Kitobni o'qish: «Михаил Симонов. Жизнь и труды создателя Су-27»

Shrift:

© Остапенко Ю.А., 2022

© ООО «Яуза-каталог», 2022

Портрет великого конструктора в интерьере времени

В плеяде блестящих авиационных конструкторов, создавших громкую славу советской авиационной промышленности, имя Михаила Петровича Симонова, Генерального конструктора ОКБ им. П.О. Сухого, стоит особняком: у него, помимо удивительного конструкторского дара, обостренного чутья на все новое и необычное, был еще и талант хозяйственного руководителя, сумевшего в годы безвременья, вызванного распадом СССР и, как следствие этого, ликвидацией МАП, удержать от деградации свое ОКБ, которое всегда работало на оборону. И не только удержать прославленный коллектив суховцев от распада, но и выйти на мировой уровень с продукцией, которая была, к удивлению многих, на голову выше, чем у конкурентов. Этой продукцией было семейство тяжелых истребителей Су-27, которые и сейчас являются самым востребованным товаром на мировом авиационном рынке.

Су-27 – это, конечно, этапная машина в нашем самолетостроении, и она в полной мере является детищем Главного конструктора М.П. Симонова.


В этой связи мне хотелось бы вспомнить историю появления этой замечательной машины. Необходимость ее в наших Вооруженных силах ощущалась давно, и Т-10 (таково было заводское обозначение будущего Су-27) был уже практически готов к серийному производству, когда в ситуацию вмешался новый Генеральный конструктор ОКБ Сухого Михаил Симонов. Он был убежден, что утвержденный к производству самолет может быть улучшен, и значительно, и добился своего. Серийный выпуск был приостановлен, и новый Су-27, уже детище Симонова, фактически обозначил новую эру в авиации. Об этом достаточно подробно рассказывается в книге, и я, вспоминая свои встречи с Михаилом Петровичем Симоновым, хочу отметить, что ему, как, вероятно, никакому другому творцу из его поколения, были присущи решительность, умение взять на себя ответственность за принятие нестандартных решений, смелость, граничившая, на взгляд непосвященных, с безрассудством, и даже авантюризмом.

Но это на взгляд непосвященных. Для тех, кто знал ситуацию, это были действия глубоко мыслящего инженера, талантливого конструктора, государственного человека, уверенного в своей правоте.

Точно также неординарно, напористо, с осознанием своей правоты и поистине с государственной ответственностью действовал М.П. Симонов в ситуации, когда решался вопрос государственной важности – создание корабельной авиации.

Неукротимая уверенность, что его детище, самолет Су-27, относящийся к классу тяжелых истребителей, может стать основой палубной авиации, лежала в основе его действий. Знатоки все в один голос говорили, что это авантюра. У нас в то время вообще не было палубной авиации, да и вопрос ввода в строй авианесущего крейсера «Адмирал Кузнецов» был большой проблемой, а неукротимый Симонов уже готовил свое детище для роли пионера в отечественной палубной авиации.

Мне, как человеку, посвятившему всю жизнь морской авиации, особенно близка эта тема, и я вновь обращаю внимание на решительность конструктора. Он прекрасно понимал значение фактора времени в те нелегкие годы. Ведь если бы пришлось вводить в строй корабельный вариант Су-27 по обычной схеме, то на это ушли бы годы.

И здесь обязательно нужно отметить, что впервые в истории отечественной авиации государственные испытания корабельного истребителя Су-33 проходили одновременно с обучением строевых летчиков Северного флота как на береговых аэродромах, так и при полетах с палубы корабля. Это беспрецедентное решение совместно приняли командующий авиацией ВМФ В.П. Потапов и Генеральный конструктор ОКБ М.П. Симонов, что позволило провести в короткое время и с высоким качеством испытания и обучение строевых летчиков. Непосредственное участие в государственных испытаниях и подготовке строевых летчиков принимали участие летчики-испытатели ОКБ им. П. Сухого Герой Советского Союза В.Г. Пугачев и Герой Российской Федерации С.Н. Мельников, летчики Государственного летно-испытательного центра ВВС России Герои Российской Федерации Н.Ф Диордица, А.М. Раевский и другие.

В тяжелейших условиях, когда шло освоение Су-33 летным и инженерно-техническим составом, Михаил Петрович Симонов при всей своей занятости находил время общаться с летчиками, слушать их замечания и пожелания по конструкции, по работе оборудования, по тонкостям пилотирования строгой машины. И те, кто сейчас несет боевую службу в различных широтах Мирового океана, с благодарностью и уважением вспоминают создателя этой уникальной машины.

Книга Ю.А. Остапенко о М.П. Симонове, на мой взгляд, является весомым вкладом в портретную галерею замечательных конструкторов советской авиационной техники, людей, сделавших в буквальном смысле слова нашу Родину крылатой. Его перу принадлежат книги о Генеральных конструкторах А.С. Яковлеве («Цель его жизни») и Г.В. Новожилове («Высокое небо авиаконструктора Новожилова»), о Главном конструкторе Дубненского ОКБ ракетной техники А.С. Березняке, который к тому же был одним из соавторов первого советского ракетного истребителя БИ-1 («Ракетой сверкнувшая жизнь»), о Главном конструкторе Раменского приборостроительного КБ В.С. Магнусове («Вторая вахта»). И как завершение этой галереи лучшая его работа в этом ряду – книга о министре авиационной промышленности СССР Петре Васильевиче Дементьеве «П. Дементьев: преодоление невозможного», выдержавшая три издания.

К великому сожалению, славные деяния нашей авиационной истории остались на страницах книг летописцев, истинных патриотов, которые стараются пробудить интерес молодежи к самой передовой отрасли, которая всегда определяла величие державы. Будем надеяться, что наша земля еще подарит миру таких творцов замечательных крылатых машин, как Н.Н. Поликарпов, А.Н. Туполев, В.М. Мясищев, В.М. Петляков, А.С. Яковлев, М.Л. Миль и как герой этой книги Михаил Петрович Симонов.


Владимир Дейнека,

генерал-полковник авиации,

бывший командующий морской авиацией ВМФ.

Перевод в Москву. Крах всех планов?

Симонов сидел в пустом купе и отрешенно смотрел в окно на мельтешащий люд на перроне и молил бога, чтобы никто не постучал в двери, чтобы до самой Москвы не было попутчика, чтобы не отвечать на вопросы, не вести пустых бесед с пустым попутчиком.

В дверь постучали. Проводник посторонился и пропустил мимо себя молодого человека со щегольским чемоданом. Что-то неуловимо знакомое проглянуло в его лице, но вспоминать не пришлось, поскольку вошедший тотчас воскликнул:

– Товарищ инструктор, разрешите разместиться? Курсант Половинкин прибыл по вашему приказанию.

– Ну и ну, – только и мог вымолвить Симонов. – Неужто сам Полтинник ко мне пожаловал? Садись, рассказывай. – Он был доволен, что не ему придется сейчас рассказывать кому-то историю своей жизни, а будет возможность узнать судьбу одного из самых трудных своих курсантов, которые летали у него в Казанском авиаспортклубе.

Поезд тронулся, оставляя за окном до боли знакомые, ставшие почти родными места, и боль разлуки каким-то образом утишивалась от слов нежданного собеседника, который своим рассказом не давал прерваться связи времен, которая уже готова была порваться…

– Так что все у меня складывается нормально, Михаил Петрович, – вел к завершению свой рассказ Иван Половинкин по прозвищу Полтинник, некогда бывший грозой казанской окраины в Авиастроительном районе города Казань.

– А насчет летной работы не думал?

– Думал, да комиссия забраковала. Да оно и к лучшему, наверное. Я теперь на 22-м авиазаводе имени Баранова работаю в сборочном цеху. Слесарь-сборщик четвертого разряда, между прочим. Так вот, и техникум вечерний при заводе есть, так что все будет тип-топ. Вот отпуск в Сочах проведу и поступать в техникум буду. А как ваши дела, Михаил Петрович?

– Да как тебе сказать, Ваня, у меня, пожалуй, не все тип-топ, как ты говоришь.

– Что такое, Михаил Петрович? Вы же, вроде, всегда фартовым мужиком были.

– Где-то наперекосяк пошло…

– Кто же вам дорожку смог перебежать?

– Да тут не кто-то перебежал, а, похоже, система против меня восстала.

– Что-то мудреное вы говорите, товарищ инструктор. А попроще нельзя?

– А попроще получится, что товарищ Табеев меня вон из Республики выставил.

– Эт-то какой же Табеев?..

– Да-да, тот самый, о ком ты подумал.

– Ни фига себе! Первого секретаря обкома себе во враги заиметь! Ну и что теперь?

– А теперь вот в Москву еду, вроде как в ссылку. Там все чужие, за места держатся, чужаков нигде не любят, а в столице особенно.

– Чего-то не усекаю я, Михаил Петрович. Все спят и видят, чтобы их в Москву перевели, а для вас в Москву – вроде как в ссылку. Это как же?

– А вот так! В Казани я кончил институт, при нем организовал конструкторское бюро, то есть был уже при месте – Главный конструктор как-никак. Работа у меня была любимая, легкие самолеты и планеры начали мы строить, а теперь там, в Москве – «Кто крайний? Я за вами буду».

– Да не кручиньтесь, Михаил Петрович! Вы-то точно прорветесь. Многие москвичи вослед скрежетать зубами будут. Характер у вас что надо. Конечно, на родине-то попроще было бы, ну да что поделаешь – жизнь.

– Это точно ты говоришь – жизнь. А Казань не родина моя. Меня много и до нее по стране помотало…

– Это вроде как «Мой адрес Советский Союз»? – засмеялся Иван.

– Точно, мы все родом из СССР, – и неожиданно для себя он вдруг рассказал Полтиннику, этому едва знакомому парню, с которым на учебном аэродроме один или два сезона помучился, про всю свою жизнь.

Часть 1
Родом из СССР

«Любой человек начинается с папы и мамы»

– Любой человек начинается с папы и мамы, – Михаил Петрович говорит эти слова со своей обычной полуулыбкой, когда не всегда можно было понять, шутит он или говорит серьезно.

Впрочем, какие могли быть шутки, когда разговор зашел о родителях. В преддверии 70-летия Генерального авиаконструктора М.П. Симонова, которое случилось в 1999 году, Общество авиастроителей вознамерилось издать буклет (брошюру, книгу – на что хватит времени и средств) в честь этого выдающегося создателя боевой техники. Поручили эту работу мне, в ту пору главному редактору журнала «Самолет».

Перед тем, как начать работу над брошюрой, мне пришлось прочитать немало книг и мемуаров ветеранов авиапрома, переворошить документы в отделе кадров, в архивах. Мне посчастливилось побеседовать со многими работниками ОКБ, с чиновниками из бывшего МАП, с летчиками-испытателями и летчиками из боевых полков ВВС. Эта часть работы была очень важной и своевременной, поскольку сам Михаил Петрович был в командировке, а по возвращении из нее долго не мог найти время для встречи. По опыту знаю, что он просто оттягивал начало бесед, поскольку, по его мнению (и не только его), в книге на заказ есть какая-то моральная ущербинка: приходи, я тебе с три короба напою, и ты расскажешь, какой я хороший, а я тебе за это заплачу. По крайней мере, в то время, когда Симонов формировался как специалист, как руководитель, как личность, таковы были взгляды на эту проблему. Так что, когда мы наконец встретились, Михаил Петрович резко возразил против книги: «После смерти, если останусь в памяти, а сейчас небольшой буклет, в котором вспомним машины, которые я делал».

Разные собеседники попадались мне на моем журналистском пути – косноязычные и неостановимые, велеречивые и застенчивые, самовлюбленные и комплексующие по поводу своей малозначимости. Лучшими среди всех я считал и считаю людей, досконально знающих свое дело, даже больше – живущих Делом, – им всегда есть что сказать, и тут всегда интересно, если даже человек и заикается.

Симонов знал свое дело и умел о нем рассказывать. Рассказывать легко, с юмором и с этой хитрой полуулыбкой, когда не вполне понятно, шутит он или говорит серьезно:

– Я же вам сказал, что любой человек начинается с матери и отца. Я имею в виду вовсе не физиологию, а его воспитание, ту атмосферу, которую они создают, которая пронизывает ребенка ежечасно, ежеминутно, ежесекундно в родительском доме. У меня были замечательные родители…

* * *

Михаил Симонов родился в городе Ростове-на-Дону 19 октября 1929 года. Петр Васильевич Симонов и его жена Вера Михайловна (в девичестве Погребнова) принадлежали к первой волне советской интеллигенции: они познакомились в знаменитом в то время Северо-Кавказском университете, где оба учились на геоботаническом факультете.

После страшных лет революции, Гражданской войны жизнь в стране постепенно налаживалась, стране нужны были грамотные кадры, и в 1933 году отцу – Петру Симонову – предложили учиться в МГУ в очной аспирантуре, и молодая семья (в ней в 1931 году появился еще один сынок – Вячеслав) отправилась в Москву. Правда, Москву ту самую семье, точнее, матери и малым ребятам, видеть приходилось редко – жили они, как говорили тогда, у черта на куличках – в подмосковном поселке Быково. Папа с утра на электричке мчался в столицу. Очень скоро выяснилось, что аспирантская стипендия главы семьи отнюдь не могла прокормить семью, и Вера Михайловна устроилась учительницей в школу при расположенном рядом туберкулезном санатории. Так что пришлось отдавать сына на попечение государства. Миша был определен в быковский детсадик.

Но хорошо, что на свете есть выходные, они-то больше всего и запомнились юному отпрыску семьи Симоновых. Неподалеку от дома был Быковский аэродром, и все семейство по выходным ходило на летное поле за цветами. Тут, конечно, можно было бы сказать, что вид взлетающих и садящихся самолетов оставил у Миши неизгладимый след и т. д., но не было этого, мал был еще наш герой, чтобы вот так безошибочно определить главный интерес своей жизни.

Иногда из Москвы в Быково, в домик на улице Вялковской, отец приезжал со своим научным руководителем Н.Н. Баранским, который стал для Петра Симонова не просто руководителем научной работы, но и добрым старшим товарищем.

Вера Михайловна несколько робела перед «известным экономо-географом, который создал собственную научную школу» и т. д., но дружбу эту она поощряла и поддерживала. На этой дружбе мы останавливаемся так подробно, поскольку в дальнейшем она сыграет свою роль в их жизни.

И все же аэродром… Накануне Дня авиации 1936 года (это, стало быть, произошло до 18 августа) воспитанников детсада привели на аэродром Быково посмотреть на репетицию воздушного парада. Вот это запомнилось. А как ездили в Тушино на сам парад – нет…

– А, может, на подсознательном уровне? – с надеждой в голосе предположил я.

– Может, – засмеялся мой собеседник и снова хитро улыбнулся. – Без этого, вроде бы, никак нельзя…

В 1937 году Петр Симонов закончил обучение в аспирантуре, и ему, как подающему надежды ученому, было предложено (даже до защиты диссертации) отправиться в Казахстан – там, в Алма-Ате, при тамошнем филиале АН СССР отрывался отдел экономической географии и нужен был начальник отдела. Ехать надо было срочно: в Южном Казахстане разворачивались работы по разведке богатейших месторождений полиметаллических руд в районе Чимкента, где уже полным ходом шло сооружение свинцово-цинкового комбината.

С фибровым чемоданчиком и заплечным геологическим мешком старший Симонов отправился на юг. Один, поскольку жена, как на грех, оказалась в больнице с заражением крови.

А вскоре на столе в маленькой комнатке в Быково появилась посылка, источающая волшебный аромат, – то были яблоки апорт, растущие только в тех сказочных краях, где отец семейства Симоновых ищет неведомые руды. И «ждет-ждет-ждет свое семейство в этом сказочном краю», как писал он в сопроводительном письме. С жильем, правда, туговато, но все образуется…

Кто в Алма-Ате не бывал, тот красоты не видал

Михаил Петрович Симонов был не из тех, кого причисляют к сентиментальным людям (а вряд ли какого главного конструктора можно заподозрить в подобном), вдруг как-то размягчился, вспоминая годы детства, проведенные в чудесном городе в предгорьях Алатау. Старинная русская казачья крепость Верный была поистине украшением Средней Азии. Широкие мощеные улицы, окаймленные струящимися арыками, по которым плывут упавшие яблоки (урюк, сливы, груши, тутовник – в зависимости от сезона).

Квартиру, как ни странно, получил не отец, ответственный работник (но он находился в постоянных командировках, и ему было недосуг заниматься бытом), а мать, устроившаяся сразу преподавателем в пединститут. А квартира была на загляденье, на бывшей Торговой улице (теперь она носила имя Гоголя), напротив деревянного с резными украшениями магазина купца Губайдуллина (теперь он назывался Центральным гастрономом), рядом с городским садом (теперь он назывался парком Федерации), в центре которого стоял деревянный, сработанный без единого железного гвоздя кафедральный собор, главный храм Семиреченского казачества. И население тоже в большинстве своем было оттуда же – из станиц Семиреченского казачьего округа. По окраинам жили уйгуры, татары, немного казахов, которых тогда чаще именовали киргизами, но абсолютное большинство населения составляли русские (и украинцы, которые в глазах остальных были теми же русскими). Восьмилетний Михаил сразу влюбился в этот маленький город, в котором доступно было все: они с братом ходили во Дворец пионеров, в спортивные кружки, но больше всего они любили бывать на работе у мамы, где было столько интересных людей, бывавших в Индии, в Туркестане, на Памире.

Но самыми интересными днями были те, когда отец возвращался из командировки. Тогда на приобретенном недавно мотоцикле Иж-8, а то и на служебной машине ЗИС вся семья отправлялась на Веригину гору (сейчас Коктюбе) или в Горельник провести день в цветущих долинах безымянных ручьев.

Школа № 14 находилась тут же, рядом, на улице 8 Марта, поблизости от едва ли не главной достопримечательности Алма-Аты – Зеленого базара. По большим переменам ребята отправлялись туда за арбузами. Пока кто-то приценялся к выбранному полосатому чуду, другие ребята выстраивались в цепочку, первый незаметно ногой откатывал крайний арбуз, и тут цепочка работала четко. Пока имевший общинные деньги школьник расплачивался за выбранный товар, крайние в цепочке уже мчались с базара, прижимая к животу добытый по выработанной схеме трофей.

Но школа запомнилась, конечно, не только этим. В школе работал замечательный авиамодельный кружок, в который, конечно же, записался и наш герой. Первый торопливо сработанный школьниками аэроплан взорвался, дав понять (по крайней мере вдохновителю строительства Мише Симонову), что быстротой, с наскоку самолет не сделаешь. А вот следующий, сделанный в пионерском лагере под руководством пионервожатого Алеши Ли, резино-моторный самолетик полетел. Это наполнило душу его создателя Миши Симонова такой гордостью, какую он чувствовал, когда много позже провожал в полет настоящие самолеты (фразу за Симоновым я в точности не записал, но за смысл ручаюсь).

Судя по воспоминаниям, читанным в последние годы, война была для большинства полной неожиданностью. А уж там, в Алма-Ате, спокойном, неторопливом, счастливом городе, начало войны выглядело такой нелепостью, что казалось, все быстро придет в норму, зарвавшийся агрессор будет разбит, и все пойдет своим чередом. Совсем недавно папа принес из Когиза (так почему-то именовались книжные магазины) коричневую книжку, на обложке которой были вытеснены силуэты самолетов. Книга называлась «Первый удар», и подзаголовок ее был «Повесть о будущей войне». Папа вечером вслух читал про то, как вероломно вторгшихся фашистов наши войска тут же отбросили и тотчас перешли в наступление. Уже будучи Генеральным конструктором, М.П. Симонов предпринял попытки разыскать эту книгу и нашел ее в запасниках Ленинки, только в читальном зале без права выноса, это была повесть Н. Шпанова «Первый удар» выпуска 1939 года.

В 1941 году все пошло не так.


А пока Алма-Ата еще утопала в цветах, но лица людей день ото дня становились мрачнее и мрачнее. Война, грохотавшая где-то неимоверно далеко – в степях Украины, в болотах Белоруссии, на окраинах русских городов, уже отчетливо была слышна и здесь. А, когда враг подошел к Москве, фронт неожиданным образом прошел и через семью Симоновых.

Жизнь взаймы

Пришло из Москвы отчаянное письмо от шефа Симонова-старшего, профессора Н.Н. Баранского: в столице бедственное положение, в домах лютый холод, немцы уже у стен. Михаил не был свидетелем разговора матери с отцом, о результатах беседы он узнал позже. Отец, Петр Васильевич, обратился к руководству филиала Академии с просьбой организовать вызов ученому, терпящему лишения в Москве. То было непростое дело: перемещение жителей столицы было жестко регламентировано, но, видимо, бумаги были оформлены как надо, и Баранскому разрешили выехать из Москвы и получить прописку в Алма-Ате. Но настоящие проблемы, выяснилось, только начались. Для того, чтобы получить продовольственные карточки (а без них выжить в военное время было невозможно), человек должен был устроиться на работу. Где мог работать «создатель советской школы районной социально-экономической географии», как не в научном учреждении? А в этом самом учреждении потребность в таком специалисте была уже закрыта: им был Петр Васильевич Симонов. И тогда молодой ученый пишет заявление об увольнении, на эту ставку оформляют гостя из Москвы, а Симонов-старший тотчас получает повестку из военкомата – вместе с должностью он потерял право на бронь.

Все случилось быстро. Даже слишком быстро. Вчерашний разведчик недр получил лейтенантские «кубари» в петлицы и был отправлен на фронт под Сталинград.

Много позже Михаил Петрович спрашивал у матери, знал ли отец последствия своего шага. Вера Михайловна твердо ответила: знал и сознательно пошел на это. Он не мог поступить иначе, «он был советский человек».

Рассказывать о гибели лейтенанта Симонова – это значит рассказывать о самых отчаянных днях, когда советские войска не давали фашистам деблокировать оказавшуюся в кольце армию Паулюса. В самом эпицентре прорыва немцев оказался лейтенант Симонов: он был едва ли не единственным специалистом в картографии, который мог самым точным образом корректировать огонь наших батарей.

Это было в районе деревни Оленьей.

Именно там через три дня после боя похоронили бойцы погибшего лейтенанта…


Вслед за похоронкой в Алма-Ату пришла весть от однополчан: они рассказали, как погиб Петр Васильевич и прислали в память о нем гимнастерку, командирский ремень, сумку и его пилотку со звездочкой. Все это Михаил посчитал присланным именно ему, старшему теперь мужчине в доме Симоновых.

А казавшаяся доселе сытой Алма-Ата стала такой отчаянно голодной провинцией – даже по карточкам не всегда удавалось получить хлеб. 800 рублей жалования Веры Михайловны не хватало на самое необходимое, она искала подработку, бралась за любое дело. Старший в доме мужчина считал, что и он должен приносить в дом деньги. Заработать тогда можно было только на разгрузке на станции вагонов с углем, с лесом. Это была очень трудная работа для 14-летнего подростка, но оплата стоила того: за ночную смену каждому выдавали по 100 килограммов саксаула – топливо было в такой же цене, как и еда. Именно там, на железнодорожной станции, в трудной обстановке формировался характер нашего героя. В свой 15 лет Михаил не был задохликом, наоборот, он был уже крепким парнем, но все равно трудно было ему в схватке со шпаной, которая вознамерилась отнять отцовский командирский ремень. Выстоял…

Михаил стал основной тягловой силой и при возделывании огорода, который выделили матери (как и всем другим рабочим и служащим) в институте. Все было бы хорошо, если бы не то обстоятельство, что участок был в районе реки Или, это на север от Алма-Аты километров сто. Это значило, что с братом они с раннего утра отправлялись на вокзал, добирались по железной дороге до ближайшего полустанка, оттуда на перекладных 30 километров до участка. А там после прополки надо было оставаться на ночь, чтобы успеть получить свою порцию воды, выделяемой мирабом (раздатчиком воды) на каждый участок в порядке очереди…

Так что, когда мы будем выяснять формулу подъемной силы, поднявшей вверх авиаконструктора Симонова, не забудем и про тот участок земли на реке Или.

Справедливости ради надо сказать, что посильную помощь семье Симонова оказывали и его бывшие коллеги, в том числе и Н.Н. Баранский. Когда они отправлялись в командировки в степь, они получали запечатанные ящики с экспедиционным запасом и один такой ящик привозили Симоновым. Это был, конечно, праздник, который длился, правда, недолго. И редко.

