справедливыми, если бы… Если бы я не видел, что то же самое происходит с другими. По большому счету черное все равно называется белым, а белое черным, все смешалось в моей стране…

Неопубликованные рукописи старели, а письма, при всей их искренности и несомненной ценности, были все же как соль на рану. То же и телефонные звонки. Разве они от граждан страны? Они от частных лиц. Граждане о вещах гражданских говорят не только в частных письмах, в кулуарах приватно или по телефону. О том, что их по-настоящему взволновало, они говорят всем, везде. Тем более, если то, что их взволновало, касается именно всех. И они не только говорят, но и делают. Настоящих дел что-то не было видно.

К кому-то упреки несправедливы, верно. Некоторые пытались. Ведь в письмах, к примеру, бывали даже неопубликованные, но вполне готовые к печати рецензии. С просьбами, чтобы я помог их опубликовать. Я – а не они сами, увы… Как они себе это представляли? Чтобы я «пробивал» их рецензии про себя самого?

Так что в сущности молчали мои «соратники», «единомышленники», «сограждане». По-настоящему не молчали, может быть, лишь те, кто в тюрьме, но их голоса бились в колючей проволоке.

Что толку, к примеру, что теперь вовсю трубили о Булгакове, называя его «непревзойденным мастером», крупнейшим, талантливейшим! Его-то самого уже давно нет. Трубят не о Булгакове – трубят о тех вещах, которые ему все же, несмотря ни на что, удалось создать и – выплеснуть в никуда, в молчащую тогда, скованную животным страхом страну. Самого-то Булгакова «граждане» затравили так, что страшно теперь читать его письма, теперь, конечно, опубликованные. Живой Булгаков не представлял, похоже, никакого интереса и никакой ценности для живших одновременно с ним соотечественников, кроме, может быть, его самых близких родственников и друзей. Достоинство живого человека, творца, его мысли, желания, чувства не представляли, по всей видимости, никакого интереса для Родины-матери, олицетворенной и воплощенной в его «сослуживцах», «согражданах», живших в его время «специалистах». Его задушили, извели, уморили предки тех, кто теперь так восторгается его произведениями – духовным продуктом, который он произвел вопреки всему. С ним обошлись ничуть не лучше, чем когда-то с Христом – и он очень прозрачно намекнул об этом в своем прекрасном, однако весьма печальном романе. Да, рукописи, может быть, и не горят. Но ведь у писателя, кроме рукописей, есть еще и жизнь («личная линия»). Он ведь тоже человек. А не просто производитель рукописей «для народа». Рукописи, может быть, и не горят (хотя и это очень сомнительно – о тех, что сгорели, мы просто не знаем). А человек? Ведь для того, чтобы создать рукописи, нужен все же тот, кто их создает. Почему же мы эту мелочь не принимаем в расчет?

Кстати, статью под таким названием: «Рукописи не горят!» написал еще до своего назначения в журнал ни кто иной, как Первый зам. Он вообще очень любил писать (и выступать) о классиках нашей литературы. Кстати, живи он тогда – во времена Достоевского, Блока, Булгакова, Бунина и других, о которых выступал и писал, – интересно, как отнесся бы он к разным не нравящимся ему их «линиям» (в том числе «личным»)? И намного ли лучше губить рукопись редактурой, чем ее просто сжигать? Кстати, если я не ошибаюсь, именно он, Первый зам, считавшийся хорошим литературоведом, написал в одной из своих статей: «Булгарин не травил Пушкина, он просто давал ему «ценные указания».

Да, все яснее становилось, что и теперь гласность у нас очень своеобразная, хитро и тонко дозированная – псевдогласность. А это лучше ли честного и недвусмысленного безгласия? Анестезия духа народного просто-напросто стала более утонченной, прикрытой фиговым листком псевдогласности. А уж об истинной свободе слова нечего и говорить.

О необходимости немедленных перемен говорилось на все лады и достаточно громко. Разговоров хватало. А вот конкретных действий не было совершенно. Никаких. Хотя заканчивался четвертый год «перестройки». Ни одного толкового, действенного закона не было принято. Те же, что с помпой публиковались, несли лишь пародию на перемены. В них было столько трусливых оговорок, противоречий, что возникал вопрос: неужели сочиняли и принимали их нормальные взрослые люди? На кого рассчитаны лукавые, детски-наивные формулировки, противоречащие одна другой, выдаваемые за серьезные государственные законы?

И кликушествовали, воздевая руки и бия себя в грудь, не только о Булгакове. О Платонове, Цветаевой, Ахматовой, Гумилеве, Бабеле, Зощенко, Высоцком, Галиче, Мандельштаме, Гроссмане, Пастернаке… – всех и не перечислить. Теперь уже и о большевиках-ленинцах стенали в пароксизме «очистительного покаяния» – о тех самых, которые сначала подняли «меч террора», а потом сами же от него и погибли… Все смешалось. Кликушествовать стало престижно и модно.

И как-то не замечали в апофеозе повального «милосердия» к мертвым, что еще жив, но уже на подходе молодой сравнительно Марис Лиепа, один из лучших балетных артистов мира, гордость того самого балета, который был одним из немногих козырей наших в культуре перед «империалистическим Западом»; что умирает затравленный и по-настоящему так и не реабилитированный Тарковский; только что покончил с собой блестящий, но непризнанный ученый, создатель спасительной «голубой крови» (перфторана) Белоярцев и много, много малоизвестных, задавленных молчанием СМИ и «коллег-специалистов» изобретателей, ученых, конструкторов; только что вернулся из позорной ссылки (надолго ли?) академик Сахаров; по-прежнему лишен гражданства на родине Солженицын – да и он ли один?… – и в стрессе, забвении, непризнании гаснет множество достойных и пока что живых. И под самозабвенные, прямо-таки восторженные причитания о мертвых, расстрелянных, уморенных раньше, в стране неудержимо растет количество самоубийств и убийств теперь.

Но – слава Богу! – чаще и чаще мы все же теперь оглядывались… А и правда: почему же это, а?…

Три интервью

Но, может быть, все-таки…

Поначалу – тотчас же после выхода повести, – когда опубликованы были «Диалог по прочтении рукописи» в популярнейшей газете и колонка в «Известиях» и уже состоялись мои встречи с японцем и американцем, в числе звонков было четыре от корреспондентов наших газет, которые хотели взять у меня интервью. Две центральные и одна московская. Что касается одной из центральных, то в нее уже трижды (!) обращалась редактор журнала, опубликовавшего «Пирамиду», с предложением напечатать беседу с автором повести, однако ей трижды отказывали – сначала неопределенно, а потом окончательно. «Они Вас боятся, вы это знаете?» – сказала мне в конце концов редактор. Но вот из той же газеты позвонила другая корреспондентка – с просьбой дать интервью. За две встречи мы этот «материал» сделали. Он был готов в январе. Как рассказала она, его несколько раз ставили в номер, но он «вылетал». Опубликован был лишь в конце июля – через семь месяцев после написания! – да и то с сокращениями, которые сделали его не только устаревшим, но и беззубым.

Два других вышли раньше, но лучше бы они не выходили совсем. Первый – в центральной газете – писал молодой журналист, дипломник. Как он беседовал со мной, мне не понравилось, однако материал на утверждение принес блестящий. Я не ожидал и, разумеется, дал немедленное согласие. Однако уже на уровне заведующего отделом наше интервью изуродовали до неузнаваемости, а потом – как он признался мне позже – заставили написать заново. Но и этот, второй вариант, гораздо более слабый, чем первый, изуродовали до такой степени, что, когда он вышел, молодой журналист даже не решился меня о том известить: было стыдно. Узнал я о выходе этого «материала» совершенно случайно, от друзей.

В московской газете материал получался слабее, но в принципе неплохим. Я посоветовал журналисту заручиться «железным» обещанием редактора отдела: либо печатать целиком, либо не печатать совсем. «Железное» обещание было получено. Материал вышел обрезанным ровно наполовину – естественно, за счет «острых» мест. Он назывался: «Выходя из тоннеля». Так вот что касается «тоннеля», то он-то как раз с «легкой» руки редактора отсутствовал начисто. Получалось, что из тоннеля мы, якобы, уже вышли давно.

Все это происходило в разгар «гласности», и читателям трех этих газет, вероятно, даже в голову не приходило, что и теперь у нас может твориться такое.

Я же не имел никакой возможности доказать читателям, что я «не верблюд». Крики боли и просьбы о помощи в письмах, исповеди, откровения, искреннее желание, но и осознание невозможности помочь крепко держали меня в состоянии стресса.

Визит «неформала»

Побывал у меня и представитель одного из «неформальных объединений». Красивый, рослый молодой человек появился на пороге моей квартиры после того, как по телефону мы договорились, что он придет. По телефону же он сказал, что является родственником одного из членов Союза Писателей, «Пирамиду» не читал, но много о ней слышал, а привлечь меня к работе их объединения рекомендовал ему именно его родственник, тот самый Член. Естественно, мне показалось странным, почему же не позвонил сам родственник-член, если он так хорошо отзывался о моей повести, и почему молодой человек, представитель «объединения», не удосужился хотя бы посмотреть повесть, к автору которой он направлялся… Но было любопытно, и я согласился его принять.

Разговаривая со мной, молодой (лет двадцати пяти) человек, очевидно, как-то невольно вел себя так, словно оказывал мне большую честь, предлагая примкнуть к «объединению», и начал подробно и со значительностью излагать программу их организации, которая называлась, если правильно помню: «Честь и достоинство».

Когда в ответ я высказался в том плане, что, мол, зря он сначала не почитал мою повесть, а то ему не надо было бы тратить столько времени, чтобы объяснять мне то, что в повести написано черным по белому, он обиженно насупился и сказал, что, мол, хорошо-хорошо, он обязательно почитает, и если это действительно так, то никто, мол, не будет лишать меня приоритета… Я ответил, что приоритет тут вовсе не мой, а всех лучших сынов человечества, начиная с Христа, а может быть и раньше, да и у нас на Родине тот же Достоевский говорил о необходимости равенства человеческих достоинств, к примеру, вон еще когда… Но молодой человек безнадежно чувствовал себя ущемленным и для поддержания престижа своей организации сказал, что, мол, их организацию обещал поддержать даже… И он назвал имя писателя, автора довольно слабенькой, с моей точки зрения, повести о прошлом, поддержанной и на все лады расхваленной критиками. И звучало это так, что, мол, вон кто нас поддерживает, не тебе чета…

И на таком-то уровне собираются молодые люди воевать за восстановление гражданского достоинства советских людей, которое растаптывалось десятилетиями! Грустно было смотреть на этого симпатичного, молодого и, очевидно, смелого человека, который при всем при том не понимал элементарных вещей. Смогут ли такие, как он, спасти Родину?

Телевизионная встреча

Как я мечтал о телевизионной передаче в связи с «Пирамидой»! Нет, не ради себя вовсе. Я представлял героев этой повести в телестудии – Каспарова, Беднорца, Румера, двух заместителей Председателя Верховного Суда СССР, члена Военной коллегии, судей из Туркмении, может быть, даже самого Клименкина, его невесту, давно ставшую женой… Разумеется, и Главного редактора журнала, и – ради бога! – Первого зама. И, конечно, видных наших юристов… Увидеть воочию участников происходившего, героев нашего времени! Собранных вместе, высказывающих свое мнение о том, что происходило, о правоохранительной системе страны! Если уж повесть, опубликованная в журнале, так взволновала читателей, вызвав такую почту, то что же говорить о резонансе, который был бы от такой передачи!

Увы, какое там телевидение. Пресса – и та по-прежнему молчала.

Не случайно предательство считается одним из самых страшных грехов. Да ведь понятно: от врагов ты защищен. Враги они на то и враги, что ничего хорошего ждать от них не приходится. Друзья, родственники, единомышленники – это наш тыл. На кого ж полагаться, как не на них? Если кругом одни лишь враги, если нет друзей, близких по духу, единомышленников, то жизнь просто теряет смысл. Бороться только за себя – глупо, неинтересно, скучно.

Бороться по-настоящему можно только за дело, то есть за других, за нечто общее, которое делает тебя частью целого и возвышает. Поэтому я и хотел, чтобы люди в связи с «Пирамидой» задумались!

Журналу, опубликовавшему повесть, я был, естественно, благодарен. При всех неприятных моментах, которые все же имели место, нельзя было не оценить мужество главного редактора прежде всего. Как бы там ни было, но ответственность за публикацию перед высшей властью несет он – при нашей централизации и повсеместном единоначалии спрашивают обычно с начальника. Остальные в сущности пешки. Их могут, конечно, выбрать в качестве «козлов отпущения», но это лишь в том случае, если помилуют главного.

И то, что завотделом меня пригласил, а начальство не позвало на встречу с читателями в том самом НИИ, сначала, конечно, царапнуло, но потом забылось. Хотя, честно говоря, то, что за прошедшие месяцы журнал ни разу не вспомнил о моем существовании, если не считать бесконечных пакетов с письмами, аккуратно пересылаемых по моему домашнему адресу, меня удивляло. Создавалось странное впечатление, что опубликовав повесть, ставшую если не самой, то одной из самых значительных публикаций года в этом журнале – судя по количеству писем, звонков, устных отзывов, – редакция совсем забыла о ее авторе. Доходили слухи то об одной, то о другой встрече редакции и авторов журнала с читателями. Меня не пригласили ни разу.

И вдруг совершенно случайно от одного из друзей я узнал, что состоится телевизионная передача о встрече читателей с редакцией и авторами этого самого журнала. Узнал я это как раз в день передачи – у меня не было телевизора, и я не следил за программой. Как?! Неужели? Не может же быть, чтобы они опять не пригласили меня… И мы с женой поехали к ней смотреть передачу (мы жили с женой отдельно, у меня телевизора не было).

Да, передача шла в записи. Да, встреча с читателями этого самого журнала. Да, многие авторы публикаций того самого года – повестей, рассказов и даже статей.

Никем ни разу не было сказано ни слова о «Пирамиде». Как будто ее просто не было.

Вел встречу Первый зам. Именно он казался главным, а вовсе не главный редактор, который тоже присутствовал и даже что-то говорил, но как-то тускло, на втором плане.

А ведь даже по объему «Пирамида» была одной из трех крупнейших публикаций года. И получила больше всех писем, как мне уверенно сказали в редакции.

«Коллеги»

В начале 1988-го года состоялось Собрание писателей Москвы, посвященное «перестройке». Не «отчетно-выборное» и не посвященное «красной дате», и не Конференция, не Пленум Правления, куда приглашаются только избранные. Демократическое, открытое, без пропусков и кажется даже без регистрации присутствующих. Уже прошел знаменитый Пленум Союза кинематографистов, на котором впервые демократическим путем сменились вожди Союза – забаллотированы были почти все прежние бессменные «зубры», и к рулю пришла «молодежь». В Союзе Писателей перестройка пока не проявлялась никак – все до мелочей оставалось по-прежнему, разве что первый секретарь Московской организации сменился, но и то лишь потому, что прежний сам оставил свой пост и перешел на другую работу. Нового выбирали из нескольких «альтернативных» (модное стало слово) кандидатур, однако право голоса имели лишь прежние члены Правления, а потому прошел самый консервативный из кандидатов…

Но закончился ведь уже третий год «перестройки», и перемен ждали все.

Большой зал Центрального Дома литераторов – на шестьсот с лишним мест – был заполнен до отказа, люди сидели и стояли в проходах, в фойе, микрофоны были выведены и в Малый зал, который тоже был полон. Собралось что-нибудь около полутора тысяч столичных писателей – почти весь наличный состав… К трибуне было не протолкнуться.

Начинали, как всегда, «генералы», и очень скоро стало ясно, что ничего нового на этом собрании не произойдет. С особым вниманием ждали выступления нового первого секретаря, но он говорил не о перестройке в Союзе Писателей, не о насущных нуждах страны, не о катастрофическом духовном и нравственном кризисе. Главное содержание его речи составляли литературоведческие рассуждения о языке и поэтике Маяковского, над книгой о котором он в настоящее время работал…

Говорили, конечно, и о наиболее заметных произведениях последнего времени, называя привычную, многократно закрепленную в прессе «обойму». Слово получил заведующий отделом журнала, опубликовавшего «Пирамиду», Валентин Оскоцкий – тот самый, который на редколлегии, помнится, заявил, что «если повесть будет опубликована, она станет заметным явлением в литературе». Несколько произведений из «обоймы» он разобрал, остальные просто упомянул. Особо отметил, конечно, те, что опубликованы в прошлом году в журнале, где он заведует прозой. О «Пирамиде» не было сказано ни слова. Ни им, ни другими выступающими. Как будто ее просто не было.

Но при всем при этом в перерыве ко мне подходили знакомые и незнакомые писатели, жали руку и от души поздравляли с выходом «отличной, современной, смелой вещи». А один из них пожал мне руку и прочувствованно сказал: «Ваша «Пирамида» – это наша Брестская крепость!»

Литературоведы и критики

Закончился год, и в газетах, журналах публиковались годовые литературные обзоры. В ходу была все та же «обойма». Сталина раскладывали на лопатки, пинали, плевали, топтали, как только ни изощрялись. «Сталинизм», «сталинщина» стали, пожалуй, самыми модными словами – наряду с «гласностью» и «перестройкой». То, что предшествовало сталинскому периоду, носило печать «табу», все, связанное с Лениным, считалось святым, лучезарным, а вот Сталин – это исчадие ада. Вельзевул, сатана, он как бы вынырнул из истории внезапно, опоганил все, что было создано Лениным и большевиками с таким трудом, отравил последние годы Вождя партии и Революции, а потом извел одного за другим чуть ли не всех верных ленинцев, сведя на-нет победоносную ленинскую гвардию. Возникал вопрос: что же это за гвардия, если ее так легко мог извести всего один человек? И что же это за могучий человек, который смог! И где были все остальные – участники и наблюдатели? Все это уже было до боли знакомо еще по «хрущевской весне», хотя Сталина тогда еще так не пинали… «Брежневские годы застоя» теперь осуждались как-то чохом, в детали и подробности пока еще не вдавались.

Журналы теперь наперебой печатали «вытащенное из столов», об этом взахлеб писала и критика. Появилась еще одна модная тема: ах, какое безобразие, ах, как их зажимали при жизни. Из более близких по времени особенно жалели Высоцкого, тем более, что отмечали пятидесятилетний юбилей безвременно ушедшего из жизни поэта. Кто только ни писал о нем и особенно усердствовали, похоже, те, у кого совесть перед его памятью была не совсем чиста. Это была какая-то эйфория жалости, бичевания и самобичевания, но если последнее, то с этаким благородным оттенком: мол, недооценили, недоглядели, но что же делать, не знали многого, не ожидали, что так… Да ведь время было проклятое – вот если бы он жил теперь…

О «Пирамиде» по-прежнему не было практически ничего, если не считать короткой рецензии в ленинградской газете «Смена» и двух небольших статей в малотиражном литературоведческом журнале, одна из которых, собственно, была развернутым повтором рецензии «Смены». В том же номере литературоведческого журнала было сразу два больших обзора журнальных публикаций за прошлый год, разбирался и журнал, напечатавший «Пирамиду», однако ни в одной из статей ни повесть, ни фамилия автора не упоминались ни разу.

Это становилось уже интересным, тем более, если учесть, что автор одного из обзоров работала заведующей отделом прозы в «моем» журнале раньше – как раз тогда, когда там печаталась моя предыдущая повесть. И, вроде бы, она всегда хорошо ко мне относилась.

Еще интересней то, что на юридические темы – сегодняшние! животрепещущие! – стало даже модно писать. «Литературная газета», «Огонек», «Московские новости», «Социалистическая индустрия», «Известия»… И юристы, и журналисты наперебой «поднимали тему». Хоть бы один из них вспомнил о «Пирамиде», этой все же самой большой по объему публикации на криминальные темы, да еще и с попыткой анализа, да еще в одном из самых популярных журналов… Увы, никто. Мистика!

«А была ли повесть? – спрашивал я сам себя подчас.

Но ведь письма по-прежнему шли потоком, и все еще продолжались звонки. В некоторых конвертах, как я уже говорил, были даже готовые, напечатанные на машинке, но так и не опубликованные, рецензии на «Пирамиду» – некоторые из них очень толковые! – было даже прислано мне несколько страничек из маленьких периферийных газет с вышедшими-таки статьями. Но центральная пресса молчала глухо.

Действительно: а была ли повесть? Был даже такой момент, когда я вытащил оба номера журнала и внимательно рассмотрел их, чтобы удостовериться… Была. Вот она. И писем – гора. В чем же все-таки дело?

И вот еще любопытно: слово «пирамида» по отношению к нашей системе – «пирамида власти», например – стало употребляться очень часто, это заметили все мои знакомые. Пусть не с моей повестью это связано, пусть «идея носится в воздухе», но… За что же так-то, граждане?

Тут пришла весть совсем удивительная: областная газета «Марыйская правда» печатала «Пирамиду» целиком, из номера в номер! Вот это да! Правда, редакция не удосужилась меня, автора, не то что спросить, но хотя бы известить, я узнал об этой публикации случайно! Ну, да бог с ними. Главное: печатают! И где – в газете обкома партии! «В Мары Ваша повесть произвела впечатление разорвавшейся бомбы, – писал мне житель Мары, знакомый Каспарова. – После выхода журнала редакцию газеты, говорят, засыпали письмами жители города с просьбами опубликовать «Пирамиду», и вот, решились…» Я, честно говоря, не поверил сначала, просил выслать мне если не всю подшивку, то хотя бы несколько номеров, два номера мне прислали – все верно!

Итак, даже там…

«Братья, соратники, сослуживцы, коллеги! – думал я в смятении. – В чем же дело? Почему?! Вы же звонили мне и говорили при встречах. И за глаза говорили, я знаю, мне же передавали. Ни одного плохого отзыва я не слышал! Так в чем же дело? Или проблемы нет? Но вы же пишете на эти темы, вы выступаете и со статьями, и так… Почему же тогда…»

Поражало отсутствие логики. Ну, хорошо, ну пусть это «чистая публицистика, а вовсе не проза», ибо форма непривычная. Допустим. А что публицистика – плохо? Плохая публицистика? Ну так письма почему же в таком количестве – и какие! Да что письма – ведь звонили, сами говорили и при встречах, никто ж за язык не тянул. В чем же, в чем же дело?

Обсуждение В ЦДЛ

Еще в конце года мне позвонили из секретариата и спросили, не возражаю ли я против обсуждения повести в Гостиной Центрального Дома литераторов? В этом, собственно, не было ничего экстраординарного – у нас принято обсуждать почти все публикации среди коллег, обсуждали однажды ведь и мой сборник. Я согласился, хотя и не без тревоги. На обсуждении сборника, помнится, было едва человек десять, а читали вообще четверо, остальные пришли потому, что вместе с моим обсуждали и еще один сборник. Молчание прессы уже тревожило и раздражало: а ну как придут вообще два-три человека, для моих нервов это будет испытание серьезное, а главное – и не нужное. Все же я согласился. А когда опубликовали календарный месячный план «мероприятий», увидел, что в тот же день и на то же время наметили демонстрацию нового американского фильма в Большом зале. Смутное было у меня настроение, и я, в конце концов, позвонил в секретариат и попросил «обсуждение» перенести. Перенесли на январь. Я пригласил и своих знакомых, которые сумели оценить «Пирамиду», а те позвали своих. Кроме того, позвал некоторых из авторов писем, москвичей, а также кое-кого из героев повести – Беднорца, Сорокина…

Народу, таким образом, было достаточно, но собственно писателей среди них не набралось и десятка. Ни один из авторов заметных, острых публикаций последнего времени не пришел. Никого не было и из журнала.

Хотя неплохие выступления были, я наслушался комплиментов в свой адрес – главным образом за «несгибаемость», «смелость» и так далее… – но в целом «обсуждение» мне не понравилось. Фактически ничего не говорилось по существу.

Арестованная видеопленка

Еще в год выхода «Пирамиды» при Центральном Доме литераторов Москвы был создан клуб под названием «Судьба человека».

Когда организатор клуба, писательница Лилия Беляева, узнала о моей богатейшей читательской почте, отвечающей проблемам, которые поднимались в клубе, она пригласила меня на одно из заседаний с просьбой выступить как раз с этой темой, а заодно и сказать о странном молчании прессы в связи с «Пирамидой» и проблемами, которые я поднимал в этой повести.

Теперь, в марте, по прошествии полугода после выхода, сказать я мог многое. Мне было обещано пятнадцать минут, и, чтобы сказать в это время как можно больше, я решил свое выступление заранее написать. Тем более, что хотелось процитировать как можно больше «вопиющих» писем. Главной мыслью выступления было: равнодушие властей к острейшим проблемам нашей судебной и пенитенциарной систем, «стена молчания» в ответ на многочисленные и вопиющие жалобы о нарушении законности и сейчас, в период так называемой «перестройки», тяжелое положение в тюрьмах и лагерях. О странном отсутствии официального резонанса на «Пирамиду» я, разумеется, сказал вскользь, но достаточно определенно, выразив попутно свое отношение к холопскому и вполне безопасному пинанию Сталина, на которого когда-то также увлеченно молились, и к сомнительным слезам раскаяния по поводу безвременной смерти Высоцкого. Некоторые из тех писем, которые я частично цитировал, уже приведены здесь, остальные приведу позже.

Человек семьсот, собравшихся в зале, слушали очень внимательно, несколько раз прерывали аплодисментами. В конце аплодисменты тоже были вполне впечатляющими. Можно было считать, что мое выступление прозвучало.

Оно, как видно, и действительно прозвучало, судя по телефонным звонкам, которые на другой день мне последовали.

– Это безобразие! – говорила, например, одна из звонивших, незнакомая до той поры женщина. – Почему молчание? Я читала Вашу повесть, она мне очень понравилась, но почему же критика молчит? Вы должны позвонить первому секретарю писательской организации и прямо его спросить: в чем дело?

Другая сказала так:

– Вы должны поберечь себя. Не надо выступать так остро. Ничего удивительного, что молчит критика – они боятся. Время смутное, потому и молчат. Но такие люди, как Вы, еще пригодятся. Я не одна, нас целая группа, мы все уважаем Вас и считаем, что Вам просто необходимо пока уйти в тень.