В двухкомнатной квартире теперь помимо Симоновых жили эвакуированная подруга матери с маленьким ребенком и дед Михаил. Постель на полу, чадящая печь, коптилка…

«Жизнь взаймы». Эту загадочную фразу произнесла осенью 1944 года мама и заплакала. Михаил ни разу не видел мать плачущей и был поражен. Он не знал, что Вере Михайловне только что сообщили ее диагноз: туберкулез…

Через много лет он прочитал книгу Э.М. Ремарка с таким названием и с таким же диагнозом…

О пользе свалок

Станционные приключения Михаила вывели его на золотую жилу, как он изволил выразиться. Под золотой жилой он имел в виду заброшенный аэродром в степи по дороге на Или и свалку военных трофеев на одном из разъездов Турксиба. Это были своего рода первые авиационные университеты будущего авиаконструктора. Собственно говоря, осоавиахимовский аэродром Байсерке (около деревни Дмитриевка) был не совсем заброшенным – просто он был не оборудован: грунтовая полоса да мачта с выцветшим полосатым конусом. Так вот, на этом аэродроме, в дальнем его конце, стоял «железный ряд» – списанные самолеты ТБ-3, ТБ-1, СБ, И-16 и другие, и Михаил с товарищами облазили все эти машины, изучая конструкцию, крутили штурвалы, залазили на плоскости и даже на кили. Поодаль, на другом берегу речки Казачки, была действующая часть аэродрома – территорию охраняли часовые, и пробраться туда было невозможно. Но с расстояния в шесть-семь метров (а именно такая ширина была у Казачки) все видно было хорошо. Там время от времени летали самолеты И-16, называемые ишаками, У-2, с легкой долей презрения именовавшиеся кукурузниками, яковлевские УТ-1 (все марки Михаил знал назубок), приезжали на эмках какие-то военные и гражданские люди, которым часовые отдавали честь. Любопытство искателей сокровищ на свалках было однажды удовлетворено по самому полному разряду: из деревянного ангара военные выкатили какую-то диковинную машину с пропеллерами, расположенными параллельно земле – на спине летательного аппарата. Потом эти пропеллеры стали раскручиваться, все быстрее и быстрее, поспевая за гулом двигателей, и машина эта вдруг поднялась в воздух, зависла над землей метрах в пяти и опустилась на маленькие колеса. Затем аппарат вновь приподнялся на ту же высоту и, чуть накренившись влево, полетел вбок, отчаянно молотя воздух двумя своими винтами. Ребята даже поднялись из-за кустов, стараясь разглядеть диковинную летательную машину, и не зря, потому что машина все больше кренилась влево и все-таки зацепила лопастями одного из винтов желтый солончак аэродрома. Тотчас все стихло, к месту аварии побежали военные наперегонки с гражданскими очкариками, а Симонов с друзьями сочли за лучшее исчезнуть, чтобы не попасть в свидетели. Несколько раз потом приезжали ребята в Бейсерке, но диковинного летательного аппарата больше не видели. Через много лет Симонов, уже работая в аппарате министерства авиационной промышленности, узнал, что в Алма-Ату было эвакуировано конструкторское бюро Ивана Петровича Братухина, которое занималось первыми советскими винтокрылыми машинами. Так что Симонову летом 1944 года довелось видеть один из полетов вертолета Братухина «Омега-1».

Реальное удовлетворение Симонов и его друзья получали от походов на свалки трофейной техники. Тут было что посмотреть и что взять. А взять требовалось многое. Дело в том, что он со своими единомышленниками начал строить планер. Да-да, не больше и не меньше!

Как всегда, в дело вмешался случай. В школе, где раньше учился Михаил, разместили госпиталь, и учеников 14-й школы распределили по разным краям города.

Михаилу Симонову выпало учиться в 42-й школе – это возле зоопарка.

– В Татарской слободке, – сказал я.

Симонов так и подскочил в своем вращающемся кресле:

– Вы откуда знаете?

– А я в ней учился, – скромно сказал я, – и даже аттестат зрелости там получил.

– Этого не может быть! Нет, я имею в виду, что не может быть мир таким тесным! Такая маленькая школа на окраине маленького города, у подножья прилавков, которые по весне покрывались маками.

– Точно, прилавками в Алма-Ате называли пологие предгорья алатау, куда позже устремился город… Но я скажу вам больше, Михаил Петрович, я в начале 60-х годов после срочной службы работал на аэродроме Байсерке авиамехаником в аэроклубе ДОСААФ и, прежде чем стать техником самолетов Як-18, готовил к полету планеры «Приморец».

Симонов захохотал и сказал:

– Ну, если вы это не выдумали, то деваться мне некуда, ведь «Приморец» – это один из первых моих планеров, который делался в Казанском СКБ… Мир действительно тесен, даже в рамках нашей огромной страны…

Мостик был проложен… Припомним воспоминания людей, учившихся в одной школе, в одном институте, служивших в одной части и т. д., и отметим тот непреложный факт, что быть земляками, однокашниками, одногруппниками, сослуживцами, работать в одном цеху в нашем народе считается весьма добрым знаком. И уже к концу нашего сеанса обмена о «прекрасном далеко» я решил, что рано или поздно я буду писать о Симонове. Получилось поздно, но так, видимо, и должно было быть…

Татарскую слободку вместе с парком от города Верного отделяла река Малая Алма-Атинка, на которой в дореволюционные времена стояла мельница, принадлежавшая купцу Пугасову. Мельницу снесли бури времени (землетрясение 1911 года чуть ли не весь Верный сокрушило, только деревянный храм устоял), а вот Пугасов мост остался цел и библиотека, основанная упомянутым купцом, мало пострадала, по крайней мере, книжный фонд уцелел. И вот в эту библиотеку попал, идя домой из школы, Михаил Симонов. Но там не только старинные книги были, в новое время фонд библиотеки регулярно пополнялся, и там были аккуратно переплетенные журналы «Самолет», «Техника – молодежи», «Радио», «Наука и жизнь» и другие. И, наконец, наш любознательный школьник обнаружил там прекрасно иллюстрированный справочник Джинса по летательным аппаратам всего мира. Это была великая находка, которая, как говорил сам Михаил Петрович, позволила ему навести порядок в собственной голове, уловить тот сложный алгоритм, по которому развивалось мировое авиастроение. По крайней мере, он теперь знал, с чего начинать.

С планеров.

Энергия Симонова привлекала к нему увлеченных ребят, он сумел добиться, чтобы во Дворце пионеров им выделили большую комнату, где ребята строгали, клеили детали для моделей, планеров, чертили в трех проекциях проекты своих летательных машин.

А весной 1945 года он выступил на городской комсомольской конференции с требованием предоставить молодежи возможность пройти практический курс полетов на планерах. Инициативу комсомольца Симонова поддержали единогласно, был составлен список желающих, им обещаны были инструктора, которые начнут их учить летать на планерах Г-9 (настоящих, конструктора В. Грибовского!) на учебном аэродроме в Байсерках.

Однако полеты пришлось отложить во времени, поскольку жизнь внесла свои коррективы. Михаил видел, что болезнь мамы прогрессировала, и решение Веры Федоровны уехать на Дон, в город Каменск-Шахтинский, где жила ее мать Клеопатра Харитоновна, пережившая оккупацию, разлуку с близкими, принял всей душой. Казалось, что восстановленная семья даст силы выжить в этом развороченном, голодном и холодном мире.

В вечерних сумерках таяли синие ледники хребта Алатау. Михаил смотрел, не отрываясь, на пик Комсомола, который всегда будет ассоциироваться у него с Алма-Атой, самым красивым городом на земле…

Война для семьи Симоновых все не кончается…

Синие стрелы наступления немецких войск и красные – советских каким-то образом рассекали местности на карте в стороне от Каменска-Шахтинского. Да, тут стояли части оккупантов, да, на главной площади городка проходили казни, но в целом город не очень был разрушен, а окраины война задела только самым концом своего огненного крыла. На окраине находился старый дом семьи Погребновых, в котором родилась, выросла и всю войну прожила Клеопатра Харитоновна, мама рано овдовевшей Веры Михайловны Симоновой.

Надо было иметь очень большую смелость, чтобы оставить квартиру, работу в более или менее благополучной Алма-Ате и летом 1945 года отправиться на Дон, еще недавно бывший под пятой оккупантов. Но Вера Михайловна была человеком решительным, она понимала, что если не сумеет спасти себя от сжигавшего ее туберкулеза, то хоть поставит на ноги сыновей. Вся надежда была на большой приусадебный участок матери и коз, которых держала Клеопатра Харитоновна. Козье молоко, конечно, не пенициллин, который, говорят, уже кое-кого поставил на ноги, но где тот пенициллин, а козье молоко – вот оно, каждый день парное, полезное.

Большой дом и приусадебный участок наполнились голосами, и, наверное, чудеса все-таки существуют: здоровье приехавшей из эвакуации семьи стало поправляться. Мама медленно пошла на поправку, а сын – тот вообще вдруг ударился в рост.

Михаилу в то время было уже шестнадцать, и он много работал на земле, в саду, но еще больше времени проводил на свалках боевого снаряжения, покореженного войной. Сколько же было здесь оружия, и стрелкового, и артиллерийского, были даже развороченные прямым попаданием фашистские «тигры» – тут радость охватывала душу – получи, гад! А когда видели разбитый Т-34, к горлу подкатывал ком – у каждого пацана, рывшегося на той свалке, в откатившейся на запад войне кто-то погиб или пропал без вести. Вернувшихся с фронта мужчин почти не было.

Самым любимым местом была та часть пустыря, где громоздились сдвинутые бульдозером разбитые самолеты.

И вот здесь, не покривив душой, скажем, что именно тогда у Михаила оформилось желание стать строителем самолетов. Не то детское «хочу быть летчиком!», а конкретное – «хочу поступить учиться на самолетостроителя». Как ни странно, мечты внука поддержала бабушка, нагадавшая ему, что он закончит в Москве самолетостроительный институт и станет замечательным-презамечательным конструктором.

Вера Михайловна, выслушав сына, приняла давно выстраданное решение: надо переезжать в крупный город, где дети могли бы учиться. Козье молоко, картошка-моркошка сделали свое дело: и сама она, и дети окрепли, наелись, обогрелись у бабушки, надо было думать и о душе, как она говорила. Будучи педагогом, Вера Михайловна понимала, сколь важно заложить фундамент образования. И сама она чувствовала себя уже достаточно хорошо, чтобы пойти работать – ей, опытному педагогу, найти хорошую работу можно было только в большом городе.

Такой вариант можно было реализовать в Ворошиловграде, где жила сестра ее погибшего мужа. Списались, столковались, и с двумя фанерными чемоданами, которые, кряхтя, тащили два сына, отправилась усеченная семья Симоновых в путь. Оно вроде и недалеко от Каменска до Ворошиловграда, а двое суток на перекладных пришлось добираться.

В тесноте пришлось жить поначалу: в двух комнатушках шесть человек, но по тем временам и не такое бывало. И дело заладилось: Вера Михайловна сразу же нашла работу в местном пединституте, а ребята устроились в хорошую школу.

Ворошиловград, конечно, был основательно разрушен, тем не менее мирная жизнь уже брала свое: в парке по вечерам играл духовой оркестр, случались танцы, на которых самыми завидными кавалерами были курсанты летной школы, готовившей летчиков на штурмовики Ил-2. Шестнадцатилетние ребята вроде Миши, на тацплощадке бывшие чаще в роли зрителей, завидовали летчикам, как настоящим небожителям. Многие ровесники Михаила готовились поступать в это училище. Знакомства с курсантами заводились легко, и в руках у мальчишек появились авиационные плакаты типа «Все на самолет!», листовки ко Дню авиации, а Михаилу подвалила необычайная удача – он стал обладателем удивительной брошюры под названием «Некоторые ошибки пилотирования», которая надолго завладела его воображением. А на окраине учебного аэродрома была еще одна прекрасная свалка разбитых самолетов, и наших, и немецких. Чего только там не находили – приборами, деталями тех самолетов были завалены все укромные углы в жилище Симоновых. Авиация все больше захватывала ребят, которые поголовно хотели стать сталинскими соколами. Все, но не Михаил Симонов. У него была другая планида, как говорила бабушка. И вот теперь эта самая планида вновь круто изменилась. Бабушка в Каменске, та, нагадавшая, что старший внук будет учиться в Московском авиационном институте, серьезно заболела.

Да, судьба не была милосердна к семье Симоновых: едва только все, казалось, устроилось в Ворошиловграде, как из Каменска-Шахтинского пришла печальная весть: умер отец Веры Михайловны и тотчас же слегла Клеопатра Харитоновна, которая ушла вскоре за мужем…

Проклятая вдовья доля! Пришлось возвращаться. Пришлось снова переводить детей в местную школу, а ведь старший сын Михаил был уже в выпускном классе, Вячеслав – в восьмом.

Но Вячеславу не довелось доучиться в восьмом классе: он поехал на попутной машине к дяде на электростанцию, но шофер, везший в кузове кислородные баллоны, нарушил правила, и пятнадцатилетний юноша погиб на месте аварии. То был год 1947-й. Не находившая от горя себе места Вера Михайловна с горечью сказала, обнимая оставшегося единственного сына: «Война для нас все не кончается, Миша. Береги себя ради всех нас».

«Мы еще вернемся за подснежниками!»

Теперь слегла и мама, и все заботы по дому легли на Михаила. Он, как мы уже знаем, не был балованным ребенком, суровая жизнь учила детей войны самой главной науке – науке выживания. Так что Михаил умел и печи топить, и еду готовить, и стирать, и разную мужскую работу по дому делать. А выпускные экзамены прямо-таки катили в глаза. Испытания (так еще называли экзамены в те годы) не особо тревожили молодого человека – Михаил учился легко, в школе был на хорошем счету, его даже некоторым образом тянули на медаль. И он оправдал возлагавшиеся на него надежды: в аттестате была только одна «четверка» – за сочинение. Юношу же тревожил предстоящий выбор пути. Не в смысле кем быть, с этим он давно определился. Мы уже знаем, что Михаил Симонов принадлежал к той редкой породе людей, которые знают, для чего они родились на свет, знают цель жизни и, не сворачивая, идут к намеченной цели.

У него же получалось, что свернуть придется. Целью его на этом этапе был Московский авиационный институт. Этот вуз был, по его мнению, дверью в большую авиацию. Молодой человек наизусть выучил специальности всех факультетов, знал программы всех курсов, но, увы, уезжать далеко от дома, где была больная мать, которая выходила, вынянчила их в войну, было никак невозможно.

«Ради всех нас». Это она имела в виду и отца, погибшего в Сталинграде, и брата, и деда с бабушкой, и весь симоновский род…

Из того, что было ближе всего, оказался Новочеркасский индустриальный институт. Сто километров по прямой, как говорили шоферы.

«Ради всех нас».

На рейсовом автобусе и двух попутках он добрался до Новочеркасска за три часа. Это было то что надо. Это значило, что каждую неделю, а то и чаще он может бывать дома.

Институт произвел на Михаила глубокое впечатление. До революции здесь располагалось высшее училище Всевеликого войска Донского, и казацкие атаманы не пожалели средств на то, чтобы сделать его лучшим в стране. Солидное четырехэтажное здание стояло в глубине городского сада. Украшенный колоннадой вход открывал невероятной красоты мраморную лестницу, упиравшуюся в писанный маслом по штукатурке поверх прежних ликов портрет товарища Сталина. Первый, как говорили, был лик государя-императора, а оккупанты изобразили… страшно сказать, кого они изобразили.

Полюбовавшись на белый мундир генералиссимуса, Михаил отправился в приемную комиссию. Документы он подал на механический факультет, тем более что в приемной комиссии сказали, что в довоенные годы здесь был факультет авиастроения и вроде бы вновь его откроют. А сейчас пожалуйста – «проектирование и эксплуатация автомобилей».

(Пока наш герой сдает документы, пофантазируем, а как бы сложилась судьба советского автостроения, если бы в нем работал Михаил Симонов, человек незаурядного инженерного таланта, неукротимой энергии, умеющий заглянуть за край изведанного и не боящийся сделать в него первый шаг. Вы можете думать что угодно, но надо при этом иметь в виду, как сложилась бы судьба советского авиастроения).

Но мы забежали вперед, поскольку возникла новая проблема, которая поставила под вопрос и проектирование автомобилей. Дело в том, что в школе Михаил учил немецкий язык, а для поступления требовался английский. Тут было, от чего запаниковать, но отступать было некуда, хотя за два месяца до вступительных экзаменов наверстать упущенное было трудно.

…В расписании приемных экзаменов был один только хороший момент: иностранный был последним. Все препятствия перед английским Михаил взял с запасом – одни пятерки, они-то, видимо, впечатлили преподавательницу английского языка, фамилию которой Михаил запомнил на всю жизнь: А.А. Табакенц. Она задавала вопросы не только по английской грамматике, там и трех вопросов хватило, чтобы вся картина стала ясной. Но женщина, видимо, была настоящим педагогом, она сумела разобраться, что перед ней юноша необычайного характера, незаурядных способностей и в разрушенной войной стране инженеры такого класса, каким может стать этот высокий парень, потеющий над прошедшим прошедшим временем, будут очень нужны. Четверка! Четверка, товарищи!! Прошел!!!

Удивительно ли, что Симонов, будучи выпускником Казанского авиационного института, считавший, что именно там он состоялся как инженер и как конструктор, говоря о студенческих годах, с неизменной нежностью говорил о Новочеркасском политехническом. Именно так – политехнический – с 1948 года стал именоваться институт, именно этого преобразования ждал Михаил Симонов, поскольку надеялся, что в политехе откроют авиационный факультет («А ведь там была даже аэродинамическая труба, представляешь?»).

Что запомнилась еще? Разгрузка угля на железнодорожной станции, создание футбольной команды для участия в первенстве области (в субботу – воскресенье он ездил домой к матери), велопробег на Кавказ… Танцы в городском парке… Субботники по благоустройству города… Своих товарищей по комнате в общежитии помнит, среди них был штурман «пешки» – пикирующего бомбардировщика Пе-2 Сергей Попов…

К этому времени наш герой во многом преуспел: он стал одним из лучших студентов вуза, уже то, что он стал Сталинским стипендиатом, говорит само за себя. Он стал одним из лучших спортсменов – и в беге, и в велосипедных гонках он неизменно был в числе победителей. Он, наконец, женился – его избранницей стала студентка химфака Александра…

Однако еще одна его избранница – авиация – все ускользала от него: авиационный факультет в институте решено было не открывать. И Михаил понял, что надо действовать, тем более что состояние здоровья Веры Михайловны стало значительно лучше. После совета с матерью и женой он отослал в МАИ заявление с просьбой о переводе.

Оттуда, по словам Михаила Петровича, его тоже «послали», хотя в ответе придраться было не к чему: студент четвертого курса автомеханического факультета не может быть переведен в авиационный институт.

Облом!

Когда заходишь в тупик, решения должны быть нестандартными

Запасным вариантом в сознании упорного соискателя был Казанский авиационный институт, но то, что и там, если он пойдет тем же путем, будет облом, молодой человек уже не сомневался. И Михаил Симонов решил действовать нестандартно. Это потом станет его отличительной чертой – действовать нестандартно, когда шансы на успех едва ли равнялись половине. Нападать, а не обороняться.

Я спросил его, а не перепев ли это девиза Сани Григорьева из популярнейшей в то время повести В. Каверина «Два капитана» – «Бороться и искать, найти и не сдаваться»? Михаил Петрович усмехнулся и сказал, что вообще-то это девиз Фритьофа Нансена и он вообще-то не думал тогда о столь возвышенных вещах, как жизненный девиз…

Итак, решение было принято, и он отправился в Казань. Никаких заявлений, просьб и ожидания отказа. Отказ, полагал он, будет и в Казани, но пусть он будет в лицо, когда можно высказать свои контрдоводы.

Так оно и случилось.

На авиационной карте Советского Союза Казань отмечена очень крупным кружком. Два могучих суперзавода, самолетостроительный № 22 и моторный № 16, эвакуированные сюда в 1941 году, были, конечно, здесь самыми главными предприятиями. Но был еще и вертолетный завод. И приборные предприятия, и проектные авиационные организации. И конструкторские бюро. Но все это в сознании Михаила Симонова откладывалось на потом. Его целью был Казанский институт.

Полюбовавшись минуту роскошным красно-белым фасадом здания, построенного еще в предреволюционные годы, Симонов направился прямо в приемную директора (тогда институт возглавлял не ректор, а директор) С.В. Румянцева. Но прыткого посетителя тотчас осадил референт в полувоенной форме. Выслушав посетителя, он процедил:

– Вам сначала надо поговорить с товарищем Застелой.

– А это кто такой?

Брови полувоенного поползли вверх:

– Это парторг ЦК ВКП(б) КАИ. Не секретарь парткома, а парторг ЦК!

Симонов не вполне осознал важность произнесенного и, внутренне уже готовый к конфликту, вошел в обитую коричневым дерматином дверь, на которой сияла табличка «Ю.К. Застела».

Парторг ЦК выслушал вошедшего и сколь возможно доходчиво объяснил, что институт переполнен, непрофильных не принимают, мест в общежитии нет, принять с четвертого на четвертый невозможно и вообще это не принято.

– Да вы хоть посмотрите мои документы, – в отчаянии вскричал посетитель. – Я Сталинский стипендиат. Разрядник. Комсомольский активист.

Парторг раскрыл папку, полистал и попросил Симонова зайти через полчаса.

Через полчаса в кабинете за коричневой дверью кроме парторга был заместитель директора по научной работе Н.В. Кулешов, который тоже листал папку.

– Вы хоть понимаете, о чем просите? – вскричал Кулешов. – Наши студенты, которые три года отучились, самым трудным за эти годы признают врастание в авиацию. Аэродинамика, теория полета, теория двигателя, детали машин… А вы сразу вот так, с бухты-барахты – и в авиационный институт!

– Мы не можем у вас принять документы, – вздохнув, сказал Застела.

– А я не могу их взять назад, – запальчиво сказал соискатель места.

– Я прошу вас еще раз выйти, – сказал парторг.

Вышел… Потом вновь вошел…

– Не можем мы вас взять еще и потому, – вздохнув, сказал Кулешов, – что, если вас брать на курс ниже, вы окажетесь второгодником, а второгоднику стипендия не положена. Если брать на четвертый, то вы Сталинский стипендиат, тогда вам положена повышенная стипендия, а какая может быть стипендия у неуспевающего, ведь у вас за три года хвостов десятка полтора наберется, вы их и за год не наверстаете.

– Наверстаю, – нахально сказал гость.

– Но повышенной стипендии пока не будет.

Парторг ЦК закрыл папку и покачал головой: сын погибшего воина, мать его больна, да и сам, похоже, настырный. Одним словом, взяли. Да не просто взяли, но и место в общежитии нашлось (420-я комната в корпусе са-молетчиков по улице Большой Красной).

В общем, повезло нахалу, как говорили многие его сокурсники. А, может, и лапа мохнатая где объявилась. Про везение и пресловутую лапу Симонов в своей жизни еще наслушается, особенно в те моменты, когда казалось – все, тупик, когда надо было бы и с работы снимать, и из партии исключать, а он стоял.

Но все это будет потом. А пока – учись, товарищ Симонов! Надворе был год 1951-й.

Начинать надо было с «хвостов». Нахальный студент верил, что ему по силам рассчитаться с ними до начала учебного года, но, конечно же, это не удалось. Тем не менее в течение первого семестра он был уже «куцым», то есть без хвостов. В это не верил никто, даже сам Симонов, но случилось так, как случилось…

Но вот что очень показательно, сразу же после начала учебного года, уже в сентябре, Михаил стал активно заниматься в студенческом конструкторском бюро СКБ, которое, как он выяснил, очень даже активно работало в КАИ.

Учеба в институте способному студенту давалась легко (он и здесь стал Сталинским стипендиатом), и всю свою невероятную, прямо-таки избыточную энергию и нерастраченный пыл Михаил Симонов отдал работе в СКБ.

Какое это было наслаждение – чертить узлы подвески крыла к несуществующему еще летательному аппарату, как приятно было получить искомый результат, продираясь сквозь частокол формул и неизбежных ошибок.

Вскоре вокруг Михаила Симонова сгруппировалась команда единомышленников, задумавших строить планер их собственной конструкции. Члены кружка С. Груздев, Ю. Чернов, Б. Иванов, Р. Овсиенко, В. Яскевич, Л. Сергеев, В. Осокин, А. Горохов и он, Симонов, вскоре попали под опеку заведующего кафедрой Г.Н. Воробьева, который прививал им культуру работы с чертежами, необходимость постоянного расчета и перерасчета прочности, заботу о самом главном – безопасности полетов. Вскоре в творческом коллективе насчитывалось не менее пятидесяти энтузиастов – студентов четвертого, пятого и шестого курсов. Молодые люди поставили своей целью сделать настоящий одноместный спортивный планер КАИ-6.

– Ах, да! Не забыть бы про перловую кашу! – вдруг восклицает разгоряченный Симонов. – Она была просто подарком небес, поскольку мы так и не выяснили, кто же ее нам присылал. Не иначе как небесный покровитель.

– Какая еще каша, Михаил Петрович? – досадно морщится А.М. Батков, президент Общества авиастроителей, который и настоял на нашей встрече. Он хотел, чтобы его друг Михаил Петрович Симонов выглядел перед корреспондентом победителем высот, отцом нового истребителя, успешным менеджером, а он про какую-то перловую кашу!

– Александр Михайлович, мы с тобой ровесники, вспомни из своих студенческих лет самое запомнившееся чувство.

– Все время хотелось есть… Только ведь война кончилась, карточки продовольственные в 1949-м отменили, стипендии на две недели только хватало. Подрабатывали на станции, – как-то смущенно улыбнулся Батков.

– Ну! А я что говорю! Тоже впроголодь… Так вот про кашу. К нашему пищеблоку в институт ежедневно подъезжала подвода с перловой кашей, которая выдавалась сверх обычных порций. Какой же она вкусной была! Это же надо, мы все намеревались узнать, кто тот благодетель, но так и не узнали… А каша эта сильно помогла мне: я уже активно занимался велосипедным спортом – шоссейными гонками. Меня даже зачислили в студенческую сборную Российской Федерации, и мне как «сборнику» талоны выдавали… Ну, ладно, пойдем дальше, не про перловую кашу же вы пришли слушать… Главным для меня тогда уже было студенческое конструкторское бюро…

Однажды на заседание будущих авиастроителей пришел Ю.К. Застела, ставший впоследствии (в 1955 году) директором института. Он пообещал всяческую поддержку молодым конструкторам и особо пожелал успеха студенту Симонову. До самого окончания вуза Симонов чувствовал поддержку со стороны этого человека, называвшегося поначалу столь грозно – парторг ЦК.

Застела Юрий Кириллович (1910–1988). Уроженец Харьковской обл.

В 1937 г. после окончания ХАИ (Харьковского авиационного института) работал на з-де им. Коминтерна (г. Харьков) инженером-технологом, начальником тех-бюро, преподавателем ВТУЗа при заводе. В 1941 г. после эвакуации ХАИ в Казань он стал старшим преподавателем кафедры теории авиадвигателей, сотрудником Казанского авиационного института.

В 1943 г. Застела назначен парторгом ЦК ВКП(б) КАИ. В 1952–1953 гг. работал деканом моторостроительного факультета. С 1955 и до 1967 г. был ректором КАИ.

КАИ-6 был дальнейшей разработкой планера КАИ-5, который еще в 1940 году сделал их руководитель Г.Н. Воробьев. КАИ-5 («Сокол») занял в том году на конкурсе второе место, и сейчас студенты, поощряемые самим Воробьевым, готовы были сделать шаг вперед.

Удивительное было время! Работали ребята с таким энтузиазмом, с такой отдачей, что диву приходилось даваться, как он вообще строился, этот планер: не было ни сметы на его строительство (а значит, и денег), не было материалов (искали на свалках, ковырялись в отходах на авиазаводах), у знакомых токарей выпрашивали время, чтобы поработать ночью на станке.

В монографии, посвященной М.П. Симонову, выпущенной Международным объединенным биографическим центром в 2011 году, описан эпизод, который во многом характеризует нашего героя, к тому времени ставшего фактически руководителем молодежного творческого коллектива.

«Как-то узнав, что Горьковский авиационный завод разворачивает производство истребителей МиГ-19, Михаил загорелся мыслью пополнить материально-техническую базу кружка… То был удобный повод отправиться в командировку в Горький за узлами и агрегатами, которые, как не без основания полагал Михаил, могли на заводе не пойти в дело и оказаться ненужными. На тот момент Симонов, «продвинутый» студент последнего курса, был наиболее подходящей кандидатурой для выполнения такой деликатной миссии».

Да, в удивительное время формировался характер нашего героя. Сейчас подумать было бы невозможно, чтобы студент приехал на крупный оборонный завод просить для института ненужные заводчанам (чаще всего бракованные), но такие нужные им, студентам, детали, оборудование и пр. Да сейчас на любом из таких заводов, ставших ОАО, ООО, ПАО и пр., даже читать такую бумагу не стали бы. А тогда и в институте надеялись на помощь, и на заводе с пониманием откликнулись на просьбу, и транспортники, к которым обратился «продвинутый» студент, пошли навстречу. Потому что все понимали, что живем мы в единой стране и, помогая в данном случае институту, помогаем стране. Студенты скоро получат дипломы и придут не в ОАО (тогда и слов-то таких не знали), а на государственный завод крепить своим трудом мощь государства.

В Горьком Симонова встретил главный технолог завода № 21 Талгат Фаттахович Сейфи. Он все понял, все организовал, и этотурок для Симонова был уроком государственного мышления – из Горького приехал уже другой Симонов.

В формулу подъемной силы было вписано еще одно составляющее: невозможное и возможное для разных людей звучат по-разному.

Тот же 1953-й год едва не стал роковым и для самого Михаила Симонова. Несчастье случилось летом, когда студенты последних курсов были отправлены на военные сборы в Винницу.

Ехали весело на «пятьсот веселом» – так называли тогда товарные поезда, в которых возили солдат, рабочих, завербованных на стройки коммунизма, заключенных. Сорок человек в двухосном вагоне на двухэтажных нарах. Двести студентов КАИ с песнями отправились на юг.

Как оказалось, навстречу гибели. Близ Гжатска поезд сошел с рельсов, вагоны полезли друг на друга, давя и калеча своих пассажиров. Помятый и побитый Михаил выбрался из-под обломков и с помощью таких же, какой, «ходячих» стал вытаскивать стонущих товарищей, а то и тех, кто уже не подавал признаков жизни.

Ах да, домкраты! Как это могло прийти ему в голову? Но пришло. Симонов бросился к будке путевого обходчика и спросил, есть ли у него домкрат. Оказалось, что есть целых два. Те, кто мог работать, тотчас увлекаемые объявившимся лидером, стали поддомкрачивать налезшие друг на друга теплушки и доставать стонущих людей и тех, кто уже не стонал.

Сорок трупов положили они вдоль насыпи к тому моменту, когда приехали спасатели. Сорок из двухсот…

Суматошная комиссия в который раз проводила перекличку, выстраивала и распускала выживших. Наконец, оставшимся было сказано идти к станции, там их ближайшим поездом отправят по назначению. Но тут из шеренги вышел высокий студент:

– Мы никуда не поедем, пока не похороним товарищей, – то был Михаил Симонов.

Напрасно студентов (а они все поддержали объявившегося лидера) убеждали, что все сделают без них, но ребята стояли на своем: мы должны попрощаться с друзьями, мы должны похоронить их по-людски, а не в общей могиле.

Разгневанные железнодорожные и милицейские начальники требовали немедленно покинуть место происшествия, но беда сплотила ребят, и они стояли на своем. К вечеру привезли гробы, определили место захоронения.

Ах да, гробы. Их оказалось только двадцать. «По два в один будем класть», – объяснили ребятам. Тут уж возмутились все! Военный, представившийся работником Генерального штаба, потребовал прекратить несанкционированный митинг, но, посмотрев на лица студентов, грязные, закопченные, злые, растворился в ночной темноте.

Только после похорон и неловких речей над свежими могилами студенты продолжили свой путь.

– Винница. На удивление хорошо оборудованный аэродром (оказалось, мы неподалеку от ставки Гитлера), полк истребителей Ла-7, строевые занятия и обслуживание самолетов. Все это осталось стертым из памяти ужасной трагедией, которую мы все пережили в Смоленской области, – вспоминал Симонов. – Мне кажется, мы все стали в тот год намного взрослее.

Шаг к своему делу

Защита дипломов предполагала, что в жизнь выходят взрослые люди, авиационные инженеры.

Защита дипломов состоялась в мае 1954 года. Темой дипломной работы Симонов выбрал проект стратегического бомбардировщика, который должен был иметь дальность полета 18 тысяч километров. Курировал работу Симонова декан Г.Н. Воробьев, который был уверен, что самый его перспективный студент защитится на отлично. Так оно и вышло, хотя в ходе защиты один из членов комиссии спросил, зачем столь большая дальность полета для этого бомбардировщика, ведь столь отдаленных объектов нет. «А чтобы вернуться домой», – ответил автор диплома.

Все «пять»! Красный! С отличием! Михаил был счастлив: первый рубеж пройден, теперь все зависит от него.

«За всех нас!» – вспомнил Симонов наказ матери. Другой оценки он не мог себе позволить. Это было выражением его сути – быть лучшим. Всегда лучшим. По этому поводу у психологов, политологов, конфликтологов существует множество мнений. Одни говорят, что стремление выделиться из коллектива присуще выскочкам, эгоистам, карьеристам. Другие убеждены, что в стремлении быть лучшим заложены лидерские качества, позволяющие человеку возглавлять большие коллективы. Третьи приписывают таким людям нарциссизм, самолюбование, упоение собственной исключительностью. Есть, разумеется, и четвертые, и пятые…

Автору этих строк довелось в свое время быть главным редактором монументального издания «XX век. Авиастроение России в лицах». Кандидатов для размещения в этой книге – самых достойных, то есть тех, кто внес весомый вклад в дело создания авиационной промышленности в России (а шире – в СССР), выбирали в трудовых коллективах авиапредприятий, и вскоре у нас на столе были сведения о двух с половиной тысячах человек, которые были и есть гордость авиапрома. Так вот, среди руководителей предприятий, Генеральных и главных конструкторов, сотрудников научных учреждений, преподавателей учебных заведений, специалистов летно-испытательных центров и других предприятий отрасли людей, которые получили золотые медали после окончания школы и красные дипломы после институтов, было не менее четверти, а может, и поболее – до конца провести эти подсчеты не удалось.

Вручая солидный фолиант Энциклопедии Михаилу Петровичу, я сказал об этом – он не удивился, а воспринял как должное.

– Вот вы хотели бы пойти к зубному врачу, который поступил в институт по блату, учился кое-как, на троечки, а потом получил направление в вашу поликлинику? – спросил мой собеседник. – Или чтобы ваших детей и внуков учил вчерашний студент-троечник пединститута? Я лично знаю практически всех моих коллег по авиастроительному цеху: это люди высочайшего интеллекта, которые с отличием закончили лучшие вузы страны и которые делают лучшие в мире самолеты. По-иному и не могло быть: советская система образования была лучшей в мире, а подтверждением тому – и Спутник, и атомные станции, и мощнейшее оружие на земле, в воздухе и на море.

Полистав книгу, чуть задерживаясь на каких-то страницах подольше, он вдруг стал развивать тему:

– Вы знаете, почему у нас реформы так трудно идут? (то был год 2005-й). Послушайте телевизор, выступления наших депутатов, командиров производства. Многие из них, упиваясь нынешним своим положением, рассказывают, что в детстве они любили хулиганить, пропускать уроки, учились на тройки, а в зрелом возрасте у них стала появляться хватка, дальновидность, они что-то удачно приватизировали, от чего-то вовремя избавились, и вот теперь – пожалуйста – весь в шоколаде. Даже наши авиастроительные организации теперь зачастую возглавляют люди, не работавшие в отрасли, не имеющие профильного образования. А вы говорите: красный диплом…

Но вернемся в Казань, в год 1954-й. Отлично окончивший институт Михаил Симонов был одним из тех, на кого в институте имели виды. Его хотели оставить преподавателем на кафедре самолетостроения, Ю.К. Застела предлагал заняться наукой и готов был стать руководителем его кандидатской, в комитете комсомола были не прочь заполучить его на штатную работу, поскольку он умел находить общий язык с самыми разными людьми, без особых усилий становился лидером практически любого молодежного сообщества, имел задатки и уже немалые навыки организатора.

А памятуя о том, как Симонов выступил на митинге по случаю смерти И.В. Сталина, выпускника вызвали в партком и сказали, что поступило предложение направить его на работу в горком комсомола.

– Тут, – рассказывал Михаил Петрович, – я сильно перепугался. Перспектива стать кабинетным комсомольским (читай, партийным) функционером меня нисколько не прельщала, наоборот, душа рвалась на аэродром, где взлетали наши планеры, мне самому хотелось летать, ловя восходящие потоки…

– Вот ты как раз и попал в восходящий поток, ловить надо удачу, – убеждал его секретарь парткома института, но Симонов остался непреклонным.

– Ни о чем другом, кроме самостоятельной работы, я и говорить не хочу.

– Ох, поломаешь ты себе рога на самостоятельной работе, – покачал головой сидевший здесь представитель горкома. – Именно такие и горят синим пламенем…

После этого разговора Симонов и дал согласие на предложение остаться на кафедре конструкции и проектирования самолетов. И стал готовиться к преподавательской работе, понимая, что и это не его, не его…

Я понял, что именно сейчас смогу получить ответ на вопрос, который занимал меня с 1999 года, с того времени, когда я в спешке готовил брошюру к 70-летию М.П. Симонова. Брошюра эта называлась «Формула подъемной силы». Замах был хороший, мне хотелось тогда рассказать, как на небосводе отечественного авиапрома засверкала звезда первой величины, но сроки (неделя на все про все!) не дали возможности раскрыть все, что меня интересовало. И через много лет, приступая к исполнению того замысла, я убеждаюсь, что с годами величие дел этого человека ощущается все более явственно. А для этого я должен получить ответ на некоторые вопросы. И первый из них был таков: с чего бы это перспективный студент, отличник, подающий надежды конструктор вдруг не изъявляет желания идти на работу в ОКБ (отличника с руками оторвали бы в любом творческом коллективе)? Почему не выбрал авиазавод, самый передовой, где можно развернуться во всю ширь своих организаторских талантов?

Почему скромная работа на кафедре конструкции и проектирования самолетов?

И в тот день я задал этот вопрос Симонову.

Симонов думал минуту-другую и сказал так, словно сомневался в том, верно ли он формулирует:

– Характер, наверное. Мне, да и не только мне, в молодости хотелось все и сразу. Я хотел строить свой самолет… Истребитель… Ну, пока не истребитель, но летательный аппарат… Я, как только представил, что в любом ОКБ меня определят в какую-то бригаду, которая проектирует створку шасси или задвижку иллюминатора, и эта работа может длиться и три, и пять, и более лет, и до проектирования своей (своей!) машины дело никогда не дойдет, сильно заскучал. В каждом ОКБ сотни и сотни конструкторов, прекрасных специалистов, но их труд остается безымянным, а значит, не вполне оцененным. Миру всегда известен только один человек, в котором аккумулируется талант сотен конструкторов, труд и умение множества строителей самолета…

Я остался в Казани, в институте, потому что здесь было СК, студенческий конструкторский кружок (мы его упрямо называли конструкторским бюро). Я верил, что его-то и можно будет реформировать в настоящее конструкторское бюро. Мы, я имею в виду всех одержимых ребят, кто там работал, кто уже почувствовали вкус успеха, мы уже строили планер. Это, конечно, не истребитель, но все-таки, все-таки… Я хотел выразиться в машине, которая несла бы в себе частицу меня, моего характера, моего темперамента. И еще (по секрету): я сам хотел летать на ней!

Все и сразу!

КАИ-6. Первый урок

Планер, о котором говорил тогда Симонов, назывался КАИ-6. Вспоминая то время, он постоянно говорил о тех, кто стоял у рождения этой машины, Михаил Петрович называл таких энтузиастов, как В. Черняев, В. Яскевич, В. Мизгер, Б. Иванов, Л. Курбала, Л. Гайдуков, А. Быков, А. Пантюхин, В. Корчагин. И, конечно, говорил о постоянной помощи заведующего кафедрой Г.Н. Воробьева, который умно и тактично курировал порывы молодых творцов. У Воробьева были на то особые причины. Дело в том, что еще перед войной он сконструировал планер «Сокол», который обозначался еще и как КАИ-5. Его машина заняла тогда в конкурсе второе место. И вот сейчас через своих учеников он хотел подняться к исполнению своих мечтаний.

К весне 1956 года планер КАИ-6, над которым столь долго работали Симонов и его друзья, был готов, теперь оставалось дело за его испытанием. Нужен был испытатель, и он нашелся. Им стал секретарь институтского комитета комсомола Александр Пантюхин, который к тому времени уже прошел курс обучения в аэроклубе ДОСААФ и готов был попробовать себя в роли испытателя.

Как все просто, а? Ребята построили планер, который, по их твердому убеждению, непременно полетит. Комсомолец прошел курс авиационной грамоты в аэроклубе, сделал там несколько самостоятельных вылетов и готов испытывать незнакомый летательный аппарат. Ни согласований, ни запрещений. Но вспомним, то был год 1956-й. Молодая страна еще не окружила себя частоколом циркуляров, запретов (нужных, конечно, нужных, но не удушающих), в обществе был запрос на энергию молодежи – ее энергией и энтузиазмом осваивалась Целина, безрассудным мужеством – Космос, строились плотины, обновлялась вся страна. Так что порыв казанских планеристов вполне вписывался в эту атмосферу.

Ну а сейчас вернемся на летное поле, где вокруг планера сгрудились его создатели и непременные любопытные из числа посторонних. Все предвкушали полет, триумф, а кто-то – просто зрелище: не каждый день в небо взмывает новый летательный аппарат, и никто не знал своей судьбы – ни Симонов, ни Пантюхин, никто другой из тех, кто обступил КАИ-6.

Первый шаг к новому делу обернулся конфузом.

Летательный аппарат вытащили на исполнительный старт, каждый хотел коснуться его, заряжая частицей своего тепла на предстоящий полет. Толклись долго, и Пантюхин, наконец, потребовал всех отойти от машины и, зная авиационные правила, приступил к предполетному осмотру. Осмотрев летательный аппарат снаружи, покачав плоскости, постучав костяшками пальцев по обшивке, летчик сел в кабину. Подвигал педалями, повертел ручку.

– Что это у вас, ребята? – недоуменно спросил он вдруг из кабины.

Все сгрудились около летчика. Тот отклоняет ручку управления вбок, и вместо того, чтобы получить отклонение левого элерона, получает отклонение правого.

Летчик насторожился. Он пошел по тросам управления и обнаружил, что на качалке управления троса присоединены не к тем ушкам. Дальше – больше: на одной из качалок обнаружил отсутствие гайки на болте, крепящем трос управления, кроме того, при монтаже был нарушено базовое авиационное правило – болты должны ставиться головкой вверх, а тут он с голой резьбой вверху.

Симонов стоял с горящими щеками: вот так в первой же попытке опозориться!

Тем временем планер уже стали проверять досконально, теперь уже и сам Михаил залез во все дырки, поскольку за готовность аппарата к взлету по умолчанию отвечал он, лидер. Сгорая от стыда и от негодования на самого себя, он проверял все с дотошностью и дважды. Так он будет поступать всегда – первый урок он усвоил крепко, на всю жизнь. Труд – коллективный, ответственность – персональная.

Через час аппарат вновь вытащили на исполнительный старт. Ну, а теперь резиновые амортизаторы. За каждый конец по шесть человек. По команде пошли! Старт!

Он полетел, друзья мои! Полетел! Пока Пантюхин там, в бездонном (конечно, бездонном!) небе удерживает в горизонтальном полете их детище, все бегут, бегут за ним, отмечая каждое движение планера. Целых триста метров по прямой преодолел КАИ-6. Первый рекорд.

Потом была маленькая поломка, когда при посадке планер столкнулся с кучей мусора, но все это были пустяки: планер летал! Повреждение быстро устранили, и вновь Пантюхин дает команду на старт…

Много раз впоследствии конструктор Михаил Петрович Симонов будет отправлять в первый полет свои самолеты, но такого воодушевления, такой безмерной радости, как тогда, в 1956 году, он не испытывал, пожалуй, никогда.

До Казани ехали все вместе, переживая радость, а потом Симонов распрощался с приятелями. Ему надо было побыть одному.

Радость, которую он переживал только что, уходила на задний план. Как он мог так оплошать при подготовке первого своего детища к первому полету? Как он мог радоваться, что обошли всякие формальности? Как мог передоверить осмотр кому-то, не проконтролировав его?

Урок, который преподал ему КАИ-6, Симонов запомнит на всю жизнь.

Что ж, в формулу подъемной силы, которую он для себя создает, надо вписывать все новые составляющие. Записываем: ответственность!

Спасибо тебе, Саша Пантюхин.

Пантюхин Александр Харламович (родился в 1932 г.). Заслуженный летчик-испытатель СССР. Родился в г. Ишиме. В 1955 г. окончил КАИ, в 1961-м – аспирантуру при институте. Занимался в Казанском аэроклубе самолетным, планерным и парашютным спортом. В 1959–1960 гг. – главный конструктор и начальник ОКБ спортивной авиации (г. Казань).

В 1960 г. окончил Школу летчиков-испытателей. В 1960–1970 гг. – летчик-испытатель Горьковского авиазавода; испытывал серийные МиГ-21 и модификации, МиГ-25.

В 1970–1977 гг. – на летно-испытательной работе в ЛИИ. Одновременно был заместителем начальника ШЛИ по летной части. В 1979–1985 гг. – ведущий инженер, начальник отдела летных испытаний ЭМЗ имени В.М. Мясищева.

Первый планер поставил первую проблему. СКБ звучит, конечно, гордо, но первую букву надо бы поменять. Уже ведь не студенческое, да и какое к нему уважение…

Потом были еще летные дни, но для Симонова наступила пора других забот. Нужно было претворять в жизнь самую главную для него сейчас задачу – оформление деятельности студенческого коллектива в юридическое лицо, нужно было зарегистрировать СКБ (Студенческое конструкторское бюро). Вместе с Сашей Пантюхиным Симонов ходил по разным инстанциям, и, в конце концов, дело было сделано – тогда бюрократические пути были покороче…

Планер КАИ-11 сделали, что называется, на одном дыхании. КАИ-11 был в некотором смысле развитием идеи 6-й модели и в какой-то степени позволил всем участникам его создания закрепить навыки, обрести уверенность перед новой работой. А в мечтах у Симонова с Пантюхиным была серьезная машина – двухместный планер, который мог бы использоваться аэроклубами в качестве учебного летательного аппарата. Так сказать, «летающая парта».

Новая работа СКБ над планером КАИ-12 проходила уже законным путем. За образец казанскими конструкторами был взят планер чехословацкого производства «Пионер» (LF-109). Используя идеи, заложенные в нем, молодые казанцы спроектировали цельнометаллический двухместный планер с увеличенным запасом прочности. Работали с увлечением, и, как говорили специалисты, машина получалась хорошей (самим-то авторам она виделась очень хорошей). Теперь для того, чтобы СКБ получило общественное признание, надо было, чтобы это изделие пошло в промышленную серию. Здесь любительщина кончалась. Но как этого добиться, как вклиниться в план авиазаводов, занятых выполнением ранее утвержденных планов?

Теперь Симонов уделял все внимание оформлению документов. Когда все было готово, Пантюхин предложил самолично отправиться на главпочтамт и отправить в Москву заказным письмом все подготовленные документы.

– Саша, я знаю, каким будет ответ. Стену надо прошибать собственным лбом. Это, правда, больно, но доходчиво. Надо ехать самому, – сказал Симонов, уже имевший некоторый опыт работы с письмами.

– Вот и езжай. Ты у нас самый нахальный, кому как не тебе лоб расшибать.

Собрав необходимые бумаги, отправился Симонов в Москву, в ЦК ДОСААФ – именно в аэроклубах этого оборонного общества мог быть использован их планер.

Выяснив, кто здесь принимает все решения, молодой человек сразу пошел в приемную Героя Советского Союза генерал-полковника П.А. Белова. Павел Алексеевич внимательно выслушал, не перебивая, доводы горячего казанца и задал только один вопрос:

– Сколько тебе лет?

– Двадцать семь… скоро.

– Далеко пойдешь… А сейчас иди в авиационный отдел, и там разработайте программу в соответствии с потребностями аэроклубов, и завтра план ко мне на подпись. Иди, я сейчас позвоню.

– А сегодня к вечеру можно? Я хотел бы вернуться ночным.

– Тебе не говорили, что ты нахал?

– Говорили, – тихо сказал Симонов и, толкнув спиной дверь, вышел в приемную.

Потребное количество двухместных планеров оказалось достаточно большим, так как чешские планеры повсеместно списывались, и на подпись документ к генералу попал только к вечеру в пятницу.

Уже потом будут говорить, что Симонов умеет договариваться в высоких кабинетах. И это так, а кабинеты ЦК ДОСААФ были первыми, где он отрабатывал это искусство (впрочем, не будем забывать перевод в КАИ из новочеркасского политеха; сделаем зарубку в памяти и про его поездку на 21-й авиазавод в Горький за запчастями; то, что было по мелочи, отбросим).