– Но ведь ничего такого особенного я не говорил, – возразил я. – Разве никто не знает об этих проблемах? Ведь их надо решать!

– Будьте осторожней, я вас очень прошу! Вы не знаете, видно, этих людей. А я знаю. Будьте осторожней, пожалуйста.

Встречу в клубе снимало Центральное телевидение. По словам председательницы, мое выступление тоже было снято, его предложили в передачу «Человек и закон». Однако пленку с видеозаписью арестовали.

Письмо Кургиняна

Письма я читал постепенно, извлекая их из общей кучи, когда выпадало свободное время. С маленькими было быстро, труднее – с большими. Некоторые написаны совершенно неразборчивыми каракулями, однако ясно, что не нарочно, так уж получилось, и приходилось расшифровывать их тоже. Я уже говорил, что были и переплетенные тома – жизнеописания, – к ним страшно подступиться, тем более, что не только письма нужно ведь читать: газеты и журналы становились все более интересными, хотя бы просматривать их просто необходимо.

И то, и другое можно читать в дороге. Как правило, я брал с собой журналы, газеты и несколько писем, когда приходилось куда-нибудь ехать. Однажды в электричке достал из «дипломата» толстое, большое письмо, бандероль, размером в машинописный лист и весом в полкилограмма. Аккуратно выведен адрес журнала, фамилия главного редактора и тут же, в скобках, просьба: «Передать автору повести «Пирамида». Письмо «авиа», заказное, с уведомлением. Обратный адрес: город Ереван, улица, дом, квартира, фамилия… Значит, никакая не зона. Впрочем, не обязательно. Многие письма из лагерей подписаны вымышленными адресами, о чем автор извещал меня в самом письме, внутри конверта, где честно сообщал свой истинный адрес.

Минут двадцать мне оставалось ехать, народу в электричке мало, читать никто не мешал, и я решил вскрыть это письмо-бандероль.

Внутри пакета была толстая стопка широкоформатных листов «в клеточку», исписанных мелким, убористым, но, к частью, очень аккуратным, разборчивым почерком, почти печатным. Всего семьдесят четыре страницы. На каждой из этих, рукописных, страниц слов умещалось явно больше, чем на машинописной, так что в общей сложности это письмо, по моей прикидке, содержит, как минимум, сто машинописных страниц, если печатать стандартно – через два интервала. Объем небольшой повести… Еще в том же конверте четыре нелинованных бумажных листа, соединенных скрепкой и исписанных другим почерком.

Читать? Или отложить до более благоприятного времени? Дело в том, что был у меня весьма мрачный период, настроение очень смутное, письма, как я говорил, положение усугубляли – от них шли мрачные «вибрации» страдания, боли, авторы умоляли о помощи, а я чувствовал свою беспомощность. Равнодушно относиться к письмам нельзя, помочь я ничем не могу. Отвечать… а что отвечать? Душеспасительные беседы и пустые обещания всем надоели, а что я мог предложить кроме этого? Мне бы самому кто помог. Уже ясно стало, что «звездный час» мой не состоялся, ничего нового моего печатать в журналах не собираются, новую законченную повесть мне уже вернули, хотя большинство тех, кто читал, назвали ее моей лучшей вещью, более сильной, чем «Пирамида». Совсем недавно пришлось испытать еще один удар, опять неожиданный, на этот раз со стороны издательства «Детская литература» в связи с макетом для книги о фотографии чудес природы – этакое мурло Парфенова-Милосердовой-Джапарова глянуло на меня во время визита к главному художнику издательства и ухмыльнулось нагло, свидетельствуя, что живо, живо все это, гораздо более живо, нежели тоненькие, хрупкие ростки «перестройки». А ведь уже знали в издательстве о «Пирамиде», хвалили ее, даже знаки уважения мне выказывали, и вот… Впрочем, подробнее об этом потом, а пока здесь, в электричке, было у меня настроение «погреба», мрачной дыры, безнадежности, несмотря на видимость победы – публикации «Пирамиды». Письма… А что письма? Поток их иссякает, помочь страждущим я ничем не могу, звонки с поздравлениями и комплиментами уже прекратились, остались только с просьбами, пресса молчит, и это теперешнее молчание гораздо хуже, чем раньше: раньше замалчивали всех, а теперь видимость гласности, даже раскаяния и сочувствия тем, кого раньше замалчивали, а значит те, кого замалчивают сейчас, на самом деле ничего не стоят, это не замалчивание теперь, а «справедливое отношение». Один из авторов интереснейшего письма, москвич – он был из тех, кого я пригласил на «обсуждение» в ЦДЛ, – тоже весьма возмущался замалчиванием, прямо об этом писал в одну из центральных газет, потом послал телеграмму даже, наконец, позвонил. И что же ему ответил сотрудник, назвавшийся Афанасьевым Юрием Дмитриевичем? А вот что: «Не создавайте нездоровый ажиотаж вокруг этой повести! Я читал ее, она не представляет никакого общественного интереса. Никакого! Поэтому газета о ней не пишет и писать не собирается». Вот так. Автор письма, Валерий Насыров, честно передал мне «полемику» с газетой – о нем и его письме тоже речь впереди…

Итак, теперь, в электричке, передо мной очередное письмо, весьма длинное. Наверное, опять жалобы на несправедливость судей, тяжелое положение, горе, горе, просьбы о помощи… Машинально я начал читать верхнюю страницу.

«25.10.1987 – г. Иркутск…»

Все ясно, подумал я. Никакой не Ереван. Наверняка зона.

«Здравствуйте, глубокоуважаемый Юрий Сергеевич!…»

Хорошо, хоть с отчеством. Значит, внимательно читал повесть. А то многие пишут просто Юрий, а дальше: «не знаю, к сожалению, Вашего отчества»… И начинают на все лады хвалить «Пирамиду». Хотя ведь в повести не раз упоминается отчество. Мелочь, конечно, а говорит все же о невнимательности.

«Мир, счастье и благополучие Вашему дому, процветание Вашему таланту, как высокоодаренному, цельному и бесстрашному журналисту-писателю, новых Вам творческих успехов на этом труднейшем поприще.

Пишет Вам КУРГИНЯН САНАСАР МАМИКОНОВИЧ, по национальности армянин. Отбываю наказание в Восточной Сибири в г. Иркутске, в спец. колонии № 3. У нас в зоне (колонии) отбывают наказания 1226 заключенных (зеки). Таких, как я, советский зек, «величают» – старый каторжанин, а по Валентину Пикулю – «безвестный каторжанин от сохи на время».

Мне сейчас 57 лет. Прошло девять лет со дня моего репрессирования. Срок наказания – 14 лет.

Я в зоне работаю при БАНЕ – в чайной. Назначили недавно. Так что и мы – советские зеки – имеем свою чайхану и, следовательно, чайханщика (sic!).

Этим я хочу подчеркнуть, что всех зеков до единого я знаю хорошо, с ними общаюсь, почти со всеми обмениваюсь мнениями по разным вопросам.

Итак, идея, мне думается, ясна…

Даю Вам честное слово, что под этим письмом с величайшим удовлетворением подписались бы все зеки до единого – 1226 человек и многие из работников администрации колонии, которые, к счастью, еще сохранили свой моральный облик и пока что не деградировали… Однако, из чисто тактических соображений, не даю им поставить свои подписи под этим письмом. Но Вы уверенно можете считать, что под ним, кроме меня, подписались одна тысяча триста человек.

Что заставило меня взяться за перо? Надежда на понимание. А непосредственным поводом стала Ваша повесть «ПИРАМИДА», опубликованная в журнале «Знамя» №№ 8-9. Одновременно хотим предельно обнажить наши ДУШИ перед Вами.

Вы, уважаемый ЮРИЙ СЕРГЕЕВИЧ, большой молодец!

Молодцы также члены редколлегии, в первую очередь, главный редактор журнала – гражданин…, который осмелился опубликовать эту повесть. Это грандиозная победа и автора, и журнала…»

Я сохранил и стиль, и метод написания – заглавными буквами и подчеркиваниями, – добавлю еще, что каждая буква выписана аккуратно, почти печатно, как я уже говорил, читать было так же легко, как машинописный текст. Если говорить о «вибрациях», то от первой же страницы исходили они вовсе не мрачные, скорее, наоборот. Впрочем, это видно, думаю, и из текста.

Писем с комплиментами было много, фактически все. Много было и по-настоящему содержательных писем. Но здесь с первой же страницы почувствовалось и нечто другое. Этот уважительно-приподнятый стиль, аккуратно выписанные буквы, число «потенциально подписавшихся» и это «обнажить наши ДУШИ»… Что такое «спецзона», я, правда, еще не совсем понимал… Но… Не пойдут ли после этого приподнятого, несколько экзальтированного начала обычные, рвущие душу, жалобы, просьбы? Скорее всего…

Конечно, все эти мысли и опасения проносились мгновенно, а я, тем временем, читал дальше:

«Это документальный шедевр не только о простом обыкновенном человеке, над которым «ВЫСШАЯ МЕРА» висела как ДАМОКЛОВ меч. Я могу уверенно сказать, что после прочтения «ВЫСШЕЙ МЕРЫ» уже имею полное представление о Вас, о ВАШЕЙ концепции. Совесть и порядочность у Вас неделимы. Вы энтузиаст и оптимист. Абсолютно правильно мыслите, что наша юриспруденция должна нести ответственность за извращение своих принципов должностными лицами, завороженными властью, безграничной властью над людьми, но лишенными совести и чести.

Вопросы, поднятые в повести, заставляют думать, искать! Это не просто повесть, а синкретический добротный труд, где и притча, и житие, и мир насекомых, и криминология, и юриспруденция, и философские размышления, и документальный рассказ о жертвах и палачах, о совестливых и добропорядочных людях. И я не могу подобрать единственного эпитета повести. Слова «интересный», «хороший», «замечательный» в данном случае кажутся мне плоскими, заношенными, общеупотребляемыми, ничего не выражающими. Ваша повесть – это явление. Бесспорно. Вы разбудили общественное сознание. Свежесть мысли и слова, серьезный анализ доказательств. Вот что ценно! Ваша повесть была самым прекрасным подарком для тех советских ЗЕКОВ, которые безвинно страдают в гигантских тисках правосудия и содержатся в пенитенциарных учреждениях…»

Тут уже было нечто совсем новое. Пожалуй, ни в одном письме я не встречал такого точного понимания замысла моего. Не только в письмах – его не было и во внутренних редакционных рецензиях, и в отзывах редакционных работников (достаточно вспомнить хотя бы «редколлегию»!). Дело не в комплиментах – к тому, что они есть в каждом письме, я, повторяю, как-то даже привык. Здесь я увидел правильное прочтение, восприятие. Строчки письма словно как-то ожили, чуть не засветились для меня, комок подкатил к горлу и предательски защипало глаза. Одни только эти строчки, подчеркнутые – о жанре повести, – сказали мне как автору многое. После жестоких сокращений, безжалостной редакторской правки, лихого изъятия десяти журнальных полос, бесконечных упреков в чрезмерном внимании к «личной линии», странного равнодушия журнала и «единомышленников», так называемых «левых» литературоведов и критиков, так называемых «диссидентов», после этакого «блатного», бессовестного и глухого замалчивания даже теми, кто просто обязан был поддержать, разобрать повесть, подсказать, объяснить читателям то, что, может быть, им непонятно, после этой всеобщей официальной ПАРФЕНОВЩИНЫ (по фамилии Жоры Парфенова – моего квартирного соседа-хама, описанного в «Пирамиде») – иного термина не могу подобрать, разве что – бесовщина… Так вот после всего этого вдруг – ПОНИМАНИЕ, явно точное прочтение, какого невозможно лукаво изобразить, сымитировать, тут уж я как автор лукавца тотчас изобличу… Это было словно голос ОТТУДА – не из зоны, а, как говорят, «с неба»… Приятны, конечно, комплименты за смелость, мужество, честность. Но что они перед главным для писателя – ПОНИМАНИЕМ! Значит, прав я все же, не зря были сомнения, мучения, поиск, блужданье во тьме, попытки понять, передать, объяснить, помочь… Правда, пока еще это было лишь самое первое впечатление – я ведь только еще начал читать объемистое послание. И все же слова были очень приятны. И вовремя!

Но тут же царапнуло и сомнение. Вдруг и это все же только «торжественное» вступление на восточный манер, комплиментарная и умная, но все же лишь «обертка» для той неминуемой просьбы, которая теперь последует…

Господи, хоть бы не слукавил автор письма, хоть бы не скатился по всеобщему, так надоевшему уже обычаю на личную просьбу – и только на нее, – хоть бы на этот раз не постигло меня разочарование…

Все это промелькнуло в сознании в один миг, а я читал дальше.

«…А безвинно страдающих много… Ох, как много, если бы Вы знали… Сотни, тысячи. Осмелюсь констатировать: миллионы… Ничто для нас не могло быть приятнее этой поистине уникальной документальной повести. Особую радость нам доставила Ваша принципиальность, последовательность и подлинная гуманность. Вы – настоящий человек и писатель. Вы – не робкого десятка. В Вашей груди львиное сердце, а не сердце зайца, хотя, как справедливо подмечает армянская пословица, с заячьим сердцем жить легче и удобней – врагов меньше, и сон спокойный, и у начальства в почете, и дома, по житейским понятиям, – полная чаша.

Вы овладели нашими душами и умами. В стране идет перестройка. Освобождаемся от бюрократического самовластия, от хапуг и бракоделов.

Да здравствуют перемены. Повернулось колесо нашей жизни. Все мы приветствуем перемены, происходящие в стране. Но сейчас уже недостаточно только приветствовать перемены… Вы как писатель-гуманист исполнили свой гражданский долг. Вы – тот, кто подобно Чаадаеву, может сказать во всеуслышание, с чистой совестью:

«Слава Богу, я ни стихами, ни прозой не содействовал совращению своего Отечества с верного пути… Слава Богу, я всегда любил свое Отечество в его интересах, а не собственных».

Ваша позиция в повести – это позиция честная, мужественная, когда человек сознает, что нельзя остаться безучастным…»

Но кто же он, автор этого все же необычного письма, думал я, продолжая читать. Приподнятый «восточный» стиль – понятно. Но ясность мысли, точное понимание меня как автора, эрудиция – цитата из Чаадаева… И – за что он «репрессирован» на целых 14 лет? Прошло уже девять… Ничего себе. Ну, вот сейчас-то уж, после восторженного вступления пойдут просьбы. Понятно, конечно. Тем более, если человек не чувствует своей вины. Более, чем понятно. Но что же я-то могу, милые вы мои…

«…Повесть посвящена хотя не окончательному торжеству справедливости, победе добра над злом (мы больше чем уверены, что до этого Вы доберетесь), но тем не менее там рассказано о дружбе и верности, неподкупной честности и преданности гражданскому долгу, подлинном мужестве и борьбе за правду, нравственной доблести, отзывчивости, искренности; о психологии судьи, который берет на себя тяжелейшую обязанность – судить человека.

В «Пирамиде» раскрываются привлекательные по чистоте и благородству человеческие качества: непоколебимое правдолюбие, готовность помочь правосудию в поисках истины, умение понять чужую беду и подлинная самоотверженность…

Повесть – это СУД с последующим постановлением обвинительного приговора над неправосудным судом по делу КЛИМЕНКИНА, которая практически затронула всю чудовищную бюрократическую машину правоохранительных органов…

Горячая признательность Вам. Вы нам помогли в трудный час. Нас всех поразило эхо повести на всю ВОСТОЧНУЮ СИБИРЬ…

Устами Вашей повести Вы напомнили, что правда была, есть и будет. Это особенно дорого. И не мне одному…

Спасибо Вам за безграничную последовательность, что не сломались, выстояли и добились публикации этого документального уникума.»

Последние слова я прочитал на одном дыхании («…на всю ВОСТОЧНУЮ СИБИРЬ»!…) А была только еще середина четвертой страницы. И все предыдущее (приведенное мною все же с небольшими сокращениями) было, оказывается, лишь вступлением. Ибо дальше следовала часть, обозначенная римской цифрой I. Как и в предыдущем цитировании писем, я не редактировал текст, хотя видел, что при всей ясности мысли и уже проступающей эрудиции автора, есть в письме некоторая специфичность, вполне, впрочем, понятная, так как автор все же человек не русский.

Несмотря на то, что какие-то сомнения еще оставались, я чувствовал все растущую, неудержимую симпатию к автору письма. И -растущий же – интерес… Но что же однако дальше?

Итак:

«I

Дело абсолютно не в том, что судебный факт суперординарный, как безвинного молодого человека приговорили к смертной казни, какими титаническими усилиями удалось вызволить сибирского паренька из «шестерен судебной триумфальной колесницы»! Отнюдь НЕТ! Более хлесткие судебные очерки, бичующие нравы, получившие права гражданства в правоохранительных органах нашего государства, мы ежедневно читаем в наицентральнейшей, других центральных и республиканских газетах и журналах, периодической и юридической печати, знаем десятки фактов, когда абсолютно безвинный человек был приговорен к Высшей мере и смертный приговор был приведен в исполнение, а пост фактум была доказана абсолютная непричастность жертвы к инкриминируемой ему вине и… посмертно был реабилитирован… Так что в этом плане нам, советским ЗЕКАМ, удивляться ничему невозможно.

Дорогой наш Юрий Сергеевич! Я вовсе не хочу ссылаться на то, что случай, рассказанный здесь, нетипичный, дикий, редчайший!

Он действительно нетипичный. Действительно редчайший и дикий. Но редчайший обнажает проблему, позволяет с особой остротой увидеть за фактом явление.

Вся соль в том, что в повести классически была раскрыта ТЕХНОЛОГИЯ БЕЗЗАКОНИЯ, атмосфера вседозволенности и круговой поруки, царивших в правоохранительных и партийно-советских органах в Марыйской области в частности, а в Верховном Суде, прокуратуре и министерстве юстиции Туркменской ССР в целом.

И что главное и подкупает: законопреступникам и законоотступникам противопоставлены наичестнейшие, добросовестные и бескорыстные работники этих же органов, которые своей порядочностью и неподкупностью могут украсить любой государственный фасад органов юстиции цивилизованного мира.

И еще один архиважный момент. Чтобы предотвратить аналогичные, грозящие каждому опасности беззакония и произвола, Вы бьете в НАБАТ. Кричите во весь голос! Не страшась ничего».

Да, верно. Опять точное восприятие и понимание. Суть – не в сенсационности данного случая, суть – в анализе. Опять понимание. Но дальше, дальше…

«…Вы ничуть не горюйте, не переживайте и не грустите, милый наш человек! Пусть Вас абсолютно не волнует «ЗАГОВОР МОЛЧАНИЯ». Да, мы безоговорочно с Вами солидарны в том, что Вы писали «о важном, о том, что всех задевает. Что с каждым может случиться…»

Вот тут я даже вздрогнул непроизвольно. Откуда знает автор письма? Он словно сейчас услышал мои мысли, мои переживания. «Заговор молчания». Но ведь об этом я как раз думал в последние дни! Письмо написано вон когда… 25-го октября прошлого года. А читаю я его в апреле этого, 1988-го. Но строчки так прозвучали, словно автор письма сейчас говорил со мной. И как раз о том, что наболело. Откуда же он мог знать это ТОГДА?

«…Ведь Вы сами прекрасно осведомлены, что наша критика – это критика в основном конъюнктурная, бесхребетная, трусливая, – продолжал я читать тем временем. – Она пока в ожидании – «как бы чего не вышло?» Боязливо оглядывается вокруг: где что говорят, кто говорит (это очень важно), что думают отцы и «законодатели моды» художественной литературы?»

Да, это было ОТКРОВЕНИЕ СВЫШЕ. В самую точку. И когда? Именно сейчас, в смутный период, в один из самых тяжелых дней. Почему я взял это письмо с собой и начал читать именно сейчас? Ведь такого смутного состояния духа, как сейчас, у меня, пожалуй, еще не было… Нет, это все-таки поразительно: автор пишет ведь не о реакции на «Пирамиду» – о ней рано было делать выводы тогда, в октябре. Он имеет в виду молчание прошлое в связи с выходом в сборнике «Высшей меры» – о чем написано в «Пирамиде». Но он, очевидно, предвидит, что то же самое будет происходить и с самой «Пирамидой»! И еще тогда, в октябре, он старается меня поддержать сегодня…

И я читал:

«…Однако, несмотря на это, 08.09.1987 г. все же «младший брат» «наицентральнейшей» газеты (напомню, что выражение это – «наицентральнейшая», – относящееся к газете «Правда» умышленно взято из моей повести – Ю.А.) – «Известия» осмелилась опубликовать критическую заметку В.Малухина – «ПИРАМИДА И ЭСТАФЕТА», которую мы прочли с великим удовлетворением.

Автору заметки надо отдать должное. Скупо, но емко, ярко, смело и содержательно представлена повесть с оценкой «ОТЛИЧНО», за что мы, советские зеки, искренне благодарим его и с большим нетерпением ждем, чтобы он заговорил полным своим голосом в периодической печати. Я бы на его месте добавил к названию слово «марафон», чтобы звучало так: «ПИРАМИДА, МАРАФОН И ЭСТАФЕТА». Или же «Повесть о мужественной повести…»

Заметили! – радостно думал я. Даже это заметили, маленькую рецензию-колонку! А автор письма, словно опять предвидя мои чувства, продолжал:

«Относитесь, пожалуйста, к моей назойливости, многословию и нескромности снисходительно. Это у меня от ДУШИ».

Да, вот так. Как же тут не поверить в Бога или пусть во что-то другое – ВЫСШЕЕ, что придет на помощь в трудную минуту, поддержит… Вот, пришло ведь. И именно тогда, когда это так необходимо.

Но вот что я читал дальше:

«Одновременно хочу «огорчить» Вашу молодую премилую жену. Развивая свою скептическую концепцию о том, что «просто никому ни до кого нет дела. И вообще никому нет дела до дела…» – здесь, однако, она сама впадает в грех ДОБРОВОЛЬНОГО ЗАБЛУЖДЕНИЯ.

Скоро два месяца, как мы заняты исключительно ЮРИЕМ СЕРГЕЕВИЧЕМ АРАКЧЕЕВЫМ. Несмотря на то, что у нас в зоне один единственный экземпляр журнала, однако точно как в повести у Никольской «ПЕРЕДАЙ ДАЛЬШЕ», мы из рук в руки, читая, передаем друг другу. Многие читают и ночью в «КОЗЛОДЕРКЕ» после возвращения с работы во вторую смену. Некоторые читатели даже «попались с поличным». Ночные прапора-контролеры застигли их в момент совершения «преступления», т.е. при читке после отбоя. Однако в ШИЗО (штрафной изолятор) их не водворили только из-за того, что читали не что иное, а именно «Пирамиду».

Большинство ЗЕКов успели даже законспектировать и переписать отдельные главы, выдержки, абзацы в виде главок из повести.

Честно признаюсь, мне здорово повезло. Пятеро из зеков свои отоварки – каждая отоварка по цене магазина для осужденных составляет 9 руб. – поменяли на «Пирамиду». А по зековским ценам отоварка в 9 руб. стоит 15 руб.

Добродетели ЗЕКи эту повесть подарили мне. За это я им весьма и весьма благодарен. В честь этого события я НЕЛЕГАЛЬНО достал бразильского кофе, выпили по чашечке, вспомнив и ВАС, уважаемый Юрий Сергеевич.

А культорг ЗОНЫ произнес такой ТОСТ:

«Смелая повесть, продиктованная государственными интересами и принципиальными соображениями, обязательно кого-то подразнит. Выведет из равновесия, заденет за болезненные места, нарушит, по словам Горького, «удобную обстановку» в гнилой душе тех, против кого она направлена. Это полнейший стриптиз. Обличая, осмеивая, повесть пригвоздила к позорному столбу уродливые нравы и глумление над законностью. Юрий Аракчеев показал в своей повести, каким не должен быть оперативник, дознаватель, следователь, прокурор и судья…»

Дальше, как говорится, больше. Многие ЗЕКи нашей колонии написали домой своим родным и близким обязательно достать и прочесть «ПИРАМИДУ».

В городе Иркутске расположена Центральная больница № 1 для ЗЕКов. В Иркутской области всего 45 ЗОН, где содержатся более 100 тысяч заключенных. И вот ЗЕКи нашей колонии, которые госпитализируются в эту больницу, в первую очередь среди ЗЕКов других ЗОН пропагандируют документальный шедевр, имя которому «ПИРАМИДА».

Нет никакого сомнения, что миллионы ЗЕКов, их родные и близкие, уже знают об этой повести, а многим посчастливилось читать ее.

Так что, уважаемый наш писатель, пусть знает Ваша премилая супруга, что vox sequi supremus lex – голос ЗЕКов – высший закон.

Обращает на себя внимание еще одна деталь:

Сегодня мы много говорим о человечности, человеческом факторе. Как можно не читать эту повесть, когда в ней доказано, что кроме «ПРАВ ЧЕЛОВЕКА» существует право человека на сочувствие, на то, что он в самые трудные свои минуты будет знать, что он не одинок.

Вы безоговорочно правы, утверждая о том, что все мы «ходим под БОГОМ», все мы не застрахованы от ударов судьбы. И вот отсюда наша человечность в затрудненных обстоятельствах чужой беды – завтра может настать час нашей беды, и мы сами будем нуждаться в человечности».

Что ж тут скажешь… Комментарии, как говорится, излишни. Электричка подходила к конечной станции. Я убрал письмо в пакет и в свой потертый «дипломат». Убрал как реликвию, как нечто, напомнившее в очередной раз, что… Не знаю, впрочем, как объяснить.

Вспоминается один из моих удивительных снов. Старая квартира, комната в коммуналке… Старый, давно выброшенный трельяж, большое зеркало от которого висит, правда, у меня в квартире и сейчас. Все происходит в прошлом: я сижу в той обшарпанной комнате – студент, сирота, голодный, измученный не помню уж чем именно тогда… И вдруг вижу в зеркале, как сзади ко мне подходит молодая женщина и кладет руку мне на голову… Моя мать давно умерла – когда я был совсем маленьким – и я совсем не помню, как она выглядела, но сейчас, во сне, точно знаю, что это она. Рыдания сотрясают все мое существо, потому что в один миг, сразу, молниеносно вдруг ПОНИМАЮ, что да, она все ЗНАЕТ обо мне, жалеет, помнит, поддержит всегда в трудную минуту, и не надо бояться, ничего не надо бояться, все будет хорошо, вот же, вот – она ВСЕ ЗНАЕТ и ЛЮБИТ… Поразительно, что сон этот был у меня недавно, когда я стал совсем уже взрослым, СТАРШЕ матери, умершей в 31 год от болезни, и я проснулся в слезах и В ПОЛНОЙ УВЕРЕННОСТИ, что то был НЕ СОН.

Читая письмо ОТ ЗАКЛЮЧЕННОГО, я чувствовал нечто похожее, в глазах было мутно от слез, слава Богу, что в электричке мало народу… А ведь письмо написано давно, автор не мог знать, КОГДА я буду его читать и как будет дальше вести себя критика и вообще окружение – вся эта наша «литературная братия»… Почему он так много написал именно об этом и почему попалось оно мне для чтения именно сейчас?

Продолжение письма Кургиняна

Продолжал я читать письмо этой ночью, дочитывал и на следующий день. Автор не сфальшивил ни разу. И он ничего не просил. Он – как, очевидно, и другие зеки, единомышленники его, – считал, что все, что мог и должен был, я уже сделал, написав и сумев опубликовать «Пирамиду». Самым детальным образом, по частям, он разобрал повесть, но этим не ограничился. Он очень много дельного и ценного для меня написал о юридической нашей системе. Привел много примеров о том, какое беззаконие творится сейчас, в разгар так называемой «перестройки». О себе не писал практически ничего – только в одном месте проскользнуло, что он кандидат юридических наук. За что он пострадал, почему «репрессирован» и на столь длительный срок, даже по какой статье, осталось неясным. Приложением к его ТРАКТАТУ – иначе его и не назовешь, я считаю, что его просто необходимо опубликовать целиком – было коллективное письмо в «Литературную газету» за подписью 37 заключенных «спецзоны», вернее – копия посланного письма, старательно переписанная для меня от руки. Письмо адресовано «сотрудникам» «ЛГ», а его суть: просьба быть более смелыми, принципиальными, публиковать, а не отвергать правдивые материалы, в связи с чем, очевидно, необходимо сменить главного редактора, занимающего этот пост в течение весьма и весьма долгих лет.

Весь трактат Кургиняна занял бы, как я уже говорил, около ста машинописных страниц – приблизительно четыре авторских листа. Вряд ли уместно приводить его целиком в контексте моей «повести о «повести о повести». И все же некоторые части его процитировать просто необходимо.

Вот, например, как он расценил поведение моего «друга-газетчика», так странно отозвавшегося когда-то на рукопись «Высшей меры». Этому целиком посвящена небольшая главка «трактата».

«Дорогой наш писатель Юрий Сергеевич! Осмеливаюсь акцентировать, что Ваш «приятель-ДРУГ», который отозвался о повести отрицательно, он просто проявил психологический комплекс солипсизма – откровенно пренебрежительное отношение к общественному мнению читателей. Видите ли, ОН уверен, что именно ОН и et genus omne являются избранными личностями в «ПУБЛИЦИСТИКЕ И ОЧЕРКЕ» и «не Ваше это дело», как высокомерно заявил магистр.

Утверждения прямо-таки безаппеляционные, а аргументации никакой. Нет тени сомнения, что Ваш «ДРУГ» принадлежит к корпорации «Л.Г. и К», которые монополию судебных очерков сосредоточили в собственных руках и страшатся появления новой «ЗВЕЗДЫ». Я могу безошибочно угадать даже его личность. Однако это не столь важно. Я хочу говорить о более серьезных побудительных причинах.

Во-первых, как я думаю, нынче другие времена. Они требуют человековедения, психологического глубокого анализа явления, социальных обобщений, а не очерковой наблюдательности, не коллекционирования отдельных «жареных» фактов или фактиков.

Именно это и имел в виду ныне покойный ЗАЛМАН РУМЕР, предложив Вам «заняться интереснейшим делом, которое он приберег специально для тебя».

А почему не другому, а именно ВАМ? Ведь очеркистов и публицистов целая плеяда? Получается, что мудрейший Румер хорошо знал, кому какую тему можно поручать и их бойцовские качества, выносливость, их талант…

Какое счастье, что Вы не отказались! Несомненно, Вы помните легенду о Геракле? Ему совсем не хотелось копаться, как МЕКРЕКЕР в навозе, очищая стойла конюшен царя Авгия. ГЕРАКЛ считал подвигом только свист стрел и звон мечей. Но мудрая богиня Афина шепнула ему, что всякое дело есть подвиг – если оно полезно и его трудно сделать…

Мы наглядно убедились, что Вы, именно Вы, а не товарищи публицисты и очеркисты на судебные темы рискнули приподнять тяжелейший ржавый занавес БЕЗЗАКОНИЯ, царившего в карательных органах государства и показать целый «букет» нравственно деградированных, профнегодных невежд – должностных лиц этих органов, инфантильное отношение к законности, правде, справедливости, а также патологическую тягу к произволу и вседозволенности.

Во-вторых, по меткому выражению мудрых, есть первопричина «РАКА ДУШИ». Это черная зависть. Каин убил Авеля. Брат убил брата из зависти. Это, конечно, экстремальный случай, но именно в нем заложена первопричина черной зависти, которая, по определению психологов и философов – самая омерзительная из всех низменных побуждений, инстинктов и страстей, под знаменем которой победоносно шествует ревность, ненависть, интриги и предательства.

Volens nolens – приходится печально констатировать, что в ДУШЕ Вашего «приятеля-ДРУГА» проснулась именно черная зависть после читки Вашей повести. Иначе нельзя объяснить его «РАЗДРАЖЕНИЕ» и «НЕРВОЗНОСТЬ».

Я убежден в справедливости слов мудрого француза ЛАРОШФУКО, который утверждал: «Если Вы хотите приобрести врагов, давайте Вашим друзьям почувствовать Ваше превосходство над ними, но если Вы хотите иметь ДРУЗЕЙ, предоставляйте Вашим друзьям возможность ощущать превосходство над Вами».

А американский кумир деловых кругов ДЕЙЛ КАРНЕГИ добавляет, почему это верно. Потому, что когда Ваши друзья превосходят Вас, это создает у них впечатление своей значительности. Но когда мы превосходим их, мы вызываем у них чувство собственной неполноценности, а это приводит к ЗАВИСТИ и РЕВНОСТИ.

У армян есть примерно такая пословица: «Наибольшая радость – это злорадство, которое мы испытываем при виде несчастья тех, кому мы завидуем», или, иначе: «Наибольшую радость нам доставляют беды других».

Так что правда на Вашей стороне, дорогой наш Юрий Сергеевич! После «ПИРАМИДЫ» многие журналисты, пишущие на юридические темы, во имя справедливости больше не должны писать судебные очерки и документальные рассказы так, как они их писали раньше… У Вас другой уровень.

По этому поводу есть очень поучительный пример. Талантливый английский пианист Кристиан Блэкшоу много раз участвовал в наших музыкальных конкурсах, отлично играет СКРЯБИНА. Когда он был в музее СКРЯБИНА и ему предложили сесть за скрябинский рояль, он отступил просто в ужасе: «Это святотатство!» – воскликнул он. Как это он сядет за этот рояль!

А я со своей стороны призываю Вашего «приятеля-друга» после выхода «ПИРАМИДЫ» в свет уважать благородное чувство дистанции между Вами и им… Ваш «приятель-друг» ab hoedis scindere oves – не мог отделить овец от козлищ. Мы, советские ЗЕКи, советуем не смешивать хорошего с дурным!»

На этом кончается главка, посвященная моему «приятелю-другу». Что сказать? Опять автор письма оказался пророком. Увы, я вовсе не пытался поставить себя «над» кем-то, дать кому-то почувствовать собственную неполноценность. Я просто думал о деле и старался выполнить его как можно лучше. Когда писал, мне и в голову не приходили мысли о всяческих «лукавых играх». Причем тут личные амбиции? Даже после выхода «Высшей меры» и мертвого молчания прессы, а также унылого обсуждения сборника в гостиной Дома литераторов, я не воспринимал происходящего именно так. Равнодушие – да. Но ущемленность… Мелко же, господа! Однако теперь, в связи с вновь приобретенным опытом, трудно было не согласиться с Санасаром Мамиконовичем Кургиняном, заключенным «спецколонии» в городе Иркутске и его, очевидно, многими единомышленниками. Грустно. А что поделаешь? Теперь что же остается мне – писать хуже, чем могу, для того, чтобы взлелеять чувство «значительности» уважаемых моих коллег? Абсурд. Да ведь вот еще что любопытно здесь: я вовсе не ощущал своей особой значительности и ей-богу же без особого восторга воспринимал комплименты за мое «мастерство» от того же Кургиняна. Что честно писал – это да. Что старался прежде всего не лгать – верно. Но ведь есть публицисты посильнее меня. И вообще причем тут это? Никогда не мучило меня желание возвыситься над кем-то. Над самим собой – да! Стать лучше, совершеннее, уметь что-то – и получать наслаждение именно от этого – от дела, от того, что получается у меня – это верно. А если кто-то умеет что-то делать лучше меня, так значит нужно учиться! Ведь и мне будет лучше от этого, и ему – приятно передавать свои знания, свое умение другому! – а главное – делу, то есть всем! Нет, я могу, конечно, понять чувство собственной неполноценности, ущемленности от того, что не получается – сам испытывал и продолжаю испытывать это постоянно. Но чтобы из-за этого самоуничижаться… Разве давая «приятелю-другу» читать «Высшую меру», я показывал ему свое «превосходство»? Смешно. Я совета просил у него. А пытаясь всеми силами опубликовать и «Высшую меру», и «Пирамиду» потом, я разве пытался «возвыситься» над кем-то? Ведь и говоря здесь, в этой «повести о «повести о повести», о якобы наступившем своем «звездном часе», разве лелеял я мечту о славе? О гласности – да, о праве голоса своем – конечно, о получении для себя трибуны – верно. О том, чтобы опубликовать, наконец, и другие свои вещи, пока так и не опубликованные и тем самым поделиться с другими своим опытом, напечатать, наконец, слайды на нормальной бумаге и исправном оборудовании – с любовью к тем, кто будет их потом смотреть, а не с равнодушием и даже ненавистью… Да, странное восприятие. Но я, увы, все больше чувствовал, что многоуважаемый автор письма прав.

И в этой связи нельзя не процитировать на эту тему хотя бы еще немного – всего лишь кусок из следующей главки «трактата» С.М.Кургиняна.

«…Разве можно без содрогания от гнева читать об издательских мытарствах повести? Разве можно без возмущения обозревать пассажи рецензента и редактора? Видите ли, у них «создалось впечатление, что автор, представляя сборник, вовсе не рассчитывал на его прочтение другими людьми, ТАК ПИШУТ ТОЛЬКО ДЛЯ СЕБЯ».

Я искренне, с болью в сердце сочувствую Вам, уважаемый наш писатель. Вы прошли через горнило страданий, обрели в этих мытарствах иммунитет терпеть и целенаправленно продвигаться вперед. Мышление Ваших редакторов и рецензентов отличается не столько оригинальностью и рациональностью, сколько фанатичностью, свойственной средневековым инквизиторам, выступавшим против «инакомыслящих», «безбожников» и «неверных». Я представляю, как укоряют Вас (и сегодня) за якобы широкие обобщения. Считают Вашу повесть очернительством. И как раз за то смелое, неординарное, за горькую правду, что «ПИРАМИДА» высоко оценена читателями. Вы качали не «лодку», а могущественный «корабль» правоохранительных органов.

Здесь излишне, даже как-то неуместно задавать цицероновский вопрос «Qui bono» – «Кому на пользу?» Ибо все ясно, как на ладони. Но, тем не менее, это навеяло на меня мрачные выводы. Их действия я рассматриваю как рецидив прошлого. Вот такая «сталинско-хрущевско-брежневская» боязнь.

Эти воинствующие бюрократы озабочены одним: как бы чего лично с ними не вышло, свои силы, энергию и способности они тратят на убережение собственных кресел.

И, может быть, самое страшное и самое типичное в бюрократизме – его так сказать презумпционно-подозрительную враждебность к одаренному писателю, мужественному гражданину своего Отечества.

Глядя на них, хочется волком выть от беспомощности, от их безграничной наглости. Несмотря на то, что они читали, а возможно и изучали Чехова, однако почему-то не прислушиваются к мудрому совету великого писателя «…выдавливать из себя РАБА».

Малоуважаемые Ваши редакторы и рецензенты – это люди-приспособленцы, которые проявляют себя уродством и враньем, трусостью, в силу чего хотят превратить писателя в угодливого, бесхребетного перестраховщика, одним словом, такого, какими являются сами. Их заключения свидетельствуют об опасном рутинном мышлении. Видимо, реакционерам-ЦЕНЗОРАМ по самой своей сути выгоднее быть преобразователями и охранителями – в зависимости от того, какая линия поведения сулит им в данный момент наибольшую выгоду. Техника безответственности и покоя. По понятиям Ваших оппонентов, Вы, гражданин, «несогласно мыслящий оригинал».

Что же скрывать? На протяжении десятка лет мы жили в условиях не слишком благоприятных – в страхе общей подозрительности и террора. Нас не воспитывали в ДУХЕ уважения к себе, уважения к ближнему.

Я уверен, что Вы, наверно, стали мишенью самой яростной атаки. Во сто крат прав известный писатель, когда он указывает на КОРЕНЬ ЗЛА. Он пишет: «Можно сколько угодно отсекать Кощееву голову порока, но она будет отрастать вновь и вновь, если не добраться до глубоко запрятанного кончика иглы, обломив который можно поразить и самого Кощея, то есть порок».

Со своей стороны добавлю, что имя этого КОЩЕЯ и ПОРОКА – отсутствие гласности и низменные человеческие инстинкты на почве страха…

Прочитав повесть, я пришел к однозначному выводу, что перед нами автор, который не ищет спокойной жизни. Он – настоящий патриот, у которого мировоззренческая зрелость, идейная убежденность, высокая нравственность, гражданская активность. И он НЕ очернитель нашей действительности, как это хотят «препарировать» Вам Ваши недоброжелатели и критиканы. Если что и может «пошатнуть» нравственные основы нашего строя, так это нежелание услышать правду, стремление всячески смягчить беспрецедентный факт, а то и вовсе его не замечать, отвернуться.

Наоборот, нравственное влияние таких вещей, как «Высшая мера», было несомненно велико и могло в ряде случаев подтолкнуть колеблющееся человеческое сознание к определенным благородным поступкам, которые оздоровили бы духовный климат общества, навели бы порядок в правоохранительных органах…

Опубликованием Вашей повести сегодня фиговые листки сброшены, не только туркменские варламы, но и главные, рядовые редакторы, рецензенты, газетчики, цензоры, а также многие уродливые явления обнажены во всей красе.

Вы проявили сочувствие к судьбам и страданиям других. Как говорят американцы, слетела крышка с пузатого чайника со скандальной заваркой…

…Вы страстно и бескомпромиссно показали нам страшную общественную ЯЗВУ, язву социальной несправедливости, искоренение которой является делом государства и всех честных людей. Вы поступили именно так, как поступил талантливый писатель из ЮАР Андре Брик, который свой замечательный роман «БЕЛЫЙ СУХОЙ СЕЗОН» заканчивает словами: «Это мой ДОЛГ – говорить правду о том, что каждодневно происходит здесь на моих глазах. Говорить, чтобы ни один человек не мог сказать: «Я ОБ ЭТОМ НЕ ЗНАЛ»

Я думаю, что сейчас у Вас имеется гражданское, моральное и юридическое право подобным газетчикам сказать: «Хватит распоясываться. Займитесь ДЕЛАМИ. Сдерживать бурное течение времени, эскалацию правды и гласности уже НЕ возможно…»

Итак, на этом я временно прекращаю цитировать письмо Кургиняна. То, что процитировано, – лишь – повторяю! – малая часть его. Обязательно вернусь к нему, когда речь пойдет о юридической нашей системе. Пока же я хотел рассказать, как вовремя оно попало ко мне, какую сердечную и неожиданную моральную поддержку оказало.

Сейчас, перечитывая и перепечатывая его, думаю: одного такого документа хватит любому писателю, чтобы почувствовать небесполезность своей работы. А ведь при всей своей исключительности, письмо С.М.Кургиняна было в этом смысле далеко не единственным (при последующей чисто случайной нумерации оно получило порядковый номер 209). И все же прошел еще не один месяц прежде, чем я начал по-настоящему приходить в себя.

Нельзя было, увы, не согласиться с Кургиняном в его объяснениях «заговора молчания». И мощная поддержка читателей – письмами и звонками – была несомненной. Мое самолюбие, моя писательская и просто человеческая совесть могли быть удовлетворены. Угнетало, как уже не раз сказано, другое.

Понятно даже то, что было когда-то с «Высшей мерой». Но теперь-то! Никак не ожидал я, что такое же будет с «Пирамидой» теперь.

То есть я, конечно, вполне понимал «правых», «сталинистов», «приспособленцев», «коньюктурщиков» и всех прочих маленьких и слабых людей. Но «левые»! Но юристы-единомышленники! Но «диссиденты»! Но прогрессивные критики и литературоведы, в конце концов!… Но – редакция «моего» журнала…

Увы, не утешило меня письмо Кургиняна, хотя и тронуло до глубины души, отчего я немедленно написал благодарственный ответ с извинениями за столь длительное молчание.

«Индекс популярности»

Перечисляя редкие отзывы на «Пирамиду», я забыл сказать, что в новогоднем номере «Литературной газеты» был опубликован социологический опрос читателей и писателей о наиболее заметных публикациях прошлого года. Двое из читателей назвали «Пирамиду» в очень лестном для меня контексте. Но ни в одном писательском отзыве она даже не промелькнула. Действительно было так или «Литературная газета» откорректировала?

И еще я забыл сказать, что когда вышла только первая половина повести, мне позвонили из одного уважаемого издательства и предложили издать «Пирамиду» отдельным изданием очень быстро, за несколько месяцев, так называемым «экспресс-методом», входящим в моду в самое последнее время.

Разумеется, возражений с моей стороны не последовало, я принес в редакцию 8-й номер журнала и верстку следующего, 9-го. Оказалось, что столь лестное для меня предложение – инициатива директора издательства, Валентина Федоровича Юркина, за что я и останусь ему благодарным, как говорится, «по гроб жизни». Тем более, что, как я теперь понимаю, чуть позже его инициатива вряд ли бы увенчалась успехом.

Но даже этот отрадный факт не мог вызвать во мне радостной эйфории на фоне последующего глухого молчания прессы. Интересно, что книга вышла-таки и даже большим тиражом, чем предполагалось сначала, – значит, «верхи» не были категорически настроены против меня! – однако и на ее выход доблестная наша пресса едва откликнулась двумя крошечными рецензиями, да и то отмечающими лишь ее чисто криминальную сторону.

В конце марта 88-го мне позвонила знакомая и радостно сообщила, что газета «Книжное обозрение» опубликовала «индекс популярности» журнальных публикаций последнего времени, и «Пирамида» там расположена, якобы, весьма высоко.

Да, действительно. Всего была 31 позиция. Последнюю, 31, занимали публикации В.Набокова. Первую – «Жизнь и судьба» В.Гроссмана. Если считать ныне живущих, то «Пирамида» стояла на четвертом месте – сразу после только что вышедшей пьесы М.Шатрова о Ленине и Сталине, знаменитых и многократно расхваленных критикой «Детей Арбата» Рыбакова и «Ста дней до приказа» Ю.Полякова, намного опередив другие «обоймные» вещи последнего времени. Интересно, что она стала единственной, пожалуй, вещью списка, которая не получила широкого резонанса в прессе. К тому же при опросе /а он проводился среди читателей и работников массовых библиотек/ наверняка не были учтены мнения одного из самых широких контингентов моих читателей – заключенных. А то бы, может быть, она и еще кого-то опередила…

(Много позже из «неофициальных источников» мне конфиденциально сообщили, что по «закрытым данным Госкомстата» моя «Пирамида» на самом деле занимала верхнюю строку – хотя за эту информацию я, естественно, не отвечаю).

Это, конечно, радовало. Однако я был достаточно трезв для того, чтобы понять: без поддержки прессы этот отрадный факт все равно имеет очень небольшое значение. А время идет.

Естественно, что даже опубликование «индекса популярности» ничего не изменило в моей судьбе. Как, разумеется, и в судьбе тех, кто писал мне кричащие письма.

«Повышение по службе»

Звонков, как уже говорил, было много, но один меня «гомерически» рассмешил.

– Послушай, – возбужденно говорил мой знакомый, писатель Артем Захарович Анфиногенов, бывший, между прочим, одним из секретарей Московской писательской организации. – Я сегодня выступал на Секретариате и сказал, что тебя несправедливо замалчивают – и с «Пирамидой» твоей, и с «Переполохом». И что секретариат должен обратить на это внимание. Знаешь, что мне ответил наш первый секретарь, Феликс Феодосьевич Кузнецов?

– Что же?

– Он сказал, что ты – полковник КГБ!

– Что-что? – не понял я. – Кузнецов сказал? Так и сказал? Не может быть…

– Да-да, Кузнецов. Именно так и сказал. Я ему говорю про тебя, а он: «О, – говорит, – это серьезный человек, он полковник КГБ!»

– Не может быть… А вы что ответили?

– Сказал, что, разумеется, это чепуха. Какой ты, к черту, полковник, если живешь черт знает в каких условиях и тебя не печатают…

Ну и ну. Вот что делает страх. Первый секретарь то ли прочитал в «Пирамиде» о моей встрече с лейтенантом по поводу Каспарова и со страху произвел меня… аж в полковники! То ли помнил мое письмо в ЦК (так и не отправленное ведь!) и этим дурацким слухом хотел мне отомстить. Ну, что ж, подумал я, спасибо, что не в младшие лейтенанты какие-нибудь… Уважает, значит, все-таки. Полковник – это звучит!

А ведь он, Феликс Феодосьевич Кузнецов, выступал когда-то с большими авансами в мой адрес на многолюдном «открытом» секретариате и дал возможность выступить мне… Я выступил тогда очень «остро», выступление прозвучало, и даже сам Евгений Александрович Евтушенко в перерыве подошел ко мне и предложил «выпить шампанского со старым поэтом»… Но потом, правда, Феликс Феодосьевич о моем существовании как бы забыл и даже не пригласил меня ни на одну из телепередач, которые регулярно вел – о молодых писателях Москвы. Долгое время я недоумевал: почему же это, а? А теперь думаю: может быть потому и не приглашал, что боялся? Все ж таки полковник! Мало ли что.

И смех, и грех…

Индия… Чехословакия? Дания? Польша? Рязань!

Вот еще забавная история о моих несостоявшихся «послепирамидных» заграничных вояжах.

Ездить за границу в последнее время стали очень много. Сталинского «железного занавеса» не стало, общественность была теперь вполне осведомлена о разнице жизни «у нас» и «у них», пудрить мозги о толпах нищих и постоянном удорожании жизни в странах капитала не решались теперь даже самые ретивые и услужливые журналисты-международники. Наоборот – в моду вошли бурные восторги. Так тем более посмотреть на человеческую жизнь хочется, и за каждую поездку «за бугор» коллеги и сослуживцы дрались отчаянно.

Почему я еще до выхода «Пирамиды» попал во Францию, мне – как уже сказано – неясно до сих пор. Но уж потом-то, казалось бы… Все-таки есть уже заграничный паспорт, да и вышла в одном из лучших модных журналов большая повесть, ставшая в народе такой популярной…

Еще перед моим отъездом во Францию – работа над повестью с редактором шла у нас полным ходом – я зашел к Главному редактору, и там же сидел Первый зам. Он, улыбаясь, сказал, что после выхода повести они смогут послать меня куда-нибудь в командировку, ну, например, в Индию – ведь этот год проходит под знаком советско-индийской дружбы… Я воспринял всерьез и радостно закивал: да, конечно, это было бы очень хорошо, я ведь знаком с культурой этой страны, очень уважаю ее людей, природу…

Теперь прошло больше четырех месяцев после публикации «Пирамиды», и стало совершенно ясно, что то были просто слова. Теперь даже на встречи с читателями не приглашали, какая уж там Индия…

Но было ведь еще приглашение по телефону в Чехословакию – от секретаря Российской писательской организации… Увы, не состоялась и эта поездка. Ибо, как мне сказали потом, поехать решил один из секретарей собственной высокородной персоной (не тот, который звонил, а другой, который первее). Ну, это тоже понятно: если изволит хотеть начальство, то простым смертным соваться просто даже и неприлично.

Отпала Чехословакия, но появилась на горизонте… Дания!

Позвонили из Правления Московской писательской организации:

– Поедете в Данию? Не возражаете?

Еще бы я возражал. На родину великого сказочника, Ганса-Христиана Андерсена!

– Вам позвонят…

Долго не звонили. Потом позвонили все же. Но не о Дании.

– Не поедете ли Вы, Юрий Сергеевич, в Польшу? Вы ведь сможете написать о том, как у них там на самом деле…

– Видите ли… – замялся я, – меня тут в Данию послать собираются. Как бы одно другому не помешало…

– Не помешает. В Польшу на одну только неделю. Съездите, а потом – в Данию. Согласны?

– Согласен…

– Вам позвоним.

Позвонили. Сказали, что Польша накрылась. Другой кто-то едет. Кто первее. Ну, что ж. Значит в одну только Данию. Только вот когда?

Но не звонили и не звонили мне насчет Дании. Тогда я решил сам узнать, а то сидел и не знал. Звонил то по одному телефону, то по другому, который мне любезно давали. Никто ничего не мог сказать насчет Дании. Но вообще-то я уже стал спокойным. Понял, кто я такой: рядовой член. А значит должен дома сидеть. Тем более, что проштрафился: «Пирамиду» протолкнул.

Но позвонили мне в конце года – 1988-го – все же еще раз:

– А не поедете ли Вы, Юрий Сергеевич, в Рязань?