Когда Михаил Петрович вернулся в Казань, первым вопросом друзей к нему был: «Не отказали?»

– Восемьсот восемьдесят машин на Арсеньевском заводе, – как само собой разумеющееся выложил Симонов и, не выдержав, закричал:

– Ура!

– Ура! – подхватили его товарищи и попытались качать своего Михаила, но тщетно – девяностокилограммового начальника не так-то просто было подкинуть вверх.

– Арсеньев – это где? – спросил Быков.

– На Дальнем Востоке. В Приморье, стало быть. Поэтому предлагаю назвать наш планер «Приморцем» – и красиво, и полезно. А нам надо срочно готовить всю документацию, рабочие чертежи и все остальное для серийного производства.

Все понимали, что завод должен работать ритмично, рабочие, мастера, инженеры – получать зарплату и не знать простоев или перебоев по вине проектанта. Значит (это Симонов отметил особо!), проектная документация должна быть без сучка, без задоринки, ведь все авторы «Приморца» – конструкторы, выпускники КАИ, стало быть, надо сразу планку поднять высоко.

Серия

Через неделю Симонов полетел на Дальний Восток в Арсеньев, на авиаремзавод № 116, где планировалось производство его детища.

Едва переступив порог проходной, Симонов ощутил, что он теперь выступает в новом качестве – он не конструктор-энтузиаст, а заказчик, обеспечивающий работу большого завода на много месяцев вперед.

За короткое время Симонов сошелся с заводскими конструкторами, с мастерами, сборщиками, контролерами и, конечно же, с летчиками-испытателями.

А через месяц в Казань из Арсеньева, с завода, пришло сообщение: первый экземпляр готов к облету, приглашаем…

Выкатка первого готового планера была общезаводским праздником, Симонов на нем чувствовал себя именинником вдвойне. Он с удовольствием поставил свою подпись в полетном задании и пожал руку летчику-испытателю, которой готовился поднять «Приморец» в небо Приморья. То был Михаил Александрович Сапожников, Герой Советского Союза.

Полет прошел успешно, после приземления качали и летчика, и директора завода, и главного конструктора.

Но Симонов не был бы Симоновым, если бы не настоял, чтобы в очередной полет в заднюю кабину вместо мешка с песком Сапожников не усадил молодого конструктора.

Полковник Сапожников был отменный летчик, но и шутник известный. В том полете Симонов испытал и шестикратную перегрузку, и головокружение от фигур высшего пилотажа, и многое другое. Другое было тем, что в конце, выстраивая «коробочку» для посадки, Михаил Александрович обнаружил, что заходит не на свой аэродром: вдоль полосы стояли военные самолеты.

Планер – не самолет, летчик не может дать газ мотору (мотора-то нет) и уйти на второй круг. Выяснилось, что сели в Спасске-Дальнем, в 100 километрах от Арсеньева. Здесь базировался полк истребителей Су-7. Местные шутники тотчас предложили использовать «сушку» для буксира, предлагали вмонтировать в нос реактивный движок, но нашим испытателям было не до шуток. Пришлось звонить в Арсеньев, заказывать буксировщик. Летчики покормили гостей летным обедом, показали свою технику, озвучили шутку про свои самолеты, которую Симонов потом будет слышать неоднократно: «Конструктор – Сухой, самолет – сырой, спина у летчика мокрая».

Симонов, который не верил ни в какие приметы и совпадения, тем не менее говорил, что посадка в Спасске была перстом судьбы, поскольку фирма «Су» впоследствии действительно стала его судьбой.

Но до всего этого далеко, и окрыленный дальневосточным успехом молодой конструктор отправился домой, в Казань.

После того, как он отчитался перед своими коллегами о заводской премьере, друзья положили ему на стол наброски новой машины – одноместного парителя, который носил уже номер 14. КАИ-14.

Если бы нашелся в истории мирового авиастроения пример того, как новая машина, будучи задуманной в КБ, прошла бы все стадии проектирования, постройки и испытания без сучка и задоринки, то, казалось бы, следовало пошагово изучить опыт создания этой машины, размножить и изучить. Но все-равно жизнь посмеялась бы над человеческой гордостью и в самом неожиданном месте подкинула бы какой-то сюрприз, после чего все снова хватались бы за голову. В авиации сюрпризы чаще всего происходят в самом неподходящем месте – в небе. Сюрприз, который преподнес КАИ-14, назывался флаттер.

А вот и флаттер. В первый раз. Будет и еще…

Для тех, кто не знает, флаттер – это самопроизвольно возникающая и нарастающая по интенсивности вибрация, которая в секунды приводит к разрушению конструкции в воздухе.

По всем параметрам «четырнадцатый» был отличной машиной – скоростной, маневренной. Но – флаттер!

Все местные авторитеты исследовали природу этого неприятного явления. Расчеты показали, что спроектирована машина правильно, ошибка, скорее всего, в методике испытаний. Несмотря на то, что своими силами с проклятым флаттером справиться удалось, Симонов не был успокоен. Он хотел гарантии и хотел, чтобы их победу над извечным врагом авиации зафиксировал бы тот, кто лучше всех с ним знаком. Ему сказали, что номером первым на настоящий момент здесь является Сергей Анохин, легендарный летчик-испытатель. Но нереально, чтобы укротитель истребителей и штурмовиков Анохин приехал испытывать планер самодельщиков. Анохин приехал-таки в Казань и расставил все точки над «Е», как он сам выразился. Для тех, кто знаком с историей авиации, сопоставление великого летчика и легкого планера кажется невозможным – ну как ферзя поставить на шашечную доску. Но Симонов привыкал к игре ферзем, а Сергей Николаевич Анохин в мире летчиков-испытателей Советского Союза был из числа самых крупных фигур.

Во время бесед с Анохиным и про его планер, и за жизнь Симонов пришел к мысли, что ему самому надо учиться летать, чтобы «шкурой ощущать», что же происходит с летательным аппаратом, который он мыслит создавать.

Заканчивая тему КАИ-14, скажем, что на очередном мировом первенстве, проходившем в Лондоне, наши спортсмены, выступая на нем, стали чемпионами.

Все, кто работал, дружил или, наоборот, конфликтовал с Симоновым, единодушно отмечали, что слово у их друга (недруга) не расходится с делом и следовало за ним немедленно. И вовсе не потому, что действует он импульсивно, под настроение, сгоряча. Вовсе нет!

Вот как характеризовал его заместитель министра авиационной промышленности Владимир Тимофеевич Иванов: «В те далекие времена мы ничего еще не знали о компьютерах и никому в голову не приходило сравнить мозг Михаила Петровича с очень мощным компьютером: он обрабатывал информацию практически мгновенно, столь же быстро просчитывал варианты и последствия и принимал решения практически мгновенно. И поэтому практически всегда имел фору, что в критических ситуациях имело большое значение».

Владимир Тимофеевич так отзывался о своем коллеге в те времена, когда и сам Симонов был в ранге замминистра, и о его, Симонова, решении начать учиться летному делу он, вероятно, и не слышал.

Симонов добился своего и стал учиться летному делу. Как всегда, были какие-то препоны, отказы, но мало знали Симонова те люди, которые отказывали ему. Причем отказывали в Казани, в аэроклубе! Но он получил свидетельство. И летал успешно и на планерах, и на буксировщиках планеров Як-12, и еще кое на чем, о чем он умалчивал.

– Я не был бы тем, кем стал, – говорил позже Михаил Петрович, – если бы не почувствовал сам самолет в полете. Хорошо, что это совпало у меня с периодом, когда я только занялся конструированием летательных аппаратов. Именно тогда я почувствовал свое единение с машиной.

– Не вы первый до этого дошли, Михаил Петрович, – сказал я тогда. – Первым у нас в стране придумал учить конструкторов и ученых генерал Петров Иван Федорович, который после вступления в должность начальника ЦАГИ в 1940 году обязал ученых, работавших в этом почтенном научном центре, пройти курс летной подготовки. Такие мэтры авиационной науки, как М. Келдыш, В. Ветчинкин, С. Христианович, А. Дородницын, И. Остославский, С. Шишкин, Г. Свищев и другие, в течение всего летнего сезона свой рабочий день (с 6 утра) начинали на аэродроме, осваивая искусство управления самолетом. Все они (поначалу противившиеся нововведению) были искренне признательны Ивану Федоровичу.

– Откуда ты это узнал? – встрепенулся Симонов.

– В 1992 году ЦАГИ издал книжку И.Ф. Петрова «Авиация и вся жизнь», и там он подробно об этом рассказывает.

– Почему у меня нет этой книжки, почему никто в авиационном мире о ней не знает?

– Книга была издана тиражом – внимание! – 245 экземпляров.

– О, господи, вот уж воистину Иваны, не помнящие родства! В ЦАГИ о начальнике ЦАГИ издают книгу тиражом 245 экземпляров. Кто высчитывал эту цифру? Специально что ли, чтобы люди ничего не узнали о нем?

А каков заход: хочешь конструировать самолеты – научись на них летать! Здорово!

Много позже один из соратников Симонова В.В. Коротков (впоследствии первый заместитель ОАО «Компания «Сухой») озвучит непременное условие, которое шеф ставил своим сотрудникам: «Тот, кто хочет быть великим конструктором, должен пройти школу летных испытаний. Отправит на месяц на полигон, потом звонишь, просишь разрешения возвратиться, а он и говорит: ты, мол, хорошо себя проявил, поэтому достоин поработать там еще месяц. Жесткая дисциплина была. Это позволяло с честью выполнять все стоящие перед ОКБ задачи. Сегодня мы вспоминаем то время с большой благодарностью».

Отметьте в этой фразе два момента: «стать великим конструктором» и «достоин поработать еще месяц»…

«Настоящее конструкторское бюро, товарищи! А вы не верили!»

Нетерпение сжигало нашего героя.

Все и сразу!

Ах, если бы такое было возможно!

Симонов не находил себе места. Авиация, говорил он своим соратникам, – многоплановая структура, в ней есть место и тяжелым бомбардировщикам, и пассажирским лайнерам, и вертолетам. И все разрабатываются мощными конструкторскими коллективами, для которых маломерная продукция – второстепенная работа. Но эта маломерная – тоже ведь часть авиации. И по мере ее развития она станет доступна и отдельным лицам, как автомобиль сейчас.

Даже ближайшие соратники и друзья снисходительно улыбались – они привыкли, что шефа иногда, что называется, заносило. Но Симонов гнул свое: ведь должны же понимать в МАПе, что в современных условиях, когда техника становится все сложнее и сложнее, крайне необходимо специализированное конструкторское бюро легких и спортивных самолетов, и создавать его надо в Казани, а не в столице. Почему? Да потому что вокруг МАПа в Москве сгруппировались практически все самолетостроительные конструкторские бюро, кроме ОКБ О.К. Антонова, обосновавшегося в Киеве, да таганрогского, создающего гидросамолеты. Казань – это здорово, это расширение географии рождения авиационных шедевров («конечно, шедевров» – его друзья любили, когда шефа заносило, но тем не менее здесь все, конечно, были с ним согласны).

Эх, если бы у него, Симонова, была возможность донести свои размышления до министерства! Но до министра Дементьева далеко, но что там Дементьев – даже здесь, в Казани, не все поддерживают идею прыткого земляка. Руководство института вообще-то понять можно – в любом случае ему придется заниматься хлопотами на первом этапе, а если, не дай бог, заставят поделиться площадью, то кому это нужно!

В горкоме комсомола идея СКБ тоже не воспламенила никого, а вот, если бы студенты каким-то образом организовали работу с молодыми жителями района, которые доставляют столько хлопот милиции, это было бы здорово. То же и с аэроклубом, занятым своей программой, – там было не до общественников, а что до планеров, то их выделят по заявке сколько надо с того же Арсеньевского завода.

– Мы выросли из коротких штанишек, – говорил на пленуме горкома комсомола Симонов. – Нужно ставить вопрос о создании полноценного конструкторского бюро, подобного самолетным, двигательным, приборным и иным. Всесоюзного бюро спортивных (или просто легких) самолетов.

– Перед кем ставить вопросы? – спросил «комсомольский бог» их института В. Черняев после его выступления.

– Ну, перед правительством нашим, обкомом партии, конечно… Министерством авиационной промышленности, наконец.

Черняев, секретарь комитета комсомола КАИ, будучи не только коллегой, но и близким другом Симонова, урезонил его:

– Слушай, Михаил. Организация нового конструкторского бюро в оборонно-космическом комплексе – это прерогатива ЦК КПСС и Совета министров СССР, и рассматривать этот вопрос ЦК будет только после представления профильного министерства, то есть Министерства авиационной промышленности СССР, руководит которым грозный Дементьев. Вот туда надо стучаться. У тебя в МАПе есть кто-нибудь?

– Нет пока.

– Именно что пока. За тобой не заржавеет. Давай сочинять бумагу…

Молодость нетерпелива, и Симонову хотелось, чтобы его мечта создать полноценное конструкторское бюро была понята и подхвачена всеми – и руководством института, и местными властями, чтобы она была поддержана, наконец, там, наверху, в Москве, в этом самом МАПе, которым руководит грозный Дементьев.

Два дня работали друзья над бумагой, и, запрятав ее в желтый портфель, Черняев отбыл в Москву на союзный комсомольский пленум, после которого он планировал попасть с ней в Министерство авиационной промышленности на прием к его руководству.

А ведь небываемое бывает, дорогие товарищи! Кто такой комсорг КАИ? Что такое планеры для такого монстра, как МАП? Но Черняев попал-таки на прием к министру авиационной промышленности Петру Васильевичу Дементьеву и коротко, но доходчиво пересказал ему ту поэму о легкой авиации, которую сочинял в Казани некто Симонов.

Я слышал разные подробности организации этой встречи (не от Симонова), но пересказывать их не буду. Скажу только о результате.

4 февраля 1959 года ЦК КПСС и Совет министров СССР приняли совместное Постановление об образовании Государственного специализированного конструкторского бюро спортивной авиации (ГСКБ СА). В бюро вошли: 1. Конструкторское бюро КАИ и 2. Группа по легким самолетам с завода № 22, возглавляемая А.К. Быковым.

Главным конструктором новой организации стал ветеран планеростроения Г.Н. Воробьев. Позже руководители менялись, среди них были и М.П. Симонов, и А.Х. Пантюхин, и А.К. Быков.

Но, пока в новой структуре делили портфели, над самой этой структурой – ГСКБ СА – уже нависли тучи. И очень грозные – в виде конструкторских бюро, возглавляемых А.С. Яковлевым и О.К. Антоновым.

Александр Сергеевич Яковлев начинал свой творческий путь в авиации со спортивных самолетов и не утратил любви к ним ни тогда, когда он стал Генеральным конструктором крупного ОКБ, ни когда он был заместителем наркома авиационной промышленности, ни позже, и, вероятно, хотел оставаться законодателем в этой области авиастроения.

Великий Антонов вообще считал себя прирожденным планеристом. В годы войны он даже создал летающий танк, летающий в буквальном смысле слова: к легкому танку Т-60 были приделаны соответствующие крылья (бипланная коробка), оперение, и летчик-испытатель С.Н. Анохин (тот самый, друзья!) поднял это сооружение в воздух; но самое интересное – этот планер успешно приземлился на поле Быковского аэродрома, сбросил авиационное оформление и по земле пошел своим ходом.

Так что противники у новорожденного казанского КБ были серьезные. Настолько серьезные, что было даже подготовлено решение коллегии МАП о ликвидации ГСКБ СА, но оно, к счастью, так и не было принято. Трудно сказать, почему, но, скорее всего, министр П.В. Дементьев был подобен тому танку, который назад не ходит, он сумел противостоять нажиму, и молодое КБ устояло. Отголоски коридорных маневров доходили до казанцев, но молодые конструкторы верили, что справедливость (в их, конечно, понимании) восторжествует, и она восторжествовала. Началась подспудная организационная работа с документами, разрешениями, с проектантами, городскими властями, институтом.

Тем временем близилась весна и надо было готовить базу для полетов. Еще в 1956 году энтузиасты СКБ под руководством Симонова облюбовали место невдалеке от институтской базы отдыха, в двадцати километрах от Казани на волжском берегу.

Туда на лето выезжали любители свободного парения, в их распоряжение было выделено три планера. В инструкторах числились те, кто когда-то учился в аэроклубе и имел опыт полетов на планерах и даже на самолетах. Так что учили и учились.

Нужно ли про катастрофу?

Те десять лет, что провел в ГСКБ М. Симонов, были временем становления таланта, школой организаторской работы. За эти десять лет были реализованы десять его проектов, в том числе мишень «Комета» и комплекс воздушных мишеней «Дань». Человеку, далекому от авиации, это мало, точнее, ничего не говорит, но в авиационном сообществе многие уже понимали, что во главе казанского КБ стоит зрелый конструктор и руководитель.

У нас есть возможность услышать о работе М.П. Симонова из уст тех, кого он рекрутировал в свои ряды тогда в Казани и кто продолжил работу под его началом и в Москве. Сейчас слово В.Н. Мизгеру, директору опытного завода ОКБ Сухого, рассказавшему об этом корреспонденту журнала «Самолет», тоже, кстати, бывшему работнику ОКБ им. Сухого. А. Мамкину:

«Это был неукротимый в достижении своих целей человек. Симонов умел так увлечь и организовать работу, что все – от пилота-инструктора до аэродромного рабочего вплоть до курсантов и тех, кто был прикреплен к нам горкомом комсомола (я имею в виду неблагополучных ребят), охотно выполняли все поставленные задачи».

Билли Боне, Полтинник и другие

Ну а теперь о Полтиннике, с которым мы познакомились на первых страницах этой книги.

Аэродромы испокон веку (авиационного, конечно) привлекали к себе ребят. Казанский аэроклубовский аэродром не был исключением, и лучшие, самые настойчивые из них записывались в кружки, прыгали с парашютом, овладевали искусством парения на планерах и даже на самолетах. Но самые настойчивые, дисциплинированные и целеустремленные.

А остальные? Остальные – на улице: бузят, не поют в строю патриотических песен, пьют отнюдь не газировку без сиропа, а про Моральный кодекс строителя коммунизма даже и не слышали.

Об этом и еще кое о чем рассказала закадычным друзьям В. Черняеву и М. Симонову секретарь Авиастроительного райкома комсомола города Казань Н.В. Данилевская. По ее данным, более шестидесяти парней стоят на учете в милиции (тех, что не привлекались к суду лишь по причине возраста), да и девочки тоже есть не самого лучшего поведения. Одним словом, надо внести свой вклад в работу с трудными подростками в свете решений Пленума ЦК КПСС 1963 года.

Симонов с Черняевым переглянулись: ну раз «в свете», то будем думать. Понятное дело, от них требовались не проведение лекций и душеспасительных бесед, а что-то реальное, что увлекло бы парней.

Так в летнем лагере студентов и выпускников КАИ близ аэродрома в Балтасы в 1964 году появился «пацанский квартал» на сорок человек. Мы часто не представляем последствий наших решений, и об этом Симонов задумался сразу же после заполнения палаток новыми постояльцами, которые слышать не хотели про отбой, плевать хотели на дисциплину и все остальное прочее. Но тут пришло спасение в виде активного человека, выпускника Казанского суворовского училища Юрия Донского. Он, проживший в казармах восемь лет, прекрасно разбирался в мальчишеской (в том числе и дворовой) психологии, знал систему их ценностей и, как выяснилось, обладал уникальным педагогическим даром. Служить в армии после училища он не мог, поскольку повредил коленную чашечку при приземлении с лыжного трамплина, а вот заняться с босяками, как он говорил, было по нему.

– Был Юра Донской вида колоритного: крепкого сложения, пудовые кулаки, громовой голос, его торс покрывала рыжая шерсть, движения были порывисты, при этом он заметно хромал на правую ногу. И он как-то сразу у своих воспитанников получил кличку Билли Боне, так звали одного из пиратов незабвенного «Острова сокровищ». И при всем этом он очень скоро стал любимцем в отряде, поскольку быстро и справедливо разрешал неизбежные споры и скандалы внутри этой специфичной публики, – так описал его В. Черняев. – Именно Билли Боне, прошу прощения, Юра Донской взял на себя снабжение питанием, обмундированием ребят (деньги какие-то, слава богу, выделил райком). Ну а нам пришлось делать ту работу, ради которой, собственно, нас и приглашали в райком.

Той работой, о которой сказал Черняев, было приобщение бывших правонарушителей к романтике неба. Именно так высокопарно: романтике неба. Ведь для абсолютного, подавляющего большинства населения Земли волшебство полета – таинство за семью (за семьюдесятью семью!) печатями. Полет в мягком кресле авиалайнера с бокалом красного вина – это, конечно, приятно, но причем здесь романтика? Ученые утверждают, что реальный полет доступен не более одной десятой процента людей, живущих на Земле. И любой человек, севший в тесную кабинку планера, дельтаплана, самолета, взявший в руки управление, тотчас понимает, что он переступил черту, отделяющую его от обычных людей. Даже если это трудновоспитуемый подросток.

Сорок этих самых трудновоспитуемых разделили на отделения, одно из которых досталось Симонову. В нем-то и был Ваня Половинкин, именуемый всеми Полтинником.

Первые полеты на планере инструктор Симонов обставил как праздник вхождения в небесные сферы. Не так высокопарно, чтобы трудновоспитуемые не хихикали, но по смыслу – так. И они это оценили и поняли. Усаживание в курсантскую кабину планера было целым представлением.

Пока Симонов рассказывал это, жестикулируя и смеясь, я вдруг подумал: а ведь он очень хороший артист, и почему это пишущие о нем люди не отметили его незаурядных актерских задатков? Мне доводилось видеть Михаила Петровича и в кабинете, и на аэродроме, и в компании друзей и единомышленников, отмечающих чью-то награду, и под градом недобрых порой журналистских вопросов, в сановных кабинетах и в ангаре среди аэродромной обслуги, и я поражался тому, как он умел стать своим среди разных людей, в любой обстановке, как он умел ввернуть где надо, острое словцо, рассказать в меру соленый анекдот, громко (в меру, в меру!) рассмеяться вельможной шутке, сказать остроумный тост. У него была выразительная мимика и совершенно обаятельная улыбка.

Он умел заводить друзей. Недругов, впрочем, тоже.

Но вернемся в Балтасы, на аэродром, где в кабину усаживают Ваню Половинкина, дерзкого 16-летнего крепыша, который ходил по лагерю, всем своим видом давая понять, что он ничего и никого не боится, что ему все нипочем. Однако о сознание того, что сейчас тебя поднимут на высоту 400 метров и самолет-буксировщик бросит тебя в бескрайнем небе, кого угодно пригибало к земле.

– Курсант Половинкин, а ну сейчас распрямись и подними голову. Вспомни, как я вам говорил, что все живые существа на Земле ходят, опустив взор к земле в поисках пищи, и только человек может устремить взгляд в небо и оценить его красоту… Сел? Пристегнулся? Ну, поехали!

Ручка на себя – планер вверх. Ручка от себя – вниз. Педали – соответственно. Выше нос, Полтинник! Если хочется петь – пой…

После посадки из планера вышел совсем другой парень, и это почувствовал и сам Половинкин, и его наставник.

День за днем инструкторы и воспитатели счищали шелуху с ребят, воспитанных в основном улицей.

Помимо полетов, ребята «Факела» (такое отряд получил наименование) ремонтировали поломанные планера, чинили аэродромные машины и попутно учились ездить на них, стреляли в построенном ими тире. По просьбе окрестных колхозов выезжали вместе с инструкторами к ним на помощь, устраивали самодеятельные концерты.

Рассказывать об интереснейшей поре в жизни нашего героя можно долго, но не это есть цель данных заметок. Скажем только, что опыт «Факела» был одобрен горкомом комсомола Казани, а потом и ЦК ВЛКСМ.

К 1958 году Симонов вышел из рядов комсомола по возрасту, и перед ним встал вопрос партийности. В Советском Союзе была отработана система продвижения перспективных кадров. Кому-то она нравилась, кому-то – не очень, но это была система, сводившая к минимуму выдвижение неквалифицированных специалистов, не имеющих солидного практического опыта, жестко боровшаяся с кумовством и блатом. Список резерва руководящего состава обсуждался на собрании, утверждался «треугольником» (директор, секретарь парткома, председатель профсоюзной организации). Практически не обсуждавшимся пунктом была партийность. Поскольку КПСС была правящей партией, она заботилась о том, чтобы руководитель-коммунист проводил линию партии. Еще раз: кому-то это нравилось, кто-то про себя возражал, но это была система. Поэтому секретарь партячейки стал напоминать Симонову: ты, конечно, наш в доску, но в партию вступать пора. Михаил Симонов ни в коем случае не относил себя к равнодушным или, упаси бог, сомневающимся. Он был дитя своего времени, сын своих родителей, преданных стране и идее людей, человек, гордившийся своей страной, победившей в самой страшной из войн. Он помнил парторга ЦК Застелу, который разобрался в ситуации и помог ему перевестись в КАИ. Симонов, будучи чистым технарем, был далек от политики, его просто оглоушили события, связанные с развенчанием фигуры Сталина, лихорадочные действия нового лидера Хрущева и рост партийного чиновничества. Но после беседы с секретарем он стал собирать рекомендации от старых коммунистов для вступления кандидатом в члены КПСС.

Ох, и любят телята с дубом бодаться

Но главными, конечно, были заботы о становлении конструкторского бюро как самодостаточной организации.

Новорожденное конструкторское бюро спортивной авиации, несмотря на громкий титул «союзное», носило на себе явный отпечаток провинциального или, скорее, самодеятельного учреждения. Тесные помещения, отсутствие экспериментальной и научной базы, минимальные из возможных тарифные ставки для научных сотрудников, отсутствие аэродромных мощностей (то, что имелось, профессиональным оборудованием и оснащением назвать было трудно), недокомплект конструкторов, инструкторского состава – все это могло затянуться надолго, и если ряска второсортности (выражение Симонова) начнет покрывать работу нового коллектива, ее не соскребешь потом никогда. Но самое главное – у новой организации не было жилого фонда, и пригласить на работу людей со стороны было невозможно. (У самого Симонова в активе была семиметровая комната, полученная женой на ее работе).

Михаил Петрович Симонов, как первое лицо и распорядитель кредитов, знал, что из бюджета МАП ежегодно выделяются средства на развитие материально-технической базы, на капитальное строительство. Но против отпущенного министерством на счета в Казани поступало гораздо меньше средств; деньги, как объяснял главный бухгалтер, «оседали в республике».

Симонов, разобравшись в ситуации, выступил по этой проблеме на собрании партийного актива города Казань. А на этом собрании присутствовал недавно избранный первым секретарем Татарского обкома партии Фикрят Ахмеджанович Табеев. В заключительном слове Табеев «поставил на место товарища, который не понимает подлинных нужд республики».

Но товарищ действительно «не понял». Пытаясь донести свои проблемы до общественности, М.П. Симонов выступил в газете со статьей, в которой рассказал о бедах молодого коллектива. Особенно тревожило его то, что котлован, вырытый под фундамент будущего главного корпуса ГСКБ СА, второй год стоит, залитый водой, и уже не пригоден для стройки. А денег, выделенных Москвой, бюро так и не получило.

Нет-нет, вы только не подумайте, что эти деньги вскорости объявились в офшоре где-нибудь в Доминикане или материализовались в виде трехэтажной виллы с бассейном и фонтанами на живописных холмах Татарской Швейцарии. Нет, тогда и слыхом не слыхивали про откат, распил, офшор. Была другая реальность: в республике горел план по жилью на заводах-гигантах – моторном и самолетостроительном, и деньги перебросили туда. Как тогда говорили, «нецелевое использование средств».

В общем, сначала выговор без занесения в учетную карточку, а потом – и с занесением. А чтобы строптивец понял серьезность положения, выговор кандидату в члены КПСС выносил горком партии. Не хило, кто понимает!

А тут еще развод с женой подоспел…

Но как-никак Симонов был номенклатурой Москвы (Главный конструктор конструкторского бюро Минавиапрома), и областной комитет партии проинформировал Министерство авиационной промышленности СССР о кризисной ситуации в коллективе ГСКБ и о строгом партийном взыскании, наложенном на ее непонятливого руководителя. Это была, так сказать, черная метка Симонову, следующим взысканием могло быть только исключение из партии, и на этом на амбициозных планах строптивого конструктора можно было бы ставить крест: в Советском Союзе практически не было руководителей, не состоящих в КПСС.

О том, как в министерстве отреагировали на казанский демарш, повествуется в упоминавшейся выше монографии «Генеральный конструктор М.П. Симонов». Там приводится рассказ В.П. Бабака, заместителя главного конструктора ОКБ Сухого. В те времена, о которых идет речь выше, Владимир Петрович Бабак работал в аппарате Министерства авиационной промышленности заместителем начальника Главного управления боевой авиации МАП.

«У нас в Первом управлении работала Г.С. Чуканова, ведущая по КБ спортивной авиации… Она и ее муж дружили с Дементьевым (министром авиапрома. – Ред.), были хорошо знакомы с руководителями Военно-промышленной комиссии Совета министров СССР Л.В. Смирновым, И.Д. Сербиным. Чуканова очень благоволила к Симонову. Думаю, свое решение министр принял не без ее влияния».

У обкома, по словам Бабака, были и другие причины для демарша против Симонова: «В министерстве меня курировала Н.М. Коновалова. Однажды она спрашивает, а не хотел бы я поехать в Казань разрабатывать свой самолет? Там, говорит, мы организовали КБ спортивной авиации и назначили главным конструктором Симонова Михаила Петровича, но он не сошелся с партийным руководством Татарстана. Посоветовался я с женой, та согласилась: почему бы нет. Оказалось, что Симонов не сошелся с начальником КБ 22-го завода. Человек он свободолюбивый, не любит, чтобы кто-то им командовал, поэтому, по сути дела, вышел из подчинения этого начальника. А тот, недолго думая, пожаловался в обком партии. Симонова вызвали туда раз: объявили выговор, давай, парень, мол, исправляйся.

Через полгода снова пригласили. А в третий раз вопрос стоял уже так: строгий выговор или исключение из партии».

Такое вот свидетельство.

В рассказах Симонова все эти подковерные страсти напрочь отсутствовали. Он никогда не упоминал о том, что кто-то за него замолвил словечко министру. Он понимал, что «попал под винты», и в министерстве, куда его срочно вызвали, ему придется несладко. Быть может, сразу пригласят в управление кадров и зачитают приказ о снятии с работы.

Однако в кадрах ему сказали, что он должен «явиться к товарищу Дементьеву».

Симонов прекрасно помнил тот разговор с министром, поскольку он коренным образом изменил всю его жизнь. Я слышал эту историю как минимум трижды, и вот как она отложилась в моей памяти.

– Вижу, вижу, кто ко мне пришел, не докладывай, – прервал вошедшего Симонова министр. – Вижу и с интересом смотрю на тебя, поскольку такого редкостного дурака мне редко приходилось видеть… Садись… Ты с кем бодаться взялся? Ты хоть понимаешь, что ты не справедливость отстаиваешь, а собственное упрямство и демонстрируешь перед всей республикой собственную глупость. Ишь ты! Тебе жалко котлован затопленный близ трамвайной остановки «Караваево», так кажется, и ты за него отвечаешь, да? А у Табеева на ответственности вся Татария с новыми нефтепромыслами, с авиационными и автомобильными заводами, с плотинами и урожаями. Мало того, что ты сам в конфликт ввязался, ты и министерство приплел. У меня двести сорок предприятий свой план тащат, из меня Военно-промышленная комиссии нервы вытаскивает, Аэрофлоту» подавай мягкую обивку, а ты со своей остановкой «Караваево»! Мне сегодня с утра звонил Фикрят Ахмеджанович: от тебя еще и жена ушла, оказывается.

Нет у тебя будущего в республике, Симонов. И все по твоей глупости…

Вот что мы сделаем. Больше ты в Казань не поедешь. Считай, что ты переведен в Москву. Работу тебе в кадрах подберут… И только потом, когда оформишься, съездишь в Казань, с учета снимешься и все остальное сделаешь…

Только вот ума не приложу, куда тебя пристроить… Ты ведь главный конструктор, и по установившимся у нас правилам ты можешь занять должность лишь на ступень ниже предыдущей. Иначе это будет считаться наказанием. Номенклатура, понимаешь… А так – в Москву, вроде бы то, что на ступень ниже, – ничего зазорного… Только вот к кому я могу определить человека с твоим опытом планерного уровня? Не к туполям же, яковлевцам или тому же Ильюшину – там свои зубры-самолетчики ждут очереди. И какие!.. Ладно, завтра приходи в кадры, в общий отдел, доложи обстановку, а мы тут подумаем….

И уже вдогонку, в спину сказал:

– Это же надо! Один дурень заварил кашу, а тут столько людей ее расхлебывают. Ох, смотри у меня, парень. Гибче надо быть… Рой землю рогом, но не подведи…

Так Симонов нежданно-негаданно оказался в Москве. Это казалось ему крахом всех надежд, о чем он и поведал своему попутчику в поезде Казань – Москва Ивану Половинкину, более известному под кличкой Полтинник. Но прав оказался все-таки Полтинник, утверждавший, что такой человек, как он, Михаил Симонов, не пропадет нигде – не тот характер: он с нуля начнет и все равно будет первый.

На следующий день после беседы с министром в управлении кадров Симонову сказали, что он определен на работу в Долгопрудненское КБ автоматики заместителем главного конструктора.

– Какая именно автоматика в поле интересов КБ? – спросил новый заместитель главного конструктора.

– Воздушные шары, – ответил начальник управления кадров.

То был июнь 1969 года.

Часть 2
Поиск своего пути

Собачка Умберто Нобиле

Город Долгопрудный вообще-то был совсем рядом с Москвой – через Канал. Вот она, столица, рядом, но сияние ее звезд не доходило до этого самого Долгопрудного. Здесь веяло какой-то унылой провинцией, и тоску эту навевал, наверное, пустой огромный ангар-эллинг, где в довоенные годы строили дирижабли, аэростаты. И сейчас здесь на территории ДКБА (Долгопрудненского конструкторского бюро автоматики) все дышало прошлым: все те же оболочки, гайдропы, швартовы. Как будто там, за Каналом, не кипят реактивные страсти, молодые конструкторы не штурмуют сверхзвук, не строят могучих пассажирских лайнеров. Но Канал преодолеть трудно, не водную преграду шириной в сто метров, а психологическую. Кстати, в Долгопрудном название канала Москва – Волга произносилось так, словно оно писалось с большой буквы – Канал! Сначала, после пуска его в 1937 году он был каналом имени Сталина, потом – каналом имени Москвы, а сейчас стал просто Каналом. Так вот, там, на противоположном берегу, в Москве, гудели мощным рокотом реактивные двигатели моторного завода № 500, над головой летали самолеты Тушинского завода – тоже на той стороне Канала, а здесь он, заместитель главного конструктора ДКБА, решает вопрос, как согреть оболочку аэростата, чтобы помочь ему, аэростату, достичь максимальных высот.

1969 год выдался для аэростатчиков, долгое время пребывавших в тени могучих сверхзвуковых и ракетнореактивных проблем авиапрома в их густой тени, очень интенсивным и даже тревожным. Дело в том, что в то время в воздушном пространстве Советского Союза стали появляться нежданные и очень странные гости. С сопредельных территорий к нам в массовом порядке вдруг полетели легкие беспилотные аэростаты, имея в качестве нагрузки фотоаппараты с мощной оптикой и радиопередатчики. Задачу уничтожать непрошеных гостей поручили силам ПВО, а вот подготовить достойный ответ в виде столь же массированной заброски на территорию вероятного противника бесшумной флотилии воздушных аппаратов легче воздуха поручили тому, кому надо, – ДКБА – Долгопрудненскому КБ автоматики.

Даже новичку было ясно, что аэростаты для выполнения столь деликатной задачи должны были быть высотными, достаточно грузоподъемными, чтобы нести довольно большой груз – фотоаппаратуру, радиопередатчики и батареи питания. Симонов с присущей ему дотошностью включился в работу, которая захватила весь коллектив. С оболочкой, грузоподъемностью опытные аэростатчики (многие работали здесь с довоенных времен и были подлинными асами) вопрос решили достаточно быстро, но застряли на другой проблеме: на высоте за 20 километров, где должен лететь воздушный шар, где мороз под шестьдесят, аппаратура замерзала.

Симонов вместе со всеми включился в поиск.

Спираль, питающаяся от маленькой батарейки?

Термос, медленно отдающий тепло?

Горячий наддув?

Термостойкий синтетический мешок?

Один из сотрудников отдела аппаратов легче воздуха ДКБА, ветеран предприятия Виктор Арнольдович Брускин, присутствовавший на совещании, сказал, что Умберто Нобиле считал, что лучшим обогревателем на высоте всегда считалась горячая вода. Нужно начинать с нее, а она согреет любую аппаратуру. К предложению ветерана отнеслись с прохладцей, но решения в тот день так и не нашли.

Посмотрев на часы, Симонов закрыл совещание – надо было успеть в столовую, холостяцкий образ жизни заставлял соблюдать хоть какой-то режим.

Макароны по-флотски и биточки из говядины не очень-то подняли настроение, которое все это время было на уровне ниже нормы.

«Оболочки, всплывная сила, объем баллона, а тут еще бутылки с горячей водой», – бормотал Симонов, прогуливаясь по берегу Канала. Засмотревшись на крутобокую баржу с песком, он едва ли не столкнулся нос к носу с Брускиным. Тот был в спортивном костюме, а на поводке вел маленькую собачонку какой-то замысловатой породы (вроде болонки, как определил навскидку мало разбирающийся в собаках Симонов).

– Замечательная у вас болонка, – храбро сказал Симонов, начиная разговор.

– Что вы, что вы! – замахал руками Брускин. – Это австралийский шелковый терьер. Очень редкая порода. Именно такая была у Умберто Нобиле. Он с ней, своей Тинтиной, неразлучен был. Даже в полет на полюс ее с собой брал. Вы помните, конечно, ту эпопею с крушением дирижабля «Норвегия». И когда он к нам в Союз приехал работать, он и Тинтину с собой взял.

Как и всякий советский студент, Симонов знал только то, что давали ему в вузе, а про то, что Умберто Нобиле работал в СССР, он и слыхом не слыхивал. А уж про то, что он еще и собачку сюда привез, – тем более.

– Так это она, Тинтина, или как вы сказали?

– Ну что вы, ей-богу! Да как же он мог отдать свою любимицу! Он же жить без нее не мог. Тем более после того, как она здесь такие приключения пережила, – Брускин даже расстроился от такого предположения.

– Это что же за приключения? – разговор становился занятным.

– Вы же знаете, что в 1926 году дирижабль «Норвегия», на котором Нобиле был командиром, потерпел аварию вблизи Северного полюса…

Симонов что-то знал об этом, причем весьма приблизительно, но не стал это демонстрировать, давая словоохотливому собеседнику выговориться.

– Ну так вот, дирижабль обледенел, спустился до опасной высоты, ударился об лед и развалился, часть экипажа выбросило из гондолы, Нобиле был среди спасшихся. И собачке повезло. Но только и сам генерал побился, и Тинтине тоже досталось. Не знаю, тогда или нет, но собака потеряла зубы, и в Италии (а, может, и в какой другой стране, только не у нас) Нобиле вставил своей любимице золотые зубы.

– Их нравы, – такой правдинской рубрикой только и смог ответить пораженный Симонов.

– Вот именно, вот именно! И когда наши долгопрудненские ребята узнали, что по Дирижаблестрою (так назывался наш поселок до войны) разгуливает собака с золотыми зубами, они несколько заволновались. Хорошо бы, говорили, в натуре посмотреть на ее пасть и пощупать эти зубки. Ну и устроили нечто вроде охоты за ней. Но куда там! Генерал ее от себя ни на шаг не отпускал, да и она с нашими псами не очень зналась. Но однажды случилось! Исчезла Тинтина!

Генерал был безутешен, он даже развесил листки по подъездам с просьбой о помощи. Это был звездный час нашей братвы. Они обшарили весь поселок, все помойки прошли – нет генераловой сучки. Сам Нобиле ходил по лесным опушкам и на чистом итальянском языке звал: «Тини, Тини, Тинтини!»

На второй или на третий день, не помню, я побежал на утреннюю пробежку и вот примерно на этом месте я увидел, мокрую, голодную, дрожащую. Я тотчас взял ее, замотал в какие-то одежды и – окольными путями к тому коттеджу, где жили итальянцы. Проскользнул, никто меня не заметил – времени чуть за шесть было. Стучу в дверь, где жил генерал, а она почуяла дом и залаяла. Дверь распахнулась, и на крыльцо вылетел сам Нобиле в шелковой пижаме, схватил собачку, целует ее и исчез за дверью, но через секунду выскочил, руки мне жмет: «Грация, синьор Витторио, грация!». Спасибо, значит.

Утром, когда началась работа, он подошел ко мне и в присутствии всех уже на английском (я достаточно сносно говорилна нем – в трест «Дирижаблестрой» отбирали тех, кто владел иностранным языком) поблагодарил меня и вручил мне свою книгу «Полет на полюс» с автографом.

То, что про книгу стало известно, – полбеды, но все в поселке узнали, что собака с золотыми зубами попала такому растяпе, как я, – это было уже серьезнее, ребята грозились намять мне бока за форменную глупость.

– Намяли?

– Да нет, обошлось, а вот этот случай как-то сблизил меня с генералом. Он часто смотрел на мои чертежи, поправлял, что нужно, задавал много вопросов. Интересный был человек. Но говорил, что нам, советским людям, то есть, по настоящему повезло, что в нашей стране работает другой итальянец Роберто Бартини. Его он считал гением, не просто великим конструктором, а человеком, смотрящим за горизонт. Он, Бартини, однажды приезжал в Дирижаблестрой, общался с итальянцами, но наших там никого не было.

– Так что же ваш Нобиле говорил по поводу обогрева аппаратуры на больших высотах? Сегодня это как-то невнятно прозвучало на совещании.

– А вот смотрите. – Брускин присел на корточки и прутиком стал чертить схемку. – Примерно так…

– В этом что-то есть, надо будет обмозговать, – усмехнулся Симонов. – Ну, а что дальше было с вашим итальянцем?

– В конце 1935-го или в начале 1936 года он срочно засобирался и уехал в свою Италию.

– С собакой?

– А как же! Мне жаль было прощаться с генералом, да и песику него был, действительно, хороший. Потом уехали и те специалисты, что были с ним. Но не все. Кто-то из них подпал под подозрение, таскали их…

– А вас?

– Книгу только забрали с автографом, и все. Ну вопросы, само собой. Пространную объяснительную… Но пронесло. Я боялся, скажу честно. Позже я часто вспоминал генерала и его собаку. Вот и решил, что заведу такую же. Оказалось, не так все просто. Очень редкая порода, но я все-таки списался, получил щенка. Умница она. Ребята спрашивают, не болят ли у нее зубы, не планирую ли я поставить ей искусственные. Смеются…

Умберто Нобиле (1885–1978) – итальянский дирижаблестроитель, исследователь Арктики, генерал. Во время его второй полярной экспедиции произошла катастрофа. 25 мая дирижабль Нобиле «Италия» обледенел и упал на лед. Сначала о лед ударилась моторная гондола и находившийся в ней моторист погиб, затем девять аэронавтов, в том числе Нобиле, были выброшены из разбитой рубки управления. Шестеро людей, оставшихся в дирижабле, унесло в неизвестном направлении, место их гибели так и не было установлено. При аварии Нобиле сломал запястье и голень. Экипажу удалось спасти часть запасов и оборудования, включая еду, радиопередатчик и палатку, которую затем покрасили в красный цвет для облегчения поиска с воздуха. Через несколько дней после падения лагерь покинула группа из трех человек, которые решили добраться до Шпицбергена пешком. Двое из них в результате были спасены, третий, Мальмгрен, погиб в пути. Нобиле и его собака были вывезены летчиком шведских ВВС Эйнаром Лундборгом на двухместном самолете. Все остальные выжившие члены экипажа «Италии» были спасены советским ледоколом «Красин». При спасении «Италии» погиб Амундсен вместе с самолетом, пилотируемым французским экипажем. Ни самолет, ни тела погибших найти не удалось. После возвращения в Италию Нобиле начали обвинять в том, что он оставил свой экипаж, улетев первым. К этому добавились непростые отношения Нобиле с некоторыми влиятельными фашистами. В 1931 году Нобиле уехал в СССР, где работал над созданием дирижаблей. В 1936 году он вернулся в Италию, где продолжал преподавать, но в 1939-м уехал в США. После поражения фашизма в 1945 году итальянские ВВС сняли с Нобиле все обвинения, и он был восстановлен в чине генерал-майора. Нобиле продолжал преподавать в университете Неаполя. Умер в Риме в 1978 году в возрасте 93 лет.

…Не увлекла Симонова работа в Долгопрудном. Не увлекла. Время от времени он наведывался в управление кадров МАП в Уланский переулок, но ничего обнадеживающего услышать не мог. Говорили, что за резервом сам министр следит, когда дойдет до Симонова очередь, ему позвонят…

Давно ожидаемый звонок последовал в феврале 1970 года.

Михаил Петрович помчался в Москву.

В Люберцы через Таганрог

Александр Александрович Кобзарев, заместитель министра, был не очень любезен с Симоновым. Он, как и многие другие в министерстве, не вполне понимал, с чего бы это министр Дементьев, человек отнюдь не либеральный и уж, по крайней мере, не из тех, кого можно обвести вокруг пальца, носится с этим казанским увальнем. Но, с другой стороны, в том же министерстве не было человека, который не верил бы в дементьевскую интуицию, в его умение видеть людей, подбирать кадры. Недаром властного и авторитарного Петра Васильевича за глаза именовали Петром Великим. Вот и сейчас Кобзарев, выполняя поручение министра, протянул стоявшему перед столом Симонову приказ:

– Петр Васильевич считает, что вам, Михаил Петрович, полезно будет поработать у товарища Бартини заместителем. Знаете о нем?

– Слышал, – не дрогнувшим голосом ответил Симонов, вспомнив разговор на берегу Канала. Он до того времени ничего не знал о Бартини, впрочем, не знал о нем и сейчас, но вопросов решил не задавать.

Заместитель министра коротко рассказал о своеобразном жизненном пути и о работе авиаконструктора Р.Л. Бартини и сказал, что Симонову надо будет отправляться к нему в Таганрог.

Симонов вышел в гудящий Уланский переулок, посмотрел на снующих людей, чужих московских спешащих людей, и подумал, что его способность заводить себе недругов, похоже, до края земли доведет. Ну а как назвать берег моря? Конечно, край земли. И на этом краю стоит 49-й авиазавод, имени Димитрова, между прочим. Все это не нравилось Симонову. Вот уж, действительно, начались скитания, правильно говорят, что стоит оторваться от корня – понесет ветер. Он вспомнил теплую и добрую Казань и очень пожалел, что туда ему заказана дорога.

Александр Константинович Константинов, главный конструктор Таганрогского бюро морского самолетостроения, встретил Симонова радушно:

– Вот и хорошо, что вы к нам приехали. Нам нужны свежие люди со свежими идеями – у нас простор для творчества необозримый.

– Но я назначен заместителем главного конструктора товарища Бартини.

– По приказу вы мой заместитель, так что оставайтесь, и буквы закона мы тут не нарушим. А Роберт Людвигович тоже числится у нас, но он живет в Москве и работает в Люберцах на базе вертолетного завода Николая Ильича Камова. Тут все сложно, так что советую не усложнять еще более жизнь, принимайтесь за работу, Михаил Петрович. Кстати, вон его работа стоит у причала – вертикально взлетающая амфибия ВВА-114.

Константинов и Симонов шли по берегу моря вдоль причала, к которому были пришвартованы самолеты-амфибии Таганрогского завода, поодаль от них стояла эта самая ВВА-114, разительно отличавшаяся от тщательно зализанных, элегантных самолетов бериевского КБ. В угловатых очертаниях ВВА было что-то не такое («неправильное» – мелькнуло тотчас в голове), и Симонов решил, что будет работать с Бартини.

Уже сидя в кресле самолета, возвращавшегося в Москву, Михаил Петрович понял, почему он решил работать с неведомым ему Бартини: слова его долгопрудненского знакомого, сказавшего, что Бартини – гений.

Кульман Роберта Бартини

Я помню, как в 1999 году на суховской фирме отмечали 70-летие Михаила Петровича Симонова (по традиции в авиапроме ОКБ называют фирмой имени того, кто это КБ создал, – в нашем случае это была суховская фирма, в честь П.О. Сухого). Ну так вот, когда были вручены подарки – модели самолетов, картины, глобусы со спрятанной внутри бутылкой коньяка, кинжалы в чеканных ножнах, глянцевые альбомы и пр., слово взял юбиляр.

Михаил Петрович тепло поблагодарил всех, кто говорил в этот день добрые слова в его адрес, тех, с кем он работал и продолжает работать во имя нашей страны, тех, кто летает на истребителях фирмы «Сухой», за нашу большую общую семью, именуемую авиапромом, и предложил выпить за наставников.

– Я своим наставником, подлинным учителем считаю Роберта Людвиговича Бартини, выдающегося конструктора, который за тот небольшой срок, что мне довелось поработать с ним, сумел, как сейчас принято говорить, заточить мои мозги, сумел открыть для меня авиацию совершенно с новой стороны, раскрыл философию (именно философию – это было так странно!) покорения человеком неба. Я работал рядом с гением…

Я сидел в группе журналистов и видел недоуменные взгляды своих коллег. Вроде бы логичнее было, на наш взгляд, поднять здравицу за Павла Осиповича Сухого и назвать его своим учителем, но Симонов сказал то, что сказал.

Много позже, когда юбилейные страсти улеглись и мы сидели в его кабинете в окружении моделей самолетов разных фирм, картин, кинжалов, глобусов и груд красных папок с приветственными адресами, я рассказал Михаилу Петровичу о том недоумении, которое высказали мои коллеги.

– Я обратил внимание на то, что нигде в прессе не промелькнули мои слова про то, что я считаю Бартини своим учителем. А зря. Этот человек достоин того, чтобы в нашей стране о нем помнили, достоин того, чтобы ему воздвигли памятник и внесли в учебники авиационной истории. Ведь и Сергей Павлович Королев называл Бартини своим учителем, и не только он.

– Сколько вы с ним работали, Михаил Петрович?

– Около года, и каждый день, трясясь в зеленой электричке на пути в Люберцы, точнее, на станцию Ухтомская, я радовался предстоящей встрече с чудом, с Робертом Людвиговичем.

Базировалась тогда группа Р.Л. Бартини (не уехавшая еще в Таганрог) в Ухтомской, на территории вертолетного ОКБ, возглавлял которое Николай Ильич Камов. С нами, кстати, тогда работали конструкторы, прикомандированные к Бартини по распоряжению министерства из ОКБ Камова. Я знаю, Николай Ильич был не очень доволен, что у него забрали людей, но я думаю, что и камовским ребятам общение с Бартини оказалось полезным. Да вот вам доказательство: в нашей группе среди других молодых конструкторов-камовцев был Сергей Викторович Михеев, который позже стал Генеральным конструктором ОКБ. Вы посмотрите, какие машины Михеев делает, ни на какие другие не похожие! Ка-50, Ка-52 – это же шедевры вертолетного искусства! Нигде в мире не умеют делать вертолеты соосной схемы, а наши делают, да еще какие! А что, если и ему Бартини каким-то образом «заточил» мозги?

Бартини Роберт Людвигович (1897–1974). Итальянский аристократ. Коммунист, уехавший из фашистской Италии в СССР. Авиаконструктор. Физик. Создатель проектов аппаратов на новых принципах. Автор более 60 законченных проектов самолетов.

Роберт Бартини родился в городе Фиуме, Италия. Мальчик вырос в семье барона. В 1916 году окончил офицерскую школу, а в 1921 году получил диплом летной школы в Риме. Через год завершил обучение в Миланском политехническом институте.

После установления в Италии фашистского режима решением Центрального комитета Итальянской коммунистической партии Бартини нелегально отправлен в Советский Союз как авиационный инженер. В Москве зачислили на работу на Научно-опытный аэродром на Ходынке лаборантом. Вскоре стал экспертом технического бюро. Оценив подготовку итальянского авиаинженера, начальство перевело его в Управление Военно-воздушных сил Черного моря.

В Севастополе быстро дослужился до старшего инспектора по эксплуатации материальной части. За успешную подготовку морской части трансконтинентального перелета самолета АНТ-4 «Страна Советов» в 1929 году из Москвы в Нью-Йорк Бартини награжден грамотой Всесоюзного Центрального исполнительного комитета СССР.

С 1930 года являлся начальником конструкторского отдела Научно-исследовательского института гражданского воздушного флота, главным конструктором. В 1938 году Бартини арестован НКВД по обвинению в связях с «врагом народа» Тухачевским, а также в шпионаже в пользу Муссолини. Его приговорили к 10 годам лишения свободы и направили на работу в закрытое авиационное конструкторское бюро тюремного типа, где работал до 1947 года.

Роберт Людвигович принимал участие в работе по бомбардировщику Ту-2 под руководством А. Н. Туполева, также находившегося в заключении. С 1944 по 1946 год Бартини выполнял рабочее проектирование и строительство транспортных самолетов. В последующие годы вел разработку проекта сверхзвукового пассажирского самолета среднего веса на 70 мест и рассматривал вопрос организации пассажирских перевозок сверхзвуковым транспортом.

Бартини является автором более 60 законченных проектов самолетов, оригинальных аэродинамических схем летательных аппаратов, силовых установок. Его основные труды лежали в области авиационных материалов, технологии, аэродинамики, динамики полета.

В 1956 году Бартини был реабилитирован, а в апреле 1957 года откомандирован из СИБНИА в ОКБС МАП в Люберцах для продолжения работы над проектом А-57.

Именно в этот период Бартини замыслил проект крупного самолета-амфибии вертикального взлета и посадки, который позволил бы охватить транспортными операциями большую часть поверхности Земли, включая вечные льды и пустыни, моря и океаны.

Помимо авиации и физики, Роберт Людвигович занимался космогонией и философией. Им создана уникальная теория шестимерного мира, где время, как и пространство, имеет три измерения. Эта теория получила название «мир Бартини». В литературе по аэродинамике встречается термин «эффект Бартини».

Гениальный авиаконструктор Роберт Людвигович Бартини скончался 6 декабря 1974 года в Москве. Похоронен на Введенском кладбище.

В тесном зальчике, выделенном Камовым ухтомскому ОКБ-86, царила атмосфера постоянного мозгового штурма. Неистовый итальянец на время оставил в покое свою амфибию ВВА-14, он сейчас был увлечен идеей громадного, океанского, как он говорил, экраноплана с практически неограниченным радиусом действия. Современные ограничения – малы баки, мала теплотворная способность топлива, мала мощность двигателей и т. д. – опутывали главного конструктора, и его мысль устремлялась поверх этих барьеров, на океанские просторы, где его… летательный аппарат (это был не самолет и даже не экраноплан в чистом виде) был полным хозяином двух стихий. Каково?

Самой примечательной вещью в конструкторском зале (это, скорее, был конструкторский зальчик, в нем едва умещались двенадцать человек, включая главного конструктора) был большой, сделанный по заказу кульман Бартини. Роберт Людвигович привез его из Новосибирска, где он прожил дольше всех остальных заключенных. «Про меня просто забыли, – горько шутил он, – со всех уже сняли судимость и отправили в Москву, а я все в Сибири, вроде бы уже и прощенный, но невостребованный. Ну хорошо, сказал я тогда себе, сотворю я здесь такой аппарат с размахом крыла больше футбольного поля. Вот тогда-то я и заказал одному краснодеревщику из яковлевского ОКБ (они там базировались тоже) кульман по своему проекту. Он едва ли не вдвое больше обычного, но все равно мал».

По утрам сотрудники Бартини, входя в зал, сразу шли к замечательному кульману шефа, где чаще всего в хаосе пересекающихся и волнистых линий, колонок цифр и формул проступали контуры каких-то неведомых машин, которым под силу было преодолевать и земное тяготение, и порывы солнечного ветра. Иногда искусной рукой Роберта Людвиговича был нарисован красавец-самолет невиданных очертаний; однажды была изображена в проекции трех видов натуральная летающая тарелка; много было экранопланов, летящих над волнами, были диковинные машины вертикального взлета.

– Что вас задело, Михаил Петрович? – услышал Симонов за спиной голос шефа. Он стоял, задумавшись, перед рисунком диковинного самолета с крылом обратной стреловидности.

– А не свалится в штопор? Здесь ведь все против правил.

– Бойтесь правил, Михаил Петрович. Нет-нет, когда вы за рулем, правила дорожного движения обязательны, а вот когда вы за кульманом, раскрепоститесь, воспарите над грешной землей, которая как путами опутывает творца правилами: то нельзя, это не по правилам, так не принято. Вырывайтесь за рамки принятого. Помните, в учебнике есть такая гравюра, где монах (кажется, монах) проломил хрустальный небосвод и перед ним открылся новый мир, еще более привлекательный, поскольку он непознанный. Так и творец не должен сам себя ограничивать рамками познанного. Ну а что касается обратной стреловидности… Тот немецкий конструктор тоже, наверное, слышал упреки в свой адрес, когда в 1943 году стал проектировать самолет с обратной стреловидностью: так нельзя, это не по правилам. А он построил такой самолет.

– И он летал?

– Летал, дорогие мои, – это Бартини говорил уже для остальных подошедших к кульману. – Реактивный «Юнкерс-287» полетел в 1944 году и показал интересные результаты, а главное, дал много интересных идей, которые, между прочим, пригодились и тем, кто строил самолеты с крыльями и обычной стреловидности.

Он замолчал и вдруг обратился к Симонову:

– А ну-ка, дорогой Михаил Петрович, изобразите здесь самолет своей мечты. Раскрепоститесь.

Все сгрудились около кульмана Бартини и смотрели, как новичок уверенными штрихами набрасывает облик истребителя с сильной стреловидностью (прямой), двумя двигателями, крупным килем…

– Недурно, недурно, молодой человек. Только вы не услышали мою просьбу: раскрепоститесь. Но недурно. И еще, на будущее: никогда не повторяйте находок других, ищите свое. Порой оно может даже идти наперерез общепринятому… А теперь – все за работу.

– Каждый из нас буквально ловил каждое слово Роберта Людвиговича, обращенное к нему, – продолжал вспоминать Симонов. – Удивительное дело: мы не чувствовали в нем начальника, это было другое чувство – чувство общения с мудростью. Судьба одарила его удивительными способностями. Он мог рисовать двумя руками одновременно, мог говорить и читать на шести европейских языках, он увлекался (немного не то слово) логикой, астрономией, физикой, математикой, сочинял стихи, играл на фортепиано, удивлял нас иногда своими телепатическими способностями – он часто отвечал на вопрос, который ему только собирались задать.

Во время работы у нас поощрялись разговоры, споры, неожиданные (сумасшедшие) предложения. Повторяю, Бартини был не столько начальником, сколько старшим, более мудрым наставником.

А вот мнение другого Генерального конструктора, упоминавшегося уже Сергея Викторовича Михеева:

«Судьба подарила мне полтора года непосредственных контактов с Р.Л. Бартини, оставивших удивительные воспоминания и веру в неисчерпаемые возможности человеческого разума… Обычно он говорил о работе очень тихо, спокойно, как о чем-то давно решенном, но для пущей убедительности он сопровождал свой рассказ тезисами, которые навсегда остались в моей памяти как правила Бартини. Вот лишь некоторые из них:

– правило «и – и» вместо «или – или»;

– нельзя догонять, повторяя траекторию лидера, надо идти наперерез;

– зло надо превращать в добро, иными словами, негативный эффект надо заставлять работать в твою пользу».

Накануне праздника Победы 8 мая 1970 года Роберт Людвигович принес две бутылки шампанского и попросил молодежь освободить один из столов. Подняв граненый стакан (другой посуды в рабочем помещении, конечно же, не было), он тихо и проникновенно поздравил своих молодых коллег и воздал должное и тем, кто сражался на фронтах, и тем, кто ковал оружие.

Когда все выпили, Роберт Людвигович сказал, что он с юных лет боролся против фашизма и рад, что и его самолеты внесли пусть небольшой, но весомый вклад в победу.

– Мы немного засмущались (я – точно), поскольку знали уже, что Роберт Людвигович был арестован перед войной, – вспоминал Симонов, – и не поняли (опять же я, может, кто-то из наших знал), о каких его самолетах шла речь.

И Бартини рассказал, что во время войны на базе спроектированного им пассажирского самолета «Сталь-7» был разработан дальний бомбардировщик Ер-2. Он с гордостью говорил, что этот самолет внес свой вклад в победу СССР, поскольку был одной из двух машин, способных долететь с подмосковного аэродрома до Берлина, отбомбиться и вернуться обратно. Вторым таким самолетом был Ил-4.

– Вы хотите спросить, почему «Ер»? А потому, что после моего ареста КБ возглавил один из молодых моих сотрудников 28-летний Владимир Ермолаев, выпускник МГУ. Меня еще некоторое время после ареста возили в КБ, чтобы я закончил переделку «Стали» в ДБ-240 (так поначалу назывался мой дальний бомбардировщик). В историю он вошел под индексом «Ер». Я очень жалею, что не был реализован мой проект, разработанный уже в тюрьме: перехватчик с реактивными двигателями и скоростью, равной двум звуковым. То был 1942-й год…

Но вернемся к воспоминаниям нашего героя. После Казани, после изящных планеров-парителей, после невесомых воздушных шаров Долгопрудного встреча с Бартини была подобна встрече с айсбергом огромного интеллекта, чистого разума, который отнюдь не подавлял, а заставлял поднять голову, устремиться выше и дальше, дальше от земных дрязг и неурядиц, за горизонт и даже далее.

Ко времени описываемых событий у Роберта Людвиговича Бартини сложилась своя космогоническая теория сотворения Вселенной, и он охотно включал в ее обсуждения своих молодых коллег.

Для авиаторов, может быть, несколько обидным прозвучит то, что конструирование самолетов Бартини считал всего лишь ремеслом, а делом своей жизни – теоретическую физику. Он удивлялся тем, почему человечество обходится тремя измерениями, но в его вселенной, вселенной Бартини, их было шесть – три измерения пространства и три – времени.

Он считал, что, изменяя пространство, можно изменить и время, и наоборот. Это было трудно понять его молодым сотрудникам, но такой его постулат не мог не убеждать: «Прошлое, настоящее и будущее – одно и то же. В этом смысле время похоже на дорогу: она не исчезает, когда мы прошли по ней, и не возникает сию секунду, открываясь за поворотом».

– Слушать Роберта Людвиговича было необыкновенно интересно. Ну хотя бы потому, что он всегда говорил необыкновенные вещи. Мы уже привыкли к тому, как говорил он, что авиация стала обыденностью, она утратила элемент чудесности, и это неверно. Господь не заповедал человеку умения летать, и только силой своего разума тот преодолел земное тяготение – гордитесь этим, друзья, вы сверхлюди!

– Стиль работы нашего шефа, – продолжал Симонов, – был очень необычным. Он мог подолгу сидеть, глядя куда-то за горизонт, или вообще с закрытыми глазами, не шевелясь и, казалось, даже не дыша, а потом приходил в себя и выдавал фантастические идеи, большинство из которых на тот момент реализовать было невозможно.

Он ни о чем не жалел. У него не было привычки оглядываться в прошлое, переиначивать жизнь. Он всегда был устремлен в будущее. Замыслы переполняли его, им было тесно в рамках одного какого-то конструкторского бюро, его замыслы должны были претворять в жизнь большие коллективы во имя больших целей.

– Но вернемся к работе, к тому самому океанскому экраноплану. Я, возможно, раскрою какие-то секреты, но какие, собственно, это секреты. То был год 1970-й, так что вспомним проект того удивительного летательного аппарата, идеи которого мы старательно переносили на свои кульманы. Это был воистину гигантский корабль. По размерам он превосходил футбольное поле, толщина его была незначительной, так что он напоминал летающий пирог. Лететь он должен был невысоко над поверхностью моря. На нем была посадочная полоса, запасы топлива и вооружения делали его грозой океанов. Он был практически неуязвим. Попадания вражеских снарядов или даже бомб не нарушали его живучести: бомбы пробивали насквозь этот «пирог». Авиация и средства ПВО, базировавшиеся на нем, были способны атаковать неприятеля и в то же время защитить небо над собой.

Экраноплан Бартини спешит наперерез

На кульмане Бартини каждый день менялись места расположения двигателей, кабин персонала, точек подвески оружия – Бартини спешил довести проект, чтобы (с блеском, на иное он не рассчитывал!) защитить его на предстоящем научно-техническом совете (НТО).

– Его суждения были всегда неожиданны и оригинальны, – продолжает вспоминать Симонов. – Всех, помнится, застал врасплох вопрос, звучавший примерно так: может ли экономическая система, имеющая меньшую мощность, догнать экономическую систему, имеющую большую мощность?

Все, кто был в зальчике, призадумались – мы все выросли в той системе, которую лучше не обсуждать. Но я, тем не менее, ответил, что система меньшей мощности не догонит ее. «А если бежать наперерез?» – спрашивает. «Если наперерез, то догонит». Вот я сейчас нашим экранопланом стараюсь бежать наперерез.

На ученый совет, где надо было защищать идею экра-ноплана (того самого, хозяина двух стихий) Бартини взял с собой Симонова. Как и принято, перед началом доклада на стене были развешены плакаты, схемы, графики. Роберт Людвигович стоял около них, ожидая, когда рассядутся министры (были П. Дементьев от МАПа и Б. Бутома – от минсудпрома), был генерал М. Мишук, заместитель главкома ВВС по вооружению, и еще много людей, причастных к обороноспособности страны.

В общем-то, далеко не сентиментальный Симонов с обожанием смотрел, как его шеф с присущим ему южным темпераментом «летит над волнами», рассказывая о неограниченных возможностях летающего авианосца, как он назвал свое детище.

Когда Бартини закончил, повисла тишина. Никто не изъявлял желания выступить в обсуждении доклада. Председательствующий попросил высказать свое мнение Дементьева, министра авиационной промышленности. Тот пожал плечами: покоритель морских просторов – это по части моряков.

Бутома тотчас возразил: это проект авиапрома, это авиаконструктор придумал, вам им и заниматься.

Единственным, кто высказал свое мнение на совещании, был Ростислав Алексеев, главный конструктор Горьковского КБ судостроения на подводных крыльях. Отец стремительных «Ракет» и «Комет» сказал:

– Я снимаю шляпу перед талантом Роберта Людвиговича.

На следующий день возбужденный и очень довольный своим выступлением Бартини пригласил Симонова:

– Михаил Петрович, надо связанно и очень кратко изложить суть нашей работы. Со слуха трудно сложные вещи воспринимаются, и сформулировать их в качестве документа очень важно. Вы больше других участвовали в проекте, попытайтесь подняться над обыденностью, но вместе с тем связанно и очень кратко.

Симонов «связанно и очень кратко» изложил доклад шефа и спросил, куда отсылать.

– В Совет министров.

Пока бумаги ходят по положенному кругу, мы обратимся к любопытной информации. В газете «Рабочая трибуна» от 14 июля 1990 года появилась любопытная заметка. Приведем ее полностью.

Плывет по морю аэродром

Супертанкеры нынче вышли из моды – слишком уж они экологически опасны. Авария даже одного – серьезная угроза для океана. Можно ли как-то спасти дорогостоящую технику: найти ей более безопасное применение?

Есть выход, считает инженер из Гамбурга Георг Параскевороулос. Он предлагает из пустых супертанкеров сооружать взлетно-посадочные полосы и аэродромы прямо в море. Четыре-пять огромных судов, соединенных последовательно, – почти идеальная площадка для посадки и взлета «Боингов», А-300-600 и других межконтинентальных лайнеров: длина 1800 метров, ширина – 55.

Конечно, будет необходимо срезать все надстройки на верхней палубе, настелить дополнительное покрытие, освободить отсеки судов под аэродромное оборудование и комнаты для пассажиров. Но затраты оправдают себя, считает инженер. Во-первых, в Северной Атлантике, где нет или почти нет аэродромов, они появятся. Во-вторых, морской аэропорт сможет принимать самолеты даже в непогоду – при волне до десяти метров высотой. При желании его можно будет даже разворачивать в удобном направлении ветра. И решающий аргумент – стоимость. Строительство аэропорта-танкера обойдется примерно в 120 миллионов долларов. Сухопутный вариант обойдется намного дороже, да и не всегда можно выбрать для него место. А. Федоров».

Что, идеи Бартини живут? Только ли лайнеры могут садиться на полосу плавучего аэродрома…

Снова пред ясные очи министра

А бумаги тем временем сделали положенный круг, и через неделю последовал звонок из министерства.

– Товарища Симонова желает видеть товарищ министр завтра в 11.00, – проговорил металлический голос в трубке.

– Это по поводу нашего письма, – сказал Бартини.

– Это уж точно…

Несмотря на то, что в кабинете было прохладно, лысина Дементьева была усыпана бисеринками пота.

– Ты думал, что оно (он потряс письмом, в котором «связанно и очень кратко» было изложено содержание доклада Бартини) еще куда-нибудь пойдет, кроме меня? – он бросил письмо на стол. – Ты, наверное, Симонов, думаешь, что вы все очень умные, а министр у вас ретроград, ничего не понимает и камнем лежит поперек прогресса? Неужели ты считаешь, что я не оценил полета фантазии нашего замечательного Роберта Людвиговича? Но ведь то, что он предлагает, подразумевает создание фактически новой подотрасли, столь же сложной, как, например, вертолетостроение, только гораздо более сложной. Нужны новые заводы, инфраструктура, специалисты нового профиля, вузы. Сможет ли министерство авиационной промышленности, загруженное выше головы заказами ВВС, заняться этим проектом? Нет! Вот почему я молчал. А теперь я вот что скажу тебе, поборник прогресса: прошел ты школу у Бартини отличную. Если ты думаешь, что я хочу сложный проект завалить, чтобы министерство не загружать и тем самым и Бартини загубить, то ты ошибаешься. Знаешь, как Бартини в 1956 году из Новосибирска в Москву попал и в тот же день орден Ленина получил? Не делай удивленные глаза, не знаешь. А дело было так. В 1956 году, как ты помнишь, двадцатый съезд партии прошел, и в числе почетных его гостей был председатель Итальянской коммунистической партии товарищ Пальмиро Тольятти. Так вот, он во время перерыва в холле Дворца нашел время спросить у Хрущева, а как, дескать, поживает наш дорогой товарищ Бартини, коммунист, который еще до войны отправился в Советский Союз строить красные самолеты? Никита Сергеевич, конечно, ни сном, ни духом не знал ни о каком Бартини, но, услышав про самолеты, тотчас окликнул меня. Я подошел к нему, выслушал, а сам в панике: я тоже про него ничего не знал, слышал только, что репрессирован. Но виду не подаю и бодрым голосом докладываю, что трудится по специальности, сейчас только в отъезде, где-то в командировке. Товарищ Пальмиро лучится удовлетворенный, товарищ Хрущев потирает руки и глазами мне команду дает, мол, исчезни. Тут же ко мне помощники его подскочили: в чем дело и что надо делать? Выяснилось: он в Новосибирске. К утру следующего дня оформили приказ о переводе, быстро подготовили указ о награждении товарища Бартини орденом Ленина. Но в Москву чуточку позже привезли, чтобы не встретился с Тольятти. Вот так-то! Ты думаешь, я не понимаю, каким мы богатством располагаем, но, увы, пока что мы не можем им распорядиться. Не можем мы порой всех фантазий гениального Бартини не только осуществить, но и понять. Вникаешь? Но учти, что это я говорю только для тебя, не вздумай ему рассказать. А вот с тобой уже что-то надо решать. Сколько сейчас тебе? Тридцать девять? Пора на ВВС работать, боевой техникой заниматься. Поразмысли, куда бы ты хотел – к Яковлеву, Микояну, Ильюшину, Сухому или еще куда, собери информацию и на будущей неделе – ко мне. Может, в науку? Все. Свободен!

Симонов рассказал Бартини все как было (опустив то, что Дементьев наказал), но Роберт Людвигович к рассказанному отнесся спокойно:

– Пора вам, Михаил Петрович, выходить на большую дорогу авиастроения. Ваш потенциал требует дела. Вам нужно обязательно в хорошее КБ. Не соглашайтесь на преподавание, не стоит на научную работу – это не ваше. Вон смотрите, как получилось у Мясищева! Вот уж кто был в Советском Союзе конструктор божьей милостью – самый крупный талант из ныне здравствующих. А вот ликвидировали его ОКБ-23, и все! Самого Владимира Михайловича вроде бы и не понизили – начальником ЦАГИ сделали, и что? Получили хорошего администратора, а загубили великолепного конструктора, одного из лучших в мире, поверьте мне. Только в КБ вам надо! Только в КБ, в хорошее, мощное, с хорошей школой. И главный мой совет: не бойтесь себя! Вы в достаточной мере сумасшедший, у вас будет получаться.

– Мне Дементьев дал свободу выбора.

– Это ко многому обязывает. Но я ничем не могу помочь, я плохо знаю нынешних конструкторов. Нравятся мне Микоян с Гуревичем, присматриваюсь я к машинам Сухого – здесь с некоторой даже особой заинтересованностью. Мое КБ, как вы, наверное, знаете, в 1944 году (это уже много позже моего ареста) было расформировано и влито во вновь созданное КБ Павла Осиповича Сухого. Так что я за этим коллективом с особым пристрастием слежу. Хорошие машины у Сухого. Сыроваты бывали, правда, на первых порах, но это, действительно, детская болезнь… Очень сильный коллектив.

«Требуй от жизни невозможного, и получишь максимум!»

Задолго до 11.00 Симонов был в 26-м доме на Уланском, в министерстве то есть. Он сразу прошел в 1-й главк, встретился с сокурсниками, побывал в курилках, пообщался с новыми знакомыми – Михаил Петрович умел быстро заводить друзей (равно как и врагов), напитался информацией и за четверть часа до назначенного срока был уже в приемной министра. Он знал, что Дементьев установил в министерстве режим точности и сам показывал тому пример. Эта привычка к точности у министра, как и у всех, кто работал со Сталиным, была неискоренимой.

Дементьев вошел в контакт с вождем в 1940 году, когда в возрасте 33 лет стал первым заместителем наркома авиационной промышленности, и с того времени, находясь у руля авиастроительной отрасли, старался привить своим подчиненным этот стиль, недвусмысленно демонстрируя окружающим, кто в доме хозяин.

Дементьев Петр Васильевич (1907–1977) – советский государственный деятель, министр авиационной промышленности СССР, генерал-полковник-инженер. Дважды Герой Социалистического Труда (1941, 1977). Лауреат Сталинской премии (1953). Род. в Симбирской губ. Окончил в 1931 г. Военно-воздушную инженерную академию им. Н.Е. Жуковского.

После завершения учебы П.В. Дементьев был направлен в НИИ ГВФ, а с 1934 г. стал работать в авиапромышленности, пройдя к 1941 г. путь до заместителя наркома. А в 1953 г. он был назначен министром авиационной промышленности СССР, встав во главе советского авиапрома почти на четверть века.

Награжден 9 орденами Ленина, орденами Красного Знамени, Кутузова 1-й ст. и Суворова 2-й ст., двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом Красной Звезды, медалями.

И сегодня в беседе с Михаилом Симоновым, который волей случая (а может, и глупости – с кем по молодости не бывает) стал его протеже, Дементьев попытался дать понять, кто в доме хозяин. Хотя получилось у него на сей раз, кажется, не очень.

Прежде, чем спросить, что надумал Симонов, министр дал вроде как бы вводную: он рассказал, что сейчас наиболее остро стоит вопрос создания «стального» истребителя МиГ-23 и штурмовика Су-24 (министр употребил заводской термин «шестерка», то есть Т-6 – рабочее обозначение опытного самолета). И та, и другая машины идут непросто, много новинок, которые трудно даются и конструкторам, и производственникам. И на МиГе, и «сухарям» нужны свежие силы, нужно как можно скорее ввести эти машины в строй, запустить серию, начать вооружать наши ВВС самолетами нового поколения.

Симонов молча слушал, кивая головой, ожидая, когда министр подойдет к главному. И, словно услышав это, Дементьев спросил:

– Ну, что, надумал, где дальше жизнь-карьеру будешь строить? Решай и начинай работать. Ты и так мне много хлопот доставил.

– Я бы хотел работать на фирме Сухого, Петр Васильевич.

– Все, на том и порешили. Подожди минуту.

Дементьев протяну руку к тумбочке, где стояли телефоны разных цветов и фасонов. Он выбрал черный аппарат, надиске которого были прикреплен герб Советского Союза. Два вращения диска, и вот уже в наступившей тишине Симонов отчетливо услышал голос в трубке:

– Это Сухой. Здравствуйте, Петр Васильевич. Слушаю вас.

– Привет, Павел Осипович. Как дела с «шестеркой» идут? Меня интересуют сведения из Ахтубы по четвертому экземпляру.

Правительственная связь работала четко, и Симонов прекрасно слышал все вплоть до оттенков голосов.

Собеседник министра на том конце провода стал неторопливо излагать суть дела, но Дементьева в этот раз подробности не очень волновали.

– Вот и хорошо. Все понятно, Павел Осипович. У меня как раз есть человек, которого на «шестерку» ты мог бы и поставить.

– Кто такой? – металлическая мембрана сделала голос в трубке тревожным.

– Симонов Михаил Петрович. Раньше он в Казани работал.

– Не знаю такого, – голос стал совсем сухим.

– Сейчас он у Бартини, – пытался донести свою мысль министр.

– У меня переизбыток специалистов, не нужны мне люди. Спасибо за заботу, Петр Васильевич.

– Не спеши! Я дело говорю…

– Спасибо за заботу, Петр Васильевич. Дело в том, что… – и в трубке зазвучали гудки отбоя…

Министр, багровый от гнева, смотрел на пикающую трубку и в сердцах швырнул ее на рычаги аппарата, словно это была не «козырная вертушка», а презренный телефонавтоматовский прибор.

Здесь сделаем паузу. Уж больно нереалистично выглядит описанная сцена.

Я дважды слышал из уст Симонова рассказ о его направлении Дементьевым в КБ Сухого, и оба раза звучал тот факт, что разговор закончил именно Сухой, вежливо поблагодаривший министра за заботу. Собственно, второй раз эту сцену Симонов повторил через несколько дней по моей просьбе, поскольку я выразил недоумение (если не сказать недоверие).

– Михаил Петрович, еще раз задаю вопрос: кто прервал разговор – Дементьев или Сухой?

– Еще раз отвечаю: Сухой. Несколько неуклюже поблагодарив за заботу, он положил трубку.

– Но этого же просто не может быть! Любой министр, тем более такой, как Дементьев, никогда не позволил бы себе такого!

– Тут надо знать такую вещь, – улыбнулся моей наивности Симонов. – Сколь бы высоко ни сидел любой министр, какова бы у него ни была власть, снять Генерального конструктора он не мог. Не имел права! Генеральный конструктор, как и сам министр авиационной промышленности, был номенклатурой Секретариата ЦК КПСС. Ну а коли Секретариат ЦК назначал Генерального конструктора, то и снять его с поста мог только этот орган. Конечно, мнение министра было важным, очень важным, но – только мнение. И как бы ни был разгневан министр на Павла Осиповича, разыгрывать карту обиды он не мог – ОКБ Сухого тогда было на вершине своих возможностей, к нему хорошо относились военные, оно было заряжон на очень перспективные проекты, уже упоминавшаяся «шестерка» чего стоила. Так что затевать в это время свару с Сухим было не ко времени, это была бы многоходовка с неясным концом, и он предпочел этот инцидент пока спустить на тормозах.

– Что значит «пока»?

– А то, что в многоходовке, что я сейчас упоминал, чаще всего искусней бывает тот, у кого больше возможностей. В авиапроме хорошо помнили, как тот же Дементьев расправился с много позволявшим себе (по его мнению) знаменитым Героем, летчиком М.М. Громовым – комар носа не подточил бы, а ведь сколько защитников у великого летчика, основателя ЛИИ было!

А как он уволил подошедшего к пенсионному рубежу выдающегося конструктора авиадвигателей академика А.А. Микулина – это же просто аппаратный шедевр. Только Сталинских премий у того было пять, по-моему. Геройская звезда. И приказ: пожалте на заслуженный отдых в 60 лет.

– Храни нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь?

– Во-во! Я ведь после этого злосчастного телефонного разговора в глазах Сухого (и суховцев) невероятным образом сразу попадал в число тех, кому покровительствует министр, хотя, видит бог, он вовсе не держал ничего подобного в уме, ему хотелось побыстрей от меня избавиться и забыть обо мне. Более того, я сразу попадал в ранг блатных, а таких нигде не любят. Нигде, а не только у суховцев. Так что тот звонок мне сильно испортил начало моей работы там…

– Да уж… И что же дальше?

– Дементьев был очень раздосадован. И, похоже, не столько отказом Сухого, сколько тем, что вся эта сцена разыгралась в моем присутствии. Ему надо было срочно спасать ситуацию, и министр показал, что это он умеет. Он тотчас поднял трубку еще одного телефона (без герба) и сказал:

– Соедините меня с Ивановым… Каким-каким… С тем, который заместителем у Сухого…

Тридцать секунд длилось молчание, наконец на другом конце провода обозначился абонент, и Дементьев, не переводя духа, тут же сказал ему:

– Слушай, Евгений Алексеевич, я направляю к вам на фирму Симонова Михаила Петровича на должность заместителя главного конструктора. Энергичный мужик, загрузите его настоящей работой. Все. Завтра доложишь.

И положил трубку на рычаги аппарата.

– Все. Выходи завтра на работу. Тебя там, думаю, поставят на гиблый участок, скорее всего, на Т-6. Справишься с «шестеркой» – будешь человеком. Все. Свободен.

Симонов поднялся с кресла и направился к двери.

– Стой! – министр подошел к нему вплотную. – Вот тебе мой девиз: «Требуй от жизни невозможного, и получишь максимум!»

– Михаил Петрович, – это уже я продолжал доискиваться до истины, – а конфликт не мог разгореться уже на фирме Сухого. Ведь Павел Осипович мог встать в позу: я, дескать, отказал, и ты, Иванов, не встревай сюда, не неси мне приказ на подпись и не подписывай сам.

– Исключено. Поступить так – это означало бы, что Сухой вступил в открытый конфликт с министром, и здесь он стопроцентно проиграл бы, никто в ЦК не поддержал бы его глупого ущемленного самолюбия. Сухой сказал свое слово: он не хотел видеть меня в своем КБ и давал понять, что мне придется в этом случае несладко в его коллективе. А вот Иванов не мог ослушаться министра. Если Сухого Дементьев не мог снять с работы, то от Иванова он избавился бы в два счета, заместитель главного конструктора обязан был выполнить приказ министра. Обязан, что он и сделал.

– Как вы говорите: вам сразу же определялась «несладкая» жизнь. Вы были к этому готовы?

– Я хочу сразу сказать, что сладкой жизни у авиаконструктора нет и быть не может – не та профессия, ну а что касается взаимоотношений в коллективе, то я был уверен, что рано или поздно все встанет на свои места.

На завод «Кулон», то есть к Сухому

В ноябре 1970 года вышел приказ о зачислении М.П. Симонова заместителем главного конструктора Московского машиностроительного завода «Кулон» (п/я в-2481 министерства авиационной промышленности СССР).

Главный конструктор П.О. Сухой хоть и подписал приказ, но нового заместителя главного конструктора так и не принял. Отчужденно и, скорее, неприязненно держался Е.И. Иванов, болезненно воспринял чужака О.С. Самойлович, заместитель Сухого, неформальный глава мозгового центра ОКБ.

Голоса из ОКБ:

Уже упоминавшийся В.П. Бабак вспоминал то время: «После появления Симонова Иванов зашел ко мне, говорит, не знает, что с ним делать.

Это было действительно так. Силовое внедрение нового человека, тем более на должность сразу заместителя главного конструктора ломало установившиеся связи».

Вспоминает А.Ф. Барковский (цитируется по монографии «Генеральный конструктор М.П. Симонов»):

«Он пришел в ОКБ чужаком, там уже сложилась своя вполне определенная вертикаль руководства: Сухой – Иванов – Самойлович, который был, если угодно, интеллектуальным центром коллектива. И тут появляется Симонов. Так что его вхождение было, скажем так, не безболезненным. Тем не менее светлая голова и блестящий конструкторский талант постепенно сделали свое дело».

Отметим в последней фразе слово «постепенно».

О.С. Самойлович: «Аналогичная ситуация сложилась и с заместителем Главного конструктора М.П. Симоновым, переведенным к нам от Р.Л. Бартини. Придя на работу в КБ Сухого, он всеми силами добивался того, чтобы П.О. дал ему самостоятельную тему. Я ему тогда помог – ходил с этим вопросом к Генеральному несколько раз. Наконец Сухой согласился и назначил Симонова руководителем темы Су-25 (именно поэтому на окончательном компоновочном чертеже самолета Су-25 стоит его утверждающая подпись)».

В своей книге воспоминаний «Рядом с Сухим» Олег Сергеевич Самойлович пишет более пространно о том, какая работа предстояла новичку над новым боевым самолетом:

«А вот следующий самолет – Т8-4 оказался на редкость удачным. Он-то и стал эталоном для серии по летно-техническим характеристикам. Именно на нем проводились все зачетные испытания на устойчивость, управляемость и сваливание. В настоящее время эта машина находится в лаборатории кафедры проектирования самолетов МАИ. И каждый раз, подводя к ней студентов, я испытываю гордость за то, что мы сумели создать действительно «солдатский» самолет, простой и надежный в управлении. Су-25 очень трудно ввести в штопор, но даже если он в него и входил, то достаточно было бросить ручку, и самолет самостоятельно через 1,5–2 витка выходил из него. В ноябре 1975 г. посмотреть штурмовик приехал министр обороны А.А. Гречко. Его сопровождало почти все высшее руководство министерства обороны – сплошные маршалы и генералы армий. «Полное собрание больших чинов» было связано с 60-летней годовщиной Советской власти. По этому случаю в Москву прибыли практически все высшие военачальники, а на Ходынском поле, под маскировочными сетями, была устроена выставка новейших образцов военной техники. И вот подходит время нашего доклада, все маршалы и генералы в сборе, а Иванова нет. Казаков, наш министр, в ярости: «Где Иванов? Кто будет вместо него докладывать?» Я как мог его успокоил, мол, нет Иванова – сам доложу, и пошел готовиться к выступлению. А буквально за минуту до приезда А. Гречко появился взмыленный Евгений Алексеевич. Оказалось, что у него сломалась машина и он добирался на попутках. Иванов рассказал о самолете Су-25, о его потенциальных возможностях при появлении новых образцов оборудования и вооружения. Когда он, стоя у плаката, рассказал, в частности, о неуправляемой ракете С-25С с боеголовкой, начиненной стрелами для поражения живой силы противника, и о том, что плотность поражения ее составляет 1,5 стрелы на квадратный метр, аудитория оживилась. Гречко спросил: «А с кем это ты воевать собрался, с полевыми мышами что ли?»

Однако недолго довелось поработать по этой теме новичку. Не скрывавший своих антипатий к назначенцу «сверху» Е.А. Иванов добился-таки отстранения Михаила Петровича от руководства темой. Пробыв в этой должности не более месяца, Симонов был отстранен от нее под предлогом того, что ему неплохо было бы поработать «в поле», то есть на летных испытаниях. О конкретном назначении ему будет сообщено позже».

Особенности внутривидовой борьбы

Здесь мы подошли к особенностям внутривидовой борьбы, которая была характерна для таких закрытых профессионально ориентированных структур, как советские отраслевые министерства, существовавшие в условиях плановой экономики. Конструкторские бюро, специализированные заводы (в первую очередь сборочные), выполняя поставленную правительством задачу – выпуск авиационной техники для военных и мирных целей, отнюдь не всегда были союзниками в этом деле. Более того, между ними были серьезные трения. Начнем с того, что практически все наши прославленные конструкторские коллективы были в какой-то степени соперниками в деле продвижения своих изделий в серию, в деле увеличения финансирования своих проектов, выбивания большего числа наград, званий, лауреатских знаков и пр. для своих специалистов, получения жилой площади для своих работников и т. д. Люди, попадавшие в КБ после института или переводившиеся из других городов, редко переходили в другие КБ, чужаков обычно не жаловали и на карьерной лестнице они размещались на нижней ступеньке.

И пока М.П. Симонов целый месяц ходит на работу, не имея четко поставленной задачи, мы проиллюстрируем вышесказанное воспоминаниями другого авиаконструктора – Е.Г. Адлера, который после окончания Академии МАП (до нее он работал в ОКБ А.С. Яковлева) получил распределение к Сухому и уже начал работу в проекте Су-7. Особо отметим здесь, что Павел Осипович сам пригласил Адлера в свое КБ. Вот строки из воспоминаний Адлера.

«Когда я, предварительно созвонившись, появился с новыми схемами в просторном кабинете Сухого, там оказались собранными все основные руководители ОКБ. Пришлось делать импровизированный доклад. Вот его тезисы: изменить силовую схему крыла, перенести стойки основного шасси с фюзеляжа на крылья, ликвидировать вырезы в фюзеляже и узлы крепления стоек шасси, на их месте разместить топливные баки упрощенной формы и большей емкости, горизонтальное оперение, поделенное на стабилизатор и рули высоты, заменить на цельное, отклоняемое необратимым бустером.

Этот доклад поначалу особых возражений не вызвал, но через несколько дней началась настоящая битва идей. Первым ринулся в бой отдел прочности под руководством заместителя главного конструктора. Он представил Сухому сравнительную весовую сводку, из которой было видно, что никаких преимуществ у крыла предлагаемой новой конструкции нет. Но знакомая прочнистка мне конфиденциально сообщила, что, по расчетам весовой бригады, система силовой структуры крыла – так называемой «кочерги» – проигрывала в весе схеме с внутренним подкосом, которую я предлагал, 300–350 кг.

Я, понадеявшись на первоначальную реакцию Сухого, стал горячо отстаивать новую схему, но поддержки не получил. Единственным результатом этого спора оказалось решение главного конструктора запустить в детальное проектирование обе схемы, чтобы затем уже по сумме реальных весов конкретных деталей крыла определить вес крыла в обоих вариантах и выбрать наилегчайший.

Пока шел спор о крыле, в атаку перешла бригада шасси, доказывая, что в отведенном месте в крыле шасси не укладываются. Особенно горячился начальник бригады (здесь и далее фамилии я опустил. – Ю.О.). Пришлось сделать макетное крыло в масштабе 1:10 и воочию доказать, что шасси прекрасно укладывается между передним лонжероном и силовым внутренним подкосом.

Отдел управления во главе с его начальником сопротивлялся дольше всех. Раздельное горизонтальное оперение не только продолжали проектировать, его даже построили в металле и только тогда параллельно стали проектировать цельноотклоняемое горизонтальное оперение.

Из сравнительного расчета весов двух вариантов конструкции Су-7 было установлено, что общая экономия веса составила 665 кг: крыло оказалось легче на 400 кг, фюзеляж – на 150, шасси – на 80 и оперение – на 35 кг… Даже суховатый Сухой бросил такую фразу: «По схемам Адлера конструкции получаются легче».

Между тем картина неблагополучного обтекания крыла в 60 градусов не выходила у меня из головы. А что, если, размечтался я, взять да и заменить стреловидное крыло на треугольное? Под условным названием Т-3 такой проект был проработан в нашей бригаде и представлен главному конструктору.

Сухой сходу одобрил. Через ЦАГИ и другие ключевые организации проект прошел легко, и задание вскоре было получено. В бригадах ОКБ на этот раз все прошло без особых споров, и фабрика рабочих чертежей заработала на высокой скорости. Этот самолет в дальнейшем был благополучно построен, испытан В.Н. Махалиным, оправдал заложенные при его проектировании конструктивные и расчетные предпосылки, принят на вооружение ПВО и показал не только высокие для своего времени летные данные, но и неожиданно хорошие пилотажно-маневренные свойства. Вслед за Су-7 ему было присвоено наименование Су-9.

В самый разгар работы над новым проектом как гром среди ясного неба по адресу нашей бригады и моему лично обрушился ряд последовательных ударов.

Первый из них нанес заместитель главного конструктора и по совместительству секретарь партбюро КБ. Выступая на собрании с резкой критикой бригады эскизного проектирования, он заявил, что по вине Адлера по два раза разрабатывались рабочие чертежи крыла шасси, оперения и фюзеляжа Су-7, из-за чего затянулась постройка самолета. Он предложил вынести мне выговор с занесением в личное дело за недобросовестность в работе.

Выступив сразу же вслед за секретарем, я, подтвердив факт двойного проектирования, отметил, что тогда работа КБ находилась еще в начальной стадии и предложенные существенные изменения эскизного проекта были осуществлены безболезненно. Однако многие начальники отделов и бригад КБ предпочли упорное сопротивление нововведениям, яростно оспаривая их целесообразность.

Только после двойного параллельного проектирования, убедившись на собственном опыте в преимуществе новых схем, все наконец успокоились. Так кто же виноват в затягивании сроков Су-7?

Собрание не поддержало своего желчного, несимпатичного секретаря и никакого выговора мне не вынесло.

Дальше – больше. В стенгазете КБ появляется статья начальника отдела оперения и управления Поленова аналогичного содержания с критикой в тот же адрес.

Через несколько дней на техническом совещании в кабинете главного конструктора выступил весьма авторитетный специалист, руководитель бригады фюзеляжа с нападками на работу бригады эскизного проектирования. Его выступление было хорошо аргументировано, речь была убедительной, а факты – вескими…

Та же сцена, только с другими действующими лицами, повторилась еще раз на профсоюзном собрании, иначе говоря, на общем собрании КБ. Несмотря на непривычную для меня обстановку большого собрания, множество людей, я не постеснялся выступить и здесь, разъясняя собравшимся свою позицию. Осуждения организаторам этого «суда» и тут добиться не удалось.

Что бы это все значило?

Ведущий конструктор Николай Фураев, работавший еще в ОКБ В.Г. Ермолаева, на этот вопрос ответил так:

– А ты разве не знаешь о существовании «подпольного штаба»?

– Нет.

– Когда умер наш главный конструктор Ермолаев, в МАПе решили не назначать нового, а под предлогом укрупнения слить осиротевшее ОКБ Ермолаева-Бартини с ОКБ Сухого. Тогда к нам пожаловал А.С. Яковлев, бывший в то время заместителем наркома по опытному самолетостроению, и заявил:

– Мы пока не будем назначать или смещать начальников отделов и бригад. Пусть в каждой бригаде и отделе будет по два начальника: один из ОКБ Сухого, другой – Ермолаева. Немного так поработаете, а там сама жизнь подскажет: кто посильнее – останется начальником, послабее – заместителем.

Суховцы, прекрасно зная своего интеллигентного и, как ему самому, вероятно, казалось, справедливого шефа, создали «подпольный штаб» для оказания «объективного» давления на главного конструктора и для создания видимости общественного мнения… Они распределяли роли: один должен выступить на партсобрании, другой – на профсоюзном, кому-то поручалась статья в стенгазете, кто-то будоражил людей внутри бригады или отдела. Спустя некоторое время судьбу ермолаевца должен был решать Сухой. Один из членов «штаба» мимоходом подбрасывал ему сомнения в благополучии обстановки в соответствующем подразделении, а другой, наиболее авторитетный, прямо и открыто ставил вопрос на очередном техсовете».

Павел Осипович Сухой, действительно, был справедливым и честным человеком, но даже если королей играет свита, то как противостоять свите руководителям меньшего ранга? Во время откровенного разговора Адлера с Сухим последний высказал удивление услышанному, но предпринимать ничего не стал. Адлер вынужден был покинуть бюро Сухого и вернуться к Яковлеву. Впрочем, в воспоминаниях О. Самойловича названа другая причина увольнения Адлера: систематические опоздания на работу…

Столь подробно я остановился на этом эпизоде вовсе не для того, чтобы выяснять сейчас, кто был прав в том давнем конфликте, тем более что фамилии практически всех участников его я из текста Адлера убрал. Мне важно было показать технологию организации общественного мнения, доведения неугодного человека до увольнения. Я специально написал «до увольнения», потому что не хотел касаться тех достопамятных времен, когда исход такой травли мог быть совсем другим.

Существовало «теневое правительство» в ОКБ А.С. Яковлева, о трудностях вхождения в коллектив вспоминали и вертолетчики-камовцы… Увы, это, пожалуй, надо было принимать как данность. Все мы человеки…

Да и наивно было бы думать, что все сотрудники бесчисленных КБ в системе авиапрома работали дружно, слаженно, претворяя в жизнь указания партии, правительства, собственного руководства. Нет, люди всегда оставались людьми, и человеческие страсти, такие как честолюбие, зависть, корыстолюбие, карьеризм, авиаконструкторам присущи в той же мере, что и остальным людям. А может, и не в той мере. Дело в том, что полтора десятка вузов, готовивших авиационных специалистов, ежегодно распределяли по многочисленным конструкторским КБ сотни молодых инженеров, которые вставали в очередь вслед за пришедшими в коллектив годами ранее специалистами, так же, как и они, рвались сделать себе имя, карьеру, занять более почетный или престижный пост в рамках бригады, отдела, всего КБ. Очередь двигалась медленно, чаще всего вакансии случались из-за естественной убыли вышестоящих руководителей. Самые масштабные передвижки происходили, когда умирало первое лицо, но это, ясное дело, случалось редко. Первые чаще всего оставались на посту до последнего стука сердца, который мог произойти и в семьдесят, и в восемьдесят, и даже позже. Поэтому понятно, как встречали в коллективах людей, внедренных со стороны, обладателей мохнатой лапы, сынков и племянников первых лиц… Для иллюстрации вышесказанного скажем, что на первых порах работы М.П. Симонова в ОКБ Сухого там активно распространялся слух, что Михаил Петрович женат на дочери Л.И. Брежнева (больше всего над этим смеялась Капитолина Федоровна, жена М.П. Симонова).

«В авиапроме всегда играли по своим правилам», как сказал когда-то заместитель министра В.Т. Иванов.

В советское время об этом не очень писалось в прессе (точнее, в прессе не писалось никогда), мало упоминалось в мемуарах (хотя в книгах тех же А.С. Яковлева, А.И. Шахурина, И.Ф. Петрова глухо проскальзывали отголоски внутренних конфликтов, которые сотрясали авиапром) и никогда – в официальных документах. В постсоветское время те, кто посчитал себя в некотором смысле обойденным, попытались рассказать откровенно о том, что их волновало на работе в новых местах. Едва ли не первым был Л.Л. Селяков, ведущий конструктор ОКБ Мясищева, в книге «Тернистый путь в никуда», рассказавший о том, как его встретили в ОКБ Туполева и как ему там работалось. Цитировать не буду, все очень похоже на описанное выше.

Есть рукописные воспоминания сотрудника ОКБ Р.Л. Бартини, который рассказывал, как встретили помилованного Роберта Людвиговича в Люберцах. А именно туда, как мы уже знаем, определили Бартини – на базу ОКБ Н.И. Камова, которому поручили поделиться с Бартини не только производственными площадями, но и специалистами…

В авиапроме играют по своим правилам…

Но вернемся в ОКБ П.О. Сухого, где вот уже целый месяц томится без определенной задачи М.П. Симонов.

Высоты Сухого, до которых еще идти и идти…

«Начнем с истории», – решил про себя Симонов.

Истоки суховской фирмы, как уже успели рассказать старожилы любопытному новичку, берут свое начало с бригады № 4 АГОС ЦАГИ, которую в октябре 1930 г. возглавил П.О. Сухой. Она работала над туполевскими машинами И-4, И-14, доводила рекордный самолет РД, на котором экипажи В.П. Чкалова и М.М. Громова летали через полюс в 1937 году. Но подлинным днем рождения КБ П.О. Сухого является 29 июля 1939 г., когда бригада конструкторского бюро Московского завода № 156, возглавляемая П.О. Сухим, для внедрения ББ-1 в серию была в полном составе переведена из Москвы в Харьков на серийный завод № 135, осваивавший выпуск самолетов Су-2. Затем перевод в Подлипки на завод № 289, эвакуация в Пермь и по возвращении новое место работы – территория завода № 464 в Тушино.

В предвоенные годы и первые годы Великой Отечественной войны коллектив обеспечивал серийный выпуск самолетов Су-2, в период с 1940 по 1942 г. их было выпущено 893 экземпляра.

14 ноября 1949 года ОКБ было ликвидировано. Восстановлено в мае 1953 г., и П.О. Сухой был вновь назначен главным конструктором ОКБ-1, сформированного в 1952 г. с целью определения возможности использования конструктивно-технологических решений, примененных на американском самолете «Сейбр«. В качестве производственной базы ему был определен завод № 51, переименованный в 1965 г. в ММ3 «Кулон».

Второе рождение ОКБ по времени совпало с появлением сверхзвуковой реактивной авиации. В августе 1953 года вышло постановление правительства, по которому ОКБ П.О. Сухого поручалось создание двух совершенно новых типов истребителей. Поэтому основными направлениями в работе конструкторского коллектива на начальном этапе стали сверхзвуковые истребители С-1 и Т-3. В то время в ЦАГИ не могли определиться, крыло какого вида в плане лучше для реактивных самолетов – треугольное или стреловидное. Так в ОКБ Сухого решили развивать оба варианта, присвоив изделиям шифры: Т – треугольное крыло, С – стреловидное. Эти две темы стали основными для ОКБ на ближайшие годы. Первый полет фронтового истребителя С-1 состоялся в сентябре 1955 года, в 1957 году запущенного в серию под обозначением Су-7. Серийное производство этих истребителей продолжалось более 15 лет, было выпущено свыше 1800 машин различной модификации, самолеты поставлялись на экспорт в девять стран мира. На базе С-1 создается семейство истребителей-бомбардировщиков Су-7 (Су-7Б – серийный вариант; Су-7БМ – с увеличенным запасом топлива, тормозными парашютами и катапультируемым с нулевой высоты креслом; Су-7БКЛ – для посадки на неподготовленную ВВП; Су-7БМК – с системой слепой посадки; Су-7У и Су-7УМ – двухместные учебно-тренировочные). ОКБ Сухого спроектировало истребитель-перехватчик с треугольным крылом Т-3, который стал прототипом перехватчиков Су-9 и Су-11. Первый полетТ-3 совершил в июле 1957 года, серийно было выпущено более 1100 самолетов. Самолеты этого типа в 60-е годы были самыми скоростными в СССР и оставались на вооружении вплоть до 1980 года. В мае 1962 года совершил первый полет всепогодный перехватчик Су-15 (Т-58), который отличался высокой степенью автоматизации полета. Было построено около 1500 самолетов Су-15 различных модификаций. С-21 И, первый отечественный самолет с крылом изменяемой стреловидности, совершил первый полет в августе 1966 года и стал прототипом истребителя-бомбардировщика Су-17. Истребитель-бомбардировщик Су-17 – родоначальник самого большого семейства модификаций самолетов марки Су. Серийный выпуск Су-17 осуществлялся с 1969 по 1973 год. Серийный выпуск различных модификаций Су-17 продолжался до 1990 года. Опытный Т-3 послужил основой для первого отечественного авиационного ракетного комплекса перехвата целей Су-9-51 и созданных позднее комплексов Су-11-8М и Су-15-98(М). В дальнейшем сохраняется принцип присвоения заводских шифров самолетам по форме крыла в плане (С-80 – это Су-80, Т-10 – это Су-27 и др.). Хотя чем дальше, тем больше этот принцип носит условный характер.

С 1962 года велись работы по созданию дальнего ударно-разведывательного комплекса Т-4, первый полет опытной машины состоялся 22 августа 1972 года. Впервые в практике авиастроения на этом самолете были внедрены: сварной планер из титана и высокопрочных сталей, электродистанционная система управления, высокотемпературная многократно резервированная гидравлическая система сверхвысокого давления, многоцилиндровые гидроприводы рулевых поверхностей, автомат тяги, регулируемый воздухозаборник смешанного сжатия, внутренние отсеки вооружения и многие другие оригинальные устройства и технологические решения, это было связано с необходимостью разработки конструкции и систем, работающих в условиях высоких рабочих температур, определявшихся заданной крейсерской скоростью до 3200 км/ч. Такой скорости полета не было не только у существующих истребителей, но и у большинства управляемых ракет. Этот самолет, обогнавший в научно-техническом плане свое время более чем на 20 лет, постигла участь многих блестящих начинаний П.О. Сухого. Летные испытания Т-4, начатые в августе 1972 г., проходили без серьезных замечаний к материальной части. Были сняты все опасения, связанные с использованием электродистанционного управления и электрогидравлических рулевых приводов, подтвердили свою работоспособность основные системы самолета. В октябре 1974 г. неожиданно для руководства и коллектива КБ работа по теме была прекращена на этапе летных испытаний опытного самолета. Через много лет выяснилось, что самолет Т-4 составил серьезную конкуренцию разработкам ОКБ А.Н. Туполева, что явилось причиной прекращения работы по этому самолету и стало огромной потерей для отечественного авиастроения.

В 1969 году поднимается в воздух фронтовой бомбардировщик Су-24 с крылом изменяемой стреловидности, первый советский всепогодный ударный самолет. Он был принят на вооружение в 1975 году. Су-24 строился серийно и имел несколько модификаций. Серийное производство всех модификаций было прекращено в 1993 году, всего было построено около 1200 бомбардировщиков.

В 1975 году первый полет выполняет бронированный штурмовик Су-25, предназначенный для поражения целей на поле боя. Су-25 – первый советский серийный реактивный штурмовик, имеет несколько модификаций и долгое время составлял основу армейской авиации.

Симонову пока неведомо, сколько будет выпущено Су-25 и Су-24, он как раз считает, что именно с ними, а точнее, с Су-24 («Справишься с «шестеркой» – человеком будешь», – он помнил напутствие П. Дементьева, отправлявшего его в ОКБ Сухого) будет связана его дальнейшая судьба.

Огорчало и настораживало то, что его никак не хотел принимать Павел Осипович Сухой. Столь же отчужденно держался и его первый заместитель Евгений Алексеевич Иванов.

Симонов пусть сам разбирается со своими проблемами, а для читателя я приведу отрывок из книги О.С. Самойловича, в котором удивительно емко обрисован «двойной портрет» обоих руководителей прославленного ОКБ:

«Замкнутый и неразговорчивый, он (Павел Осипович Сухой. – Ред.) старался никого не допускать в свою личную жизнь. Я думаю, что единственным исключением был Евгений Алексеевич Иванов. Мне кажется, что П.О. Сухой никогда бы не состоялся как Генеральный конструктор, если бы у него не было Е.А. Иванова. С другой стороны, и Е. Иванов никогда бы не занял должности первого заместителя Генерального конструктора без поддержки П.О. Сухого. Это мое убеждение находит подтверждение в книге Льва Кербера «Туполевская шарага». Приведу выдержку: «…Хорошие самолеты Сухого строились в уникальных экземплярах, а в серию не шли. Так продолжалось до тех пор, пока возле Павла Осиповича не появился пробивной инженер Евгений Иванов, несомненный родственник Остапа Бендера. Взвалив на свои плечи тяжелую задачу Государственных испытаний в ГНИКИ ВВС – этом оплоте неповоротливости и консервативности военных, он провел через них перехватчик Су-9 и добился положительного заключения. Только с его помощью отличные самолеты Су-7Б, Су-9, Су-15 стали достоянием армии. В симбиозе П. Сухой – Е. Иванов обрела себя наиболее жизнеспособная «гонкуровская» система нашего времени. Один, беспартийный, творил, другой, партийный босс, пробивал продукт первого через административные, косные и бюрократические инстанции».

Что помощи на первых порах (только ли на первых?) ждать не придется, Симонов уже понял.

Кто научился плавать в реке, не утонет и в море

Новое назначение все никак не вырисовывалось, и Симонов решил взять свою судьбу в свои руки. Он уже вполне четко уяснил себе, что на этот момент в ОКБ очень остро стоял вопрос с испытаниями самолета Су-24, или по фирменному обозначению Т-6.

Видимо, с Су-24, той самой «шестеркой», Симонову разминуться было невозможно. Именно о ней, помнится, говорил в своем кабинете министр: «Тебя там, думаю, поставят на гиблый участок, скорее всего, на Т-6. Справишься, будешь человеком». Он, похоже, все знал наперед.

Знал ли?

Симонов решил не выжидать, а первым делать ход навстречу «шестерке». Вообще-то очень это было странное решение. Представьте себе инженера (конструктора) сорока лет от роду, за спиной у которого опыт строительства спортивных планеров, годичное (даже меньше) изучение летательных аппаратов легче воздуха (аэростатов), такой же срок изучения в высокоинтеллектуальном КБ Р. Бартини законов физики, законов аэродинамики летательных аппаратов на воздушной подушке, и вдруг – Су-24, могучий бомбардировщик! Еще и с крылом изменяемой геометрии.

До прихода в КБ Симонов практически не видел этого самолета. Только чертежи, только литература да акты испытаний, которые попадали в руки. Ну очень напоминает то, как посреди реки выпихивают из лодки человека, учившегося плавать у бережка по-собачьи.

Единственным разумным объяснением того, что Симонов выдержал этот экзамен, может служить пресловутое громадное чутье министра Дементьева, который был выучеником сталинской кадровой школы, предполагавшей преодолевать невозможное («Требуй от жизни невозможного, и получишь максимум» – такое кредо, как мы уже знаем, было у самого Дементьева).

И вот теперь, разобравшись в ситуации в КБ, Михаил Петрович решил проситься на испытания Т-6. В декабре 1970 года в очередном испытательном полете фронтового бомбардировщика Су-24 (отметим, что поначалу он задумывался как штурмовик) произошло разрушение руля поворота, и тогда Симонов направился к Иванову:

– Евгений Алексеевич, я вполне освоился с ситуацией на фирме и полагаю, что мог бы применить свои знания в ходе летных испытаний. У меня есть летная подготовка, я разбираюсь в организации летной работы, так что смог бы включиться в команду Фельснера по доводке Т-6.

– Какая это летная подготовка? – недоверчиво спросил Иванов.

– Я был начальником авиаспортклуба, – сказал Симонов и тут же пожалел об этом. На столь серьезной фирме, где летчики-испытатели через одного носят Геройские Звезды, говорить про авиаспортклуб, наверное, не стоило, и Иванов всем своим видом это показал:

– Ах, э-это. Ну тогда что нам раздумывать. Как-никак спортклуб, понимаешь… Хорошо, я доложу.

Видимо, не хотелось Иванову лишний раз напоминать шефу про нахального направленца, но пришлось.

Павел Осипович выслушал своего зама и сказал кратко:

– Пошли его в Ахтубу.

Иванов с удовольствием послал, и на следующий день Симонов отбыл в Жуковский на летно-доводочную базу, где бригада специалистов всех профилей работала над доводкой Су-24, который так трудно входил в жизнь. Путь в Ахтубу (Нижнее Поволжье) непременно начинался в Жуковском, где была ЛДБ.

Ахтубинск – город в Астраханской области России, административный центр Ахтубинского района. Образован в 1959 году путем объединения слободы Владимировка, поселков Петропавловка и Ахтуба. Расположен в северной части области на левых берегах рукавов Волги: Ахтубы, Владимировки и Калмынки, в 292 км к северу от Астрахани. Гоадообразующим учреждением является Государственный летно-испытательный центр им. В.П. Чкалова.

Должность, которую получил Симонов, именовалась так: технический руководитель летных испытаний Су-24, проводившихся в Государственном научно-исследовательском Краснознаменном институте ВВС им. В.П. Чкалова министерства обороны, который находился как раз в Ахтубинске. То есть в ответе за все. Тут как раз и шею можно сломать. Что и требовалось доказать.

У Симонова было время познакомиться с состоянием дел по Т-6. Самолет начал проектироваться в ОКБ под руководством главного конструктора Евгения Сергеевича Фельснера.

Су-24 – это фронтовой бомбардировщик с крылом изменяемой стреловидности (вначале крыло его было треугольным), предназначенный для нанесения ракетно-бомбовых ударов в простых и сложных метеоусловиях, днем и ночью, в том числе на малых высотах с прицельным поражением. В 1963 году был построен натурный образец, через год проект был изменен: предполагалось создание низковысотного бомбардировщика с укороченным взлетом-посадкой (требовался сверхзвуковой низковысотный полет с преодолением ПВО). С 1965 года расположение экипажа изменилось: вместо тандемной посадки (один за другим) летчики теперь располагались рядом. Были и другие изменения, так что работы на испытаниях было очень много.

В августе 1965 года самолет получил шифр Т-6, а 2 июля 1967 года летчик-испытатель В.С. Ильюшин совершил первый полет штурмовика. В октябре 1967 года были установлены более мощные двигатели АЛ-21 Ф.

Проработки варианта Т-6 с крылом изменяемой стреловидности начались в 1967 году под руководством О.С. Самойловича. На всех стадиях работы самое непосредственное участие в проектировании принимал П.О. Сухой. Впервые в СССР предусмотрели установку пилонов для подвески внешней нагрузки на подвижных частях крыла. Первый опытный Т-6-2И с новым крылом поднял в воздух 17 января 1970 года В.С. Ильюшин. Т-6 получил официальное обозначение Су-24. Самолет представляет собой двухдвигательный высокоплан с крылом изменяемой стреловидности. В зависимости от режима полета передние части крыла (консоли) устанавливаются в одно из четырех положений: 16° – на взлете и при посадке, 35° – в крейсерском дозвуковом полете, 45° – при боевом маневрировании и 69° – при полете на околозвуковых и сверхзвуковых скоростях. На самолете трехстоечное убираемое шасси. Бортовая цифровая прицельно-навигационная система ПНС-24 «Пума», радиолокационная станция (РЛС) переднего обзора «Орион-А» и РЛС предупреждения о столкновении при низковысотном полете «Рельеф» обеспечивают автоматический вывод самолета в заданный район, полет по запрограммированному маршруту, автоматическое возвращение на свой аэродром и заход на посадку до высоты 40–50 метров. Также имеется режим автоматического низковысотного полета с огибанием рельефа местности. Максимальная взлетная масса машины – 39,7 т, максимальная скорость полета на высоте составляет 1700 км/ч, потолок – 11 500 м. В ходе испытаний Су-24 проведено более чем 2000 полетов. Все это, записанное в рабочую тетрадь, отложилась в памяти Симонова сразу же, всерьез и надолго, точнее, навсегда.

На испытаниях предстояло провести огромный объем работы, и Симонову пришлось окунуться в самый пик этих работ. В доводке машины принимали участие люди, которые бок о бок работали с Е.С. Фельснером при создании Т-6. Имена таких конструкторов, как М.И. Зуев, С.Г. Протасов, Ф.Ф. Мармут, С.И. Левин, Л.А. Логвинов, А.А. Колчин, были в почете в ОКБ Сухого, богатом на таланты. Теперь к ним присоединился М.П. Симонов, но ему еще надо было влиться в их команду как достойному специалисту. Причем как руководителю. Господи, помоги!

По поручению Е.И. Иванова нового руководителя рабочей группе представил сам главный конструктор Е.С. Фельснер. Похоже, и он был не очень доволен кадровыми перемещениями, которые делались за его спиной, поэтому он, открывая совещание рабочей группы, сказал короткую речь:

– Товарищи, я представляю вам нового заместителя главного конструктора Михаила Петровича Симонова. Я поручаю руководить ему совещанием. А я уезжаю – у меня дела.

И, повернувшись, вышел из комнаты.

Как котенка в воду с лодки на середине реки. Но Симонов не был котенком, силу его характера, глубину инженерных знаний, конструкторскую интуицию всем еще только предстояло узнать, и много позже тот же В.П. Бабак сказал: «Михаил Петрович производил впечатление потрясающей грамотности, увлеченного инженера, способного ставить задачи, решать их, пробивать и добиваться. Это редкое качество. Такой человек там и был нужен».

Но это будет потом, а сейчас надо было брать ситуацию в свои руки. Сейчас надо было выяснять причину разрушения руля во время очередного испытательного полета, и выяснить это должен было он, Симонов, поскольку он давно вывел для себя правило, что, если причина летного происшествия неизвестна тебе самому, никакое совещание не поможет. Во чтобы то ни стало надо было понять самому причину аварии. Поэтому самые первые (и главные!) вопросы адресовались летчику-испытателю В.С. Ильюшину (он давал дорогу в жизнь этой машине), только что вернувшемуся из полета на Т-6-2. Такие же вопросы и ведущему конструктору по летным испытаниям Р.Г. Ярмаркову. Столь же дотошный допрос инженера-конструктора Н.В. Белянина. И снова вопросы летчику-испытателю по организации полета, по поведению машины в воздухе. То ли нервы подвели Владимира Сергеевича, то ли это была домашняя заготовка, но он раздраженно сказал:

– Некоторые полагают, что у нас тут авиаспортклуб, – и тут же пожалел о сказанном.

– Вот что, товарищи, – сказал Симонов, – давайте прервемся на минуту и выйдем на улицу, и я там задам еще один вопрос.

Удивленные все вышли под мелкий дождь, и Симонов, словно не замечая дождя, повел их на соседнюю стоянку, где стоял микояновский истребитель. Все недоумевали, что это за экскурсия, и еще больше удивились, когда Симонов подошел к стоянке, где стоял истребитель фирмы Микояна, и задал обещанный вопрос:

– Что это у Микоянов на руле за штуковина? Демфер, так ли это, Николай? – повернулся он к Белянину. – Может, он и решает проблему. Почему у нас нет его?

Все были в некоторой растерянности, никто не смотрел на то, что делают соседи, полагаясь, наверное, на свой талант, а этот сразу углядел что-то интересное.

– Михаил Петрович, я сам не могу принимать решения, изменяющие конструкцию, да я и не думал об этом. Не знал даже про демпфер. Было бы указание, поставили, делов-то тут на час.

– Нужно указание? Пиши служебную записку об установке демпфера, указание будет.

Через день проведенная доработка уже украшала конструкцию Т-6-4, и вот уже самолет выруливает на исполнительный старт. После заруливания летчик доложил, что проблема в основном снята.

Вот что вспоминал по поводу совместной работы с М.П. Симоновым в тот период заслуженный конструктор РФ Н.В. Белянин:

«Машина летала до обеда, затем ей давали остыть. В это время мы вывешивали с четвертого этажа до холла внизу осциллограммы. После просушки садились их расшифровывать, а часов в семь вечера думали и принимали решение, что же делать дальше».

Все, конечно, знали жизненный путь новичка, знали, что тяжелые машины для него – новинка, специалисты были уверены, что обладателю мохнатой лапы придется осваивать «шестерку» долго. Но, коль начальство назначило его в начальники, будем терпеть. Однако такие суждения, если они и были (были, были!) очень скоро сошли на нет и уступили место удивлению: таков был технический багаж, таков был кругозор новичка, таково было умение работать в команде и поставить себя на то место, которое ему предназначено.

Сразу было видно, что М.П. Симонов обладает свободным, открытым мышлением, что он прекрасный аналитик, со светлой головой. Свои суждения он обосновывал глубоко, мысль базировалась на прекрасном знании предмета, развивал ее, не испытывая никаких затруднений, так, что порой ставил некоторых коллег просто в тупик. И это – в первые же месяцы пребывания в Ахтубинске!

На первый взгляд, со стороны Симонова было просто нахальством заявлять в коллективе опытного конструкторского бюро, что он имеет опыт летно-исследовательской работы, полученный в авиаспортклубе. Но только на первый взгляд. А он, действительно, обладал этим опытом! Ведь человек, научившийся плавать в пруду, будет плавать и в море.

Прочитав эти строки в первой редакции маленькой брошюры, которую мы все-таки подготовили к 70-летию Симонова, Михаил Петрович восхитился:

– Вы ведь помните пруд в Алма-Атинском парке – именно там я научился плавать, и учили меня так, как мы сегодня уже говорили: завезли на середину пруда и столкнули с борта. Я, испуганный, наглотавшийся воды, вынырнул, а лодка уже далеко, не зацепишься рукой. Я стал от отчаяния и страха молотить руками и ногами, и чувствую, поплыл как-то, сам не зная как. Но раз поплыл, то унял страх и выплыл. Главное здесь – унять страх. От нескольких глотков воды никто не тонул, большинство от страха тонут. Кстати, как алма-атинцы еще называли пруд?

– Казенок, – сказал я, понимая, что этот вопрос был контрольно-проверочный: уж очень много совпадений выявилось.

– Уф, а я все вспоминал-вспоминал, все никак не мог. Точно – Казенок!..

Забегая вперед, скажу, что во время одной из своих поздних командировок в Алма-Ату я поинтересовался в родной 42-й школе, знают ли там, что здесь учился один из самых ярких авиаконструкторов мира Михаил Петрович Симонов, и получил ожидаемый ответ, что не знают и, похоже, не очень хотят знать – другие герои сейчас там на слуху…

Уже первый сезон работы Симонова на летных испытаниях убедил даже самых заядлых скептиков, что в коллектив пришел зрелый, с оригинальным взглядом на проблемы конструктор, обладающий к тому же незаурядными организаторскими способностями. Вот еще одна оценка его труда, приведенная в уже упоминавшейся монографии. Оценку дал авиаконструктор Ю.И. Шенфинкель (ставший впоследствии лауреатом Государственной премии СССР), рассказывая о том, что все тот же Т-6 при заходе на посадку вдруг самопроизвольно стал угрожающе крениться и летчику с большим трудом удалось посадить машину:

«Симонов осторожно ходил вокруг машины, но, похоже, ни к какому выводу после внешнего осмотра не пришел. В суматохе об этом вскоре забыли, а через какое-то время он позвонил мне и предложил встретиться. Я тогда его не знал. При встрече он сказал, мол, существует такой закон: если что-то случилось один раз, то, не устранив причину этого, обязательно жди повторения. А ведь правильно говорит, подумал я.

Начали копаться и нашли очень серьезный дефект в системе управления. Провели консультации на предприятии, дефект устранили. Мне это хорошо запомнилось, поскольку Симонов смог убедить меня, совершенно незнакомого для него человека. Я тогда проникся к нему уважением как к человеку, к которому надо прислушиваться. С той поры чем больше я с ним работал, тем больше он вызывал и вызывает у меня искреннее восхищение».

Bepul matn qismi tugad.