Не знаю уж, почему, но тут я поверил: пошлют, еще как пошлют! Не обманут на этот раз, точно. Но тут уж я сам отказался. Родина Сергея Есенина, я понимаю, конечно. Однако совсем не так уж и давно я именно туда на велосипеде ездил. И хорошая, скажу вам, была поездка. Самостоятельная, главное, без начальников и секретарей. Зачем же, думаю, теперь повторяться, да еще «по официальной линии», с друзьями-соратниками?

Никаких приглашений после того не последовало. Так и не завязались мои международные связи.

Часть 4. Криминальные истории

Совмещение…

Пресса о «Пирамиде» молчала, официальных откликов не было, и хотя по инерции я все еще чего-то ждал, однако постепенно смирялся, понимал: все по-прежнему. Ничего не менялось в государственной структуре, не было расформировано ни одно министерство, ни один комитет, было создано даже новое гигантское ведомство – Агропром, – еще один мощный паразитический нарост на тощем многострадальном теле крестьянства. Многомиллионный класс «захребетников» блаженствовал, как ни в чем не бывало, лишайниковая грибная поросль пронизывала страну, а свет гласности и ветерок словесных обличений пока что ничего не изменил в нашей жизни. Наш замызганный, закопченный, увешанный потрепанными лозунгами «паровоз» все еще двигался на допотопной тяге, а главный наш машинист хотя и провозгласил себя «инициатором перестройки» и объявил неизбежным «переход к компьютеризации», все же никак не решался избрать другое транспортное средство и нанять других кочегаров. И на каждом из многократных и многословных выступлений своих повторял, что «мы верны раз навсегда сделанному выбору», верны маршруту и во всем будем следовать заветам того, кто этот маршрут проложил и паровоз построил.

И все же мы еще на что-то надеялись…

А меня тем временем поглощала стихия уже полученных и все еще приходящих писем. Чужая боль, чужие мысли, чужой жизненный опыт становились и моими. Это я в ином воплощении жил в далеком, затерянном на просторах страны городке, поселке, мучился от непонимания, грубости окружающих, от безуспешных попыток найти свое место в жестоком мире, освободиться от паутины предвзятостей, злых придирок, несправедливостей, которые все безнадежней сковывали, сдавливали так, что невозможно было дышать. Это на меня вдруг мистически сваливались тяжелые беды, и внезапно я оказывался в гуще непредсказуемых, странных событий – страдал от тупого, озлобленного следствия, неправедного, глухого суда, механического бездушия прокуратуры, а потом жестокости лагерных надзирателей, кошмарного тюремного быта… Это я мучился от беспомощности в психиатричке, подставляя себя под уколы, которые разрушали мое единственное многострадальное тело, превращали жизнь в постоянную муку, раздирали и так издерганное сознание. Из последних сил взывал я к милосердию тех, кто, казалось бы, по долгу службы обязан заботиться о моем здоровье, а не разрушать его по чьим-то безжалостным постановлениям, инструкциям, приказам. Но тщетно. Они не слышали. Они не воспринимали меня таким же, как они, человеком, ощущающим боль, мыслящим, чувствующим, каждую минуту могущим умереть. Кто они? Почему так поступают? Люди ли они вообще?… Да, это меня заставляли ходить «гусиным шагом» в полуприсядку или на коленях со скованными сзади руками, вешали «ласточкой», связывая за спиной руки с ногами, надували сжатым воздухом из шланга, накидывали на голову полиэтиленовый пакет и завязывали, не давая дышать, морили голодом, холодом, сыростью и били, били, били. Пришельцы непонятно откуда. Бесчувственные роботы, поставившие целью истребить жизнь на нашей планете. Серые карлики, созданные словно из неземной плоти… Но самым страшным были не физические страдания – хотя и они порой бывали непереносимыми. Самым страшным была бессмысленность их, необъяснимость жестокости тех, кто надо мной издевался. И ощущение безнадеги. Люди ли они? И что же это за мир вокруг, почему в нем торжествует не любовь, не понимание, не сочувствие, а – ненависть? Ведь каждый на самом деле жаждет сочувствия и добра!

И главное: почему мы это терпим?

Конечно, я понимал, что среди авторов писем были и такие, кто сам вел себя, мягко говоря, несправедливо по отношению к другим, а когда коснулось его самого, ощутил, как неприятна чужая несправедливость, если она против тебя. Нас не касается – нам хоть бы что. И только если коснется нас – мы страдаем…

Да, вот именно: если попытаться осмыслить трезво, встав над своими все-таки случайными обстоятельствами, то видно же, во-первых, что нет чрезвычайности, какой-то умышленной, особенной несправедливости по отношению только к тебе – у многих других не лучше, а то и похуже еще. Во-вторых, во всем ли ты справедлив к другим, таким же, как и ты, живым, чувствующим людям, не относится ли кто-то к тебе так же, как ты относишься к тем, кто тебя ненавидит и считает тебя бесчувственным и жестоким? И, наконец в-третьих, все ли ты сделал, чтобы вылезти из беды, все ли возможности исчерпал, увидел ли все многообразие путей выхода из лабиринта несчастий, которые на тебя свалились… Да, все это было мне видно особенно, ибо, читая письма, я, с одной стороны, примерял на себя груз несчастий каждого, а с другой – видел каждого как бы со стороны, в соотнесении и сравнении с другими. И убеждался, что прав во всех трех утверждениях. Главная наша беда – слепота. Непонимание. И полное отделение своих бед от других.

Вновь и вновь приходил я к мысли о том, что все-таки очень важно не ныть, не воздевать руки в бесконечном и бесплодном отчаяньи, а стараться понять. Чтобы действовать, чтобы выйти-таки из мрачного лабиринта – к свободе, к жизни. Выйти всем. А значит нужна, просто необходима правда.

«Прежде, чем глаза научатся видеть, они должны стать недоступны слезам». «Если ты потерял мужество – ты потерял все…» Вот два этих правила – одно оккультное, другое из древнеримской пословицы – поддерживали меня.

«Засветился» я, вылез на свет Божий со своей повестью – и вот теперь накинулись на меня страждущие, и стоял я на свету, на виду, и вот уже кости мои, кажется, от этой непосильной нагрузки трещали. Один человек, с которым я поделился, сказал:

– Оставь письма, не распечатывай, не читай, иначе погибнешь. Ты все равно ничего не можешь сделать, так не трави себе душу.

Но и другое я понимал. Это – счастье. За все приходится в жизни платить. И за прозрение тоже. Люди обращались ко мне, потому что поверили. Пусть я не в состоянии им помочь и даже просто ответить всем. Но хотя бы прочитать и уже тем самым как бы разделить чужую беду – от этого уходить нельзя. По мере чтения во мне накапливалась «отрицательная» энергия других людей, она не находила выхода, и выдержать это было тяжело. Но читать необходимо. Я даже регистрировал эти письма в толстой тетради. Кому-то отвечал «словами поддержки», кого-то – из тех, что звонили и приходили – направлял к адвокату Рихарду Францевичу Беднорцу, герою «Высшей меры», с его разрешения. Увы, всего этого было, конечно, мало. Не остановят лавину кидаемые на ее пути бревнышки. В стране ведь все оставалось по-прежнему. И сила по-прежнему была не у нас. Со страниц газет, журналов, с экранов телевизоров, из радиодинамиков обрушивалась мрачная информация, особенно о прошлом, стали слышны голоса не только живых, но и миллионов погибших – расстрелянных, задавленных, уморенных. Кое-что становилось известно и о теперешнем. И отвернуться, заткнуть уши, сделать вид, что все хорошо, было нельзя. Но и помочь трудно: реальных возможностей изменить жизнь у нас пока не появилось, Пирамида стояла по-прежнему. Та, главная пирамида. Скрытая. Замаскированная. Остроконечная.

Картина открывалась страшная, на этом черном, кровавом фоне «Дело Клименкина» казалось легкой шалостью местных туркменских властей. Становились известными кровавые происшествия теперешние, времен «перестройки и гласности», это представлялось немыслимым, в это не верилось. Но это было.

И что-то не слышали мы о процессах над следователями, которые применяли противозаконные методы теперь, да и судьи, выносившие несправедливые приговоры, спокойно сидели на своих местах.

Покаяния, увы, что-то не наблюдалось.

«В помощи не нуждаюсь, надеюсь только на себя…»

«…Во-первых, хочу сразу оговорить, что никаких целей своим письмом не преследую. Только общение, если это возможно. Во-вторых, хочу надеяться, что письмо будет прочитано прежде, чем попадет в корзину, если вы сочтете, что его место там. В-третьих, приношу извинения за свой почерк, безобразный.

Немного о себе. Руденко Станислав Юрьевич, 1953 года рождения, в настоящее время – б\п, холост, отбываю второй срок наказания на строгом режиме, до конца срока осталось шесть месяцев. Первая судимость за автопроисшествие, погиб человек, вторая – государственная кража. Оба срока по 4 года. За период с июля 1980 г. «блестящая карьера» от капитана Советской Армии до уголовника строгого режима. Был перерыв между судимостями в год. Таковы факты. Имея две судимости, виновным себя не считаю и не признаю ни по сути дел, ни по совести человеческой. Дело не во мне лично, в помощи не нуждаюсь, надеюсь только на себя и отвечаю прежде всего за себя.

Сейчас в печати много пишут критического материала о милиции, о прокуратуре, судах, а это все конкретные люди, их поступки, деяния и последствия. А «последствия» сейчас сидят в зонах и проклинают их. К сожалению, все это подается как нетипичные факты нашего общества. Мое мнение другое, они не только типичны, они преобразовались в «железную» систему.

Хочу, чтобы не было недомолвок. Я человек жесткий, со своими убеждениями, недостатками и достоинствами. Но я воспитан и рожден на нашей земле. Первая судимость подрубила меня под корень, почти полтора года я находился в сонном, заторможенном состоянии. Но в конце концов проснулся, понял, что жизнь продолжается, надо жить, начинать все с нуля. Только справедливости не нашел. Вторую судимость воспринял уже спокойно. Имея кой-какой опыт за плечами. За эти три с половиной года не имею нарушений, взысканий, одни поощрения и благодарности. Правду и справедливость не ищу. «Образцовый осужденный, вставший на путь исправления». Это все на поверхности, а в душу мне кто-нибудь пробовал заглянуть? Пускай и не пытаются, чревато осложнениями. Цель пока единственная – сохранить здоровье до свободы. Цинично, вы подумаете, Юрий Сергеевич? Зато честно. Кто этого не понимает, тот безумен. Железобетонную стену головой не прошибешь. В лучшем случае останешься без головы, в худшем – останешься инвалидом на всю оставшуюся жизнь.

Эти четыре года проходят. Осудили в Прибалтике, отбыл два года, потом было переселение на север, в Коми. За это время многое довелось увидеть, десяток тюрем, пересылок, сотни людей, сотни судеб. К сожалению, я не обладаю писательским даром, что не дано, то не дано. За эти четыре года через мои руки прошли сотни приговоров различных людей, различных судов, обвинительные заключения. И сами люди! По ту и эту сторону забора, порядки, режим, питание, идеологическая работа, медицинское обслуживание и многое другое. Все это надо, к сожалению, прочувствовать было своей шкурой. Так что опыт, как видите, очень большой. Исходя из этого опыта, делаешь свои выводы.

Во-первых, органы милиции. Ведут поиск преступника, задержание, первичное следствие. По времени ограничены различными инструкциями, циркулярами, положениями. Людей сразу ставят в зависимость от бумаг и времени. Отсюда большой процент нераскрытых преступлений… Поэтому при аресте любого подозреваемого всеми дозволенными и недозволенными способами пытаются заставить хоть что-то признать, даже чужое, чтобы списать на него и повысить процент. Многие ломаются, не выдерживают, берут в расчете на какие-то «будущие льготы», которые никогда не получат. Самое настоящее беззаконие начинается прежде всего с них, работников милиции…

Далее дело поступает в руки работников прокуратуры для дальнейшего расследования. Правда, следователь прокуратуры «контролирует» и первичное расследование, по крайней мере числится. Все его допросы и беседы с подозреваемым строятся на материалах первичного расследования, т.е. «добровольных» признаниях подследственного, который если еще и взят под стражу, то вообще красота, делай с ним что душе угодно. Если и попробуешь изменить свои показания, то это уже не поможет, этого никто не заметит, «чистосердечные добровольные» признания будут видеть все, перемены – нет. Если обнаружатся какие-то огрехи работников милиции, то следователь прокуратуры их подчистит, доработает и дело готово для суда…

И вот суд. Судья свое мнение вырабатывает на основании документов следствия, характеристик. У заседателей редко складывается свое мнение, обычно смотрят в рот судье, ведь у этого человека юридические знания, он профессионал… Теперь УК СССР! Большинство статей дают такую «прекрасную» возможность, как разрыв между минимумом и максимумом, зыбкость разграничения между статьями, частями этих статей. Вообще возможности неограниченны, можно дать и три и восемь лет, сменить статью или часть, вот уже пожалуйста и пять и пятнадцать, а то и… Когда приговор принят, практически его изменить трудно, теоретически можно (в мечтах). Изменения приговоров, смягчение – единичные случаи.

И последний этап – исправление, перевоспитание осужденных. Человек, который не испытал этого, может и не поверить. И будет прав. Если бы мне рассказали, что в наши дни, в нашей стране люди умирают от дистрофии, я бы не поверил. О зонах вспомнят, вспомнят очень скоро! Если СПИД на самом деле чума ХХ века, то здесь, в зонах, этот пожар скоро вспыхнет так, что потушить его будет очень непросто.

Юстиция, юстиция! Куда не посмотришь, везде главная причина – люди! Честные люди! Где они? Неужели мы сами породили и воспитали этих чудовищ, с которыми сейчас и боремся, пытаемся бороться? Откуда это в нас? Иногда даже страшно думать, заберешься в такие дебри, из которых назад хода не будет.

…А свой крест нести мне до конца. Оставшийся срок меня уже не волнует, здесь все ясно и понятно. Вот проблема освобождения – это да! Это вопросы и вопросы… Поживем – увидим.

Повесть вызовет большой резонанс. В зоне много говорят о ней. Вы получите множество писем от нашего «брата», с просьбой помочь, протолкнуть, пересмотреть. Еще глубже окунетесь в эту атмосферу вседозволенности и несправедливости. Единственным помощником в этом будет ваша совесть. Вы прожили трудную и интересную пору своей жизни и не мне что-то советовать вам. А за повесть вашу большое спасибо…

Одна просьба все-таки имеется. Это письмо я отправляю нелегально, через верных и надежных людей, у нас говорят «через дырку». Из Коми оно уйдет обязательно, мне не хотелось бы, чтобы оно, письмо, вернулось вдруг назад к моей администрации. Лучше выбросите, если чем-то письмо неприятно. Мой адрес…

Ну, вот и все. С искренним уважением».

(Письмо № 66).

Прокуратура Союза

Мое выступление в клубе «Судьба человека» удалось опубликовать в еженедельной газете. Там было процитировано больше десятка писем, и тотчас после публикации дважды позвонили из Прокуратуры Союза, из двух отделов. И предложили их посетить. На что я с радостью – если можно так назвать это чувство – согласился.

Приняли хорошо. Их было трое – трое мужчин среднего возраста: Помощник Генерального Прокурора, заведующий отделом по надзору за следствием и военный, кажется, полковник – по надзору за Исправительно-трудовыми учреждениями. Сначала, правда, ощущалось некоторое напряжение со стороны второго и третьего, но первый – Помощник Генерального, в кабинете которого мы встречались, – был искренне любезен, доброжелателен и интеллигентен, я тоже вовсе не считал, что вижу перед собой непременно монстров пенитенциарной системы, и вскоре взаимопонимание было достигнуто.

– Среди многих публикаций на подобные темы – а их сейчас пруд-пруди – Ваша статья выделяется основательностью и верным подходом, – так сказал Помощник Генерального Прокурора.

Ну, а дальше зашла речь об авторах писем.

Собираясь в Прокуратуру, я рассчитывал на то, что они захотят ознакомиться с конкретными письмами, особенно теми, строчки из которых я цитировал в статье – чтобы «принять меры», – и поэтому долго размышлял, какие именно взять с собой. Решить это было непросто. Где гарантия, что даже если я сейчас, после статьи, передам письма, это сослужит добрую, а не злую службу их авторам? Но ведь и отказываться неразумно: вдруг помогут?

Разговор был в общем хорошим. Когда я прямо сказал о своих опасениях, Помощник Генерального Прокурора обещал, что он сам проследит за расследованием. Подумав, я решил поверить ему на слово: он вызывал доверие. Естественно, я передал те письма, авторы которых так или иначе просили об этом.

Все трое моих собеседников пожаловались на то, как трудно работать в Прокуратуре, особенно сейчас, когда вскрывается столько злоупотреблений и приходится расхлебывать то, что натворили предшественники за долгие годы.

– Вы знаете, сколько жалоб скопилось сейчас в Прокуратуре? – риторически спросил полковник. И сам ответил: – Сто одиннадцать тысяч! Как их все рассмотреть? И кому рассматривать? Ведь каждое дело требует огромного времени – иной раз год и даже больше, – нужны порой дальние и долгие командировки. А положение прокурора у нас отнюдь не из легких, не говоря уже о материальном обеспечении, которое никак не соответствует и временной, и нервной нагрузке. Мало у нас платят прокурорским работникам, очень мало!

Я не сомневался, что это правда. И сказал так:

– Все это я понимаю. Недаром столько говорится сейчас о реформе судебной и вообще юридической, и пенитенциарной систем. И ясно, что изменить все сразу никак не возможно. Я вас понимаю особенно потому, что сам получил так много писем, что даже просто ответить на них не имею возможности, не то, что всем им помочь. Естественно, что канцелярии у меня никакой нет, связей нет, рычагов никаких, мои вещи далеко не все печатаются, а зарплаты я ведь не получаю, живу только на гонорары. Так что я вас хорошо понимаю. Но у нас с вами сейчас есть определенный выход. В статье – конкретные истории, конкретные дела. Я дам вам кое-какие письма. Если вы сможете помочь хоть кому-то из них, это будет очень хороший и показательный прецедент. А я со своей стороны напишу в газету об этом. Это и для вас хорошо, и для тех, кто страдает от несправедливости. Всем сразу помочь нельзя, это ясно, но у них появится лучик надежды.

В принципе мои собеседники согласились, несколько писем я им оставил и попросил разрешения, если можно, принести еще. Помощник Генерального Прокурора не возражал, и мы договорились, что созвонимся в ближайшее время.

Итак, какие же письма отдать в первую очередь? Кому вообще этим можно помочь?

Может быть, письмо некоего Лима З.М. из лагеря в Архангельской области, осужденного на 9 лет «за хищение», хотя в приговоре и сказано, что «без корыстной цели». Отсидел уже 4 года, однако о своем деле не пишет, просит приехать, наивно полагая, что у меня, автора «Пирамиды», есть на это средства… (Письмо № 22)

А вот письмо Попова из лагеря в Красноярском крае (№ 38). О своем деле не пишет, помощи не просит, хотя грамотно и убедительно рассуждает о несовершенстве нашей юридической системы…

Или послание Иванова В.П., заключенного из Пермской области – осужден на 10 лет, сравнивает свою судью с Милосердовой, пишет, что уже много раз пытался жаловаться, но все абсолютно бесполезно, хотя после прочтения «Пирамиды» у него появилось «второе дыхание», и он снова решил включиться в борьбу, причем – что удивительно – помощи для себя лично не просит… (Письмо № 45)

Письмо № 58 из города Братска от юриста со стажем 25 лет (помощник прокурора), по фамилии Соэсон В.А. Просит помощи по делу двух осужденных… Или письмо № 59 от осужденного Раздобреева Г.А. из города Норильска… Письмо А.К.Баташкина, заключенного из лагеря в Сахалинской области – он сидит уже 11-й год (письмо № 127)…

Но не письмо же «урки», некоего Пыхтина из Целиноградской области, который утверждает: «Запомни раз и навсегда, в Советском Союзе правды нет». Увы, это убеждение и позволяло ему, по собственному его признанию подкладывать наркотики подозреваемым по приказу милиции… (№ 27)

Голова кругом от размышления только над теми письмами, что уже зарегистрированы у меня в толстой тетради с помощью знакомой (и любимой) девушки Лены, читающей со мной эти письма и помогающей их регистрировать. Она – моя единственная бесплатная «канцелярия»…

Вот письмо № 317 из города Чарджоу от Э.Бисеровой – очень похоже на «Дело Клименкина», – ее сын осужден, как она пишет, «за 15 рублей»… Письмо В.А.Коротеева (№ 106) из города Шахтинска – он обвинен в убийстве…

Трогательнейшее письмо В.Н.Хрульковой (№ 324) из г.Дедовска Московской области – «благодарность простой русской женщины за правдивую, смелую повесть»…

Письмо № 354 от Янкаускене Э.В. из Вильнюса о ставшем знаменитом деле Соколаускаса… Или весьма, весьма любопытнейшее послание о деле № 51204, подписанное фамилией Кентов (№ 210). Он, кстати, очень аргументировано и достойно выступал на «обсуждении» «Пирамиды» в Центральном Доме литераторов. У него бесследно исчезли сын, внук, невестка, и четыре года обращений в судебные инстанции никаких результатов не дали – письмо содержало его весьма пространный и аргументированный рассказ о происшедшем, с детальным разбором несовершенств нашей судебной системы и фактами вопиющей халатности отдельных ее работников…

Что выбрать? Кому и как помочь в первую очередь – и так, чтобы не «засветить» человека без пользы, на радость тем, кто ведет свою бесчестную, равнодушную игру…

И то помощь…

Разные были письма даже среди «криминальных», совсем разные – от действительно страшных, когда судьба, казалось, с дьявольской изощренностью испытывала человека, и обстоятельства складывались на редкость несчастливо, и никакие попытки вырваться из паутины не помогали: человек буквально погибал на глазах – без вины! – до таких, когда автор письма считал себя осужденным вполне справедливо, но резко осуждал нашу судебную и пенитенциарную систему на примере других, вполне невинных, с его точки зрения жертвах, и именно им просил помочь.

Да, приходилось, конечно, слышать мнения, что, мол, никакой преступник не считает себя неправым, они всегда правы, а неправы у них те, кто их судит. Даже убийцы, мол, считают сплошь да рядом себя невиновными, так как то, что они сделали, нужно было сделать – либо в силу сложившихся обстоятельств («не было другого выхода»), либо потому, что жертва была «достойна смерти».

Человек редко считает себя виновным в своих бедах, как правило, он ищет причину в окружающих людях и сложившихся обстоятельствах. Потому особенно удивляли и радовали письма, где люди, с которыми стряслась беда, искренне пытались разобраться не только в других, но и в себе (вспомнить хотя бы исповедь «поэта-рецидивиста»), а также в системе нашего правосудия, не делая при этом для себя исключения и порой даже признавая справедливость своего наказания, но пытаясь защитить других. Истина многозначна, и моя почта предоставила мне возможность увидеть широкую картину…

Были, были такие, кто пытался добиться оправдания своей совести – и суда! – стараясь все же не видеть себя со стороны, свое равнодушие к жертве, свою преступную гордыню. Они не в состоянии были поставить себя на место потерпевшего, понять, что и он – живой человек, со своим восприятием мира, жизни, он имеет свои права, и что законы, которые приняты в обществе, не абстракция, не блажь законников, что соблюдение их – единственная возможность нам, таким разным, уживаться друг с другом. Эти люди, попавшие за решетку и негодующие, обвиняли во всем других – следователей, судей, адвокатов, жертву… Но таких писем было на удивление мало. И – вот что особенно интересно! – даже в них чувствовалось, что возмущение и протест вызывал не столько сам факт наказания – как ни странно, даже в самых «невменяемых» душах остается все же трезвый островок понимания, – сколько жестокость этого наказания, вызывающая озлобление и напрочь глушащая чувство раскаяния, которое только и может темную душу спасти, просветить. И которое есть, по большому счету, единственная цель всякого справедливого наказания.

«Угрызения совести начинаются там, где кончается безнаказанность» – сказал один умный человек (Гельвеций). Но они же, эти самые угрызения, тотчас перерастают в озлобление и ненависть, если наказание слишком жестоко, добавили бы наверняка мудрые юристы.

Сравнительно много писем было таких, чьи авторы сидели в тюрьме за соучастие – то есть за то, что проявили жестокое равнодушие к жертве чужого преступления и – то ли от страха, то ли от непонимания все того же – своим невмешательством оказали-таки помощь преступнику, а теперь считали, что сидят совершенно напрасно, ибо не они ведь били, крали или убили. Тут присылали мне даже гигантские «расследования обстоятельств дела» с детальнейшими описаниями самого преступления, свидетелями которого они являлись. Но если им верить – а большинству писем верилось, – то и тут было видно, что суд, скорее всего не прав в степени наказания, отчего оно опять же из воспитательной меры превращалось в жестокую, грубую месть и приобретало в сущности противоположный необходимому смысл. Суд превращался из органа очищающего в орган ожесточающий, воспитывал не уважение к закону, а неверие в справедливость вообще.

И каково же было мне смотреть в глаза несчастной матери, приехавшей, например, вместе с невесткой, женой осужденного, из города Сызрани, хлопотавшей за сына, который получил 8 лет лагерей за то, что в компании еще двоих пьяных приятелей, наблюдал за тем, как, пытаясь получить «долг» у старого человека, инвалида войны, эти двое избивали, а потом, якобы для острастки «вешали» его на проволоке в собственном доме. Да, из материалов дела – приговора, кассационной жалобы адвоката, показаний осужденного, копии которых они мне привезли, – видно было, что «инвалид войны» далеко не подарок, и деньги он должен был тем парням действительно, и сын приехавшей, скорее всего, участия активного не принимал. Да, три молодых парня сидят, а «инвалид войны» вроде бы и на самом деле живет, как ни в чем ни бывало, и даже как будто «ведет антиобщественный образ жизни», то есть пьянствует по-прежнему, бессовестно эксплуатирует свое «геройское» прошлое. Все это и дало моральное право сыну писать многочисленные жалобы, а матери и жене хлопотать за него. Они приехали ко мне с сердечным письмом сына, который каялся в «пассивном соучастии» и просил помощи – справедливого пересмотра приговора. Они показали мне бережно вырезанную из журнала и переплетенную в отдельную книжку «Пирамиду»… Конечно, если заниматься этим, надо все тщательно проверять, ехать в Сызрань, листать дело, встречаться с «жертвой», со свидетелями процесса, с судьей, может быть. Но ведь даже если подтвердится по максимуму все, что пишет сын и говорит мать, остается же факт: издевательство над старым человеком, на которого у ребят поднялась рука, а у сына приезжей рука, чтобы остановить их, наоборот, не поднялась. Степень вины была, очевидно, разной, однако эмоциональное ощущение от дела создавалось весьма неприятное, и помочь сыну приехавшей матери было наверняка очень трудно. Все же я направил их к Рихарду Францевичу Беднорцу, но и он посчитал это дело вполне безнадежным.

Или вот еще неприглядный случай: на Дальнем Востоке, в глухом поселке Хабаровского края двое рабочих изнасиловали и убили третьего, при сем присутствовал четвертый, запуганный, очевидно, двоими, бывший лишь пассивным свидетелем, но осужденный потом как соучастник, ни много, ни мало – на 14 лет. Вот он-то и прислал детальный отчет о трагическом происшествии, толстый рукописный том в форме Обращения к «гражданам судьям». Дикие детали быта моих соотечественников зримо вырастали из этого описания – грязь, убогость быта, бесправие и бездуховность, нечеловеческая жестокость и полная беспросветность… Парня было жаль, чувствовалось, что наказание действительно не соответствует степени его вины, к тому же те двое явно его «подставили», так как оказались хитрее, но помочь ему тем, чтобы добиться пересмотра дела и сократить срок, было бы неимоверно трудно. Уж очень мерзок сам факт, и даже из сочиненного Обращения было видно, что человеческая здоровая суть свидетеля-«соучастника» не восстала тогда, когда это было необходимо. Но до чего же страшно живут у нас люди, думал я, читая этот толстый рукописный, аккуратно переплетенный том – плод крайнего человеческого отчаяния. Самое грустное было то, что описывая отвратительное это событие, автор явно не ставил себе целью показать мрак тамошней жизни, его задачей было напомнить «новым» предполагаемым судьям детали, на которые не обратило внимания следствие и первый суд. Похоже, тот дикий быт считался само собой разумеющимся, автор описания не осознавал до какого ужаса докатилась жизнь в «стране победившего социализма». (Письмо № 146)

Весьма удивила меня история Юрия Ассова. Он сначала позвонил, сказал, что приехал из города Свердловска специально для встречи со мной, автором повести «Пирамида», которую прочитал в заключении, отбывая срок за убийство собственной матери, которого он не совершал. Освободился буквально несколько дней назад… Я не мог не встретиться с ним и пригласил к себе. Среднего роста, коротко стриженый, с усами. Удлиненное лицо то ли кавказского, то ли среднеазиатского типа. Какой-то очень спокойный, тихий. За прошедшие годы он, очевидно, как-то привык к висящему над ним обвинению – вернее, не к нему, а к тому, что люди о нем знают. После, выслушав его, прочитав кое-какие из документов, что он принес, я спросил, могу ли описать его историю в своей повести. Он разрешил, но попросил все же изменить имя. Мы остановились вот на таком: Юрий Ассов.

Лет ему под шестьдесят. Так и выглядит. Худощавый, седой. Работает диспетчером на железнодорожной станции. С жильем пока трудно. Приехав в Москву, подал еще одну жалобу. Из заключения тоже писал, но, как и все, получал равнодушные отписки.

«Я не смогу умереть спокойно, пока не добьюсь правды», – сказал он, и эти слова стали как бы эпиграфом нашей недолгой встречи.

Срок, к которому его приговорили, он отсидел полностью – 12 лет, – и все же хочет добиться полной реабилитации. Я внимательно прочитал все документы, что он мне показал. Очень возможно, что он действительно был не виновен, а убийцей его больной матери стала их соседка, у которой была очень понятная цель – завладеть их жилплощадью. Что ей в результате и удалось. Однако эта версия на суде даже и не рассматривалась, суд, по мнению подсудимого, «пошел на прямую подтасовку порочащих данных, обвиняющих меня в убийстве, которого я не совершал»… Что я мог сделать в данном случае, что сказать? Не говоря обо всем другом, прошло ведь больше 12-ти лет…

Каких только историй не было в письмах и рассказах тех, с кем я встречался! Что делать? Хотелось ведь, насколько возможно, людям помочь… В Прокуратуру нести толстенное «Обращение» из Хабаровска или изложение истории Ассова было, разумеется, вполне бесполезно. Но было много других…

На послание из Хабаровска я просто не знал, что ответить, историю Ассова только и мог, что выслушать, да те две женщины из Сызрани тоже уехали от меня ни с чем. Однако… Однако через месяц я получил из Сызрани письмо с искренней благодарностью. Меня благодарили за то, что я выслушал, посочувствовал и, следовательно, хоть так все же помог… (Письмо № 311).

Грустно было читать это письмо. Но уже тогда я начал понимать, что и доброе слово может сыграть хорошую службу и даже не только слово, а просто внимание. Именно потому, что главное и самое страшное ощущение несчастных людей: что вокруг них ГЛУХАЯ СТЕНА.

Падение из окна

Не буду перечислять два десятка дел, которые я в конце концов выбрал. Скажу только еще об одном деле, материалы по которому передал в Прокуратуру.

История эта довольно типичная.

Человек приехал в командировку в незнакомый город, с трудом – через подхалимаж или незаметную взятку – поселился в гостинице. Вечер, заняться нечем. Побродил по пустынным, скучным улицам рядом с гостиницей, постоял у ее дверей, посидел в холле. А тут другие ребята, скучающие. «Слушай, пойдем купим чего-нибудь этакого (до пресловутого Постановления было), девчонок найдем каких-нибудь…» Купили, нашли. Вечеринку устроили в номере нашего героя. Три молодых человека, три девушки. Туда-сюда, выпили, поболтали, потанцевали (у одного из ребят транзистор). Время позднее, девчонки стали домой собираться, ребята, естественно удерживают. Две из троих оказались более упорными, ушли, двое парней отправились их проводить. Одна осталась – с тем, чтобы уйти попозже, ибо ближе живет. Остался и хозяин номера, наш герой. Девушка курила нервно, жаловалась на жизнь, хозяин номера убирал посуду, окурки, выходил, просил у дежурной веник. Зашел – девушки в номере нет. Куда делась, вроде и не выходила? А с улицы крики. Девушка выбросилась из окна – то ли с шестого, то ли с восьмого этажа, – разбилась насмерть.

Арест, следствие, суд. Можно понять и следователей и судей: случай, увы, типичный, девушка пыталась избежать насилия, будучи «в состоянии алкогольного опьянения» не рассчитала, что этаж слишком высок… Молодого мужчину обвиняют в попытке изнасилования, закончившейся смертью потерпевшей, и осуждают на 12 лет с последующей ссылкой на 5 лет. Он отрицает свою вину, утверждает, что попытки не было, но что девушка вела себя странно – жаловалась на жизнь, сетовала на то, что участвовала в этой вечеринке, ее любимый не поймет и если узнает об этом, то не простит, тем более, что он уже ее практически бросил, а в семье у нее очень плохо и вообще жить ей не хочется. К тому же она действительно была «в состоянии алкогольного опьянения», но он, подсудимый, конечно, не предполагал, что все может так кончиться, а то бы не выходил из номера, не оставлял бы ее одну.

У подсудимого жена, дочь, и пока идет следствие, жена попадает в больницу, у нее обнаруживают рак мозжечка, она становится инвалидом I группы. А его самого избивают на следствии, заставляя написать «признание», подсаживают в следственную камеру провокаторов. Отрывки из его письма я уже приводил во второй части (Письмо № 6).

Хотя случай и типичный, но обстоятельства ведь бывают разные, однако исследовать все обстоятельства дела для следователя слишком хлопотно, да ведь и достаточно высокую квалификацию надо иметь – а если ее нет? «Раскрыть» же преступление надо поскорее – ведь оно «висит» на прокуратуре, а с «раскрываемостью» в районе и так не очень, преступность, увы, велика. Подонок-насильник не признается – еще бы, явных-то, прямых улик насилия нет, вот он и рассчитывает ускользнуть, все они такие! – и надо попытаться его «расколоть», используя привычные средства…

То же и суд. Где там разбираться, да и нечего, все ясно и так, девушка-то погибла, а парней-подонков вокруг пруд-пруди, нечего тут «гуманность» гнилую разводить. Этого посадим – другие задумаются, как к девушкам приставать. Резонно? Резонно! Да, есть шероховатости в следствии, подсудимый вины не признает, оно и понятно – кому ж в тюрьму хочется да еще на такой срок! Нет уж, голубчики, хватит: вам лишь бы пить да девчонок крыть, а она, вон, бедная… Не до тонкостей тут, не до нюансов. 12 лет и пять «по рогам». Вот так. Глядишь, другие теперь задумаются прежде, чем…

Типичный ход мысли. Типичная история. Особенно страшная тем, что может произойти с каждым.

Письмо от этого человека я получил одним из первых, ответил ему, он прислал подробное описание происшедшего и неоднократно писал потом.

Письмо с его описанием события я и отнес в прокуратуру. Ведь действительно не были исследованы все обстоятельства дела. Он же уверяет в своей невиновности. А если это действительно было самоубийство в порыве, не связанное ни с насилием, ни с попыткой его? Так могло быть, но эта версия следствием, очевидно, не исследовалась. Кто же тогда преступник? Не следователь разве? Не ослепленный предвзятостью судья?

Несправедливость никогда не родит справедливости. Жестокостью не исправишь нравы.

Но Прокуратура – надзорный орган. Я надеялся на нее.

«Дело Массовера»

Наконец, перехожу еще к одному делу, очень похожему по сути на дело Клименкина из «Высшей меры», но, как и история Кентова, еще более страшному. Хотя если там наверняка были трупы, то здесь пока ни одного…

Да суть-то ведь все же не в трупах как таковых, и верно заметил автор одного из писем, которое я цитировал в начале повести (часть II, письмо № 14), что люди гибнут и в катастрофах, и от неизлечимых болезней, но то – Божий промысел, а не подлые убийства людей людьми. И «Дело Массовера», как «Дело Кентова», как «Дело Клименкина» когда-то, как, увы, многие из дел, упомянутых в этой повести (а еще больше неупомянутых…), наглядно и «достойно» представляет систему нашего правосудия. И гражданскую нашу общую беспомощность перед ней. То есть оно хорошо показывает атмосферу, в которой мы все обитали даже во времена «перестройки и гласности»… И просто удивительно, как при всей внешней несхожести, оно по существу прямо-таки копирует «Дело Клименкина».

Здесь тоже началось с телефонного звонка.

Еще на самом подъеме волны откликов на «Пирамиду» он, звонок, сумел пробиться в то «окошко», когда мой телефон был включен. Мужской несколько раздраженный голос осведомился, я ли являюсь автором опубликованной в журнале повести и, кажется, даже без привычных уже для меня комплиментов, заявил, что приехал из Киева по делу «аналогичному», но, может быть, еще более для меня интересному. Подробностей разговора я сейчас не помню, но чем-то, очевидно, звонивший сумел меня не то, что сильно заинтересовать – в тот момент я уже имел столько «материала» на подобные темы, что дай Бог до конца жизни его как-то использовать! – но заставил хотя бы категорически не отказаться от встречи с ним. Но не сию минуту: с кем-то встречи уже были намечены.

– Хорошо, скажите, когда Вам позвонить? – приблизительно так, помнится сказал он, и в голосе было нечто такое, отчего я назвал день достаточно близкий. Тем более, что человек вскоре должен был уехать обратно, в Киев.

И, наконец, мы встретились.

Дело было действительно чрезвычайно интересным, если можно таким «бессердечным» словом назвать ситуацию, когда человека обвиняли во взятках, осудили за это на девять лет, но человек категорически отрицает все доводы следствия и суда, считает себя осужденным несправедливо, то же самое утверждает адвокат в своей весьма аргументированной жалобе и – что самое для меня впечатляющее – многие сослуживцы этого человека, посылающие в разные инстанции письма, в том числе и коллективные, и все – в защиту осужденного человека! Ко всему прочему, осужденный человек – психиатр и достаточно высокопрофессиональный и высокопоставленный. И еще ко всему прочему, он принадлежит к той самой национальности, которую всегда модно было в нашей стране – да и не только в нашей – считать виновницей всех бед и именно среди ее представителей искать «козлов отпущения» и многочисленных жертв, приносимых на алтарь «чистоты расы», «духовного возрождения», «борьбы за независимость от скрытых врагов» и так далее.

Расстановка сил была тут просто классической – тем более, что советская психиатрия уже давно подвергалась нападкам (и справедливым!) за рубежом, наших психиатров не принимали во всемирную Ассоциацию, а тут вдруг начали наводить порядок и в этой «пикантной» области: вот они, извратители отечественной психиатрической науки, ату их! Да еще и взяточники… Очистим наше общество от всякой дряни! Доблестные правоохранительные органы наконец-то напали на след… Осужденный был лишь одним из целой преступной группы, следствие над которой на всех парах продолжалось, несколько его сообщников по преступлениям и по профессии еще сидели под следствием, а этого уже упекли! Доблестно работает группа следователей «по особо важным делам», несмотря на то, что работа эта весьма трудна, враги постоянно запутывают следы, но – работа идет! И вот – уже первые результаты…

Любопытно тут еще было вот что. Наша психиатрия ведь обвинялась зарубежными коллегами не просто в коррупции. Коррупция у нас везде, этому удивляться нечего. Наши психиатры обвинялись – и заслуженно (достаточно вспомнить Инструкцию хотя бы от 10 октября 1961 года, а она не единственная!) в том, что они стали «подручными» определенных ведомств, которые изо всех сил пытались бороться с инакомыслием. Психиатрия стала служанкой политики, но по этому поводу и наши инстанции, и наша пресса пока что молчали.

Да, конечно, на Западе политики тоже издавна интересовались психиатрией в своекорыстных целях – люди, они везде люди, – но там все же злоупотребления никогда не достигали таких масштабов. А потому тем более: честное признание своих прошлых грехов в период начавшейся перестройки могло бы дать нам немалый нравственный капитал. Но… Как и во многих других областях, мы так не любим – да и боимся – признать свои ошибки. Ведь признать это – значит, признать слишком многое, да еще и инструкции некоторые придется отменить с позором. А может… А может быть попробовать по-другому? Что если пару-тройку процессиков, ну, хотя бы, над взяточниками… Глядишь, и получится вроде как борьба за чистоту науки… А точнее – за чистоту Мундира Психиатрии, все тех же пресловутых «белых одежд»… Знакомые, как говорится, до боли методы. Но все еще идущие в ход.

Конечно, это нужно еще доказать. Но при первом же знакомстве с делом – при внимательном чтении приговора суда, кассационной жалобы адвоката, коллективных и личных писем в защиту осужденного, – картина начала проясняться. И картина, судя по всему, неприглядная.

Впрочем, выводы делать рано. Окончательные выводы вообще может сделать только суд.

Пока же можно привести только лишь документы.

Звонил и встречался со мной брат осужденного – человек, который, как и жена осужденного, как и многие его родственники, знакомые, сослуживцы, проявил недюжинное и, увы, не слишком распространенное в наше время упорство.

Механика «правосудия»

Итак, не претендуя на скрупулезное изучение всех томов «Дела Массовера», я приведу лишь некоторые, но – основные – документы, которые вскрывают, как мне кажется, «механику» удивительную. Конечно, разнообразные «детали» могут скрываться под обложками томов «Дела», но они не имеют решающего значения, ибо основополагающими документами все равно являются Обвинительное заключение – как обобщенный результат работы следствия – и Приговор – как окончательный, обобщенный результат работы суда. Я не буду приводить речи государственного обвинителя, ибо доводы ее совпадают с доводами Обвинительного заключения, а затем и Приговора. Но я приведу – в качестве альтернативы обвинению – речь адвоката и Последнее слово подсудимого. Обвинительный вердикт вынесен. Вынесен он не присяжными – как в доброе старое время, – а судом в составе председательствующей и двух народных заседателей. Хотя «за кадром», как я уже сказал, останется определенное количество свидетельских показаний, однако те, на основе которых вынесен обвинительный приговор, будут читателю ясны. Как и «вещественные доказательства», которыми обладал суд. Пусть каждый задумается и решит: достаточно ли было причин у суда, чтобы вынести вердикт обвинительный и назначить подсудимому то наказание, которое суд избрал.

Конечно, документы придется цитировать с сокращениями, но выводы будут сохранены, а сокращенные места я постараюсь пересказать.

А) ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

25 ноября 1986 г. из уголовного дела № 50482 о взяточничестве в отношении Заирова, Дудко и других, возбужденного 30 мая 1985 г., выделено в отдельное производство дело по обвинению Массовера Юрия Львовича по ст. 173 ч. II УК РСФСР.

Проведенным по делу расследованием установлено:

Массовер Ю.Л., работая председателем амбулаторной судебно-психиатрической экспертной комиссии № 6 при Московской клинической психиатрической больнице № I им. П.П.Кащенко в период 1980-1981 г. неоднократно, по предварительному сговору с группой лиц, получал взятки в крупном размере при следующих обстоятельствах.

В 1980 г. совместно с заведующим отделением Центральной Московской клинической психиатрической больницы № I /ЦМОКБ/ Рабиновичем Д.Э., старшим научным сотрудником НИИ психиатрии Заировым Г.К. и врачом-экспертом 2-й Московской гор. амбулаторной судебно-психиатрической экспертной комиссии Булавенко Н.Д. за взятку оказывал помощь Гольдману В.А. в освобождении от уголовной ответственности.

С этой целью Рабинович в январе-феврале 1980 г. получил через старшую медсестру 3-го отделения ЦМОКБ Афанасьеву Е.Ю. от матери Гольдмана 8000 рублей, из которых согласно имеющейся договоренности передал Массоверу Ю.Л. за содействие в постановке Гольдману В.А. при проведении судебно-психиатрической экспертизы фиктивного диагноза душевного заболевания и признание его невменяемым в отношении инкриминируемого деяния, предусмотренного ст. 156 ч. I УК РСФСР /Обман покупателей – Ю.А./: в апреле 1980 г. 5000 руб. в его квартире и в августе 1980 г. 1000 рублей дополнительно, там же и за те же действия, а всего 6000 рублей, из которых в конце апреля 1980 г. на территории больницы № I им. П.П.Кащенко, Массовер Ю.Л. передал 100 рублей врачу-эксперту Булавенко Н.Д. за содействие в принятии амбулаторной судебно-психиатрической комиссией № 2 решения с рекомендацией направить Гольдмана В.А. на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу.

В 1981 г. совместно с Рабиновичем оказал содействие за взятку в принятии амбулаторной судебно-психиатрической экспертной комиссией № I решения с рекомендацией о направлении Фоменко А.В., привлекавшегося к уголовной ответственности за хищение и сбыт наркотических веществ и содержащегося в учреждении ИЗ-48/I, на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу во ВНИИ общей и судебной психиатрии им. Сербского. Для этого в ноябре 1981 г. Фоменко В.В. передал Рабиновичу 2000 рублей, из которых последний 1500 рублей передал Массоверу Ю.Л., в его квартире, а 500 рублей оставил себе.

Действия Массовера Ю.Л. следствием квалифицированы по ст. 173 ч.2 УК РСФСР /Получение взятки должностным лицом, неоднократно – наказание: лишение свободы на срок от восьми до пятнадцати лет, а при особо отягчающих обстоятельствах – смертная казнь – Ю.А./.

Допрошенный по существу предъявленного обвинения Массовер Ю.Л. виновным себя не признал и показал: «Я не получал взяток от Рабиновича П.Э. и не передавал каких-либо денежных сумм в виде взятки Булавенко Н.Д. при проведении судебно-психиатрической экспертизы Гольдману, Фоменко. При этом заявляю, что даже разговоров в отношении этих лиц ни с Рабиновичем, ни с Булавенко у меня не было… Так как в проведении судебно-психиатрических экспертиз Гольдману и Фоменко я, как видно из медицинской документации, никакого участия не принимал, то в отношении предъявленных мне актов я естественно ничего сказать не могу».

Анализ показаний Массовера за весь период расследования уголовного дела показал их противоречивый характер, свидетельствующий о стремлении ввести следственные органы в заблуждение и уклониться от ответственности за содеянное…»

Далее в Обвинительном заключении приводятся высказывания обвиняемого, действительно содержащие незначительные противоречия, весьма мало относящиеся к главному – получению взяток и ничего не проясняющие. Вот, однако, важное место:

«Давая показания в отношении изъятой 28 мая 1986 г. при обыске в его квартире копии акта № 770 амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы Гольдману, пояснил: «Акт оказался в моем пользовании случайно, при каких конкретно обстоятельствах, пояснить не могу, не помню… Мне трудно что-либо сказать по поводу различных редакций актов судебно-психиатрической экспертизы в отношении Гольдмана, имеющихся в материалах уг. дела и изъятого в моей квартире в ходе обыска…»

«Несмотря на то, что Массовер виновным себя не признал и отрицал получение взяток, вина его в совершении указанных выше преступлений нашла свое полное и объективное /подчеркнуто мной – Ю.А./ подтверждение в следующих материалах уголовного дела…»

Далее идет анализ свидетельских показаний, из которых следует, что обвинение в получении взяток основано только на показании Рабиновича, а дача взятки в 100 рублей – только на показании Булавенко.

Акт же о признании Гольдмана невменяемым подписан тремя лицами, среди которых нет обвиняемого, и два из которых заявляют о полной непричастности к этому акту обвиняемого.

Что касается эпизода с Фоменко /вторая взятка – 1500 рублей/, то:

«Свидетели Алферов, Живина, Мартынова показали, что Массовер по вопросам судебно-психиатрических экспертиз, в том числе и в отношении Фоменко, никогда не обращался».

И это – все, если не считать, что в записной книжке обвиняемого обнаружены домашние и рабочие телефоны свидетелей-сослуживцев.

А далее – вывод:

«Следствие отмечает большую общественную опасность совершенных Массовером Ю.Л. преступлений, подрывающих нормальное функционирование судебно-следственного аппарата, крупный размер получаемых взяток, предварительный сговор на совершение преступлений с другими лицами, неискреннее поведение на предварительном следствии и явно отрицательный его моральный облик, не нашедший отражение в характеристике, представленной из психиатрической больницы № I им. Кащенко, но полностью подтвержденный материалами уголовного дела.»

Далее приводятся выдержки из действительно весьма положительных характеристик по месту работы и по месту жительства.

И – окончательный текст собственно обвинения – в получении взяток в общей сумме 7500 рублей.

Из заключительной Справки узнаем, что обвиняемый заключен под стражу 28 мая, а обвинение в окончательной редакции предъявлено ему 25 ноября того же, 1986 года.

Вещественные доказательства: история болезни Гольдмана В.А., записная книжка Массовера Ю.Л., где записан телефон Рабиновича, и телефонный справочник Рабиновича П.Э. с телефоном Массовера, а также копия акта № 770…

Речь адвоката

Так же – с сокращениями – привожу речь адвоката А. Семенова на суде по делу Массовера.

«Я до сих пор нахожусь под гнетущим впечатлением от этого судебного процесса.

И не потому, что судебное разбирательство велось предвзято и тенденциозно, с явным обвинительным уклоном. К этому я привык. Необъективность и предвзятость – это болезнь, болезнь тяжелая, затянувшаяся, формировалась она десятилетиями, и избавиться от этого недуга нашего правосудия сразу невозможно.

Меня угнетает другое, а именно то, что расследование дела велось после XXVII съезда Партии, а судебное разбирательство – после принятия Политбюро решения, опубликованного 2.X.86 г. и после принятия ЦК КПСС исторического Постановления о социалистической законности в нашей стране. 4.XII.86 г. принято важнейшее Постановление Пленума Верховного Суда СССР, в котором содержится буквально тревожный призыв к судьям, ко всем правоохранительным органам покончить с беззакониями при отправлении правосудия…

Я не увидел в данном судебном разбирательстве должного подхода к делу Массовера. Подсудимый сразу был поставлен в условия, при которых он должен был доказывать свою невиновность. Ни одного бесспорного доказательства не представлено.

Итак, в чем обвиняется Массовер?

1. Он, совместно с Рабиновичем, Заировым и Булавенко за взятку оказывал помощь Гольдману в освобождении от уголовной ответственности. С этой целью Рабинович через старшую медсестру Афанасьеву получил от матери Гольдмана 8000 рублей, из которых передал Массоверу за содействие в постановке Гольдману фиктивного диагноза душевного заболевания и признание его невменяемым в отношении инкриминируемого ему деяния, предусмотренного ст. 156 ч.I УК РСФСР – в апреле 1980 г. – 5000 рублей и в августе – 1000 рублей. А всего – 6000 рублей, из которых 100 рублей передал врачу-эксперту Булавенко…

2. Второй эпизод обвинения. В 1981 г. Массовер совместно с тем же Рабиновичем оказал содействие за взятку в принятии… экспертной комиссией… решения о направлении Фоменко… во ВНИИ им. Сербского. Для этого Фоменко передали Рабиновичу 2000 рублей, из которых Рабинович 1500 рублей передал Массоверу, а 500 рублей взял себе.

Таково обвинение…

Хочу сразу обратить внимание суда на грубое нарушение органами следствия требований ст. 205 УПК РСФСР о содержании обвинительного заключения. Оно выразилось в том, что обвиняемому предъявлено обвинение в общей форме, без указания конкретных способов свершения им преступления.

Описательная часть обвинительного заключения изложена таким образом, что из него нельзя сделать вывод, какие же действия совершал Массовер, «оказывая содействие» в постановке Гольдману фиктивного диагноза, в чем выразилась «помощь» Массовера в освобождении Гольдмана от уголовной ответственности. Действия Рабиновича, Заирова, Булавенко и Массовера не отграничены, они обобщены до такой степени, что Массовер был лишен возможности осуществлять защиту от общих, декларативных обвинений в «содействии и в оказании помощи» Гольдману в освобождении от уголовной ответственности…

Показания Рабиновича не заслуживают доверия. «Скромный и бескорыстный» Рабинович легко разбросал 8 тысяч: сначала 5 тысяч он отдал, якобы, Массоверу, 1000 рублей Заирову, 100 рублей себе и 1000 взяла Афанасьева. Потом он от Заирова деньги забрал и «добавил» еще 1000 Массоверу. Показания Рабиновича в суде отверг и не подтвердил свидетель Заиров. Он пояснил Суду, что Рабинович денег ему не передавал и он, Заиров, денег Рабиновичу не возвращал.

Афанасьева на следствии и в судебном заседании показала, что она 1000 рублей не получала, что Рабинович ее оговаривает.

Сам Рабинович длительное время в ходе следствия категорически отрицал какую-либо преступную связь с Массовером и лишь после «душевной» беседы со следователем он был «надломлен» и «чистосердечно» раскаявшись, признал, что передал Массоверу 6 тысяч рублей. Но органы следствия так и не установили, за что же Массовер получил львиную долю взятки? За какие конкретные действия он получил такую крупную сумму денег? Что он конкретно сделал для оказания помощи Гольдману в освобождении от уголовной ответственности? Далее перечислялись другие доказательства по делу, которые, однако, никакого отношения к Массоверу не имеют и его вину в получении взятки от Рабиновича не доказывают… Единственное доказательство – это все те же противоречивые и неубедительные показания Рабиновича. Органы следствия доверяют Рабиновичу, так как он, якобы, показал, что был в квартире Массовера и помнит некоторые детали, в частности бамбуковые шторы на дверях комнат, «с пейзажем».

Однако Массовер в стадии следствия и в суде показал, что он не исключает, что Рабинович был 1-2 раза в его квартире, но это относится к более раннему периоду – к 1978-1979 гг. Рабинович утверждает, что он в квартире Массовера был действительно только два раза и именно в эти посещения передал ему взятки. До этого в квартире Массовера не был. Но эти показания Рабиновича опровергаются следующим: Рабинович пояснил, что при посещении квартиры Массовера в апреле 1980 г., когда он, якобы, передал ему 5000 рублей, в квартире он видел мать Массовера. Эти показания Рабиновича не соответствуют действительности и в суде опровергнуты. По ходатайству защиты суд истребовал гражданское жилищное дело Массовера об изменении договора найма жилого помещения и разделе лицевого счета. Это дело было рассмотрено судом, и суд установил, что с января 1980 г. мать Массовера в квартире не жила, что явилось основанием для удовлетворения ее иска. Представитель государственного обвинения, видя, что Рабинович дал ложные показания о посещении квартиры Массовера в апреле 1980 г., заявил, что 2-3 месяца не играют роли. Мать могла приехать за вещами и ее мог видеть Рабинович в апреле 1980 г. Но мать Массовера находилась в таком состоянии, что она после выезда с квартиры Массовера самостоятельно не могла приезжать в квартиру, она не способна двигаться и ездить за вещами.

Таким образом, в апреле 1980 г. Рабинович в квартире Массовера не был и взятку ему не передавал…

Рабинович органами следствия привлечен к уголовной ответственности за ряд других эпизодов взяточничества, и ему крайне важно уменьшить объем его обвинений. Какой ценой это достигается? В первую очередь переложением двух крупных взяток на Массовера. Этим достигается две цели: а) «чистосердечность», что очень важно для органов следствия. Им необходимы показания против Массовера. Рабинович от них не уйдет, а вот без показаний его в отношении Массовера обойтись нельзя, иначе окажется, что он необоснованно арестован и за это придется нести ответственность. Своими показаниями Рабинович добивается снисхождения и смягчения его вины. Он идет как раскаявшийся… б) Он снижает сумму взяток в своем обвинении.

Таким образом, для Рабиновича не безразличен оговор Массовера. Он от этого выигрывает, он заинтересован в оговоре Массовера…

Дело разваливается, надо было что-то делать, искать доказательства. Где их добывать? И вот в деле оказывается акт № 770 амбулаторной судебно-психиатрической экспертизы Гольдмана, проведенный с участием врача-эксперта Булавенко. По версии следствия акт был обнаружен 28 мая при обыске в квартире Массовера. Однако при внимательном ознакомлении с протоколом этого обыска видно, что во время обыска акт № 770 не изымался, в протоколе он не значится. Органы следствия и представитель государственного обвинения пытаются представить дело таким образом, что обыск в квартире Массовера произведен без нарушений закона и что при обыске присутствовала жена Массовера, т.е. свидетель Макеева и понятые. Но ведь ясно же, что акт № 770 во время обыска обнаружен не был, а в обвинительном заключении черным по белому указывается, что «при проведении обыска в квартире Массовера обнаружена и изъята копия акта… экспертизы Гольдмана…»

Прошу прощения у читателей за столь подробное освещение этого дела. Но без учета этих подробностей не будет ясной картина действий следователей, которые во что бы то ни стало добиваются своей цели – осуждения обвиняемого. Именно в этих подробностях – самая суть.

…«Это утверждение не соответствует действительности… Следует указать и на то, что 28 мая 1986 г. перед обыском в квартире Массовер был доставлен к подъезду своего дома, но для участия в обыске не взят. У него были изъяты ключи от квартиры, а сам он отправлен в прокуратуру района… Нам говорят, что по закону не обязательно присутствие подозреваемого при обыске. Да, это так, если его присутствие невозможно. Но тогда зачем же изымать ключи перед обыском и держать их до вечера в своем распоряжении?…

Итак, наиболее вероятной версией появления акта № 770 является Булавенко, у него взят этот акт, нигде ни у кого он больше быть не мог… Массовер же к акту № 770 отношения не имел, никакой заинтересованности к нему не проявлял, иначе вовремя уничтожил бы его.

…Массовер показал в суде, что Булавенко отличается психической неустойчивостью и проявляет патологическое чувство страха и трусости. Допрошенная по инициативе суда в качестве свидетеля Карцева совершенно независимо от Массовера показала в судебном заседании о Булавенко: «Это трус, личность скользкая, угодник. Он боится всего, угождает и выслуживается перед всеми, особенно, если от кого зависит его благополучие».

Работники следствия, зная характер Булавенко, понимали, что он способен на все, только бы его не трогали. А ему это обещали. Не случайно в его руках оказалась всего сотня рублей. Ведь за эту сотню можно не судить, это малозначительная сумма, и дело будет прекращено, а тут еще добровольное раскаяние, да еще копия акта № 770, и что особенно ценно – он же оказывает помощь «в борьбе с негативными явлениями».

Угодник и патологический трус, как показали Массовер и Карцева, – такой свидетель способен на любой оговор ради своего спокойствия. И он это спокойствие и благополучие получил. Ведь он, согласно его показаниям, взяточник. Но он же и остается председателем экспертной судебно-психиатрической комиссии сейчас. Вот какое доверие заслужил Булавенко своими ложными показаниями в отношении Массовера. Оказывается, он заслуживает быть экспертом и даже возглавлять комиссию экспертов! А что было бы с ним, если бы он не подтвердил версии следствия о Массовере, о ста рублях и акте № 770? Опасность таких свидетелей, как Булавенко, состоит в том, что их показания признаются органами следствия и будут признаны судом, как последовательные и правдивые. Не случайно при окончании следствия ходатайство обвиняемого и защиты о приобщении к делу истории болезни Булавенко, составленной в больнице им. Ганнушкина, было отклонено, как недостаточно аргументированное…

Заканчивая анализ доказательств по этому эпизоду обвинения Массовера, я спрашиваю: за что же Массовер получил 6000 рублей? Неужели за вымышленный разговор с Булавенко? Но даже если бы такой разговор и состоялся, то какое отношение имело заключение амбулаторной судебно-психиатрической комиссии для облегчения положения Гольдмана?

Что касается заключения стационарной экспертизы, то ни органами следствия, ни в суде какой-либо связи Массовера с производством этой экспертизы не установлено: ни один из членов комиссии не дал показаний, порочащих Массовера.

…Что же касается эпизода с Фоменко, то допрошенные в стадии следствия и в суде председатель комиссии Алферов, члены экспертной комиссии Живина и Мартынова показали, что Массовер ни к кому из них ни с какими просьбами по экспертизе Фоменко не обращался…

Защита ставит вопрос: «Чем же подтверждается обвинение Массовера по эпизоду с Фоменко?»

…Не преждевременно ли дело Массовера направлено в суд?

Представьте себе на одно мгновение, что Рабинович опомнится, что у него произойдет обратный «душевный надлом», и он глубоко раскается в том, что оговорил Массовера. Какие тогда доказательства останутся в деле, и чем суд будет основывать выводы о виновности Массовера? Неужели все теми же пресловутыми доводами, что органы следствия не ошибаются, а раскаяние Рабиновича направлено на смягчение вины Массовера?

Я прошу суд внимательно оценить обстоятельства дела и не идти слепо на поводу легковесных доказательств, представленных следствием.

…Материалы предварительного следствия и судебного разбирательства убедительно подтверждают отсутствие доказательств вины Массовера в получении взяток. Обвинение Массовера в суде опровергнуто. Нельзя вынести обвинительный приговор на основании показаний Рабиновича и совершенно несостоятельных объяснений Булавенко.

Во избежание судебной ошибки, я прошу суд вынести в отношении Массовера ОПРАВДАТЕЛЬНЫЙ ПРИГОВОР. Иной приговор будет означать произвол в правосудии».

Последнее слово обвиняемого

Граждане судьи! Данный судебный процесс подходит к концу. Скоро вы удалитесь в совещательную комнату для вынесения приговора. Как вам известно, с самого начала и до конца предварительного следствия, а также в судебном заседании я постоянно заявлял о своей полной невиновности в отношении инкриминируемых мне деяний. С моей точки зрения, судебное разбирательство также показало мою полную невиновность, о чем убедительно, юридически обоснованно и квалифицированно сказал мой адвокат в своей защитительной речи.

Я со своей стороны хотел бы остановиться на показаниях некоторых свидетелей. В первую очередь это показания Рабиновича, практически единственного свидетеля, компрометирующего меня. В своих показаниях в суде я уже приводил примеры лживости показаний Рабиновича на предварительном следствии. Давая показания в судебном заседании, Рабинович продолжал лгать…

В своих показаниях как на предварительном следствии, так и в судебном заседании, он описывает расположение комнат и мест общего пользования в моей квартире. Он помнит даже то, что на дверях комнат висели бамбуковые занавеси. Однако Рабинович почему-то не упоминает, что в квартире была собака, не заметить которую было невозможно, потому что всех входивших в квартиру она встречала громким лаем, и ее приходилось запирать в комнате. Собака жила в квартире с марта 1980 г. Все эти обстоятельства свидетельствуют о том, что если Рабинович и бывал в моей квартире, то раньше того времени, на которое он указывает.

В процессе следствия по моему делу мне предъявлялись кое-какие материалы уголовного дела № 50842. Из этих материалов было видно, что в процессе следствия по его делу Рабинович неоднократно делал «чистосердечные признания», каждое из которых по лживости превосходило предыдущее…

Тем не менее, следствие верит ему, несмотря ни на что, потому что следствию это выгодно, а истина руководителя следственной бригады В.И. Малюкина интересует менее всего.

Еще один характерный момент: на очной ставке с Рабиновичем я спросил его, твердо ли он уверен, что эпизодов нашей совместной «преступной деятельности» было только два (Гольдман и Фоменко). Рабинович совершенно четко и определенно ответил: «Да, только два – Гольдман и Фоменко.» В судебном заседании, зная исключительную способность Рабиновича к подобного рода «чистосердечным признаниям» и опасаясь с его стороны новых оговоров, я повторил тот же вопрос, добавив: «Не последует ли новых «чистосердечных признаний», компрометирующих меня?» И тут последовал удивительно циничный ответ Рабиновича: «Если будет нужно, последуют»…

В своей обвинительной речи прокурор, пытаясь обосновать то, что Рабинович дает правдивые показания, сказала: «Рабинович прекрасно понимает, что еще предстоит расследование его дела». Я полностью согласен с этим доводом прокурора. Да, Рабинович прекрасно понимает это, как понимает и то, что он полностью зависим от следствия. Поэтому он готов дать любые нужные следствию показания и не только в отношении меня. А ведь Рабинович является основным свидетелем обвинения, на показаниях которого следствие обосновывает мою виновность в тягчайшем преступлении.

В свете вышеизложенного о Рабиновиче, можно ли доверять его показаниям и огульно отрицать показания Косарева, Чекмарева, Борисенко, Алферова, Живиной, Мартыновой, которые удостоверяют мою полную невиновность в отношении инкриминируемых мне деяний? Подобный подход свидетельствует о крайней необъективности и тенденциозности как предварительного следствия, так и поддерживающего обвинение в суде прокурора.

О показаниях Заирова подробно говорил мой адвокат в своей защитительной речи. Я полностью согласен с его доводами и добавить к этому ничего не могу.

Показания Булавенко как на предварительном следствии, так и в судебном заседании подвергнуты тщательному и всестороннему анализу в речи адвоката. Я полностью согласен с доводами защиты…

Относительно обнаружения в моей квартире акта № 770 на Гольдмана, я высказал свои соображения во время допроса в судебном заседании. Адвокат в своей речи дал подробный и исчерпывающий анализ доказательственного значения этой «улики». Я полностью согласен с доводами адвоката, и добавить к ним мне нечего…

Граждане судьи! С самого начала и до окончания следствия по моему делу следствие постоянно нарушало нормы советского уголовно-процессуального законодательства. Я с первого же допроса постоянно заявлял о своей полной невиновности, приводил различные доводы в подтверждение этого, просил следователей проверить мои доводы. Однако, ни один из следователей следственной бригады не сделал этого. Более того, в протоколах допросов даже не фиксировались мои просьбы…

Возникает вопрос, о какой объективности, всесторонности и полноте расследования может идти речь, когда на первом же допросе в качестве обвиняемого, следователь В.Е.Синюк заявил, что единственный в то время инкриминируемый мне эпизод (получение в 1981 г. взятки от Рабиновича за направление Фоменко на стационарную судебно-психиатрическую экспертизу) – чистая формальность для того, чтобы на законных основаниях содержать меня под стражей, а по другим многочисленным эпизодам моя вина полностью доказана и осталось лишь «застолбить это протоколами допросов». Для полноты картины отмечу, что вместо «остальных многочисленных эпизодов», накануне закрытия дела после шестимесячного следствия появился лишь один эпизод (Гольдман), а обещанный тем же Синюком «громкий процесс на всю страну» скромно проходит в зале № 3 Брежневского районного народного суда. Да это и неудивительно. В подобном деле гласность и открытость явно не нужны следствию…

Граждане судьи! Как я уже отмечал ранее, весь ход судебного разбирательства с точки зрения защиты и с моей точки зрения несомненно и убедительно показал мою полную невиновность. Прокурор имела возможность, как это предусмотрено законом и нередко практиковалось прежде, отказаться от обвинения. Однако, для этого нужно обладать профессиональной честностью, принципиальностью, гражданским мужеством. Действительность показала явный дефицит этих качеств у представителя государственного обвинения. Поэтому ей пришлось взять на себя весьма неблаговидную задачу: поддерживать обвинение по сфабрикованному следствием делу. Совершенно естественно, что убедительных, юридически обоснованных доводов в поддержку подобного обвинения она в своей речи привести не смогла, ограничившись механическим перечислением пунктов обвинительного заключения, набором штампованных фраз и голословных бездоказательных утверждений…

Граждане судьи! Я не прошу у Вас ни снисхождения, ни гуманности. Я взываю исключительно к вашей справедливости, то есть к неукоснительному соблюдению не только буквы, но и духа закона. И если вы в совещательной комнате, решая мою судьбу, будете руководствоваться этими принципами, то я убежден, что вами в отношении меня будет вынесен справедливый оправдательный приговор. Какой-либо иной приговор будет неправосудным.

Последствия

Итак, уважаемые читатели, многоуважаемые «господа присяжные заседатели», вы ознакомились с главными документами судебного заседания. Конечно, я привел их в сокращении, конечно, здесь нет подробных свидетельских показаний. Но я ручаюсь за главную суть…

Как тут не вспомнить изданные у нас «Речи известных французских адвокатов», судебные речи наших – дореволюционных – соотечественников. Какое блестящее столкновение лучших юридических умов демонстрируют эти издания! Там действительно решались сложные вопросы, там следствие, адвокатура, обвинение цеплялись за тончайшие нюансы происшедшего, там искали истину. Что же мы видим здесь? Выводы следствия непрофессиональны, ничтожны, обвинение человека в тягчайшем преступлении (от восьми лет заключения – до расстрела!) основано исключительно на показаниях лиц, никак не заслуживающих доверия, явно заинтересованных именно в обвинительных показаниях, подавляющее число свидетелей дает показания совершенно противоположные тем, какие очень нужны следствию, дело абсолютно ясно любому здравомыслящему человеку: если даже Массовер и виновен в получении инкриминируемых взяток, то это совершенно не доказано.

Но что же делает суд? Он, как вы уже знаете, проштамповывает Обвинительное заключение…

Приговор, как уже сказано, фактически повторил обвинительное заключение и назначил Массоверу наказание «в виде лишения свободы сроком на ДЕВЯТЬ лет, с конфискацией имущества, с отбыванием наказания в исправительно-трудовой колонии усиленного режима.» Кроме того, ему было запрещено «занимать должности в медицинских учреждениях, связанные с врачебной практикой, экспертизой, иной медицинской деятельностью сроком на 5 лет». И еще кроме того было решено взыскать с осужденного в доход государства неосновательное обогащение – 7500 рублей».

Постойте, скажете вы, этого же просто не может быть. Зачем же тогда и суд, зачем заседания, показания свидетелей, если ничего не изменилось в приговоре по сравнению с Обвинительным заключением? А вот так. Нужен суд, чтобы все было «по закону».

Постойте, но… Ведь уж и перестройка на дворе, почти год уже как. И специальное Постановление о социалистической законности принято… Ну, может, по инерции проштамповали. Жалобу! Скорее кассационную жалобу – разберутся, отменят, теперь не те времена…

И адвокат обратился с кассационной жалобой, а сослуживцы осужденного Массовера буквально засыпали разные инстанции коллективными и индивидуальными письмами с протестами против несправедливого приговора, давящей, не имеющей ничего общего с объективностью и законностью атмосферой суда, противозаконных, насильственных, унижающих достоинство человеческой личности действий следствия. Но…

В дело вмешалась центральная печать.

Газета

Еще не было кассационного рассмотрения приговора, еще могли вмешаться надзорные инстанции, еще была у суда возможность не совершить роковой ошибки, а в одной из статей одной из весьма-весьма серьезных центральных газет, органа ЦК КПСС, появилась «характеристика» Массовера… Увы, эта уважаемая газета выступила отнюдь не в той роли, в какой выступила когда-то «Литературка» в «Деле Клименкина». Да, и вправду покойный Залман Афроимович Румер, заведующий отделом писем той «Литературки», не так уж типичен в своей филантропической, сострадательной роли, правы были, увы, авторы многих писем, пришедших мне в связи с публикацией «Пирамиды»… Где глубоко русский, российский обычай помощи заключенным? Еврей Румер и корреспонденты «Литературной газеты» (тоже не очень-то русские…) в труднейшие времена так называемого застоя сумели-таки продемонстрировать его. Увы, не то произошло теперь.

Гигант советской печати, могучий орган массовой информации всей мощью своего непререкаемого влияния обрушивается на человека беспомощного, сидящего за решеткой и пока еще – по бесстыдным словам корреспондента газеты же! – только лишь обвиняемого, а значит невиновного, ибо согласно закону вину обвиняемого может установить только суд. Если быть точным, то приговор в суде первой инстанции уже вынесен, однако, оставляя, очевидно, для себя лазейку – на всякий случай! – но в то же самое время упорно стараясь надавить на суд кассационный, корреспондент в своей статье о взяточничестве и взяточниках и о доблестной работе доблестных следователей пишет буквально следующее:

«Меру ответственности тех, кто уличен во взятке, в частности Ю.Массовера, бывшего председателя амбулаторной судебно-психиатрической экспертной комиссии… определит суд. А вот о моральном облике этого человека, который, как говорится в характеристике из больницы, отличается активной общественно-политической позицией, пользуется авторитетом в коллективе, скажу уже сейчас. Несколько штрихов к его портрету, набросанных родными и близкими…»

А дальше – грязь. И в личном плане, и… в политическом. То есть обвинение в аморальности, антисоветизме… Приемы, как говорится, все те же. Знакомые до боли.

Нехорошо. Цинично и неблагородно. Но может быть по крайней мере есть правда в корреспонденции, подписанной, между прочим, вполне русской фамилией? В конце концов мы из западных кинофильмов и других источников знаем, что там, у них, есть такие не осужденные судом мафиози, которые самим своим существованием отравляют общественную атмосферу, и если посадить в тюрьму их никак не удается, то пусть хоть журналисты им жизнь попортят. Может быть, Массовер как раз такой же, хоть и живет он не на Западе, а у нас? Еще, мол, неизвестно, подтвердит ли кассационный суд шитый белыми нитками приговор, но он, Массовер, все равно «бяка», церемониться с ним в общественном мнении ни в каком разе не стоит, а вот следователь «по особо важным делам» – душка, настоящий наш отечественный «комиссар Катаньи», и его, наоборот, надо всеми силами поддержать?

Но не успели номера газеты дойти «до самых до окраин», как в больнице, где работал Ю.Л.Массовер, созвано профсоюзное собрание, на котором практически единодушно выступают сослуживцы человека, содержащегося под стражей, они характеризуют его явно с положительной стороны. Если вспомнить «Дело Клименкина» и собрание сослуживцев там, то здесь мы тоже имеем противоположное явление, но здесь, слава Богу, он – в пользу человеческой нравственности.

Вот выписки из протокола собрания сослуживцев в больнице:

«…С мая 1986 г. до момента ареста Массовера в отделении сложилась нездоровая нервозная обстановка, которая усугубилась открытыми высказываниями следователей, прокурора в судебном заседании, а в последующем и статьей в центральной газете. И то, и другое было направлено против всего коллектива отделения и больницы в целом. В указанной статье корреспондентом изложена только одна сторона дела, причем в пренебрежительном тоне он отзывается о лицах, которых вообще не видел и не знает. Ни с одним из сотрудников отделения он не знаком и не разговаривал, что и отразилось в необъективной оценке личности Массовера. Возникает вопрос: почему человек, даже привлеченный к уголовной ответственности, должен характеризоваться только отрицательно и должна фальсифицироваться характеристика? Более того, когда мы, коллектив отделения, пригласили данного журналиста на собрание, то он не счел необходимым прийти. Просим оградить коллектив от субъективных оценок и разобраться в сложившейся ситуации. Письмо, где отражено мнение сотрудников отделения, решено направить в газету… За данную резолюцию проголосовало 33 сотрудника, воздержалось 3.»

И коллективное письмо было послано сразу в несколько инстанций, в том числе – в ЦК КПСС и в газету.

Вот еще выдержка, уже из письма, а не протокола:

«Существует незыблемое правило: прежде, чем публиковать какой-либо материал, достоверность его проверяется журналистом, хотя бы путем беседы с обеими сторонами. Мы не знаем, каков источник сведений о Массовере у журналиста. Пусть он был лишен возможности беседы с самим Массовером, однако, побеседовать с коллективом в котором Массовер работал многие годы, с его близкими, журналист был обязан.

…Мы надеемся, что вы найдете возможность довести до сведения тов. журналиста мнение коллектива судебно-психиатрической экспертизы, выраженной на собрании, о котором мы упоминали, но на которое, кстати, тов. журналист, несмотря на наше приглашение, отказался явиться».

Но… Никто и не думает отвечать коллективу по существу вопросов. Затронута уже не только честь мундира Советского Правосудия. Теперь уже затронут мундир и Советской печати. И в газете появляется новая статья. Построена она просто блестяще. Думаю, что если когда-то будут изучать нашу прессу разных периодов – «культа», «волюнтаризма», «застоя», – то эту статью можно будет целиком включить в хрестоматию или даже в учебник.

«Что главным было в те времена? – так приблизительно я вижу текст из учебника. – Главным было – во что бы то ни стало настоять на своем, победить противника. Ни в коем случае не должен был пострадать авторитет государственного (партийного) органа. Абстрактный «гуманизм», абстрактная «объективность» считались понятиями глубоко буржуазными. Как сказано главным идеологом тех времен К.Марксом: «Философы до сих пор пытались объяснить мир. Задача заключается в том, чтобы изменить его». Без церемонии считалось, что изменить его надо так, как хотело Государство, а точнее – Партия, а еще точнее – те, или тот, кто стоял во главе ее именно в тот период. Следовательно, истинно правдивым являлось не то, что есть, а то, что должно быть, и, опять же, с точки зрения тех людей, что стояли на вершине государственной пирамиды. Основатель Советского государства и Партии, В.И.Ленин прямо говорил: нравственно то, что полезно для партии, для «социализма». Хотя внятных представлений о том, что же такое «социализм» ни он сам, ни покойный идеолог Маркс не имели, но это не имело значения, ибо революционеры с точки зрения их вождя, должны руководствоваться не законами, а – революционным правосознанием. Что, кстати, метко выражено в пословице тех времен: «Большевики не обязаны считаться с фактами – факты обязаны считаться с большевиками».

А теперь рассмотрим типичную статью того времени…

Начинается она с подборки высказываний из читательских писем, естественно одобряющих тот факт, что газета, наконец-то, затронула важную и закрытую ранее тему – злоупотребления в области психиатрии. «Тон этой почты радует, – с достоинством пишет газета. – Он тоже свидетельствует о том, что в стране складывается новая морально-нравственная атмосфера, в которой нет закрытых от критики зон или тем». Обратите внимание на то, как умело использована тема предыдущей статьи и как явно, но словно бы между прочим завышено ее значение: ведь если для критики открывается «зона» психиатрии, то из этого еще не следует, что закрытых «зон» вообще не осталось… Но далее: «На фоне тревожной почты врачей, нашедших в себе гражданское мужество выступить против корпоративной поруки, выделяется беспринципностью письмо, написанное «по поручению рабочего собрания коллектива…» «Выделяется беспринципностью!» Великолепно. Ни слова по существу письма – хотя бы о том, что ведь журналист не встречался с заинтересованными лицами, о которых пишет, чем нарушил главное правило журналистской этики. Любая защита сослуживца, если того осудили (а ведь приговор даже еще и не утвержден!), – это, выходит, уже «беспринципность». «Советский суд не ошибается никогда!» – знакомо? Этих слов нет в статье, но они явно просвечивают… А дальше уже откровенная грязь на Массовера, «подтвержденная», опять же, все теми же доводами, что и в статье предыдущей. И, очевидно, из тех же источников информации, ибо ни с родными, ни с близкими, ни с кем из других сослуживцев корреспондент по-прежнему не встречался. Выясняются и источники информации – те трое, очевидно, что на собрании воздержались: «С того собрания, на котором обсуждалось выступление газеты, демонстративно ушли опытные эксперты…» Перечисляются три имени. Остальные 33, выходит «неопытные»… Что же касается опытных, то: «Их возмущает беспринципность коллег, круговая порука, тревожит установившаяся в клинике атмосфера, в которой люди боятся расправы за критику. Причем не только административной…» Вот тут уже совсем интересно: уголовное преследование, на которое намекает газета – кстати, эту статью подписал уже не журналист, а «Отдел социальных проблем», так что она, вроде, редакционная… – так вот уголовное преследование грозит якобы не тем, кто защищает Массовера, а тем, кто обвиняет его! Ловко? Как будто это не Массовер приговаривается на девять лет… Ну, вот и все о Массовере. И о журналисте. Ни слова, конечно, о том, что нельзя выносить приговор до суда, как это сделал журналист в предыдущей статье. Теперь – побольше серьезных, красивых слов в статье:

«Избавление общества от искажений социалистической морали, расширении гласности, критики и самокритики (каково, а?! – Ю.А.) – часть перестройки, развернувшейся в стране. В стороне от нее не должен остаться ни один коллектив (только не коллектив газеты! – Ю.А.). Понятно, переоценка ценностей не всем по душе (это уж точно!). Протекционизм, семейственность, кумовство пустили глубокие корни, опутали иные коллективы. Их зрелость проверяется сегодня. Проверяется правдой». Вот как! Правдой проверяется-то, оказывается.

Именно этот абзац статьи, видимо, особенно возмутил брата Ю.Л.Массовера – того самого, который позвонил мне и с которого началось мое знакомство с делом. Ибо свое письмо в редакцию газеты после этой статьи (а копию – Генеральному Прокурору СССР), он так и озаглавил: «Давайте проверим правдой!». И, приведя, в частности этот абзац, справедливо написал : «Если это не дежурный лозунг, давайте проверим правдой зрелость Вашего коллектива». Он имел в виду коллектив газеты. И далее:

«Я вызываю на суд чести журналиста. Я обвиняю его в диффамации, т.е. тенденциозном распространении порочащих моего брата сведений, большей частью ложных и клеветнических с целью создания общественного мнения и влияния этим на решение суда по обвинению моего брата во взяточничестве.

Генерального Прокурора СССР прошу считать это письмо официальным заявлением о возбуждении против журналиста дела, согласно советским законам.

Письмо мое прошу напечатать полностью, без искажений».

Вот так. Я думаю, ясно, что никто и не собирался ни возбуждать дело, ни печатать «без искажений», ни даже возразить «гражданину СССР».

Но вернемся к газетной статье. Она продолжалась все в том же классическом стиле: «За обновлением нашего общества, за тем, как возрождаются наши нравственные ценности с надеждой, интересом следят люди в самых разных странах». Вот как. Процесс Массовера – это, оказывается, «возрождение наших нравственных ценностей». И сам процесс, и следствие, очевидно, и, конечно, предыдущая статья с шельмованием Массовера, пока что еще не осужденного. Так и хочется спросить: чьих же это «наших»? Но следующая фраза: «Следят друзья и враги». Все по канонам: добрались и до врагов, без них-то нам куда же? Следующая фраза опять достойна бессмертия, настолько она классически чеканна: «Одни черпая в обновлении нашего общества, в уроках правды силу, другие – извращая, передергивая их в своих целях». Оказывается, это еще и «уроки правды»… Вот она печать тех времен, продолжаю я представлять себе учебник будущего, эта печать характерна тем, что она не ошибается никогда. Что бы ни утверждала. Ошибаются лишь те, против кого она выступает, и, конечно, враги. И не могу удержаться от цитирования довольно длинного, но опять же классического следующего абзаца:

«Советская газета… теперь впервые признала факт злоупотребления психиатрией в политических целях в СССР» – так отозвалась на наши публикации «Немецкая волна». С первой до последней фразы в ее комментарии клевета. И рассуждения о принудительном лечении многих правозащитников, узников совести, в особенности членов неофициального движения за мир», рожденного бредовой фантазией «Немецкой волны». И подтасовка имен. И умолчание того простого факта, что речь идет об уголовном преступлении, злоупотреблениях служебным положением…»

Да, «Немецкая волна» поторопилась. Признания только еще начались… И цель была другой. Но не в том дело сейчас. О Массовере больше ни слова… Но зато теперь – о главном:

«Грязная волна» верна себе. Цена таким спекуляциям известна. Точно сказал во время нашей недавней встречи в Москве видный греческий психиатр, президент Всемирной ассоциации психиатров:

– Правда из Советского Союза взрывает антисоветскую пропаганду.»

Эх, если бы правда! Обидно… Ведь действительно нужна правда…

Далее в статье говорится, что господин президент ознакомился с публикациями газеты и, в частности, сказал:

«Думаю, в каждой стране мог бы быть создан этический суд чести психиатров, который бы стоял на страже моральной чистоты нашей профессии.»

«Думается, дельное предложение, – продолжает газета. – И не только для психиатров».

Вот именно, согласимся и мы. Только сначала ведь нужно бы поставить все с головы на ноги.

Следователи, судьи

Но может быть действительно круговая порука? Может быть именно коллектив сотрудников больницы защищает не столько Массовера, сколько честь своего мундира? Что ж, посмотрим еще три документа, три письма. Может быть, они что-то нам прояснят.

Письмо 1. От заведующего судебно-психиатрическим отделением больницы Чекмарева Д.А. – Генеральному Прокурору СССР, Рекункову А.М.

«Уважаемый Александр Михайлович!

Обращаюсь к Вам как к депутату Верховного Совета СССР и Генеральному прокурору.

Следственная группа прокуратуры г. Москвы ведет дело № 50842. И вот уже полгода лихорадит сотрудников судебно-психиатрической экспертизы от бесконечных обысков в любое время суток, неоднократных вызовов на допросы «с пристрастием» и заявлениями «пока вы свидетель». Не буду описывать и оценивать действия следователей в отношении моих коллег, а изложу собственный опыт общения с ними.

24.Х.86 г. я был вызван телефонным звонком. Мне не объяснили ни по телефону, ни в ходе «свободной беседы» цели вызова, ни в качестве кого должен я отвечать на вопросы. Процедура допроса как следователем Сабининым, так и следователем Малюкиным более чем странная. Допросы ведутся явно тенденциозно: мои доводы, аргументы сразу отметаются как заведомо ложные, любые объяснения встречают попытку отрицательного их истолкования. Во всем подозревается умысел, стремление солгать, «выкрутиться». Давая пояснения по акту судебно-психиатрической экспертизы – почему написал так и не приведено примера, – я отвечаю, что это обычная форма изложения, мне говорят: «нас не интересует обычная форма, а только этот акт». Вот почва для искажения действительности, тем более, что мою профессиональную деятельность анализируют люди, не имеющие представления о ее специфике. В ходе очных ставок с другими свидетелями следователь Сабинин задавал им наводящие вопросы, вкладывая в суть вопроса содержание ожидаемого ответа. Мне не верят и говорят об этом в глаза. Но верят другому свидетелю, который якобы «желает помочь следствию» по каким-то определенным соображениям. Все до мелочей направлено на то, чтобы деморализовать допрашиваемого. Допросы ведутся по 5-6 часов без перерыва и более. В кабинете следователя Малюкина нет графина с водой, стакана. На просьбу дать воды с издевательской усмешкой он заявил: «Вода у нас в туалете».

В отношении меня допускались действия, которые иначе, как шантаж с прямым давлением, не назовешь: то мне предлагалось быть «консультантом по делу», чтобы я указал «неправильные» заключения экспертиз, то назвать кто и за кого «просил» – с тем, чтобы «не озлобить следствие» против себя. Следователь, представившийся «просто Костей», увел меня из кабинета для беседы «один на один» и доверительно заверил, что если я буду помогать следствию, то «останусь по делу только свидетелем»… Следователь Сабинин «между прочим» заметил: сможет ли теперь окончить институт мой сын. Следователь Сокол на допросе 24.Х, ведя его, бегал по кабинету и кричал, что «напрасно отменены тройки, необходимо вернуть 37 год». «Всех нужно хватать и шить вредительство». Угрожал арестом. Звонил по телефону и кричал в трубку: «Подогнать машины и действовать, как договорились, и обязательно захватить пару наручников». Заставил пересесть в угол, крича, что теперь это мое место, к которому я должен привыкнуть, что «теперь меня всему научат» и т.д. Поигрывая мускулами, кивая в мою сторону, говорил, что из-за «таких» он давно не был в спортзале, и у него «чешутся кулаки».

Теперь я понимаю, что значит «колоть» допрашиваемого и чего стоят «правдивые показания», добытые таким путем.

Обыск проведен в ночное время с 24.Х на 25.Х без всяких на то причин, о чем можно судить по дате вынесения постановления об обыске, от 20.Х.86 г. Изъяты телефоны, выписаны из книг фамилии на дарственных надписях, адреса и т.д. Как я понимаю, теперь будут устанавливаться «порочащие связи». А на каком основании? Такое вторжение в личную жизнь считаю незаконным.

Беря от меня подписку по ст. 184 УК, следователь Малюкин пояснил, что даже сообщение кому-либо о вызове в прокуратуру, а тем более о том, что там происходило, является нарушением указанной статьи. А как мне объяснить отсутствие на работе в течение двух дней? Выходит, этой статьей можно прикрыть любое незаконное действие следователя.

Я, как и мои коллеги, испытываю большое разочарование, чувство беспомощности и бессилия доказать свою непричастность ко всякого рода махинациям.

Обращаюсь к Вам с единственной надеждой на то, что объективное вмешательство в деятельность не совсем объективных и не в меру «ретивых» работников следствия, поможет все поставить на свои места, оздоровит атмосферу расследования и обеспечит нормальную работу экспертов. А главное – будут приняты меры для сохранения объективности при осуществлении социалистической законности и охраны прав человека.

4.ХI.86»

Ответ на это письмо был буквально такой:

«Сообщаю, что Ваше заявление, адресованное в Прокуратуру Союза ССР рассмотрено прокуратурой г. Москвы. Изложенные в нем факты ПРОВЕРЕНЫ /выделено мной – Ю.А./. Нарушений закона при проведении следственных действий с Вашим участием /допросов, очных ставок, обысков/ не установлено.

Начальник следственной части Прокуратуры г. Москвы,

советник юстиции В.П.Конин».

Ну, что скажете, господа присяжные заседатели? Разве это не СТЕНА? Как это факты «проверены»? Кем? Когда? Почему об этом ничего так и не узнал автор письма? И почему письмо Генеральному Прокурору СССР оказалось в Прокуратуре г. Москвы?

И ответ этот получен в конце Второго года перестройки.

Письмо 2. От Заместителя Главного врача больницы по экспертизе Акоповой И.Л. – в ЦК КПСС.

«С 25.ХII.86 г. в Брежневском районном народном суде г. Москвы слушается дело по обвинению Массовера Ю.Л. в получении и даче взяток. В самом начале заседания обвиняемый сказал о том, что следователи угрожали ему высшей мерой наказания, требовали дачи показаний «негативной деятельности» в отношении меня и главного врача больницы. При этом следователи заявляли, что если он, Массовер, даст такие показания, то этим избежит расстрела.

4.I.87 г. в судебном заседании в присутствии адвоката Семенова, прокурора Анищик, Массовер вновь подтвердил это же свое заявление. Кроме того, свидетели в суде дали показания, что на предварительном следствии их вынуждали давать обличающие показания против Массовера, угрожая им расправой, применяя недозволенные методы допроса. Неужели это методы ведения следствия, соответствующие ленинским принципам законности?

Я, член КПСС, доктор медицинских наук, в течение тридцати лет не имела ни одного административного и партийного взыскания. Мне казалось, что сегодня пришло время торжества ленинских принципов законности и справедливости, перестройки всех органов, в том числе и правоохранительных. И мне непонятно, как можно сегодня искусственно создавать дела и таким способом «добывать» доказательства» виновности людей.

Прошу вас разобраться в этом деле».

Письмо 3, вернее – отрывок из него. От брата обвиняемого Массовера – редактору газеты «Правда» и Генеральному Прокурору СССР.

«…Весь мир возмущался действиями французских следственных властей, когда стало известно, что они в апреле 1987 года подвергали интенсивным допросам советскую гражданку Людмилу Веригину-Вардье, пытаясь принудить ее к даче ложных показаний.

Вместе со всем возмущались, видимо и прокурор Анищик, и судья Поспеева. Но почему же не возмущались они действиями следственных органов, когда им стало известно, что не в далекой Франции, а в столице нашей Родины Москве, следователи вымогают дачу ложных показаний, применяют недозволенные методы следствия, интенсивные допросы, после которых они, как Карцева, подписывают все, что написал следователь, а другие попадают в психиатрическую больницу, как Булавенко?!

Почему они возмущались не действиями следователей, а действиями свидетелей, открыто заявивших суду об этом, и угрожали им судебной расправой? Эти угрозы звучали в открытом судебном заседании, гласно, что же тогда происходило в период тайного следствия, при закрытых дверях, лицом к лицу со следователем?

Совершенно беспрецедентными были заявления прокурора Анищик в обвинительной речи о том, что в отношении работников больницы, а также руководства больницы, органы следствия разбираются и кое-кто из них сядет на скамью подсудимых.

…Еще раз прошу Генерального Прокурора СССР рассмотреть мою жалобу на противозаконные действия бригады следователей прокуратуры гор. Москвы, прокурора Анищик, судьи Поспеевой и журналиста центральной газеты…»

Не знаю, как вам, господа присяжные заседатели, но мне кажется, что все это как-то не похоже на защиту чести мундира со стороны защитников Массовера.

Письмо жены Массовера

на ХIХ партийную конференцию

«…Вот уже в течение двух лет я пытаюсь найти правду… Я понимаю, что для того, чтобы разобраться в происшедшем, необходимо серьезно, без предубеждения рассмотреть дело, но предварительное следствие и суд сделали это предвзято…

Свидетелей, которые отвергали участие Массовера в деле, останавливали в судебном заседании на полуслове. Если свидетели говорили о том, насколько безобразно вели себя следователи на допросах, используя шантаж, угрозы, оскорбления, вспоминая о «прекрасных сталинских временах», нарушениях всех принципов законности, то судья Поспеева пропускала все это мимо ушей или не давала высказываться до конца, а сама при этом оказывала грубое давление на свидетелей, угрожая уголовной ответственностью. В течение процесса постоянно присутствовали в зале суда два следователя для того, наверное, чтобы корректировать ход суда.

После многих публикаций в газетах на эту тему и после всего, что я увидела на суде, можно сделать только один вывод: что данные методы работы следователей и суда являются вполне законными негласно. Знают об этом все, но многих устраивают такие методы работы. Я сделала такой вывод и из анализа полученных ответов из разных инстанций. Мало того, в нашем деле прокуратура простерла свое влияние на печать, Министерство здравоохранения СССР и на партийные органы и использовала власти для укрепления своих позиций.

Так, в центральной газете появляется статья о правонарушениях в работе врачей-психиатров ряда больниц. В этой статье без какой-либо логической связи с излагаемыми фактами нарушений, нарисован журналистом извращенный портрет Массовера…

Приближалось кассационное рассмотрение дела в Мосгорсуде. И вот за неделю до этого в той же газете появляется еще одна публикация, которую нельзя рассматривать иначе, как прямое давление на Мосгорсуд, так как в ней не содержалось никакой новой информации об участии в деле Массовера, зато без конкретных фактов указывалось, что вина его доказана, и давалось обещание сообщить о понесенном им наказании…

В апреле состоялась коллегия Минздрава РСФСР в связи с публикациями в центральной газете. Публикации… были признаны правильными и своевременными, и никого не смутило, что Массовер, не имея никакого отношения к проведенным экспертизам, один из всех врачей-экспертов был привлечен к уголовной ответственности.

…Центральная газета опубликовала еще одну статью… В преамбуле этой статьи написано, что Массовер – один из организаторов преступлений. Каких? А также было сказано, что преступники получили по заслугам. Каких же преступников имел в виду журналист – все тот же журналист, автор первой публикации? Ведь только сейчас идет судебный процесс над теми, кого в статьях более года назад называли преступниками (уголовное дело № 50842).

В статье дана выдержка из очной ставки Массовера и Рабиновича, которая ни о чем не говорит, после чего указывалось, что Массовер вины не признает, а свидетельские показания, улики, документальные материалы полностью его изобличают.

…Мало того, в статье опять подвергается осуждению моральный облик Массовера. Сколько же можно? Складывается впечатление, что это основная причина для вынесения приговора. И опять автор статьи никак не может смириться с мнением коллектива, который не сдает своих позиций. Газета, не стесняясь, говорит о том, что раз коллектив занял такую позицию, то Массовер и коллектив достойны друг друга. Журналист обливает грязью коллектив экспертизы, ставит под сомнение работу всех врачей экспертов. И главной причиной всего является то, что коллектив не может принять справедливым приговор Массоверу… Иначе, как копанием в грязном белье этого не назовешь. Как же не стыдно редактору газеты и журналисту публиковать такие статьи? Ведь все сплетни поданы со слов следователей.

…Приходилось читать много статей на судебные темы, но ни одному человеку пресса с подачи прокуратуры не уделяла такого внимания – девять публикаций в различных газетах за 9 месяцев.

Это можно рассматривать однозначно – кампания с целью укрепления позиций следствия, давления на судебные и административные органы и общественное мнение.

…В этот период мною были написаны жалобы в различные инстанции. На все жалобы были получены формальные ответы из прокуратуры, которые сводились к тому, что вина Массовера подтверждается материалами дела и данными личности.

В настоящее время много материалов посвящено жертвам сталинских репрессий. Отголоски этого периода в действии правоохранительных органов мы ощущаем и сейчас. В прессе описано немало случаев злоупотреблений следственных органов, и это в период, когда были уже приняты Постановления Пленума Верховного Суда СССР в апреле и ноябре 1986 г. «О совершенствовании деятельности судов и правоохранительных органов».

Надеемся, что партийная конференция примет решения, исключающие неправомерные действия правоохранительных органов и осуществит практическую, а не формальную проверку жалоб граждан, что позволит исключить возможность подобных процессов и восстановить честные имена людей».

Увы, благоприятного ответа на это письмо получено не было. Но произошло событие, которое могло бы поставить точку на «деле Массовера», став, правда, началом другого дела.

Как мы помним, главной и по сути единственной «уликой» против Массовера были показания Рабиновича на предварительном следствии. Но тогда процесс над Рабиновичем и другими работниками больницы, арестованными раньше, чем Массовер, еще только предстоял. Дело Массовера было выделено из дела № 50842 в отдельное производство. Массовер отбыл в места лишения свободы, и начался процесс по делу № 50842. И участники этого дела и, в частности Рабинович, стали давать показания в суде…

Показания Рабиновича

1) На открытом судебном заседании 5 апреля 1988 года.

«…Позвольте мне в открытом судебном заседании без давления и принуждения рассказать о методике получения «чистосердечных» признаний. Постоянно на каждом допросе, а их было более 45 – угрозы, «ваша статья расстрельная», «мы вас расстреляем».

Следователь Константин Сергеевич («Костя»?… – Ю.А.) рисует на бумаге кружочки с инициалами проходящих по делу людей и перечеркивает мой кружочек крест-накрест. На мой вопрос «Что это значит?» – отвечает: «Расстрел».

Малюкин стучит кулаком по столу и кричит: «Вы – акула, давайте показания, иначе пойдете в карцер».

Следователь Синюк однозначно заявляет: «У нас говорят все и все. У нас очень много способов развязать человеку язык. Упаси вас бог пойти по этой дороге».

А что это за способы, я за более 2-х лет пребывания в тюрьме осведомлен прекрасно. Язык не поворачивается говорить об этом…

Предложение следствия об обещанном мне изменении меры пресечения могут подтвердить мои сокамерники, которым я, придя с допроса, сказал, что ухожу под подписку /май-июнь 1986 г./.

Малюкин спросил: «Кого из врачей-экспертов вы знаете?» Я ответил: «Знаю только Массовера Ю.Л.». Малюкин сказал: «Вот он-то нам и нужен». Я сейчас точно не могу вспомнить, может это было несколько по-другому. Малюкин меня спросил: «Массовера знаете? У нас много материалов против него». Вероятнее всего, так это и было.

Выясняя все о Массовере, Малюкин /как мне стало известно позже/ обманул меня, сказав, что у того уже есть более десятка эпизодов, и все, что я ему расскажу, не ухудшит положение Массовера, а мне он тогда сможет изменить меру пресечения.

Я оговорил человека, обвинив его в том, чего он никогда не совершал.

Почему я согласился? Как врач я понимал, что у меня нет другого выхода: или прободная язва, или свобода по подписке. Кроме того я совершенно искренне верил, что оговаривая Массовера в преступлении, которого он не совершал, я не ухудшаю его положение при наличии у него тех 10 эпизодов, о которых мне солгал Малюкин. И я пошел на все предложенные мне следствием варианты».

2) 6-го апреля 1988 г.

«…Таким образом, обвинительная версия по данному эпизоду построена только на моем «чистосердечном» признании, данным мною исключительно по мотивам самосохранения. Установление истины я оставил для открытого судебного разбирательства. Сейчас я могу абсолютно откровенно сказать, что кроме разговора о деньгах с Фоменко, никаких действий, а тем более получения денег с моей стороны не было.

И в заключение я могу сказать только одно: и опять меня обманули. Следствие и не собиралось, как я понял, изменять мне меру пресечения.

После суда над Массовером Синюк вызвал меня и поблагодарил за прекрасное выступление в суде: «Вы выступили как прокурор, и следствие этого не забудет».

Вопросы к Рабиновичу.

Судья: Правильно ли мы вас поняли, что свои показания в изложенной их части, которые вы частично признали на предварительном следствии, вы отрицаете, поскольку они были даны в результате незаконного воздействия следственных работников?

Ответ: Да.

Судья: Какие ваши показания с частичным признанием вины записывались на видеозапись?

Ответ: Показания с Гольдманом дважды записывались, по эпизоду с Фоменко – один раз. Все, что связано с Массовером – было записано…

Судья: Как вы относитесь к показаниям, данным на видеозаписи?

Ответ: Они все не соответствуют действительности. Все показания были отрепетированы после того, как я вступил в сговор с предварительным следствием. Первая видеозапись в СИЗО 48/2, которую проводил следователь Синюк, заключалась в моих ответах на его вопросы. Текст был отпечатан на машинке. Следователь Синюк сидел спиной к видеокамере и прикрепил текст себе на грудь, чтобы я не сбился. На недопустимость этого ему сделал замечание оператор.

Судья: На каком расстоянии вы сидели, как было написано? Вы читали?

Ответ: Не помню, я хорошо отрепетировал. Вторая запись была сделана в следственном изоляторе КГБ. Это была очная ставка с Массовером. Часа три репетировалась. Репетитором был Синюк. Принесли чай, бутерброды, шоколад.

Судья: В отсутствии Массовера репетировалась?

Ответ: Да. По дороге в следственный изолятор дважды делались остановки. Проводилась видеозапись в машине и у магазина «Молодость», где якобы я передал деньги. Показания репетировались заранее. Репетиции шли перед каждой записью.

Судья: Почему вы не возражали?

Ответ: Я против ничего не возражал, т.к. надеялся на изменение меры пресечения.

Судья: Понимали ли вы, что это грозит последствиями для Массовера? И почему вы оговорили его?

Ответ: Я считал его не должностным лицом, и считал, что при десяти эпизодах два эпизода не изменят положения.

……

Адвокат: Как возникли показания о матери Массовера?

Ответ: Когда со следователем Синюком обсуждалось мое посещение квартиры Массовера, я сказал, что дверь открыла какая-то женщина. Следователь сказал, что это не подходит. Надо сказать, что открыла дверь мать Массовера.

3) 8 апреля 1988 г.

……

Адвокат

Красовицкий: О вашей язве и парадонтозе было известно следствию?

Рабинович: Я уже говорил о милой шутке, которую позволил себе следователь Синюк, когда в ответ на мои жалобы, что нечем жевать, хлеб кислый и черствый, решить вопрос о моих лекарствах, Синюк со смехом сказал: «А вчера в прокуратуре Ваша жена угощала нас пирогами».

Красовицкий: На этом фоне Вы рассказывали о человеке, которого на ваших глазах били мешками с песком. Вы бы такое выдержали?

Рабинович: Я, конечно, такое не выдержал бы. Изменение меры пресечения мне в это время бросили как приманку. И я пошел на это и оговорил Массовера.

Финита…

На одном из судебных заседаний, где давал свои сенсационные показания Рабинович, присутствовали мы с женой. Своими глазами видели, своими ушами слышали, как человек официально признавался в том, что оговорил мало знакомого человека под давлением следствия и пытаясь тем самым облегчить свою собственную судьбу. Свою собственную судьбу он не облегчил и теперь своим признанием мстил следствию… О, Фемида! И не разверзлись небеса, даже гром не грянул. Даже не высказала особых эмоций судья – средних лет, довольно миловидная женщина. Признанием больше, признанием меньше – какая разница! И не рвали на себе волосы, как выяснилось потом, представители следствия, и спокойненько продолжал «отбывать в местах лишения свободы» свой срок Массовер, и никто не собирался возбуждать уголовного дела против следователей.

Что происходит с людьми? Как можно жить без закона? Можно ли приказать своему мозгу (и сердцу) здесь возмущаться или радоваться, переживать, согласно искренним чувствам, а здесь – ни-ни, считать черное белым, серым, красным – таким, какую установку вынесет служебный, функциональный инстинкт? Как можно доверять своему собственному языку после того, как не раз и не два приказывал ему лгать, и он лгал, как ни в чем ни бывало, с таким же пылом, как потом извергал как будто бы правду? Где же критерии? О каком компасе можно после этого говорить? И о каком пути, о какой вершине? Жизнь лгуна по профессии лишается смысла и превращается в простое поддержание жизни тела…

И не вскочили в негодовании полтора десятка людей, присутствовавших в зале суда – очевидно, сослуживцы и родственники обвиняемых и, как выяснилось потом, осужденного Массовера.

А ведь был уже Нюрнбергский процесс, где в качестве обвинителей участвовали наши ученые и прокуроры и, в частности, прокурор Руденко, который стал потом – и в сталинское, и в брежневское время – Генеральным Прокурором СССР. «Самый строгий преступный приказ не освобождает от ответственности исполнителя» – это главный принцип Нюрнберга. Где же теперь этот принцип? И ведь перестройка объявлена. К моменту выступления Рабиновича на суде исполнилось уже три года с ее начала.

А чуть позже выяснится, что руководитель следственной бригады по делу Массовера не то, что совсем не наказан, а – получил повышение… Усекаете, господа присяжные заседатели? Вот он, рассчет, вот зачем организовывался злой спектакль. Масонский заговор, говорите? Евреи поработить нас хотят? Так ведь все – и следователи, и прокурор, и судья, и журналист, автор статей в центральной газете, В.Андриянов, – все действующие лица спектакля – русские, ну, может быть, некоторые с Украины. Ау, сионисты!

Так почему же, почему же, спрашивается, МЫ ТАК ПЛОХО ЖИВЕМ?

А ведь «Дело Массовера» по всем статьям обштопало «Дело Клименкина». Во-первых, состоялось оно не в период так называемого застоя, а – в разгар перестройки. Во-вторых, слушалось оно не в далекой Туркмении, а в самой что ни на есть столице всей страны, следовательно – пример для других. В-третьих, и, может быть, это и есть самое главное – оно уводило общественную мысль от проблем серьезнейших: действительного злоупотребления психиатрией в политических целях, то есть в целях самосохранения тоталитарного государства – остроконечной общественной Пирамиды, где монополия на все – на власть, на суд, на правду – сводило эту «пикантную» проблему к проблеме примитивного взяточничества, к перетряхиванию грязного белья людей из «национального меньшинства». И оно – в который уж раз! – позволило цинично ухмыляться тем, кто, увы, не без основания, считает, что им позволено все.

Конечно, я понимал, что в Генеральной Прокуратуре СССР прекрасно знают о «Деле Массовера». И все же отдал кое-какие документы о нем во время второго визита после выхода моей статьи в еженедельной газете.

Часть 5. «Зэки»

Справка

В 1955 г. I Конгресс ООН по предупреждению преступности издал декларацию по пенитенциарной /то есть, тюремной/ системе. Основная мысль: режим в местах заключения не должен унижать человеческого достоинства заключенных, ибо цель наказания – перевоспитание людей, внушение им уважения к закону и достоинству других людей, но никак не месть. Именно исходя из этих соображений, режим содержания людей в местах заключения должен быть максимально приближен к условиям жизни на свободе. Труд должен воспитывать, но не приносить бесполезных страданий. Заключенные имеют право выбирать себе работу… Администрация не должна руководствоваться получением прибыли от труда заключенных, а – лишь целями воспитания. Декларация предусматривает свободу передач, переписки, свиданий… Чтобы дать представление о степени гуманности декларации, достаточно добавить еще, что статья 9-я, к примеру, предполагает, что каждому заключенному должна быть предоставлена отдельная камера. В статье 20-й говорится о том, что пища заключенных должна быть хорошего качества, хорошо приготовлена и даже… хорошо подана.

Все это на первый взгляд кажется для нас чуть ли не слюнявым сентиментальным бредом. Однако лучшие юридические умы мира не случайно пришли именно к такому представлению о пенитенциарной системе, ибо именно оно – а никак не жестокость наказаний – в состоянии «исправить нравы», избавить общество от постоянных рецидивов преступности со стороны тех, кто уже побывал в местах лишения свободы. Унижение человеческого достоинства, насилие, несправедливость, царящие в изоляторах, тюрьмах и лагерях, имеют тенденцию обязательно распространяться и за их стены, то есть – на свободу. Проявлять великодушие и благородство к оступившимся членам общества оказывается выгоднее для общества, нежели проявлять жестокость и мстительность.

В январе 1989 года СССР присоединился к международным правилам ООН.

Письмо Массовера жене

«Дорогая Валечка!

Получил письмо от тебя… Я совершенно не разделяю твоего оптимизма относительно моего скорого освобождения. Вспомни, год назад ты говорила то же самое. Просто ты не понимаешь сущности наших правоохранительных органов и той системы работы их, которая насаждалась десятилетиями. В общем, скажу тебе (и не открою при этом Америки, об этом сейчас во всеуслышание говорят газеты и журналы), что в наших правоохранительных органах, в частности, самого высокого ранга, царят жесткая круговая порука, амбициозность, стремление защиты «чести мундира» любой ценой и т.д., то есть качества, характерные для мафии. Таня пишет, что дело находится на контроле в Прокуратуре РСФСР. Но там же оно находилось еще год назад… А ведь сфабрикованность моего дела после показаний Рабиновича, Заирова и других стала еще более очевидной. Сообщение из Прокуратуры РСФСР о пересмотре дела в ближайшее время я считаю бюрократической отпиской, попыткой как-то успокоить вас. По-видимому, в этом «учреждении» достаточно чиновников типа Малюкина или его единомышленников. Малюкин и К прекрасно понимают, чем закончится для них мое освобождение, и приложат все силы, чтобы воспрепятствовать этому. Теперь коротко о себе. Перемен в моем здешнем существовании нет. Чувствую себя неважно, часто болит сердце и особенно желудок. Но стараюсь держаться…»

Отрывки из последующих писем Массовера

«Дорогая Валечка!

Пишу тебе уже из новой зоны… Твое письмо от 14.III.89 получил и очень расстроился. Я ожидал и ожидаю совсем иных известий. Через 2 месяца исполнится 3 года моего незаконного заключения, а практически никаких сдвигов нет, пустая болтовня и бюрократические отписки, как в «старые добрые времена». Моему терпению пришел конец. Больше я не собираюсь быть покорным рабом. В ближайшее время я добьюсь встречи с местным прокурором, получу ответы на интересующие меня вопросы и начну действовать. В свете этого хочу предупредить тебя, что от меня длительное время может не быть писем. Здесь не любят людей, сохраняющих человеческое достоинство. Принцип здесь один, прежний: раз попал сюда, значит виновен и честным трудом искупай свою вину». Кто не придерживается этого принципа, подвергается мерам «дисциплинарного воздействия», а что это такое ты знаешь… В случае избрания А.Д.Сахарова депутатом Верховного Совета, узнай его адрес и сообщи мне… О новой зоне впечатление отвратительное и не только у меня. Бытовые условия неописуемые…»

«Дорогая Валечка!

Пишу тебе из СИЗО г.Ульяновска, где нахожусь уже с 17.IV.89. Иду в г.Соликамск, откуда должен быть распределен на одну из зон Пермской области. Этапирован я был совершенно незаконно… Я убежден, что этапирование явилось реакцией на мой протест против незаконного затягивания рассмотрения моего дела по существу… О тюрьме г. Соликамска под названием «Белый лебедь» я тебе уже говорил, так что тебе легко понять, с какой целью меня туда везут. Но ты меня знаешь, им меня не запугать и не сломать, в конечном итоге шею поломают они, времена теперь не те, их время подходит к концу…»

Письма сокамерников Массовера

«Здравствуйте, уважаемая Валентина Васильевна!

Пишет Вам Скопинцев Владимир, нет, Вы меня не знаете, а попросил меня написать Вам Юрий Львович, ваш муж. Нас 25 человек вывезли с зоны и мы длительное время находились в СИЗО г.Ульяновска. Мы столкнулись с беспределом и беззаконием со стороны администрации, сплошные пресса. Прошу извинения, что не пишу подробно. Времени мало. В данное время Юрий Львович находится незаконно в карцере и при нем держит голодовку уже с 17.V.89 г. но изменений нет. В добавок еще мордуют. На голодовке находятся и другие осужденные и тоже страдают от рук палачей. Вобщем срочно выезжайте и чем быстрее тем лучше. Но перед этим дойдите до адвоката и до Прокуратуры РСФСР. Здесь даже местное управление не знает, что люди голодуют по 15 суток ничего не добившись. На этом прервусь.

Он вас ждет».

«Уважаемая Валентина Васильевна! Пишет Вам друг Юрия Львовича, Соловьев В.А., о котором он Вам рассказывал (Слепой). Так как Юра сам Вам написать не смог, по его просьбе пишу я. Он в знак протеста против волокиты с пересмотром его дела отказался от работы, о чем в IV.89 уведомил ст. пом. прокурора по надзору Рязанской области (фамилия его Соловей). Администрация на его протест ответила ТРАВЛЕЙ, то есть наказаниями и постоянными угрозами. Из действий работников ИТК-6 Юра сделал вывод, что ему грозит расправа, о чем ему давал понять начальник ИТК-6 Чернышев. 14 апреля Юру вызвал Чернышев и сказал, чтобы он собирался в другую колонию на этап. Юра спросил, куда и по чьему приказу? На что получил грубый отказ. Тогда Юра, опасаясь за свою жизнь, отказался от этапирования, пока он не встретится с прокурором. После этого разговора Юра пошел в свой отряд, в спальное помещение. Следом за ним ворвался наряд контролеров и дежурный по колонии с наручниками (к-н Головлев), который хотел обманом увести Юру в машину. Юра отказался. Пришли офицеры (12 человек) во главе с Чернышевым и стали провоцировать осужденных, которые были возмущены поведением администрации. Видя, что назревает бунт, не желая того, Юра официально заявил Чернышеву, что вынужден подчиниться насилию и проследовал на этап. Он просил Вас: 1) Срочно зайти в МВД СССР, в ГУИТУ и в Прокуратуру РСФСР и изложить данные факты. 2) Сейчас Юра в Рязанской тюрьме, он боится физической расправы и просит Вас срочно с адвокатом приехать и добиться свидания с ним. Он желает остаться в ИТК-6. Валентина Васильевна! Прошу Вас от себя лично сообщить моему дяде, что я с 7 апр.с.г. объявил голодовку в знак протеста против того, что не могу добиться пересмотра приговора по своему делу. Голодовку держу по сей день… Положение отчаянное…»

Это письмо уместилось на крошечном – меньше половины тетрадного листочка – обрывке бумаги в клетку, бисерным почерком.

Еще из писем Массовера

«Дорогая Валечка!

Пишу тебе с этапа… Тюрьма «Белый лебедь» знаменита тем, что там «обламывают» непокорных зеков… Сейчас мое положение очень серьезное. Я нахожусь в транзитной камере, через нее постоянно проходят люди, побывавшие в «Белом лебеде». То, что они рассказывают, не поддается описанию, людей там или ломают или попросту убивают, если не удается сломать. Своим направлением туда я по видимому обязан очередному ходу Прокуратуры г.Москвы. Дело там (в «Белом лебеде») поставлено так, что весь процесс «обламывания» ведется руками зэков, работающих при тюрьме, с потрохами продавшихся МВД и потерявшими человеческий облик. Администрация тюрьмы делает вид, что ничего не знает и не замечает. Система довольно примитивная и не новая, но на большее МВД не способно. Как бы то ни было, я буду держаться до конца, ты меня знаешь. Что бы со мной не случилось (несчастный случай, самоубийство, внезапная смерть от болезни, застрелен при попытке к бегству или нападении на конвой, убит уголовниками и т.д.), не верь этому и знай, что я уничтожен работниками МВД. Теперь о том, что ты должна сделать. Немедленно по получении этого письма иди прямо с ним в Прокуратуру СССР, МВД, к вновь избранным народным депутатам СССР (типа акад. А.Д.Сахарова). В общем придай этому максимальную огласку. Можешь обратиться в неформальные общественные организации… Различных путей много, но действовать надо быстро, энергично… Надеюсь на лучшее, но на всякий случай прощай. Прости за все плохое, что вольно или невольно причинил я тебе за время нашей совместной жизни. Знай, что я тебя всегда любил и люблю… Передай привет и наилучшие пожелания всем родным и близким. Еще раз прощай…

21.IV.89.

П.С. Задержался в Ульяновске, были большие трудности. Сегодня 5.VI.89 г. выехал на «Белый лебедь». Приезжай немедленно!»

«Дорогая Валечка!

Вчера, наконец, получил первую весточку от тебя – письмо от 5.VII.89. Скажу честно, оно меня очень огорчило. Я ожидал совсем иных известий… Что касается последних 3-х с лишним месяцев, то они для меня были и продолжают оставаться очень тяжелыми. То, что мне довелось увидеть, услышать и испытать на себе, просто неописуемо. Зато теперь я хорошо знаю, что творится в «закрытых зонах» МВД под аккомпанемент истошных воплей о перестройке, гласности, демократизации, правах человека и т.п. Я располагаю конкретными фактами чудовищных преступлений, совершенных работниками Усольского управления исправительных дел и готов дать показания компетентным органам. Причем мои показания будут подкреплены очень многочисленными другими свидетельскими показаниями. Было бы очень хорошо придать это широкой общественной огласке… Можешь ссылаться на эту часть письма и показывать всем желающим. Я отвечаю за достоверность каждого своего слова. Теперь коротко о своем здоровье и самочувствии – хуже некуда, держусь из последних сил. В настоящее время нахожусь в санчасти – болен дизентерией. В условиях ужасающей антисанитарии, царящей в зоне, не заболеть этой болезнью попросту невозможно, здесь она носит характер эпидемии. Можно было бы много писать о местных «эскулапах», которых безо всякого преувеличения можно назвать врачами-убийцами, о «методах лечения» и т.д., но это заняло бы целые тома. Если Бог даст я выберусь из этого ада живым, я этого так не оставлю, иначе перестану чувствовать себя Человеком и Гражданином… Вообще сохранить здоровье и жизнь здесь можно лишь при двух условиях: 1) или беспрекословное рабское подчинение, при полном молчании; 2) или «активное сотрудничество» с администрацией, выражающееся в доносах, различных провокациях и т.д. Как ты понимаешь, оба эти пути для меня абсолютно неприемлемы. Если в других зонах можно было как-то защититься от произвола и беззаконий с помощью прокурора по надзору, работников местного управления, то здесь это совершенно невозможно. По словам «старожилов» (а сидящих здесь более 2х лет мне встретить не довелось), прокурора здесь вообще не бывает, а жалобщики заканчивают свой жизненный путь на «Белом лебеде», где человеческая жизнь вообще не имеет никакой цены, в этом я убедился сам. Недаром местные работники МВД с похвальбой заявляют, что им значительно легче списать зэка, чем павшую корову, лошадь или овцу. В свете этого очень прошу тебя приложить все усилия, чтобы в максимально короткий срок перевести меня в любую зону за пределы Пермской области…»

«Дорогая Валечка!

Решил написать тебе еще одно письмо, так как опасаюсь, что такой возможности у меня уже больше не будет. Дела мои очень плохи. Видно, за меня решили взяться всерьез. Меня заставляют работать на лесобирже, на тяжелых физических работах. При моем нынешнем состоянии здоровья это равносильно убийству. Я естественно от этой работы отказываюсь, а последствия этого – направление в карцер с последующим переводом на «Белый лебедь». Здесь это практикуют очень широко. Что такое «Белый лебедь» в письме рассказать невозможно, на это потребовалась бы не одна тетрадь. Но если сказать коротко – это тюрьма, где человека калечат физически, а главное морально, то есть попросту превращают в животное. Первый раз по пути сюда я пробыл там, к счастью, всего неделю, но то, что увидел и испытал на себе, не поддается описанию. До такой изощренной жестокости и зверства не додумывались даже работники ГУЛАГА сталинских времен. Во всяком случае мне ни у Солженицына, ни у других авторов такого читать не приходилось. «Лебедя» практически не выдерживает никто. Здесь даже властелины уголовного мира – «воры в законе» – «встают на путь исправления», то есть отказываются от «воровских идей». В Усольском управлении, в частности в нашей зоне, собраны самые отпетые уголовники со всего Союза. Эти люди, как они сами говорят, прошли огонь, воду и медные трубы, то есть не вылазили из карцеров, БУРов, подолгу сидели на тюремном режиме, но и они панически боятся «Лебедя». Собственно, эта тюрьма, да и все Усольское управление были созданы для искоренения «воровской идеи» в местах заключения. Но иногда сюда попадают и такие, как я. Никогда и представить себе не мог, что в конце жизни мне придется перенести такое. Мне рассказывали, да и сам я был очевидцем такого, о чем страшно писать, да и в это никто не поверит. Я продолжаю, как и в других зонах, открыто говорить администрации свое мнение о всем происходящем. На это мне было цинично заявлено, что после «Лебедя» мои взгляды изменятся. Но вот тут-то как раз они ошибаются. Сломать меня, превратить в раба, бессловесное животное им не удастся никогда и ни при каких обстоятельствах. В свете грядущих событий еще раз очень прошу тебя попытаться вытащить меня из этого страшного управления. Обращаться по этому поводу в МВД абсолютно бесполезно. Единственная возможность – это поднять шум везде, где только можно, благо нынешняя политика гласности это позволяет… У меня нет ни одного настоящего друга, который хотя бы попытался помочь мне в столь тяжелый период. Но сейчас не время корить себя за прежние ошибки. Если Бог даст выйти из этого ада живым, остаток жизни проживу совсем по-другому. Валечка! Меры по моему вызволению отсюда надо принимать немедленные и энергичные, иначе может оказаться поздно. Поверь мне, я ничуть не преувеличиваю…

…А вообще-то, если говорить честно, у меня уже не осталось надежд на благополучный исход этого дела. Валечка, прости, что я доставляю тебе столько хлопот. Даже в этих условиях я мог бы приспособиться, найти «теплое местечко» и тихо сидеть срок в одной зоне, ведя относительно благополучное существование. Но для этого надо продать душу дьяволу, потерять остатки человеческого достоинства и стать рабом этих выродков, воистину настоящих преступников и врагов народа. Такой путь для меня неприемлем, сохранить жизнь такой ценой я не хочу и не могу, всю оставшуюся жизнь я презирал бы себя. А так остался честным человеком, несмотря на сфабрикованное дело и лживый приговор. Теперь снова перехожу к прозаическим делам. Если ты еще не выслала посылку, то высылать не надо, думаю, эти вещи мне больше не потребуются… Когда меня увезут на «Лебедь», тебя уведомят, мне обещали. Ну, вот, пожалуй, и все. Привет всем родным и близким. Заранее поздравляю тебя с днем рождения, т.к. боюсь, что больше мне такой возможности не представится…»

Письмо Массовера своей жене,

переданное по его просьбе академику А.Д.Сахарову.

«Дорогая Валечка!

Представилась возможность написать еще одно письмо, чем и незамедлительно пользуюсь. С 16.VIII я нахожусь в карцере, откуда в зону уже не выйду, отправлюсь на «Белый лебедь». Вкратце попытаюсь описать тебе ситуацию. Мне теперь совершенно ясно, что отправлен я был в Соликамское управление, или как его еще называют «Усольлаг», с санкции Москвы, для «обламывания» или, что не менее вероятно, для физического уничтожения. Не буду останавливаться на общих условиях содержания здесь, они попросту неописуемы, ничего подобного я ни в каких других зонах не видел, а ведь это моя четвертая зона. Чтобы понять это – нужно увидеть все своими собственными глазами. Но страшнее всего отношение администрации к заключенным, оно ничем не отличается от худших времен сталинского периода /конечно, по сведениям из литературных источников/. Если говорить коротко, то все зэки находятся как бы вне закона, то есть на деле лишены полностью всех (!) конституционных прав и гарантий. Человеческая жизнь здесь не стоит ни гроша. Старожилы /зэки, пробывшие в Усольлагере не менее полутора-двух лет/ рассказывали мне, что в соседней ИТК усиленного режима /поселок Сом/, начальник ИТК полковник Аверин зимой /а морозы здесь страшные/ раздевал заключенных догола, обливал водой и бросал во дворик карцера, где они погибали в страшных мучениях. Я записал фамилии очевидцев этого и вообще завел тетрадь, в которой записываю подобные факты и свидетелей. Не далее, как весной нынешнего года, уже в нашей колонии работниками ИТК был зверски избит з/к, он получил настолько тяжкие телесные повреждения /перелом позвоночника с явлениями полного паралича/, что его вынуждены были актировать /досрочно освободить из мест заключения по состоянию здоровья/, а это является здесь чрезвычайнейшей редкостью. Подобных фактов у меня зафиксировано множество, но что характерно, ни по одному из них виновные не понесли никакой, даже административной ответственности. Зэки, доведенные до отчаяния обстановкой тотального физического и психологического террора, зачастую в психотическом состоянии совершают многочисленные попытки самоубийства, нелепые попытки побега из ИТК и т.п. Так, например, несколько дней назад наружной охраной был застрелен зэк, пытавшийся днем, на глазах у охраны перелезть через ограждение. Его очень легко было задержать, но охрана и не подумала сделать это, а сразу же открыла огонь из автомата на поражение. Мне сообщили о нескольких случаях, когда работники ИТК, предварительно жестоко избив зэка, бросали его в «запретку» (запретную зону около наружного забора), после чего наружная охрана открывала огонь по беспомощному человеку, и убивали или ранили его якобы при попытке к бегству /фамилии очевидцев у меня имеются/. При конвоировании зэков к месту работы любимым развлечением охраны /почти всегда пьяной/ является натравливание на людей сторожевых собак, в результате чего есть многочисленные случаи покусов. Я уже писал о том, что медицинское обслуживание здесь – ни что иное, как замаскированная форма уничтожения людей. Из множества имеющихся у меня фактов приведу лишь один: 2-3 года назад нынешний начальник медсанчасти майор В.И.Иванкина, лично делая внутривенные инъекции двум осужденным особого режима, умышленно ввела им в вену воздух, после чего эти зэки в течение нескольких минут умерли. После этого Иванкина вышла к другим зэкам, дожидающимся своей очереди, и издевательским тоном спросила: «Есть ли еще желающие полечиться?» Желающих, естественно, не нашлось, зэки в ужасе разбежались. Лично о своем «общении» с Иванкиной я готов дать официальные показания сотрудникам соответствующих компетентных органов. Факты эти просто ужасающие. Дай Бог, чтобы мне удалось дать эти показания.

Что касается меня то мое физическое состояние настолько плачевно, что я с трудом передвигаюсь. В ответ на мои законные требования провести обследование моего состояния и дать заключение о моей трудоспособности, нынешний начальник ИТК /фамилии его к сожалению не знаю, он недавно назначен/ не только отказал мне в этом, но и в грубой издевательской форме заявил, что он сам меня вылечит, а если это не удастся ему, то меня вылечат на «Лебеде». Затем он без обиняков сказал мне, что «здесь обламывали и не таких» и что если я не «образумлюсь», то с «Лебедя» живым мне не выйти. За неимением условий и времени /пишу в карцере, нелегально/, попытаюсь кратко, без приведения конкретных фактов, которыми я располагаю, рассказать о том, чему я сам был свидетелем во время краткого /7 дней/ пребывания там и о чем слышал от людей, пробывших там длительное время /6 месяцев/. Непрерывными жестокими избиениями, широко практикуемыми крайними, носящими изуверский характер, формами унижения человеческого достоинства /я имею в виду насильственное опедерастивание заключенных, со всеми, вытекающими отсюда последствиями/, непосильным физическим трудом, зачастую по 16 часов и более в сутки, и многим другим, большинство зэков доводят до состояния абсолютной, носящей животный характер покорности и безразличия, уничтожая в них все человеческое, то есть превращая в запуганных покорных, полностью обезличенных существ. Итогом подобного «перевоспитания» являются многочисленные случаи самоубийств, смерти заключенных от повреждений, полученных при побоях, так как медицинская помощь практически не оказывается, а лишь имитируется. Валечка! Я молю Бога, чтобы это письмо дошло до тебя и вот почему. Умоляю тебя /очень вероятно, что это моя последняя предсмертная просьба/ довести это письмо и мои предыдущие письма с этапа и из зоны до сведения общественности. Я уже начал писать заявление обо всем Генеральному прокурору, но, поразмыслив, отказался от этого, так как уверен, что оно, как обычно, начнет кочевать по инстанциям и в конце концов затеряется в недрах нашей бюрократической машины, не принеся никакого результата. А я считаю своим долгом честного человека довести до сведения людей ужасающие факты произвола и беззакония МВД, которыми я располагаю. Я готов нести любую ответственность за правдивость всего, тем более, что могу подтвердить это многочисленными показаниями потерпевших и свидетелей. Почти все зэки, осведомленные о моем намерении, говорят мне, что идя на это, я рискую жизнью, приводя при этом веские доводы и конкретные примеры… Я готов на это и очень прошу тебя ознакомить с моими письмами общественные правозащитные организации, как официальные, так и неформальные. Обратись также к прогрессивно настроенной части народных депутатов СССР, к представителям печати. Лучше всего было бы, если бы тебе удалось встретиться с академиком Сахаровым и ознакомить его с моими письмами. Это честнейший человек, каких, к сожалению, очень мало. Я убежден, что факты, изложенные в моих письмах, не смогут оставить его равнодушным, и он употребит весь свой авторитет и влияние народного депутата СССР на то, чтобы в кратчайшие сроки добиться объективного и непредубежденного расследования. А это единственное, чего я желаю. Обращаться в МВД, Прокуратуру и другие официальные инстанции считаю бесполезным…»

И это письмо – как, впрочем, и другие, подобные, – было написано Массовером через год с лишним после того, как я отнес документы по его процессу /в числе других/ в Прокуратуру СССР. И через полгода с тех пор, как в том же еженедельнике был опубликован ответ Прокуратуры СССР на мою статью по письмам на «Пирамиду» и, в частности, о Массовере.

Вот он ответ: