Kitobni o'qish: «И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика»

Name: И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика
Author: Юрий Лубченков
ISBN: 978-5-4484-4805-8

Юрий Лубченков

Shrift:

* * *

Введение

По изустному преданию, дошедшему до нас из глубины веков, среди потомков арийцев, пришедших из предгорий Гималаев и расселившихся по Европе и Индии, было три брата – Скиф, Рус и Словен.

Словен поселился в лесу, где протекали реки Эльба, Висла и Дунай. От него и пошли славяне, которых древние историки называли венедами. Согласно их описаниям, славяне были высокого роста, стройные, имели русые волосы. Они выделялись среди других народов ловкостью и смелостью. Поэтому их часто привлекали к участию в войнах в качестве союзников. Славяне в лесах были непобедимы, особенно хорошо они умели устраивать засады.

Славянам не раз приходилось сражаться со своими соседями, они сами не раз совершали военные набеги. Но славяне вообще-то не совершали далеких военных походов. Они предпочитали заниматься земледелием, нежели воевать. Обычно славяне не возражали, если какие-то племена селились среди них. Но затем возникали разногласия, и славяне постепенно уходили подальше от пришельцев.

Однажды внук прямого потомка Словена, великого вождя Вандала, князь Буривой собрал всех славян с запада и с юга и повел их на восток. Там находились малонаселенные земли, реки и пастбища, леса. Славяне постепенно расселились от Балтийского моря до Черного.

Затем предания переходят к деяниям Гостомысла. Дедом легендарного Гостомысла был князь Буривой, который, согласно преданиям, поселился на берегах Балтийского моря, недалеко от озера Ильмень. Здесь находился город Славянск, основанный еще Словеном. Теперь славяне оказались соседями варягов, которые обеспечивали себе достойное существование с помощью войн. Они сначала обложили данью и славян, но Гостомысл прогнал их за море.

Гостомысл долго находился у власти; все соседи при нем признали славян, многих он сам обложил данью.

У Гостомысла родилось трое сыновей и трое дочерей. Сыновья все погибли в боях, и Гостомысл переживал, что славянский народ после его смерти останется без правителя. Но однажды ему приснился сон, будто из живота его средней дочери Умилы выросло большое дерево, которое своими ветвями покрыло всю славянскую землю.

Князь Гостомысл обратился к волхвам и кудесникам с просьбой объяснить свой сон и получил ответ, что сын, который родится у Умилы, будет славянским князем, а его потомки укрепят и прославят всю славянскую землю.

У Умилы родился мальчик, которого назвали Рюриком. Гостомысл созвал князей и старейшин всех славянских племен и велел, чтобы они после его смерти отправились за море к варягам и призвали княжить сына Умилы; последняя была женой одного из потомков Руса, брата Словена. Брак был заключен для укрепления мира между славянами и варягами – русичами.

Гостомысла после смерти сожгли на костре, который сложили на Священном Волотовом поле. Потом на этом месте насыпали высокий холм, который сохранился до наших дней. В народе его называют Гостомысловым холмом.

После смерти Гостомысла между старейшинами и князьями начался спор, кто станет править; Рюрика приглашать они не хотели. В результате начались междоусобные войны, возобновились нападения врагов на государство. Тогда князья вспомнили про наказ Гостомысла и призвали Рюрика на царство.

Славянские князья не все согласились принять Рюрика. Один из внуков Гостомысла, Вадим Храбрый, сам хотел занять княжеский престол. Но Рюрик убил его и стал единовластным князем.

Упоение абсолютом власти, романтизация ее с сильным мистическим оттенком характерна для многих эпох и многих народов. И особенно для их правителей, тех людей, кому судьбой назначено было пригубить из полной чаши этого пряно-хмельного напитка, с которым не сравнимы никакие иные наслаждения в мире.

Подобное упоение переходило вообще все мыслимые границы, когда то, чего так страстно жаждешь, получалось не в наследство-дар, а созидалось при непосредственном (а часть – доминирующем) участии владыки.

Когда получалось все то, о чем мечталось лишь в самых смелых снах, поневоле в голову начинали приходить смелые мысли (которые льстиво-искренне и преданно-горячо подхватывали приближенные), что все происходящее – не случайно, что в этом есть некий высший смысл, который избрал именно тебя из сонма претендентов, дабы вручить тебе, осененному божественными мощью, разумом и предвидением, скипетр великого владыки, призванного управлять многими и многими. Управлять, ибо без этого управления невозможно никакое разумное и творческое деяние в мире, управлять именно тебе, ибо звезды соединили нити твоей судьбы с судьбами державы, и лишь ты можешь дать всем ими желаемое, царя над ними и изливая на них мудрость своего правления.

И это чувство делало все препятствия, встающие на пути, легкопреодолимыми, скучными и неинтересными подробностями обыденности. Или, наоборот, позволяло все обстоятельства использовать в нужном для себя направлении. А если и подчиняться им, то только лишь для скорого восторжествования над ними.

И в этом, без сомнения, наличествует элемент гениальности, ибо лишь подобный человек может выбирать из суммы составляющих единственно верный путь, не искать в тяжелых трудах различные возможности реализации своих планов, а видеть эти возможности – в отличие от остального большинства – видеть их тогда, когда судьбе угодно тебе их показать; увидев, понять, что это – именно шанс, и именно твой. И суметь им воспользоваться.

Так на Руси появились Рюрик и рюриковичи, появился дом Рюрика…

Глава I. Образование государства Рюриковичей

История России, Руси, русских, славян выстраивалась в непрерывную цепочку взлетов и падений, побед и поражений, подвигов и преступлений на просторах Восточно-Европейской равнины, отличающейся холодноватым однообразием. Лето хоть и теплое, но короткое, долгая, холодная зима (снег лежит по несколько месяцев в году); ветры с Ледовитого океана, не встречая преград в виде гор, могут продуть страну холодом насквозь и не только зимой, ветры же с востока также несут зимой обжигающую стужу, летом – испепеляющую сухость зноя. На большей половине территории страны раньше были леса – от непролазных чащоб, вспоминаемых добрым словом лишь при вражеском нашествии, до рощ и дубрав, бывших основными кормильцами человека. Отсюда он брал бревна для дома, охотился, собирал лесные дары, расчищал землю под пашню (сжигал деревья: зола – лучшее удобрение).

Для того чтобы выжить в этих краях, нужно было умение и желание беззаветно трудиться, месяцами в буквальном смысле не разгибая спины, и выжить здесь могли только упорные люди, не падающие духом при каждой неудаче, умеющие радоваться каждому малому подарку природы, будь это лишний солнечный день или грибной дождик, выпавший вовремя, и издавна привыкшие работать, навалясь авралом, действуя споро и быстро, но зачастую без надлежащей тщательности и без большого желания работать качественно, а главное – долго (короткое лето и долгие зимы создавали особый ритм и почерк труда).

Здесь у человека неминуемо должно было развиться доброе отношение к соседу, с которым они попеременно выручали друг друга, дружелюбие и доброта, ибо человек не переставал быть другом, даже если его дом сгорел или урожай побил град – нет, ему следовало помочь, ибо в совместном противостоянии природе они, неродные по крови люди, уже стали братьями, скрепив свое братство общими заботами, общей работой, общим потом во имя своей семьи и своих детей.

Жилье восточных славян. Художник С. В. Иванов

А иногда и общей кровью, ибо земля, где жили наши предки, не была раем для ленивых и беспечных. Нет, это была земля, продуваемая всеми ветрами – и теми, что рождаются высоко в небе, и теми, что начинаются в далекой земле, когда незнакомые тебе люди алчно начинают думать о том, насколько скучно работать и насколько веселее – грабить.

Посмотрев же на карту, легко заметить, что Восточно-Европейская равнина, привольно раскинувшаяся на тысячи и тысячи километров, не прерывается-прикрывается ни морями, ни горами. Внутри огромного предела, ограниченного с севера океаном, с юга – Черным морем и Кавказом, Уральским хребтом на востоке и Карпатами на западе, была, по сути дела, единая бесконечная равнина.

Именно через эту равнину на протяжении веков и веков перемещались бесчисленные народы Европы и Азии, особенно – Азии, бесконечные волны конных племен которой раз за разом шли на запад, то проходя всесжигающей лавой и растворяясь где-то за горизонтом, то оседая на какое-то время, найдя здесь хорошие пастбища и народы, за чей счет можно жить. Ни одно государство Европы не знало такого многовекового давления на свои границы, пожалуй, только Испания, вынужденная в эпоху Средневековья бороться с надвигающейся арабской угрозой.

Постоянная угроза нашествия, смерти, плена, разорения воспитывала особый характер живших здесь людей, пахарей, живших всегда с мечом в одной руке, требовала особых усилий для защиты, когда на многое другое зачастую не хватало ни времени, ни сил, ни средств, особой организации жизни, когда власти подчинялись не из-под палки, а добровольно, зная, что лишь общими усилиями можно сдержать очередное бедствие, наплывающее на границы твоего мира. Но эта же открытость мира на все стороны света облегчала распространение наших предков на новые слабозаселенные территории. Целью их перемещений было не завоевание народов, а поиск новых, лучших земель. Встречаясь на них с местными жителями или с пришельцами иных племен и народов, пращуры начинали жить бок о бок с ними, обучая их всему, что знали сами, и в свою очередь учась у своих новых соседей. Отсюда берут истоки славянская и русская терпимость к иным народам, их дружелюбие, отсутствие желания покорять и властвовать. Именно это позволило слить в едином Древнерусском государстве многие языки и народы и построить Россию – крупнейшее государство мира – как государство многонациональное.

Подобное движение во все стороны, до самого предела, большой воды (будь то Тихий океан, Ледовитый, моря Балтийское и Черное), облегчалось наличием большого количества рек, больших и малых, которые, переплетаясь между собой, образуют единую кровеносную систему того древнего мира, из которого явились мы все. По рекам можно было быстро пересечь гигантские расстояния – от Балтики и Ледовитого океана до Черного и Каспийского морей, до практически всех земель, лежащих между ними. Реки связывали отдельные и зачастую не знающие друг друга древнеславянские племена в единое целое и до середины ХIХ века будут одними из основных средств общения и основным способом перевозки грузов.

Оказавшись там, куда принесло их речное течение, люди осматривались, неторопливо, с умом, ибо приходили сюда надолго, жить и работать. Они попадали в схожие с их старым, вчерашним домом природные и погодные условия – равнина была бесконечна для них. И – привычна, что немаловажно, когда затеваешь жизнь на новом месте.

Не нужно учиться на новых ошибках, каждая из которых может оказаться последней, лучше припомнить старые. Человек начинал заниматься делом во многом схожим с тем, что приходилось ему делать еще недавно, но вдали от этих мест. И поэтому были похожи жилища, организация хозяйства, орудия труда, обычаи и традиции, хотя, конечно, бывали и отличия, особенно в последнем, когда, придя на новое место, древний славянин встречал здесь местного жителя, который, учась всему ему нужному и новому у нашего предка, посвящал его в тонкости местной жизни. Ближних соседей поучить было можно – дальних сложнее: земли предков лежали в стороне от мировых океанских и морских путей.

Единственный океан был под боком – Ледовитый, но из него в те времена плыть было особенно некуда. Черное и Балтийское моря были по большому счету морями внутренними, ибо для выхода из них в океан нужно было миновать своеобразные ворота, находившиеся издавна во владении иных племен. (Через много веков ситуация уже для государства – Руси, России – усложнилась: выходы к доступным доселе морям прочно перешли в руки народов, отнюдь не расположенных к русским чрезмерно дружелюбно. Логика была проста – не можешь торговать сам, торгуй с чужой помощью, что почему-то не всегда выгодно. А наступило уже то время, когда без торговли было не прожить.)

И еще одно, также не улучшавшее ситуации обстоятельство – если многие европейские племена и народы были в зоне воздействия древних цивилизаций, то племена, в дальнейшем создававшие государства на территории Восточной равнины, варились в собственном котле и пользовались лишь своей, да случайно услышанной мудростью. А мудрость эта доходила не только с запада и юга, но, бывало, и с непредсказуемого и опасного востока – ибо через равнину проходила весомая часть Великого шелкового пути из загадочного Китая на Запад. Мудрость знания и знание мира неторопливо двигались в переметных сумках бесстрашных торговцев.

Это знание жадно и бестрепетно усваивалось нашими предками, сидевшими на своей родине подобно напряженному соколу, готовому и к отдыху, и к битве, внешне, может быть, и расслабленному, но беспечному – иногда лишь слегка напрягающему когти при порывах ветра и бесстрашно глядящему прямо на солнце. Этот сокол и станет потом любимым знаком древнерусских князей, родовой памятью помнящих, что лишь таковыми могли быть их предки.

Из глубины веков шла вера в добрые и злые силы природы, вера в то, что люди не одиноки в этом мире, но окружены теми, к кому можно обратиться за помощью в трудную минуту, и, естественно (жизнь учила этому прежде всего), теми, кому нужно противостоять с крайним напряжением всех душевных, а иногда и физических сил. Эта вера, эти верования шли из глубины веков, от первых людей, бродивших по необъятным просторам земли и пытавшихся понять окружающий их беспредельный мир. Новые символы-мысли возникшие в результате новых обстоятельств не отбрасывали старое, но включали в единое целое. Так мир потусторонний, невидимый небесный все более и более обживался. Там, по мыслям человека, начинала происходить своя сложная жизнь с привязанностями и причудами, взаимоотношением и взаимовлиянием, со своей иерархией.

Человек старался защититься и предохраниться от всех опасностей и сложностей мира, с которым ему приходилось сталкиваться. Так что еще ко временам палеолита и мезолита относятся заговоры против сил чудовищ, заговоры от зла упырей-вампиров, поклонение берегиням, призванным, как это ясно следует из наименования высшей силы, защитить и оберечь. Культ медвежьей лапы, богатыря Медвежье Ушко, образ получеловека-полумедведя – для славян, питомцев леса, это не удивительно. До сегодняшнего дня доживет прозвище медведя – «хозяин». Сохранились в племенной памяти и образы богатырей, одетых в шкуры, и то, как опоясывали огнем некое хоботистое чудовище, – охотников древности и объекта их охоты, может быть, мамонта.

Поклонялись древнейшие и древние славяне богу Роду и рожаницам (поначалу Хозяйкам Мира, Небесным Хозяйкам, которые порождают всех животных, рыб и птиц, необходимых человеку для охоты, и, стало быть, жизни). Позднее, когда для праславян главным делом становится не охота, а земледелие, то Хозяйки – мать и дочь – станут покровительницами урожая, дарительницами своевременно нужного зерну для роста дождя. Тогда же рождается и вера в главное женское божество, олицетворяющее общую силу рождающей земли, прародительницу всего живого – прежде всего членов самого племени (от времен палеолита доходит образ Великой Матери охотников), и мать сыру землю, которая в силу этого становится главной покровительницей урожаев.

Зооморфный славянский оберег

У славян всегда почетное место занимала богиня Макошь – мать урожая. Рожаниц же, часто изображаемых в виде лосих (у древних славян созвездия Большая и Малая Медведица именовались Лосихой и ее теленком), звали старшую Лада, а ее дочь – Леля. Они были связаны прежде всего с весенне-летним пробуждением природы.

Позднее, когда на смену первобытному и первоначальному матриархату (общественной организации, где главенствовали женщины: женщины были главными собирателями плодов дикой природы, берегли огонь, вели основное хозяйство в племени, дети поначалу были лишь детьми матери и всех мужчин рода, который также определялся по потомкам и предкам – женщинам) приходит патриархат (люди стали больше получать от природы, роль охотников, пастухов, землепашцев резко возросла, отцы захотели передавать созданное имущество прежде всего своим детям, а не всему роду), то возрастает и роль бога Рода, небесного бога, пребывающего в воздухе и вдувающего жизнь во все живое.

Рядом с Родом, возможно сливаясь с ним, но отличаясь лишь по имени, находится Святовит (свет и жизнь). Тут же и небесный бог Сварог и сын его Сварожич-огонь, второй его сын – Даждьбог, бог солнца и света, податель благ. Главными богами (слово-понятие «бог» пришло от скифов, до этого верховных существ славяне называли «дый», «див» – как варианты единого индоевропейского языка. Со скифами связана замена древнего наименования Сварога Стрибогом, который в дальнейшем будет считаться повелителем ветров, появление его сына Даждьбога и почти его синоним, чисто иранскозвучащий Хорст, бог светила солнца) становятся боги-мужчины, так же как в роде, в племени главную роль занимают основные добытчики и защитники – мужчины.

Последним из богов в мир славян пришел Перун – бог грозы и молнии, покровитель воинов и князей. Сословие воинов-дружинников возникнет гораздо позже охотников, пахарей, скотоводов. Для этого нужно было определенное развитие общества, способного содержать и прокормить нелегкий для себя груз – многих молодых, здоровых и не работающих на племя мужчин. И таковых становилось больше и больше, если опасность для племени со стороны соседей была близка и конкретна.

Постоянное давление Степи обеспечит рост влияния Перуна. Да и сами члены этого сословия были не прочь прибрать к рукам дополнительные привилегии и власть – благо они были реальной силой. С их усилением возрастает и значение дружинного бога Перуна. Незадолго до создания единого Русского государства культ Перуна стал государственной религией державы и еще целых два века (IX–X вв.) будет ей оставаться.

В это время князья Руси способствуют укреплению языческой религии во всей ее сложности и блеске. Происходит возрождение даже начавших отмирать обрядов и верований. Язычество из естественных попыток объяснить мир и войти с ним в гармонию, становится почти обязательным взглядом на мир. Объясняется это более настойчивыми попытками окружающих народов привнести свою веру на Русь. Верхушка Хазарии исповедовала иудаизм, арабы-мусульмане все укрупняли и укрупняли свое государство, которое вскоре станет одним из величайших в мире, расширяясь во все стороны, в том числе и на север. Византийская империя – православная – то воевала, то торговала со славянами.

Все более крепли на западе Европы католические государства. Такое резкое противопоставление язычества монотеистическим религиям (т. е. таким, где единый бог – создатель и регулятор всех проявлений жизни и космоса, природы, и человека) периодически вступало в противоречие с вполне понятным желанием властителей опереться в своем правлении и на неземную власть. Но язычество – это прежде всего вера в силы природы и надежда приспособить их к конкретным ежедневным нуждам, стержнем которого была заклинательная магия, направленная на облегчение главного занятия человека на земле – земледелия. Более же поздние монотеистические религии уже были способны построить на основе своих главных положений более жесткую систему взаимоотношений между правителем и его подданными, объявляя всякую власть священной.

Может быть, отсюда и идет периодическое желание князей славян принять новую веру, призванную подкрепить власть. А может быть, им с высоты положения было видно дальше и лучше других? Во всяком случае некий князь руссов крестится в Суроже, расположенном на юго-восточном берегу Крыма, в 790 году н. э., новгородский князь Бравлин в Амастриде в 842 году, киевские князья Аскольд и Дир – в 860 году, княгиня Ольга – в 957 году (все трое – в Константинополе), князь Владимир крестится в 988 году.

Именно с этой даты берет свое начало крещение Руси. Как и большинство князей, крестившихся до него, Владимир принял этот обряд по византийскому православному образцу – слишком тесно, не в пример с другими государствами и народами, Русь была связана с Византией. Но, думается, сыграли свою роль и отличие одной веры от другой, даже внутри первоначально единого христианства.

Крещение князя Владимира. Художник В.М. Васнецов

К этому времени уже было явственно заметно, что католическое римское христианство было для Руси по идеологическим и психологическим мотивам дальше, нежели православие.

Католицизм был менее озабочен поисками внутреннего единства, более сосредотачиваясь на делах политических. Недаром православные первосвященники никогда не претендовали на светскую власть, в отличие от римских пап, видящих в этом одну из своих главных задач на протяжении многих веков. Для православия соединяющей силой земного и небесного порядков была власть светского владыки, для католичества – духовного. Своеобразие бытия древних славян не предусматривало иного вождя, кроме государя-полководца, объединяющего усилия общинников.

В этом же контексте, возможно, стоит рассматривать и признание непогрешимости папы в делах веры в католицизме, и большая внутренняя свобода православия, выражавшая свое учение не посредством посланий одного человека – папы – но вселенских соборов, на которых право голоса, хоть и совещательного, имели и низшие церковные чины, и миряне. Вечевая общинная традиция далеких эпох военной демократии могла найти здесь большее воплощение для славян, привыкших многие самые важные вопросы жизни решать сообща.

Именно православие, принятое Русью, через поколения и поколения придает своеобразие тем чертам русского характера, изначально сформированного природой и географическими особенностями жизни, который ныне легко отличают во всем мире.

Именно этот характер позволит Руси, задавленной на долгие века чужеземным игом, все же встать в полный рост, поднять свои города и пашни из пепла и в считаные века на глазах неприятно удивленной Европы и иных государств создать великую империю…

Упоминавшиеся ранее 790, 842, 860 годы, как годы крещения отдельных русских князей, кроме того – и прежде всего – годы-этапы активизации восточнославянских племен, их попытка и стремление посмотреть мир и себя показать. Кроме этих дат-вех, скупые строки различных летописей зафиксировали еще несколько дат: в 813 году славяне осуществляют поход на остров Эгину в Эгейском море, а в 839 году посольство восточных славян прибывает к императору Византии в Константинополь и германскому императору в Ингельгейм. Кроме войн и дипломатии способом общения с миром всегда была торговля – к началу IX века купцы из славянских земель наведывались не только в Константинополь, но и в земли хазар, и в Багдад, и в Раффельштедт: Европа и Азия были им равно доступны, интересны и нужны.

Здесь стоит отметить, что и на Западе, и на Востоке знали славян как народ «росов», «русов», а тем не менее такого племени среди славян нет. В IX–X веках в верховьях Днепра, Волги и Западной Двины живет племя кривичей (часть которых, поселившись по течению реки Полоты, стала называться полочанами). На озере Ильмень и на Волхове живут славяне, между Припятью и Березиной – дреговичи, между Сожью и Ипутью – родимичи; по Десне, Сейму и Суле – северяне, по Оке, начиная от ее верховья, – вятичи (именно здесь, на земле вятичей, спустя десятилетия возникнет сначала поселение, а затем и город Москва, по обеим берегам Днепра, в среднем его течении – поляне, по течению Тетерева и Ужа – древляне. Рядом жили их соседи, тоже славяне: на Волыни – дулебы (волыняне, или бужане), по склонам Карпатских гор – хорваты, а уличи и тиверцы – от Побужья и низовьев Днепра до устья Дуная.

Все же источники недвусмысленно указывают на восточнославянских «русов» применительно к данным событиям. Правда, есть и еще масса упоминаний о каких-то других «русах», живущих в Европе – на Балтике, в Прикарпатье, Приазовье, Прикаспии, в Подунавье и в некоторых других местах, но везде тех, где некогда жили древние славяне, еще с древних времен выбравшие красный цвет в качестве боевого. Недаром «русый» первоначально означал багряный, т. е. красный; красные щиты отмечают у славянских воинов все неприятели, а все названия Руси, упоминаемые в западноевропейских хрониках, объясняются из разных языков, но означают одно и то же – «красный», «рыжий».

Стоит также отметить, что когда древнерусский летописец в скором времени поведет рассказ о создании государства Киевская Русь, то там будет идти речь о слиянии двух главных политических центров восточных славян. В Новгороде во главе этого процесса будут стоять приглашенные с берегов Южной Балтики, с тех земель, откуда некогда часть славян ушла к Ильменю, варяги, в Киеве – поляне. И тех и других летописец называет наряду с собственным племенем еще и «русью». И только их.

Славяне на Днепре. Художник Н.К. Рерих

В этом контексте может быть интересно и отметить, что поляне – это предки тех славян, что долгое время жили под властью скифов и в дальнейшем принимали одними из первых все удары Степи. А приглашенные варяги жили на западе, среди все более усиливающихся чуждых им по происхождению племен. Не является ли в этом случае понятие «рус» самоназванием славянских племен, живущих среди чужих языков и народов, – для большего противопоставления себя всем окружающим и для большего подчеркивания своих корней? Изначальным обозначением понятий «мы», «люди», не особенно нужным тем, кто проживал в родственном окружении? Действительно, какой смысл каждый день называть себя русским русскому же соседу – он и так это знает, он сам такой, а вот географическая привязка (современные – москвич, костромич, туляк) нужна ему в повседневной жизни больше – так и в названиях восточнославянских племен больше привязок к местности, чем объяснений происхождения. А вот если ты попал куда-нибудь в Африку – там ты уже не подольчанин, но русский. Может быть, это объясняет схождение термина «рус» из совершенно двух различных географических пунктов, разделенных тысячами километров – с Южной Балтики и Среднего Поднепровья?

К этому времени, к моменту образования единого государства Киевская Русь, восточные славяне прошли большой и сложный путь в своем развитии – некогда свободные охотники стали оседлыми земледельцами, среди которых в результате ума, воли, энергии, храбрости, силы, удачи выделился правящий слой – прежде всего вожди родов и племен и их ближайшее военное окружение. В их руках сосредоточились основная власть и основные богатства общины территориальной, ибо почти постоянно вынужденные искать спасения от степняков славяне периодически уходили с плодородных, но опасных земель в более глухие, лесистые, но безопасные места и там смешивались с местным населением, потом – иногда – возвращались на старые земли, и здесь происходило новое смешение (то, что к этому времени у славян преобладает территориальная, а не кровнородственная община, видно и из тех же названий племен, в то время как у большинства европейских и азиатских народов племена прозваны по языковому, родовому признаку).

В результате связи между родственниками-кровниками разрывались, начинались налаживаться связи между соседями. У славян это произошло раньше и прочнее, у иных народов – позже и не в такой мере, хотя община, основанная не на общем родстве, а на общей территории, более свойственна земледельческим народам.

Подобная община больше способствует образованию государства (у славян земля и власть обозначается одним и тем же словом). И поначалу помогала простому человеку приспособиться к этой власти, ибо между ним и правителем стояло то, что долго еще будут называть «мир» – община, которую нельзя было ни отменить, ни переступить через нее, ибо на ней, ее труде держалось все государство. Но со временем она же станет тормозом развития общества, не желая принимать то новое, что может привести к ее разрушению.

Почти все славянские племена жили к IX–X веках подобными общинами. Это легко прослеживается по ряду признаков. Как правило, принадлежность человека к определенному племени, обществу, цивилизации в древности определялась по нескольким критериям, важнейшими из которых, без сомнения, могут считаться – помимо происхождения и языка – религия, обряды погребения и брачные обряды. И это вполне объяснимо, ибо они, если разобраться, затрагивают важнейшие стороны жизни любого человека – как древнего, так и современного.

Отношение к высшим существам, взаимоотношения этих существ и человека, группы людей; вечная жизнь человека после его смерти (ибо каждая религия предусматривает для своих последователей иную, нематериальную, бесконечную жизнь – обитание не на земле, но в других сферах), отсюда все вопросы, связанные с похоронами, являются для человека важнейшими, так как от их правильного исполнения зависит его будущее существование: будет ли он мучиться, прозябать или наслаждаться. Поскольку же существование после смерти религия обещала гораздо более долгое, чем сама жизнь, то зачастую вся жизнь и состояла из подготовки человека к моменту смерти, с тем чтобы наиболее правильно выполнить все ритуалы. Брак же, отношение мужа и жены, детей и родителей, как вопросы, связанные с продолжением рода, также был в числе важнейших для жизни людей. Брачные обряды показывали, какую форму совместного проживания выбирают люди, но так как всеми поступками людей, по их мнению, управляли высшие существа, то люди, решая вопросы возобновления своего племени, следовали определенным советам своих покровителей. Боги были заинтересованы в существовании конкретного племени, поскольку его члены поклонялись этому конкретному божеству, приносили ему жертвы и поэтому строго следили, чтобы люди строго исполняли все обряды, необходимые для продления их жизни, наказывая отступников. Так что брачные обычаи – это тоже некий договор между людьми и высшими существами, а подобные договоры надлежало соблюдать.

Религиозных символов и изображений высших покровителей до наших дней дошло очень мало, особенно с древних времен: первое время люди не могли, да и не осмеливались изображать своих богов. В дальнейшем же эти изображения были почитаемы, а потому редки. Жили же люди, женились, умирали везде, поэтому ученые-археологи, объясняющие историческое прошлое по раскопанным в наши дни остаткам жилищ, различным предметам – оружию, домашней утвари, одежде – прежде всего в своей работе обращают внимание на могилы и особенности жилищ древних людей: как хоронили и какими семьями жили. Ответив на эти вопросы, можно сказать, какая религия была у этого племени, этого народа. Изучив же останки человека, воссоздав по скелету его облик, можно узнать, к какой расе и к какому типу племен он принадлежал.

Именно так ученые исследовали ту территорию, где могли впервые появиться славяне, где могло родиться и в дальнейшем родилось Древнерусское государство, и определили, насколько глубоко в прошлое уходит корнями наша славянская история и кто стоял у истоков создания государства, во многие времена бывшего одним из самых больших в мире. Дополнением к археологическим раскопкам жилищ и могил, антропологическому изучению останков древних людей послужила письменная история, весомым, но лишь дополнением, ибо она родилась значительно позже начала событий и могла лишь записывать устные предания, которые, твердо помня названия племен – самое главное, с их точки зрения, зачастую переносили происшедшие события во времени и пространстве: поколение за поколением, повторяя эти предания, кое-что забывали, желая восстановить, добавляли от себя, и так века за веками понемногу менялся смысл, оставляя в неприкосновенности суть. Что некое племя, родоначальник ныне существующего, жило некогда, было бесстрашно и удачливо и завещало своим потомкам нести свою кровь, свою веру в грядущее…

Идолы. Эскиз. Художник Н.К. Рерих

Эта письменная история дала нам наименования всех тех племен, усилием которых и родилась Русь, привычное к тому времени название для всех стран на Востоке и Западе. Ибо это уже была история близкая. Летописи же и подтвердили, что поляне-русь, славянского рода, отличались от иных прочих племен.

Во многом, но не в главном – язык один и племя одно. Так, у иных славян была малая семья, свидетельствующая о главенстве общины территориальной – семья из родителей и детей в состоянии прокормить себя на земле. Было у них и многоженство, при котором, однако, жена не была в полном подчинении у мужа.

Основным методом захоронения было сожжение умершего.

Такого же обычая придерживались и варяги-русь. У полян-руси же все было иначе – они жили большими семьями при кровнородственной общине, имели одну жену и своих покойников хоронили в земле. Кажется, что совсем иной народ. Но точно такие же русы-варяги все делают по-славянски, за плечами же полян, не забудем, предки – скифы-пахари. Приняв власть скифов, славяне – предки полян – примут и их образ жизни, хотя те же кочевники-скотоводы также не чужды многоженству. Тут может быть иное: кровнородственная община полян – не подражание скифам-кочевникам, а попытка не растерять свою самобытность под властью скифских царей, отсюда же и обычай иметь одну жену.

Похоронный же обряд сродни и древнеславянскому, но более тяготеет к кочевникам: в степи достаточно сложно сжигать умерших сородичей – деревьев можно и не напастись.

Ко времени основания Руси подобные процессы происходили во всей Европе – Северной, Центральной, Восточной.

Схожие пути исторического развития многих племен и народов, которые, как и славяне в свое время, выделились из единой индоевропейской общности, определили почти одновременность образования государств у многих народов. Так, в первой половине IX века создается Великоморавское княжество, в середине этого же столетия идет объединение польских племен вокруг двух центров – княжеств вислян и полян (аналогичных восточнославянским Киеву и Новгороду), что во второй половине X века завершится созданием древнепольского государства. В девятом же веке складывается государственность в Хорватии и появляется объединенное англосаксонское королевство – Англия. На рубеже этого и следующего столетий возникнет Чешское княжество, а в следующем, Х веке, – Датское королевство.

Бой славян со скифами. Художник В.М. Васнецов

В эти же годы – в середине IX века – киевские князья Аскольд и Дир, кроме Византии, ходившие походами на Южный Каспий и в дунайскую Болгарию, начинают борьбу с появившимися впервые из восточных степей печенегами. И именуются, также как и их могущественные восточные соседи, каганами, что ни в коей мере не оспаривалось весьма болезненно относящимися к титулатуре соседями. Другие же славяне – с Балтики, с острова Рюген, где было также весьма мощное государственное образование, – имели столь же бесспорно признаваемых всей Европой своих королей. В дальнейшем, после создания Киевской Руси, ее князья всегда будут именоваться согласно западной титулатуре «королями», польские же князья – лишь «герцогами». Каждому воздавалось по заслугам предков и делам его.

Считается, что государство (это понятие включает в себя организацию власти и управление, организацию самого общества, объединение рядом и совместно проживающего населения-народа), как общественная структура, может быть привнесено извне конкретного общества – но тогда оно вряд ли будет прочно, ибо те, кого покорили, естественно, попытаются от подобной опеки избавиться.

Но бывает, что подобная власть порождается внутри самого народного организма, и тогда она будет несравненно более крепка и прочна: это как если веточка на стволе растет из образовавшейся здесь же, на стволе, почки – она дает потом настоящую мощь, тень и защиту самому стволу. Если же к дереву привить черенок, то вырастет ли из него побег, каков он будет и не засохнет ли вообще, сказать сложно.

В Западной Европе в большинстве случаев (и в результате долговременного влияния на ее жизнь Римской империи) государства основывались в результате перемещений-завоеваний различных народов или резкого усиления отдельных родов внутри какого-то племени-победителя. Русь тоже возникнет, по сути дела, из-за усиления влияния и роли двух своих племен – варягов и полян, но она возникнет не в момент общего успеха, а в момент-эпоху общей нужды в этом государстве – из-за внешней опасности с Востока и Юга. Особость власти киевских князей от иных властителей Европы будет видна и в том, что русские князья никогда не будут жить в укрепленных замках, подобных крепостям различных баронов и графов (которые защищали не только от внешнего врага – правда, такого же барона, грозившего не истреблением всего живого, как часто обещала Степь, но лишь выкупом, – но и от своих собственных подданных).

Власть же на Руси не боялась народа – они были здесь своими, природными князьями, защитниками и судьями, князьями по древнему обычаю, придуманному далекими предками живущих, дабы как-то упорядочить и решить хитросплетения все усложняющейся жизни, чтобы было кому защитить народ, который по своему природному естеству любит не воевать, а работать.

Посаженный на власть по обычаю, князь и правил по обычаю, который весьма четко и недвусмысленно определял, где власти есть нужда вмешиваться, а где – нет: владение князя вверенной ему землей не означало, что здесь – его собственность, и здесь – он господин. Скорее, это было формой обязанности, хоть и почетной, и доходной. Обязанности – от слов обязан, долг. Они были призваны следить за порядком и безопасностью, остальная же жизнь шла своим устоявшимся обычаем. Если сравнить общество с величавым зданием, то князь – это кровельщик, призванный следить, чтобы не прохудилась крыша и дождь не попал внутрь хором, должный вызолотить ее – чтобы все видели, что дом прочен и богат, а если нужно – прогнать докучливых ворон и галок, чтобы и они запомнили, и товаркам рассказали: здесь хозяева строгие, нахрапом не возьмешь, хотя, если попросить, то могут и накормить по доброте души. Так будет во времена Киевской Руси – до самого татаро-монгольского потопа. Так было и до ее образования – в веке и десятилетия, предшествующие ее созданию: князьям было поручено общинным миром следить, чтобы земля, их племя процветало, а люди им за умелое и преданное служение оказывали поддержку и почет.

Первым конкретным шагом, приведшим через считаные годы к образованию Русского государства, явилось приглашение новгородцев к себе трех братьев-варягов с Балтики – Рюрика, Синеуса и Трувора. Издавна связанная со славянами Южной Балтики, поскольку в значительной степени была и создана выходцами оттуда, Новгородская земля никогда не прерывала с ними связи и даже платила им дань, как в дальнейшем будут платить поморяне, будущие архангелогородцы, дань-выход самому Новгороду. Даже не дань, а определенный денежный взнос, уплатив который любой человек, поселение, род имели права требовать защиты в случае необходимости и справедливого суда. И который шел на содержание войска и аппарата управления, выгодного и нужного всем, считавшим себя единым народом-племенем, независимо от того, насколько далеко оно живет от князя.

Новгородцы всегда придерживались этого старого обычая. Но в конце 50-х годов IX века, почувствовав свою силу, они, как подросший, но еще не набравшийся достаточно ума сын взбрыкивает против отца, также решили прожить своим умом. И очередную дань-взнос варягам не дали. Те ушли, но Новгородская земля вскоре перессорилась и со своими ближайшими соседями и переругалась внутри себя: все-таки долгая привычка при необходимости обратиться к третьей стороне, равно стоящей на страже справедливости и безопасности, для всех так просто, в один день, не изживается.

Поругавшись, остыли, собрались и стали решать – как же быть и жить дальше. И порешили, что отныне нечего полагаться на далеких защитников-судей. Долго на них полагались, но теперь земля их велика и обильна, и, стало быть, пора заводить и здесь такой же порядок, как у их старших братьев на Балтике. Кого поставить над собой для общего блага, спора не было – конечно тех, кто уже такой опыт имеет, дабы не учился он науке власти за их счет. Так, в 862 году в Новгородскую землю приехали трое варяжских правителей, три брата от корня Гостомысла, старшим из которых был Рюрик, чтобы отныне править-направлять землю Новгородскую, защищать ее – в том числе и от самой себя, когда она, буйная нравом, захочет решить спор не обычаем, но силой.

В самом начале своего владения-служения земле Рюрик сел в Ладоге, земле славян, посадив Синеуса в землях веси на Белоозере, а Трувора – у кривичей в Изборске. Их опыт в науке правления, их дружины, приведенные с собой и набранные из достойнейших уже здесь, на месте, стали залогом спокойствия и процветания северных племен, в том числе и не только славянских.

Призвание варягов. Художник В.М. Васнецов

Главное тут было иное – они приняли все славянскую правду, славянский обычай жить по уму и по сердцу, не искать особливо трепетными руками чужого, стойко защищать свое, кровное.

Работать и жить сообща на благо всех, сеять хлеб, бить зверя и птицу, развивать ремесла. На это последнее особенно обращал внимание славян Рюрик с братьями – городов было еще здесь пока мало, искусные в ремесле люди зачастую работали лишь в свободное от других хозяйственных дел время, в то время как на родине братьев-варягов и у южных славян были уже многие искусные мастеровые. Рюрик велел-советовал рубить по землям племен малые городки, дабы, живя там, самые рукодельные снабжали бы не только себя, но и окружающие эти грады трудом своего мастерства.

Пройдут десятилетия, и слава ильменцев-ремесленников будет греметь далеко за пределами Новгорода, собирая здесь купцов со всех известных и не совсем ведомых стран мира.

Креп Север, все более становясь вровень с Киевом, князей и дружину которых опасались и уважали уже многие, мастеровитостью которого восхищались и завидовали. Каждый начинал кичиться своей значимостью у славянских племен, желать первого места среди всех. Но многие племена не желали видеть над собой иной власти, кроме власти своих князей-старейшин. Да, честь и хвала Киеву, держащему юг, и Новгородской земле Рюрика (вскоре после его приезда с братьями те умрут один за другим, и Рюрик станет властной рукой держать один все северные племена. Все более властной, когда часть новгородцев, недовольная его делами – такие всегда есть, всем не угодишь, – предложит ему вернуться домой, новый князь, выбранный землей, даст им скорый и жестокий ответ. Ибо хотели этого не все, но лишь малое количество – он же обещал защищать всех и защитить не только от внешнего ворога, но и от внутреннего – усобиц), оберегающему мир в начале славянского пути из варяг в греки, но со своими делами они разберутся сами, без них.

Так, Полоцк западных кривичей, послуживший яблоком раздора между Новгородом и Киевом, поводом-проверкой сил целой войны лишь при правнуке Рюрика – Владимире, войдет в состав долгие годы к тому времени существовавшего единого государства – Киевской Руси. Воистину, двум медведям тесно в одной берлоге, а аппетит приходит во время еды. Званный завести порядок на севере, Рюрик ныне хотел дать его всем рядом живущим славянским племенам. Киев же ревновал, видя в своей старине и славе право на подобный дар, но – с юга. И каждый не хотел большой войны, хотя душа постоянно кипела, однако не было такого обычая. Его время еще не настало.

Неизвестно, сколько было у Рюрика жён и детей. Летописи сообщают только об одном сыне – Игоре. По Иоакимовской летописи, Рюрик имел несколько жён, одной из них и матерью Игоря была «урманская» (то есть норвежская) княжна, норманнская королевна Ефанда, ставшая древнерусской княгиней. Кроме Игоря, у Рюрика, возможно, были и другие дети, поскольку в русско-византийском договоре 944 года упомянуты племянники Игоря – Игорь и Акун. Есть версия, что Игорь Младший был от сына Рюрика, а Акун – от дочери. Братом Ефанды был Олег Вещий, всегдашний ближайший сподвижник Рюрика. Именно ему был доверен маленький Игорь, сын Рюрика. Как позднее Владимира воспитает Добрыня, дядя по матери, по многим древним канонам-обычаям находившийся к ребенку ближе, чем отец.

Посреди своего великого дела – собирания Севера – Рюрик умрет в 879 году, оставив на руках брата жены и своего ближайшего воеводы Олега своего малолетнего сына Игоря. Малолетнего, ибо за множеством дел, что свалились на него по приезде в Ильменскую землю, за их тяжестью все недосуг ему было обзаводиться семейством. Так и протянул – оставив сиротой ныне совсем малого отрока. Хорошо, хоть есть Олег – хоть и не молод, но крепок и кряжист, как дуб, опытен и умен, умен не как все, а как жрецы-волхвы, постигающие за внешней стороной события-предмета его суть. Такой будет добрым учителем сыну в науке властвования, сделает из него хорошего правителя, преемника отца.

Умирая, Рюрик не думал уже о Киеве, в мыслях видя сына лишь властителем Новгородчины – ибо был уверен, что после его смерти никто не сможет вместо него наложить на юг руку власти с севера.

Равно был он уверен и в том, что, когда Игорь войдет в возраст, Олег передаст ему престол – таков обычай: дядья по матери пекутся о племянниках, защищая их от притязаний дядей с другой руки – братьев отца. Но иначе думал сам Олег. Может быть, не сразу по смерти Рюрика, но уже вскоре. Выспрашивая купцов славянского рода и прочих племен, приезжавших постоянно с юга на север, некоторым вновь уезжающим в сторону Киева давая тайные наказы порасспрашивать тамошних жителей, он тонким своим разумом осмысливал услышанное и все более и более приходил к одной, первоначально его самого испугавшей мысли, – объединение Новгорода и Киева возможно. И может оно произойти под его властью.

Ибо время громкой славы Аскольда и Дира, некогда избавивших полян от хазарской дани и грозивших Царьграду (до сих пор лишь греческие купцы, приезжавшие к нему, с внутренним содроганием вспоминали 860 год – когда вдоль стен притихшего Константинополя русы несли на вытянутых руках своих товарищей, грозивших грекам обнаженными мечами, иные, и славянские – о сем молчали) прошло.

Дань-выкуп от греков поступала все более скудная и не каждый год. Поляне, освободившись от зависимости Хазарии, не помогли – не захотели, не было сил? – своим соседям: северянам да радимичам. Князья же с избранной дружиной, приняв иную веру, все более спокойным взором смотрели на Киев, находя утешение сердцу в основном в разговорах друг с другом и в чтении книг, рассказывающих о чужих, неславянских богах.

Три года он сидел так на новгородском престоле, воспитывал племянника, правил по закону и обычаю землей, слушал и думал.

Пока не решил однажды – пора. Пришло то время, когда удается все. Главное – понять, когда оно придет. И не пропустить этого уже никогда не повторимого мига.

Олег, решившись на борьбу с Киевом, как опытный воин, знал, что единственный залог успеха – это быстрота. Собрав большое войско из постоянно приезжавших сначала к Рюрику, а потом и к нему варягов, набрал охотников из новгородских славян, кривичей, чуди и мери – тоже уже почти славян – и скоро двинулся на юг.

По пути сажает своих наместников у восточных кривичей в Гнездове (Смоленске) и в Любече (у северян) и продолжает свое стремительное речное движение к югу. Настолько стремительное, что Киев так ничего и не узнал до самого прихода Олега под его стены – его войско обгоняло гонцов кривичей и любечан, торопившихся с горькой вестью к Аскольду и Диру.

При подходе к городу Олег большой части войска велел отстать так, чтобы их не было заметно с берега, но быть готовым мгновенно двинуться на помощь передовому отряду, как только раздастся условный сигнал. Сам же с несколькими ладьями смело приблизился к берегу. День обычного торга не предвещал никаких неожиданностей, поэтому стража спокойно отнеслась к небольшой флотилии (большинство воинов спряталось внутри судов, оставив только несколько человек – стражей ладьи). Олег, богато одетый, сошел с несколькими своими людьми на берег и объявил подошедшим к нему представителям торга, что он – купец, едущий в Византию по поручению князя Олега и у него есть для киевских князей ценный и тайный подарок, не предназначенный для чужих глаз. Те, ни о чем не подозревая, передали услышанное князьям.

И когда князья вышли к ладьям с малой почетной стражей, то их внезапно окружили выскочившие с кораблей Олеговы люди.

Позднее летописцы напишут, что Олег обличит Аскольда и Дира, что они-де не княжеского рода, в отличие от него, Олега и Игоря, сына Рюрика, которого он им покажет, держа на руках. Но это будет позднее. В скоротечном бою с опытными воинами нет времени на разговоры, как нет в нем места и ребенку. Киевляне все были людьми опытными в боевых искусствах и заводить с ними речи до сечи – заранее проиграть все. Нет, их порубили сразу. Как сразу же был подан сигнал боевым рогом остальному войску. И вскоре против толпы гневных киевлян, среди которых редким вкраплением виднелись дружинники, стояла монолитная стальная стена северных воинов. Вот тогда наступило время речей. Никто не думал – ни свои, ни пока чужие – что человек может быть столь искусен в речи. Таких называют златоустами. Олег сказал все, что слышал сам и о чем думал последние три года. И победил – Киев его простил и принял, признал и наградил, поставив над собой. За что получил тут же от Олега звание-прозвище «мать городам русским».

Убийство Аскольда и Дира Олегом. Художник К.В. Лебедев

Сам же он стал князем, и не простым, а великим всей бескрайней державы – от Балтики до моря Черного, всего Древнерусского государства. Бывшая земля Рюрика отныне лишь была в нем одним из уделов, поэтому и будет править-княжить Олег не до взросления племянника, а до тех пор, пока сам не устанет от бремени власти, бремени основателя и созидателя великого государства.

На следующий год Олег, выполняя обещание принявшей его Киевской земле, идет походом на древлян, враждовавших с полянами за первенство на юге восточнославянского мира, и покоряет их, присоединив к Киеву. В 883–884 годах он присоединит племена северян и радимичей к своей стремительно расширяющейся державе. Платившие дань хазарам-степнякам те, в отличие от древлян, почти не окажут никакого сопротивления, отныне став данниками Киевской Руси.

Это, естественно, не понравилось Хазарии, бросившей против славянского войска свои конные лавы, которые будут разбиты. В последующие годы наступил черед покориться Киеву и Олегу дулебам, хорватам и тиверцам.

На рубеже веков военное счастье ненадолго изменит ему – продвигавшиеся на запад по Причерноморью кочевники-венгры разобьют его войско, привыкшее к победам. Славяне запрутся в Киеве, который неприятелю, несмотря на усиленную осаду, взять не удастся – все поймут, наконец, меру опасности и необходимость общего ей противодействия. Да и степняки, положив под стенами города многих и многих, также остынут, и охотно пойдут на мир с Русью, понимая: что удалось раз, может и не получиться дважды, иметь же за спиной врага хуже, чем доброго союзника. Мир между племенами просуществует около двух веков, во многом влияя на здешнюю политику.

Олег, как умный правитель, понимал, что слабости и поражения вождя быстрее всего забываются, перечеркнутые его же победами. Необходимость победоносной кампании была, всегдашний противник – Византия – тоже. Был и повод – после поражения Олега империя, в начале века пойдя на территориальные уступки усилившемуся Болгарскому царству, испытывая усиливающееся давление арабов, пережив мятеж знати, что все вместе весомо подрывало ее финансы, решила прекратить платить Киеву дань, которую до сей поры Олег брал своевременно и жестко.

Был и союзник – болгары, когда представилась возможность, не отказывались помочь желающим потрепать Византию. Сейчас за ними была сила, а значит – и возможность. Они обещали пропустить русское войско по своей земле, и в 907 году Олег во главе многих тысяч воинов двинул свое войско по Болгарии к Константинополю.

Туда же устремились и многие русские ладьи, также несущие тысячи и тысячи вооруженных славян.

Столица Византии раскинулась по обе стороны залива Золотой Рог, перерезавший город и уходивший далее – за стены. Стены Царьграда со стороны Босфора и с напольной стороны были высоки и, по сути дела, неприступны, однако со стороны внутренней гавани все было совсем по-другому. Здесь город надеялся только на массивные цепи, лежащие в дни мира на морском дне, а в трудное время вытягиваемые с его дна и при помощи башен по обе стороны Рога перекрывавшие в него вход. Иными словами, гавань не поражала неприступностью укреплений. Олег, как и многие другие, не видя возможности преодолеть эти цепи, решил ударить с внутренней стороны залива, для чего предстояло перетащить корабли через перешеек. Он поставил их на колеса, и они, при распущенных парусах и при – проклятье для греков! – попутном ветре двинулись к городу.

Военный прием, не имеющий аналогов и так поразивший обескураженного неприятеля, сразу запросившего мира.

Гениальность Олега и в этом приеме, и в том, что он согласился на мир, чувствуя, что в целой вселенной, которую представлял Константинополь, ему трудно будет сохранить войско, если враг опомнится от испуга и решится дать бой – сил для этого хватало с избытком. Добыча же вряд ли будет больше той, что можно получить миром. Да и союз будет прочнее, если в столице не прольется кровь.

Олег и его воины на кораблях с колесами у Царьграда; предложение греков через послов платить дань Руси. Радзивилловская летопись

Думая, как русскому князю мог прийти в голову ход с кораблями на колесах, разом выигравший всю военную кампанию, можно предположить, что это – от его воспоминаний во время похода из Новгорода в Киев: корабли трудные места преодолевали на волокушах. Мудрость князя – в своевременном воспоминании о всем давно известном под новым углом зрения в неожиданной ситуации. Возможно, это почувствовали и киевляне, принявшие его после убийства Аскольда и Дира, – и не просто потому, что киевские князья не имели потомства и род их все равно пресекся, что не прими они Олега, неизбежной – какая обида нанесена! – была война Киева с Новгородом, но и потому, что своим словом сумел убедить их Олег, что свершенного не воротишь, – если же примут его, Олега, то за ним не пропадет. Ему поверили и не ошиблись.

Не пропало: его поход – самый удачный из всех походов руссов против Византии. Своих потеряли мало, добычи взяли много, мир подписан был выгодный – лучше некуда.

А мир, скрепленный при личной встрече Олега с императором Львом VI, был действительно для Руси выгоден – кроме большой разовой дани сейчас, византийцы клятвенно обещали возобновить и ежегодные откупы; русским же купцам отныне было разрешено беспошлинно торговать на византийских рынках, как и купцам иных народов, получать продовольственное содержание (это же распространялось и на послов русов), и даже – мыться в константинопольских банях, сколько захотят.

Перед уходом домой Олег повесил на воротах города свой щит – как знак окончания войны и наступления мира. Но не показывает ли этот жест – символ многомудрого росича – кого следует отныне грекам видеть своим защитником (щит – защита!) и не предвосхитил ли он рыцарское Средневековье, когда щит, вывешенный на дверях дома в городе, захваченном неприятелем, говорил всем, что дом отныне занят и в нем уже есть новый хозяин?

Через четыре года – в 911 году – империя подтвердит свое намерение, рожденное оторопью, жить с Русью в мире и заключит с Олегом первый в истории Восточной Европы письменный мирный договор, конкретно рассказывающий о том, как грекам надлежит себя вести со славянами – в торговле и в политике.

По возвращении из Константинополя Олег почувствовал, что устал – тридцать лет власти не прошли бесследно. Тогда были иные времена – и правитель не всегда цеплялся костенеющей рукой за трон, понимая: нельзя жить вечно, нельзя унести в собой в могилу, что здесь ты привык считать своим. Некогда он отодвинул в тень племянника-отрока, который так и не стал новгородским князем. Ныне Олег отдавал уже зрелому мужу великое и могучее государство. Решивший прожить последние дни на родной Балтике и ушедший на север, он умирает, не дойдя до своего некогда покинутого дома в Ладоге. Так в 912 году великим князем стал Игорь, сын Рюрика.

Глава II. Первые князья: Рюрик и Рюрикович

Говорят, и, как правило, совершенно справедливо, что ребенок – это мягкий воск или глина в руках искуссных лепщиков, прежде всего отца с матерью. Первые впечатления, полученные будущим взрослым в раннем детстве, могут во многом сформировать его на многие годы вперед, содействовать окончательному становлению его характера, его отношению к будущим событиям и новым, входящим в его с каждым днем все более и более разную и сложную жизнь.

Отношение это может быть двояко – или ребенок примет как свое пример родительский, или резко от себя его оттолкнет-отторгнет, чтобы в дальнейшем поступать всегда с точностью до наоборот при похожих обстоятельствах и сталкиваясь со схожими людьми.

Князь Святослав, сын князя Игоря и княгини Ольги, первый из князей Киевской Руси подлинным и великим делом доказавший всем – и славянским своим подданным, и внешнему, огромному миру – что государство его, что его власть великокняжеская существует не зря, не напрасно его государство протянулось от моря и до моря с севера на юг и вольно раскинулось на восток и запад, пошел по первому пути. В основном…

Рассказы о походах своего отца и потрясение от его смерти, месть матери за эту смерть – месть неотвратимая и беспощадная, породившая новые, многие, смерти – навсегда войдут в его душу символами веры, должными к подражанию, осмысленному подражанию.

Но запомнит он и иное – несправедливость отца по отношению к людям, ставшим именно поэтому, из-за нанесенной неправедной обиды, поправшей стародавний обычай, причиной его смерти, коварство матери, мстившей за мужа. И размерами, и свирепостью мести превысившей святое право ответить ударом на удар и взять око за око. Этого он, не приняв раз детским сердцем, не сможет принять уже никогда. И никогда не пожелает и не сможет поступать так, как – он решил еще в раннем отрочестве – поступать нехорошо, нельзя.

Он войдет в историю как князь-полководец, князь-воин, предупреждавший врагов о скором своем приходе и грядущих битвах всегда загодя – его знаменитое «Иду на вы!» станет с тех пор боевым кличем славян, прямых и храбрых, сильных и искренних. Он верил в себя, свято чтил свое слово. И верил чужим клятвам, не желая для себя принимать ту скользковатую, но практичную мысль, что слово изреченное есть ложь. Слово, он считал, часть твоей души, твоей совести и, раз произнеся его, дело всей твоей чести держать его, не жалея для этого ничего. Ибо нет ничего драгоценнее на свете, чем правда, чем праведное общение между людьми, вместе пришедшими в этот бескрайний мир и вместе здесь призванными жить.

Так понял он учение отца, обучавшего его не словами, но своей жизнью, о подвигах которого долгими вечерами – после тяжкого дневного обучения-науки искусству воина, искусству разнообразного боя – неторопливо рассказывали ему боевые побратимы князя Игоря. Естественно, опуская то, что ребенку знать было еще не положено, рано, и творя тем самым прекрасную волшебную сказку для маленького мальчика, из которой вырастал великий и могучий воин, храбрый и всегда справедливый. Один лишь только раз, сокрушались рассказчики, отступит он с пути справедливости, нарушит данное им слово – и не своей волей-желанием, но волей-просьбой своей дружины – и тут же будет сурово наказан за это.

Встреча Святослава с византийским императором Цимисхием на берегу Дуная. Художник К.В. Лебедев

Теми, кто призван следить и следит за деяниями людей, отсчитывая каждому свою меру свершаемых грехов и добродетелей. И чем выше человек стоит над другими людьми, тем строже с него спросится. Князь выше всех – с него и спрос особый. Вот отец твой: нарушит слово – и погибнет, хоть и на склоне лет, но не все еще сделав для державы, и несделанное им ныне падет на твои плечи. И ребенок запомнит, что даже раз отступив с прямого пути служения миру, ты можешь погибнуть. И даже если не погибнешь телесно – не будешь ли ты умирать ежечасно, готовясь к воздаянию за свершенное.

Нет, надо жить с собой в ладу, жить по совести: и тогда смерть – не наказание, но лишь миг, когда тебе не повезет в бою, когда твое воинское искусство столкнется с искусством большего мастера и ты это поймешь лишь в самый последний миг. Или не успеешь понять, как уже уйдешь туда, куда до тебя уходили многие поколения твоих предков и где ты встретишь отца, благодарного тебе за то, что своей сыновьей жизнью ты искупил его невольную слабость. И он подтвердит тебе, что человек сам выбирает и решает свою судьбу, сам себя судит и сам себе, по сути дела, выносит приговор, ибо это – у него в сердце, боги лишь наблюдают, соизмеряя его, твое сердце, с общими жизнями всех, и выстраивая их все, включая и твою, в единую цепь, опоясывающую мир и протянувшуюся от земли до неба. И самое страшное для человека, а уж тем более для князя, – это потерять веру в себя, в свою правоту, в справедливость тобой свершенного.

Ибо ты – звено в цепи твоих предков, твоих богов, богов твоих сородичей и прародителей, коим они поклонялись доброй волей, видя в них свое.

Рано лишившись отца, сохранив о нем лишь смутные воспоминания и зная его лишь по разговорам-думам других, Святослав всегда будет считать его для себя примером, примером служения Руси, которую Игорю, прозванному Старым за долгие годы державной работы и за те годы, в которые он сел на киевский стол-престол, пришлось в эти годы многожды строить, крепить, защищать.

С самых младых ногтей Игорь будет находиться в самой гуще, в самом центре войны и политики, неотделимых еще в то время для Руси. Именно его, малого возрастом, покажет Олег киевским князьям Аскольду и Диру на днепровском берегу, и малыш станет свидетелем жестокой расправы с князьями и преданной им дружиной, рано – наверное, чересчур даже рано – начав постигать жизнь, со всей ее жестокостью и кровью. И науку власти, когда сладкоречивому воину-мудрецу, недаром прозванному в дальнейшем Вещим, т. е. ведающим, знающим то, что скрыто от глаз обычных людей, удалось убедить киевлян принять его владычество после умерщвления их природных князей.

При Олеге, будучи его ближайшим подручным и официальным преемником, Игорь будет сопровождать великого князя Руси во многих походах, и Святослав, слушая уже почти былины об их подвигах, прежде всего запомнит – это поразит его и останется с ним навсегда – даже не то, как использовали руссы окружающее их, переделывая под себя (те же корабли на колесах у стен Царьграда), но – удивление и беспомощность неприятеля перед неожиданностью, перед воинской сметкой, помноженной на росскую доблесть.

Использование «греческого огня». Миниатюра мадридского списка Хроники Иоанна Скилицы

Приняв власть после Олега, Игорь продолжит его дело: вооруженной рукой смирит древлян, понадеявшихся, что после смерти первого великого князя они могут вновь стать независимыми от Киева, смирит уличей, установит мир с печенегами, вновь появившимися на границе Руси из глубин Степи (пока лишь благодаря искусству дипломата, но через пять лет – в 920 году – склонив их к миру уже и силой оружия). Через год после вокняжения он организует поход на Каспий, окончившийся неудачей из-за двуличия хазар, бывших в данном случае временными союзниками. Вскоре русские поселенцы, поддержанные военной мощью Киева, начнут продвижение к устью Дона, создадут колонию на Таманском полуострове, недалеко от Керчи, приблизившись тем самым к границам Хазарии и византийским колониям Крыма.

Византия, видя такое, сразу вспомнит, что хазары – ее старинные союзники, и не откажет им в просьбе построить на Дону сильную крепость Саркел, ориентированную своими защитными бастионами на запад (позднее, когда Святослав разгромит каганат, там будет существовать русское княжество). Кроме того, Византия начнет и прямое противодействие усилению Руси, раз за разом нарушая договор с ней, заключенный Олегом.

И в конце концов терпение Игоря лопнуло – в 941 году во главе большого войска он выступил, как и многие до него, походом на Константинополь, вновь морем и сушей. Но на этот раз русские ошиблись в расположении болгар – те сообщили в империю о приближающемся противнике, и греки сумели подготовиться.

Пригороды столицы они, правда, и на этот раз не сумели спасти – Игорь прошелся по ним огнем и мечом. Вскоре пришел через руссов узнать силу и ярость огня – «греческого огня», самой страшной тайны империи и самого ее мощного оружия, горючей смеси, секрет которой не был разгадан на протяжении многих столетий.

Выпускавшийся под давлением через специальные медные трубки, он огненной струей поражал всех врагов Византии. От него не было спасения – попадая в воду, он горел и там.

Русские ладьи приняли бой на поражение с флотом византийцев, состоящего из крупных кораблей, вооруженных «греческим огнем». Битва длилась весь день и вечер. Ладьи пытались сблизиться с противником, чтобы взять его на абордаж, и горели, горели. К вечеру большая часть флота, видя тщетность прорыва неприятельской обороны, ушла к побережью Малой Азии, где еще несколько месяцев на мелководье билась с греками. Лишь часть их через год вернется домой. Игорь же, возглавлявший пешее войско, с болью видел, как флот его тает в вечерней дымке. Лишь несколько передовых ладей прорвалось к европейскому берегу. Взяв их под свое начало, князь двинется обратно, громя где можно неприятеля.

Тот мобилизует все свои силы, и конно-пешее его войско будет часто висеть за плечами славян. Только осенью с малыми силами он вернется в Киев. Вернется, жаждя наказать неприятеля, так легко разбившего его рать. Желая и болгарам преподать урок за их излишнюю ретивость.

В это время, забыв о годах, он, как в молодости, будет деятелен, деловит, энергичен. Его молодая жена Ольга будет помогать ему во всех делах, утешая в минуту усталости добрым, умным словом, любящим взглядом, всегдашней готовностью разделить его тяжесть на двоих. Именно тогда у них родится Святослав, их единственный сын.

Решив всем окончательно дать понять, что победы над Русью – дело временное и ненадежное и что она не забывает обид, он перед самым вторым походом против греков посылает сильный отряд воинов опять на Каспий – против Халифата, чьи люди в 913 году разбили русов. На этот раз воины ни с кем не вступали в союз, полагаясь лишь на свои силы, – и трижды разбивают многотысячное войско арабов.

А потом наступил и черед Византии – в 944 году Игорь выступил в новый поход с еще более мощной силой. И опять болгары поспешили доложиться в Византию. Но на этот раз даже это не могло спасти греков. Союзники русских – венгры – также бросили свои лавы под стены Константинополя, и тот решил не искушать судьбу: Руси был предложен мир. Менее выгодный, чем в 911 году в некоторых отношениях, зато Византия признала владения русских в устье Днепра и на Тамани и усовершенствовала великий союз с Русью, направив его против Хазарии. Может быть, этому способствовало и то, что, заключив мир, Игорь оставил приведенных с собой печенегов, главных врагов хазар, в Болгарии, приказав им напомнить болгарам мысль, что длинный язык укорачивает жизнь.

Вернувшись из-под стен Царьграда, Игорь почти без отдыха занялся одной из главных обязанностей правителя – сбором дани с подвластных племен, которая называлась полюдье. Начинался сбор дани всегда с земли древлян, всегда неохотно покорявшихся полянскому Киеву, считая себя равным ему. И на этот раз при встречах с князем звучали такие же речи. Игорь, еще не до конца отдохнувший после константинопольских событий, как-то сразу вспомнил, что именно Древлянская земля пыталась выскользнуть из-под его руки после смерти Олега, и многим ныне за это пришлось поплатиться. Не виноватым, попавшимся под тяжелую руку власти.

Но всему приходит конец – дань вся полностью, как посчитал князь, была собрана, и он уже хотел идти в другие земли, к иным племенам. Но справедливой считал дань лишь князь – его ближняя дружина считала иначе. Они стали просить князя вернуться к древлянам лишь с ними, чтобы вторую дань взять лишь себе. Игорь, не желая спорить, согласился. Но с этим были не согласны древляне, решившие, что если допустить такое раз, то от киевлян тогда никогда не будет покоя и не будет с ними никакого слада.

Правда, поначалу они попытались отговорить князя и дружинников от их намерения, но уже нашла коса на камень: Игорю, только что получившему богатые дары от греков, ничего и не было нужно, но здесь уже стоял вопрос о взаимоотношении власти и подданных. И он пошел вновь.

Древляне во главе со своим князем Малом собрались силой земли и захватили Игоря с дружиной. Приговор был быстр и суров – дружинников казнили железом, князя почтили почетной казнью – размычкой: он был привязан за ноги и за руки к двум склоненным к земле деревьям. Потом деревья отпустили… Смерть по тогдашним европейским меркам почетная и не рядовая (тюрки заимствуют ее у европейцев, но будут применять ее к своим ворам-грабителям – степнякам чужд и враждебен лес, унижающий глаз кочевника своей особенностью скрывать все от его зорких глаз). Для европейцев же, издревле окруженных лесами, это казнь знатных, ибо она происходит при минимальном участии человека, в основном силами природы. И потому, что свершается не в низкой стихии, где таится всякое злое, – в земле или в воде (это понимала и Ольга, в скором времени казня послов Мала), но в чистой и возвышенной стихии воздуха и неба…

Сразу после казни Мал снарядит посольство к жене, а теперь вдове Игоря – княгине Ольге, призванное рассказать ей о гибели мужа, оправдать древлян и предложить ей нового супруга – негоже женщине быть безмужней с ребенком на руках и бременем власти на плечах! – самого древлянского князя.

И смерть князя Игоря, и быстрое посольство древлян весьма показательны – видно, что племя Мала еще видит в Игоре не великого князя Древнерусского государства, но, по сути дела, лишь первого среди равных, т. е. племя полян – пока лишь одно из племен, может быть, более сильное, но ничем не более достойное, с точки зрения древлян, да, думается, и других земель государства.

Именно поэтому князь Мал захочет сам стать великим князем.

Лишь со временем, после ряда заслуг сына Игоря Святослава и его потомков, на Руси будет признано, что есть здесь княжеский род, который только один и может править державой и который стоит выше прочих (подобно самым знатным родам Западной Европы). Но если в Европе к этому времени иерархия родов определилась (основные заслуги их, родов, относятся к эпохе Великого переселения народов, стоящих от деяний Святослава на расстоянии в полтысячи почти что бесконечных лет), то на Руси она только начинала возникать.

Но раз возникнув, только крепла – в Европе были десятки родов, претендовавших и оспаривавших власть в десятках королевств и герцогств, графств и баронств, на Руси же будет только один княжеский род, идущий от общего корня, лишь члены которого, по общему мнению, могли править в государстве по территории, почти не уступавшей всей остальной Европе. Остальные же могли только подчиняться им. Произойдет даже большее, чем в Европе. Там герцог, король, потеряв свои земли, переставал быть и королем либо герцогом, ибо его титул определялся прежде всего его земельными владениями. На Руси же титул князя с десятилетиями приобретет и лишь укрепит родовой смысл – и представители этого рода-семейства, даже не правя в реальных землях (что будет частенько происходить в эпоху феодальной раздробленности), все равно будут князьями.

По всей видимости, подобное положение дел определялось значимостью заслуг рода русских князей из дома Игоря и Святослава. Если заслуги европейских родов – это прежде всего заслуги умелого завоевания новых земель, установления взаимоотношений внутри племени и между племенами, то русский княжеский род сделал большее – он защитил славянские племена от внешней опасности, Степи – хазар, печенегов, половцев – племен, уже живущих на своей земле, начав с того, что избавил от унизительной дани хазарам, добившись, по сути, независимости целого ряда славянских племен. Такое не забывается. Род расширил и земли – на юг и восток, тесня Степь. И, наконец, объединил племена и племенные государства в единое целое государство, самое большое в Европе, обеспечив свободу торговли со всем миром, дав возможность работающим заниматься своим делом со спокойствием, выгодой и уверенностью в завтрашнем дне…

Всему этому пока еще предстоит произойти, ныне же древлянские послы прибыли в Киев. Но здесь уже знали о страшной судьбе своего князя – и княгиня Ольга уже все для себя решила.

Когда посольство древлян прибыло к городу, его встретили с почетом, когда же объявили они о причине прибытия – о смерти киевского князя и желании их князя взять вдову убитого за себя – никакого ропота не послышалось. Лишь дружинники киевские, оказывая сватам особую честь, подхватили их ладью на руки и так понесли на княжий двор. Послы начали успокаиваться, ибо обычай этот свидетельствовал, что сватовство встречено милостиво. Они пребывали в успокоении, однако, недолго, до той поры, пока киевляне не донесли их почти до порога княжьего терема – и тут внезапно сбросили в заранее выкопанную на дворе и прикрытую коврами яму. И тогда над этой ямой, из глубины которой уже туманились дымкой близкой смерти взоры послов, склонилось заледеневшее лицо княгини. Спросив, хороша ли честь оказана древлянам, она даже не сочла нужным слушать их стоны и мольбы и резко взмахнула рукой.

Сверху на ладью и бывших в ней людей обрушились комья земли. Полившись сплошным потоком, они быстро заглушили угасающие голоса. Через двадцать минут яма на дворе исчезла – лишь землекопы утрамбовывали все время проседавшую землю, не смея поднять глаз на правительницу, глядевшую прямо перед собой сухими глазами и одной рукой обнимавшую трехлетнего сына. Когда земля над местом казни сровнялась по крепости с остальным двором, Ольга кивнула дружине и ушла с сыном в дом.

Ушла, не утолив свое сердце местью, и зная, что произойдет это не скоро; до тех пор, пока вся земля древлянская не ответит ей за общесвершенное, не будет ей покоя. Так и произошло – спустя короткое время, пока не дошла до Мала весточка о его сватах, гонец Ольги пустился в путь к главному городу древлян – Искоростеню. Он вез просьбу Ольги прислать еще сватов – знатных мужей и воинов – в Киев, иначе киевляне не отпустят свою княгиню к Малу: надлежит ей выступать в путь лишь с великим посольством.

Мал и его старейшины, желая кончить добром зло начатое, поверили – и от них приехали новые знатные люди земли. Прибыв в Киев, они удивились, что не встречают их приехавшие ранее, но подручные Ольги объяснили им – первое посольство сейчас гуляет в княжеских покоях и их тоже там ждут. Но сначала, по древнему обычаю, надлежит старейшинам древлянским смыть в бане дорожную пыль, дабы не предстали перед глазами княгини усталыми и нерадостными. Древляне послушались – себе на беду: как только последний из них поклонился низкой притолке, входя в духовитый полумрак, дверь захлопнулась на крепкий засов, баню обложили высушенным заранее хворостом – и подожгли. И когда занялся яркий огонь и начали из самого центра огня доноситься отчаянные вопли, на крыльцо терема вышла Ольга с сыном. И вновь смотрела она, не отрывая взгляда, на делавшееся по ее приказу – до тех пор, пока не остались на пепелище лишь обгоревшие бревна, вспыхивающие снопами угасающих искр.

Месть Ольги древлянам. Художник Н.Д. Дмитриев-Оренбургский

После чего новый гонец ушел в Искоростень передать Малу, что едет она к древлянскому князю, но прежде свадьбы желает устроить, по обычаю, тризну по Игорю, чтобы, окончательно расставшись с прошлым, стать княгиней древлянской. Послы же древлянские, живущие с честью в Киеве, пока займутся вместе с ее людьми подготовкой к будущей свадьбе. Мал уважил и эту просьбу вдовы – на месте гибели Игоря установили множество столов и после того, как совершила Ольга ритуальный обряд, поплакала над могилой мужа, все уселись за них, свершая тризну.

Древляне свершали ее с чистым сердцем: сделанного не воротишь – и им казалось, что так же считает и уже смирившаяся с потерей Ольга. Но так только казалось – когда хозяева захмелели, дружина Ольги по ее знаку взялась за мечи. Почти пять тысяч человек окропили своей кровью могилу киевского князя. А Ольга поспешно вернулась в Киев, где ее уже ждало собранное войско – главная месть еще была впереди.

Войско выступило скорым походом – формально во главе со Святославом, на самом деле – с главным воеводой киевским Свенельдом и вторым воеводой, дядькой Святослава – Асмудом. Ибо по смерти Игоря Ольга, взяв все в свои руки, стала править именем сына, провозглашенного великим князем, дабы не нарушать старинной традиции. Поэтому сейчас он возглавлял поход, как до этого, с насупленным взором, невольно вздрагивая от криков, наблюдал казни древлян. И лишь твердая материнская рука удерживала его на том месте, где не следует находиться ребенку.

Но он был властителем, как его отец и мать, и он стоял и смотрел. И плакал, когда оставался один с матерью, уже зная, что лишь перед ней он может показать свою слабость, быть не князем, но лишь сыном. Ольга же утешала, шепча ему и не веря, что он поймет это сейчас, главное – чтобы вспомнил об этом в будущем, что так нужно, что такова его княжеская доля и ничего тут не попишешь – ушел отец, и теперь черед сына подставлять свои плечи под тот груз, что может разом сломать любого. И сломает, если не быть готовым принять эту неизбывную тяжесть, готовым умом и сердцем.

Так что ныне битву с восставшими древлянами по праву князя начинал маленький Святослав, сидевший в первых рядах войска между Свенельдом и Асмудом на смирной лошадке и закованный в ратный доспех, сделанный по его возрасту и росту. Асмуд протянул мальчику копье, скорее даже дротик, и Святослав впервые в жизни бросил оружие во врага. Правда, пока недалеко – дротик лишь пролетел над ушами коня и тут же упал к его передним копытам. Но почин был сделан – как и положено, по обычаю, князь начал битву. И сразу же Свенельд именем Святослава бросил конную дружину вперед. За ней ударил и пеший строй. Древляне дрогнули, а дрогнув – были разбиты, бежав и запершись в своей столице.

Войско киевлян подошло к Искоростеню. Город заперся и приготовился к осаде. Княгиня не хотела класть своих лучших людей под его стенами – и вновь шлет гонца к древлянам, на этот раз прося не крови, а дани – лестной для себя и необременительной для города: птиц, там живущих, как знак вольности древлян, вручаемой великой княгине.

Жители, посовещавшись, решили уступить и на этот раз, надеясь, что в конце концов ярость отпустит сердце женщины.

Птицы были присланы в лагерь Ольги, а ночью она выпустила их обратно, с зажженным трутом, привязанным к лапкам. Те в испуге полетели под родные крыши – и Искоростень, деревянный город, начал гореть. Сначала пожар вроде бы удалось сбить, но с первыми проблесками зари войско Ольги пошло на штурм. Город пал.

Старейшин, еще уцелевших, Ольга велела казнить, ибо они, вместе с также убитым ныне князем Малом, решили судьбу ее мужа. Всех, даже косвенно замешанных в этом деле, она обратила в рабов (включая детей Мала – Малушу и Добрыню, которых княгиня отдала на выучку своей челяди), на остальных наложила строгую дань-урок, отныне дань четко оговоренную, а не как раньше в дни полюдья, когда количество собранного определялось зачастую мерой жадности сборщиков.

На следующий год княгиня Ольга идет со своими людьми в Новгород, оттуда – в Псков, на Десну и затем возвращается в Киев. И везде она свершает уже сделанное у древлян – отменяет полюдье и вводит четко определенный дань-урок в пользу Киева, который должны были собирать ее представители. Так будет до тех пор, пока ее правнук Ярослав Мудрый, усовершенствуя это, не введет еще более четкие нормы взаимоотношения князя и подданных, объединив их в едином Сборнике законов – «Русской правде».

Русь признала ее своей правительницей, державшей землю крепкой рукой от имени сына. Совсем молодой девчонкой из простой семьи привезет ее с севера, из Пскова, князь Игорь, желая оказать уважение тем славянским племенам, что некогда помогли ему и его дяде, князю Олегу, укрепиться поначалу в Киеве, создать единое могучее государство восточных славян. При первом же знакомстве почувствовал тогда немолодой уже князь ее характер и волю, ныне же чувствовала и вся Русь.

Почувствовала, приняла, но долго еще не могла принять открытым сердцем, ибо местью за смерть мужа она преступила общие законы правды, верности слову, гостеприимству, всему тому, чем жили славяне, в своем большинстве не приемлющие холодной злобы и сознательного лукавства. И смиряясь мыслью, что таков удел правителей – идти против сердца – для себя подобной судьбы не хотели. Ее уважительно опасались – и не может претендовать на большее лукавый умом правитель.

И остался на руках матери малолетний сын и заботы о прочности державы, признавшей в ней сильную правительницу. И нет рядом того, на кого можно привычно опереться, кто с вниманием выслушает, поможет участливым словом и заботливым делом. Мужчин вокруг много, но повелителя – извечной мечты, стремления каждой женщины, будь она хоть трижды владычица, – нет; одни лишь подданные. И по ночам не утихает страх не справиться, не совладать с могучей дружиной, которую надо постоянно держать железной рукой в смирении и строгой подчиненности. Может быть, в силу этих причин и рождалась в душе княгини безумная жестокость по отношению к древлянам. Ею хотела княгиня устрашить не столько робких древлян, сколько своих собственных воинов. Страх порождал страх. Его требовалось внушить всем, кто с вожделением посматривал на княгиню, как на существо низшее, которое можно было покорить с легкостью. Кто мог стать заступником ее в этом мире? Измученный взор одинокой женщины уже не в первый раз обращался в сторону богатой и процветающей Византии, обретшей неведомого Бога Христа. Может, в нем спасение и Руси, раздираемой постоянными войнами, набегами половцев, ятвягов, хазар и других диких народов?.. Эти мысли все чаще посещали княгиню, не знавшую, где найти желанную опору своей шаткой власти.

Здесь, в мыслях своих, вылившихся впоследствии в деяния, Ольга шла по пути отказа от привычного, бросая вызов авторитету предков, но что не сделает женщина, вынужденная бороться с судьбой и обстоятельствами и желающая обратить их к себе на пользу!

В том же переломном для нее 945 году Ольга решилась – шепнула нечто купцам-грекам, наезжавшим по осени скупать киевский хлеб. Те не замедлили и быстро донесли о стремлении новой владычицы варваров прислониться к земной и небесной мощи Византийской империи. Там, в императорском дворце, в Палладии помнили прошлогоднее посольство князя Игоря, в составе которого был и посол княгини – Искусеви, наряду с другими стремившийся «утвердити любовь межю Грекы и Русью». Да и люди были в империи образованные – знали из опыта прошлых времен и народов, что стоят женщины на троне – фортуна возносила их сюда редко, но зато каких! И император Константин Багрянородный не колебался – на следующий, 946-й год посольство во главе с самой княгиней прибыло в константинопольскую гавань Суду.

Но извечная привычка-обычай Византии ломать волю всех, вынужденных обращаться к ней, сыграла здесь плохую шутку.

Перехитрили самих себя. Сами же рассчитывали на женскую гибкость русской княгини и сами же оскорбили ее женскую державную гордость – посольство не принималось в Палладии около двух месяцев. Обычно подобная встряска бездельем и величием многотысячного сверхроскошного города хорошо действовала на души варваров, делая их более податливыми к лести и скрытым угрозам, к корысти и пышной роскоши церемониала переговоров. Но тут нашла коса на камень: ее, владычицу, не боящуюся мнения подданных и гнева богов, смеют не принимать, подобно простой челядинке!

И когда, наконец, состоялось свидание княгини с императором, Ольга была сама неуступчивость. Переговоры, поведенные греческой стороной жестко и высокомерно, быстро зашли в тупик, и княгиня россов начала рваться обратно. Империя задумалась – не лучше ли сей дерзкой княгине тихо отойти в мир иной, попробовав какого-нибудь непривычного яства, коли она такая гордая и несговорчивая и не желает гнуть шею пред мощью и величием императорским. Но Ольга, отринув будущую поддержку земного владыки, не забыла о своем намерении обратиться к заступничеству небесного покровителя Византии и попросила отпустить с собой какого-нибудь монаха. Византийский клир с радостью согласился. Ольга благополучно отъехала в Киев, и там вскоре и окрестил ее приехавший с княгиней на Русь отец Григорий. Следуя воле императора Константина, которому Ольга весьма приглянулась, воле, нерушимой для греческого священника даже здесь, на окраине мира, так же, как и в центре императорской столицы, она была наречена Еленой.

Княгиня Ольга. Художник В.М. Васнецов

– Елена? – изломала бровь княгиня.

– Елена, – смиренно подтвердил отец Григорий. – Ибо крещение твое, дочь моя, падает на день, отмечаемый церковью нашей как день памяти равноапостольной царицы Елены.

– А почему именно сей день, а не иной? Я ведь давно говорила тебе, а ты переносил с недели на неделю. Я верю тебе, но Византия и жизнь научили меня искать смысл во всем. Во всем, что, казалось бы, и не должно иметь оного. Так что ответствуй, монах: я спросила – почему? И не лги!

– Я не лгу никогда, ибо вера запрещает мне сие. Я отвечу: такова воля императора Византии.

– Живешь здесь, а делаешь все по старой указке? Хорош! Тогда поясни – зачем сие?

– Равноапостольная царица стала матерью императора Константина I Великого, утвердившего в империи веру Христову.

Наш император – тоже именем Константин – чтит сего достойного мужа…

– Отца или сына? – усмешливо поинтересовалась Ольга.

– Сына, госпожа, – священник сделал вид, что не заметил насмешки.

– Тогда при чем здесь отец? Ты сказал, что он взял Елену в жены и императрицы. А кем она была до того?

– Дочерью начальника Византийской почтовой службы, – побледнев, но пытливо и смело глядя в глаза княгине, ответил отец Григорий.

– Так, может быть, твой император желает видеть сходство в судьбах дочерей начальника византийской почты и начальника лыбутинской переправы? – дерзко заметила Ольга.

– Сие мне неведомо, но неисповедимы пути Господни…

Пот мелким бисером покрыл лицо отца Григория, с трудом выдерживающего пронзительный взгляд княгини Ольги.

– Здесь ты прав. Но мое прошлое – как и мое грядущее – лишь мое. Запомни, монах! Я приму новое имя свое, но горе тебе, если что-то еще ты замышляешь не по моей воле, а по воле своего императора!

– Клянусь, Елена, я…

– Не клянись, побереги словеса для иных случаев. Когда они наступят – я тебе скажу!

Из разговоров со многими, в том числе и с монахом, Ольга выцеживала суть, приведшую ее к мысли о необходимости перемен.

Если не желает она повторений того, что случилось с мужем.

Перемен пока только в управлении своей державой. С женской чуткостью, уловив ненадежную взрывоопасность прежнего сбора дани, которая не имела меры и зависела целиком от княжеского хотения, Ольга заменила сей порядок другим, с четким указанием меры, предельных объемов и периодичностью: может быть, и тяжелее был сей сбор, зато понятнее, что зависит он теперь не от сиюминутной силы князя и жадности его дружины, а от принудительно-добровольного участия в трудах и тяготах державы.

Женское стремление к порядку и ясной законченности обернулось мудрым государственным актом правительницы.

Она неторопливо строила свою державу и внимательно оглядывалась окрест. Особенно на далекий для Руси юг. На Византию. Там у власти по-прежнему был ее недруг-поклонник император Константин, и по-прежнему державу его сотрясало от внешних и внутренних потрясений. Как внешне крепкого и здорового человека, переболевшего гнилой лихорадкой, но так до конца дней своих от нее не исцелившегося. Ольга смотрела и ждала. Ждала десять с лишним лет. И дождалась: на этот раз в Константинополь ее пригласил сам император.

По приезде были оговорены и упорядочены церемонии с большим послаблением – Византия очень нуждалась в воинах-росичах.

При первой же встрече вспыхнула, казалось, давно потухшая под бременем лет, забот и удовольствий старая симпатия – и Константин невольно воскликнул:

– Должна ты царствовать в столице нашей!

– Чтобы стать царицей, нужно быть христианкой, а я язычница, – смиренно-лукаво прозвучало в ответ. И острый взгляд в переносье.

Константин прекрасно знал, что это не так, но принял шар: таковы законы большой политики. Им подчиняются все: от нищего до императора. И чем человек выше, тем больше.

– Тогда почему бы тебе не креститься?

– Если хочешь крестить меня, то крести меня сам, иначе не буду.

Вновь произошел обряд крещения – это было официальное крещение, в отличие от того домашнего, почти тайного. Там была важна суть обретения подлинной опоры. Здесь – форма. Так что теперь это было проделано как бы впервые, проделано на уровне государственного деяния. Крестным отцом Ольги-Елены выступил сам император Константин.

После обряда Константин, человек образованный и искушенный, знающий, что никто и ничто земное не может остановить владыку в его воле (бывало, что женились вторично и при живых женах, отправляя бывших в монастырь), – вновь вернулся к своему предложению. Кто знает, что могло бы быть, куда бы могла повернуть колесница истории не только российской, но и мировой, однако все завершилось лишь искрометным диалогом.

– Хочу взять тебя в жены, Елена!

– Как же ты хочешь взять меня в жены, если ты сам меня крестил и сам нарек своей дочерью? – помолчав, хитроумно ответила Ольга, и Константин даже не нашелся, что ей возразить.

Он лишь хмыкнул и удивленно воскликнул, пораженный ее ответом.

– Перехитрила ты меня, Ольга!

Перехитрила. И не только в этом, ибо понятие «дочери» из обряда крещения перенеслось в титулатуру. «Детей» же у Византийского императора было не так уж и много – лишь самые могущественные владыки из окружающей империю ойкумены, где империя являла собой средоточие мира. Ольга отныне вставала в этот ряд великих.

И еще раз доказала она свою силу, отправив почти тотчас же из прибывшего с ней греческого духовенства посланника к ставшему вскоре императором Священной Римской империи германской нации Оттону I с просьбой прислать на Русь священнослужителей. Оттон скоро откликнулся на призыв «игемона и архонтиссы руссов», как назвал ее в тайных своих записках Багрянородный, и прислал известного проповедника епископа Адальберта с пресвитерами.

Правда, пробыли те в Киеве недолго и едва сумели потом унести с Руси ноги. Все свалили на православных христиан, якобы возмутившихся прибытием христиан западного толка, и на язычников, не любящих ни тех, ни других.

Крещение княгини Ольги в Константинополе. Художник И.А. Акимов

Княгиня слушала сии разговоры и загадочно улыбалась, оставшись одна. На людях же – лишь ледяная маска высшей власти.

Она правила теперь незримо, хорошо постигнув пружины этой тайной власти: вовремя рождались выгодные ей слухи, которым она помогала рождаться. Главное, дабы никто не говорил, что изгнание католиков – ее рук дело. Главное было показать надменной Византии, что не она единственная несет свет небесный, есть и другие державы, к этой мысли требовалось приучить Царьград, а его правителя заставить уважать других великих правительниц.

Всерьез же приваживать западных христиан она и не думала – чересчур далеки те страны, ненадежны связи. Византия – иное дело. Византия – это целый мир.

Но все равно, несмотря на всю мощь сил, стоящих за греческими миссионерами и пресвитерами Адельберта, она сама сделает то, на что они безуспешно покусились, – она, и только она окрестит Русь. И начнет с собственного сына своего Святослава, уже входящего в возраст, в мужественную силу. От этого первого крещения зависит много: сын-князь. Скоро она уступит ему, достигающему совершеннолетия, сохраненный престол и отойдет от суеты обыденных дел, сосредоточившись на главном – духовном. Но дабы предаться сему с чистым сердцем, надлежит сейчас убедить сына.

– Святославе, я познала истинного Бога и радуюсь. Познай его – и ты возрадуешься, – улучив благоприятный миг, ласково заговорила княгиня с сыном.

– Как же я приму его один – дружина смеяться начнет! – искренне возразил Святослав.

– Если ты крестишься, то и все сделают то же!..

– Ты забываешь, матушка, что дружина наша – не из рабов состоит, а из свободных людей, живущих так, как им подсказывает совесть и вера. Я не смогу их заставить – превыше всего они чтут свою честь. Ты молись как хочешь, но и нам не мешай жить по нашим законам!

– Нам?..

– Да. Я не отступлю от веры предков. В этой вере жили и умерли мои пращуры, завещав ее мне. В этой вере погиб мой отец – она моя!

– Господь накажет тебя за сии слова! – гневно воскликнула Ольга.

– Я не боюсь гнева чужих богов, я верю и почитаю своих. Если же мне суждено погибнуть – что ж: я – воин, и смерть в бою почетна для меня.

– Сын, сын!..

Но княжич уже покинул покои правительницы. По переходам, по ступеням – вон, вон! И – на коня!

Ольга затаила веру в глубине сердца, все чаще уединяясь с отцом Григорием, понявшим, где его дом отныне и в чем отныне состоит его долг. В 864 году она отказалась от княжеского стола в пользу достигшего совершеннолетия сына. Но он часто покидал родимый кров, уходя в необозримо далекие походы за славой. И по-прежнему в его долгие отсутствия Ольга управляла Русью.

Именно она возглавила оборону Киева в восемьсот шестьдесят восьмом году, когда на него напали печенеги.

Она умерла на следующий, 869 год, передав сыну державу, созданную во многом благодаря ее заслугам и смелости идти вразрез с общепризнанными обычаями, привычками, нравами. Княгиня завещала похоронить себя по христианскому обряду, что и было сделано отцом Григорием, поставившим первый крест на могильном российском холме. Одинокая могила на языческой Руси. До крещения всей Руси оставалось 19 лет…

Кто знает, как бы воспитала она сына и кем бы стал Святослав, останься он при матери, но битва с древлянами, определившая судьбу его матери – полновластной правительницы государства, – решила также и жизнь, и будущее молодого князя. Он начал свое правление – пока пусть еще и номинальное – с открытого, прямого, отважного дела полевой брани. И поводом для сечи служило для юного властителя святое дело – месть за убитого отца. Святая причина, помноженная на святое-светлое дело открытой, прямой битвы, которая почиталась превыше всего и определила соответствие имени нового русского князя всему его жизненному пути.

Так же, как начал он свой жизненный путь с прямой брани, так и прожил он всю свою жизнь князя-воина в соответствии с направлением полета боевой стрелы, так же и погиб, не пожелав отказаться от всего того, чему всю жизнь верил и чему следовал, но ища отваги и мужества. И самой высшей для вождя чести – разделить судьбу своего войска, не покинув его в тяжкую минуту смертного испытания.

Первые впечатления младенчества, впечатления, переживаемые в детстве, глубоко врезаются в память: яркое впечатление – кровавой победной сечи – перевернуло маленького Святослава. Оно, разумеется, могло бы со временем стереться, поблекнуть, если бы его воспитатели ставили себе подобную цель, но оно лишь обросло плотью и кровью деталей и подробностей в бесчисленных пересказах его пестунов, ибо они воспитывали из мальчика прежде всего воина, предводителя.

Этими пестунами Святослава стала его дружина. К моменту смерти отца над ним уже были с большим торжеством совершены постриги (ритуальное стрижение первых волос, обряд, шедший с седой старины и заключавшийся в пострижении головы кругом под гребенку, с оставлением будущего запорожского оседельца, и первом сажании на коня), но будь Игорь жив, мальчик бы еще долго оставался под опекой матери. Но тут на единственного князя, хотя и малого годами, предъявила свои права вся земля и дружина.

Новгородцы потребовали Святослава к себе, объясняя, что-де не привыкли жить без князя. Ольга уважила свой богатейший удел.

А дружина в новой обстановке окончательно взяла в свои руки воспитание-формирование нового своего вождя.

Он вышел из рук своих воинов таким человеком, что остался в веках как мало кому доступный образец доблести, воинского умения и непоколебимой чести. Он вырос дружинником.

В этой среде у всех был лишь единый интерес – война, и она стала смыслом жизни и заботой молодого князя. Здесь ценилось лишь одно – беззаветная храбрость и отвага, и его горячая кровь еще более вскипела под воздействием подобного воспитания. Его воспитали, создали на началах дружинной чести, и единственным мерилом его деяний стало слово его воинов, а высшим идеалом – слава воина, верного своим боевым побратимам и их общему слову.

Это видно даже и в том, что, когда Ольга, приняв христианство, начала уговаривать и сына последовать ее примеру, он отказался, сославшись на то, что дружина, не принимавшая новую веру, будет смеяться над ним. И тем самым показал, что воинское братство дороже ему родной матери. Ольга, сама недавно жившая по подобным законам и не забывшая, что дело мужчины – главнейшее дело, уступила и смирилась.

Прошедшие годы изменили княгиню – даже для нее, природной правительницы, не пройдя даром. И прежде всего не прошли бесследно первые дни и месяцы ее власти. Вспоминая их с каждый годом все больше и больше, она все чаще ловила себя на мысли, что многое сделано было не так, как должно, что есть иные способы у властителя, а не только железо и кровь. Эти думы приведут ее к чтению книг, к разговорам с книжниками. Она окончательно придет к мысли, что если старая вера Руси ищет все ответы, задаваемые себе человеком, вне его, в природе, то христианство – в самом человеке. И еще она постигла, что эта новая вера может быть подспорьем ей и ее потомкам в делах власти, дабы никогда не повторилось свершившееся с князем Игорем. И, вновь решившись, в 957 году она поедет в Константинополь, где ее окрестит сам патриарх. Она надеялась, что Русь, ведомая ею не один год, и в этом пойдет за ней, но она пошла за ее сыном-воином. Лишь внук исполнит ее заветную волю – и через столетия Русь будут называть Святою…

Но если дружина создавала себе нового вождя-воителя, то и Святослав в свою очередь создавал себе новую, невиданную доселе в Русской земле дружину. При его отце и ранее войско всегда собиралось от всех союзных и покоренных племен, т. е., по сути, представляло собой механическое соединение племенных дружин-ополчений. Юный же князь собрал около себя единую киевскую, русскую, дружину, где собранные с юности витязи забывали свою племенную особицу и становились едиными русскими дружинниками и друзьями князя. Они росли в воинских забавах и утехах бок о бок со Святославом, и когда вырос он, рядом с ним выросла и рать, вскоре удивившая бóльшую часть обитаемого мира.

Повзрослев вместе, они привыкли к единому общему быту, и Святослав во всю свою жизнь никогда не отличал себя ничем от войска – равно со всеми деля тяготы и походы, голод, холод и отсутствие удобств. Как и все, он не будет возить в походы повозок с едой, питьем и постелью. Выросшие, подобно юным спартанцам, на пределе возможного, они с презрением будут отвергать все удобства, умея довольствоваться скудно-малым. А если есть необходимость – отказываться и от этого малого. Так же, как и викинги, Святослав и его войско могли по нескольку дней не пить и не есть, что ни в коей мере не отражалось на их всесокрушающей боеспособности.

Как писал о князе в дальнейшем летописец: «и легко ходя, аки пардус (т. е. барс), войны многи творяше». Он, воистину, ходил легко – не брались даже котлы для варки мяса; лишь оружие.

Питалось же войско, не исключая и князя, лишь тонко нарезанными ломтями мяса, запеченными на угольях. Не нужны были и шатры – Святослав и дружина спали на подседельном войлоке, подложив голову на седло. Но за этой внешней простотой и, как может показаться, беспечностью, уповающей лишь на воинское счастье, стоял холодно-блестящий расчет, при котором выверялось все: направление похода, его протяженность, факторы, могущие его затянуть, количество провианта – необходимое и достаточное, возможности его пополнения в ходе продвижения. Словом, стояла тщательно спланированная акция, имевшая мощный фундамент в глубокой, многоцелевой разведке.

Князь Святослав Игоревич. Художник Ф.Г. Солнцев

И после того, как все было выверено, подсчитано, взвешено, когда всему была определена мера и цена, только тогда раздавалось знаменитое святославово предупреждение врагам: «Хочу на вас идти!»

Пусть неприятель знает о походе – войну не скроешь.

Приготовления же свои закончены, и врагу не успеть в краткий срок проделать у себя то же самое. Нет, пусть он знает заранее, что грядет беда, пусть заранее боится войны – как рока, от которого нет спасения и который ужасом предстоящего парализует сегодняшнюю энергию, когда еще можно успеть что-то сделать для завтрашнего спасения.

Так учили Святослава умудренные жизнью и битвами дружинники, видевшие смертный блеск железа на всех четырех далеких горизонтах. Если ты силен, говорили юному князю, не бойся сказать об этом соседу – пусть он дрожит. И тем сильнее, чем больше донесется до него слухов о твоих предшествующих победах, добытых после твоего слова: «Иду на вы!» Пусть он заранее знает, что нет ему спасения, и лишь покорность спасет его. Покорных примечай, но не возвеличивай особо – иначе это будет дурным примером для собственной земли. Сопротивляющихся – убей, но – без мук; пусть их доблесть будет награждена высшим отличием воина – мгновенной смертью в бою. Если слаб сам – скрой это, а не можешь скрыть – преувеличь эту слабость, дабы враги польстились на твою беззащитность. Раз обжегшись на молоке, в дальнейшем они будут дуть на воду.

Святослав усвоил все. И все взял – кроме последнего. Он слишком рано начал приобщаться к суровой правде воинских и державных хитростей, и детская душа отвергла ложь. Даже если она во спасение. Но зато он принял всем сердцем, что главная сила – в слове, предшествующем деянию, в деянии, провозвестником которому служит слово, в нерасторжимости-нерасчлененности слова и дела. Сказал – сделай, как обещал. Пусть все видят: твои слова – не легкий пух на ветру, но могильный камень на ярме твоих противников.

Вооруженный знанием этой простой и великой мудрости, он пройдет, подобно ножу, взрезающему свежее потеющее масло, далеко на восток, юг и запад, множа и множа свои бесчисленные победы.

В начале бесконечной череды своих походов он пошел на Волгу. Здесь пятьдесят лет назад (уже шел 964 год) погибла почти вся в битвах с хазарами, буртасами и болгарами рать его отца, возвращавшаяся из Каспийского похода. По дедовским законам-обычаям Русь не могла оставить без отмщения своих обидчиков и должна была помнить о сем долго, до третьего колена.

Ныне шли именно дети и внуки погибших огнем и мечом напомнить о прошлой смертной – воистину! – обиде. Святослав шел как преемник великого князя Игоря, смыть позор, лежавший на его предшественнике, как сын, он шел мстить врагам своего отца. Этот первый его поход был единственным, когда в дела войны вмешались понятия чести и долга. В дальнейшем война выступит в чистом ее виде – как квинтэссенция славы и пользы.

Но и здесь уже видны эти мотивы – русские купцы, заинтересованные в свободе пути, соединяющего юго-восток и северо-запад великой равнины (по сути, все течение реки Волги), терпели здесь постоянные притеснения и обиды, рассказы о которых лишь подогревали князя.

Поход сначала проходил по земле северян, покорных Киеву, а затем все еще самостоятельных вятичей. Святослав не тронул строптивцев, не желая иметь у себя в тылу того, кто в случае общей неудачи похода вполне может поставить здесь последнюю в нем точку.

Он проплыл далее – на настоящего врага. Первой под его мечом пала Волжская Булгария, ее армия была разгромлена и рассеяна, столица Булгар и другие города захвачены, их население разогнано. Так же поступил Святослав и с буртасами – города были взяты на копье и сожжены, жители – рассеяны. А затем пришла очередь Хазарского каганата – еще недавно одной из крупнейших и богатейших держав, простиравшей свои отряды-щупальца и ныне: на западе – до славян-вятичей, на востоке – до бескрайних равнин Сибири, на юге вплотную подступая к мусульманскому миру; старинного друга – врага Византийской империи, которая в одном из немногих – в каганате – видела равного себе.

Русское войско появилось на границах хазарских владений с непривычной стороны – с севера, обычно же подходя по Азовскому морю и Дону. Каганат всегда считал себя прикрытым с севера от любых неожиданностей союзниками – ныне их не стало. В этом видно начало свободного замаха славянского меча, через малое время полукругом свершившего все – от Волги до Дуная, от северо-востока – через юг – на запад. Хазары, гордые столетиями предшествующей воинской славы, решились, несмотря на печальную участь булгар и буртасов, на открытую битву до конца. Решающая сеча произошла недалеко от хазарской столицы – Итиля, там где горло Волги, скоро впадающее в Каспий. Навстречу Святославу вышло величественное войско, ведомое самим каганом, показывающимся на глаза своим подданным лишь в особо исключительных случаях. Тут был как раз именно такой случай; и Святослав, и каган понимали, что в этом бою решится участь Хазарии: быть ей или пасть, ибо другого войска у хазар не было, за спиной же лежала беззащитная столица.

Да, неприятель противопоставил Святославу все, что мог собрать. В первых рядах войска были «черные хазары», легкие конники, не носившие в бою кольчуг, вооруженные лишь луками и копьями-дротиками. Начиная бой, они засыпали противника железной пылью стрел и дротиков, расстраивая порядки наступающих. Сзади них располагались «белые хазары» – тяжеловооруженные всадники в железных нагрудниках, кольчугах, шлемах; хазарская знать и их дружины, всецело посвятившие себя войне, хорошо владеющие оружием, с которым почти никогда не расставались, – длинными копьями, мечами, саблями, палицами, боевыми топорами. Они должны были ударить в момент первого успеха «черных хазар» и вырезать дрогнувшее войско.

Здесь же была и гвардия хазарского царя – наемники-мусульмане, мастера боя, с ног до головы закованные в сталь, и даже на «белых хазар» – зная себе цену – поглядывавших несколько презрительно. А в городе скопилось пешее ополчение, впервые за множество десятилетий осознавшее, что власти сегодня нужны не их деньги, но их жизнь, и понимавшие, что в случае поражения не будет ни власти, ни жизни.

Русские двинулись вперед монолитной стеной щитов, прикрывавших воина от шлема до стальных поножей. Стрелы и дротики отскакивали от этой стены, устремившей вперед стальной клин. Погасив наступательный порыв ринувшихся вперед «белых хазар» в свою очередь частой стрельбой из луков, дружина Святослава ударила как один человек, мастерски – безостановочно работая длинными прямыми мечами и боевыми топорами…

И великая держава, веками заставлявшая трепетать своих соседей и проходившая иногда насквозь земли славянских племен в своих походах за живым товаром, почти сразу съежилась-сжалась, потеряв свою воинскую силу. А, видимо, чуть ранее – и воинскую доблесть: ибо хазары наряду с гвардией не устояли под ударами новой русской дружины и все быстрее и быстрее начали показывать россичам спину, открыв тем самым им дорогу на столицу, которую спешно покидали жители, включая и несостоявшихся ополченцев, радующихся сейчас лишь единому, – что не успели они выйти на рать против славян. Все – и остатки чудом уцелевшего войска, и еще недавно гордые своим положением столичные жители – бежали-уплывали на пустынные острова Каспия, понимая, что в степи не скроешься – несколько облав непостижимого врага – и ты либо мертвец, либо раб.

Но победителям было пока не до них – их решили предоставить собственной судьбе: не было ни времени, ни желания, ни лишних сил, чтобы их распылять, добивая уже разбитое. У Хазарии были и другие города, и поэтому, взяв во дворце кагана, знати и купцов большую добычу и предав город огню, дружина, ведомая Святославом, пошла на юг, к древней столице каганата Семендеру. Ныне в здешних крепостях сидел свой царь, имевший собственное войско. Святослав лишил его и того и другого – войско разбил и рассеял, город захватил, царя со сподвижниками его принудив к бегству в горы.

Волга смирилась. И Святослав прыгнул. Воистину как барс. Он вместе с войском исчез в бескрайней степи, разбросав пальцы-дозоры во все стороны, задачей которых было пресечь любую возможность известий о его движении, как ходил он всегда. И объявился уже у Черного моря, у подошвы Кавказских гор, смирив тут железной рукой ясов и касогов. Впереди было край вчерашней державы хазар – море, а между ним и Святославом – их крепость Семикара, которую взяли штурмом с ходу. А вскоре показались и города, запирающие Азовское море, – Тмутаракань и Корчев. Русичи ударили – и города лишились хазарских наместников, не слишком любимых местными горожанами и оттого вместе с воинами Святослава очищавших от хазар крепостные стены. Так и тут будет заложено будущее русское Тмутараканское княжество.

Дальше, в Крыму, лежали богатые и беззащитные сейчас владения Византии, и их жители замерли в смертном ожидании, с ужасом представляя, что сделают с ними невесть откуда появившиеся у самых их границ варвары. Но Святослав не ударил – он хотел не добычи, но победы, победы над каганатом, все еще, хоть и меньше, висевшего камнем на шее. Он повернул на север, оставив в тылу нетронутыми земли империи, черед которой еще не пришел. Пройдя по Дону, русские обрушились на Саркел – шестибашенную мощную крепость, в цитадели которой, за высокими стенами, устремившимися в небо, гордо возвышались еще два башенных шпиля, выше остальных. Крепость была выстроена на мысу и с трех сторон омывалась Доном, вдоль четвертой же хитроумные византийские зодчие прорыли два глубоких рва, призванных охладить наступательные порывы возможного неприятеля. Но строители крепости, как и ее защитники, не числили среди него русские дружины – и, оказалось, напрасно.

Саркел был взят штурмом, сожжен, а после почти в буквальном смысле стерт с лица земли. Оставив в захваченных землях малые дружины (а оставленным дружинникам в Тмутаракани и особый наказ: тревожить Византию), Святослав вернулся в Киев.

Все земли, через которые он прошел за три года боев и походов, покорились ему. И лишь славяне-вятичи спокойно отнеслись к тому, что отныне со всех сторон держава грозного киевлянина окружала их земли. И даже не то что спокойно, а достойно, ибо не захотели подчиниться победителю каганата. Князю пришлось идти на них особым походом, только лишь после которого вятичи признали главенство Киева.

Дань была огромна, Киев громко приветствовал победителей, но Святослав и его люди уже начинали нетерпеливо поводить глазами в поисках очередного настоящего мужского дела – воину не пристало жить прошлым, но лишь думами о будущих подвигах. И, естественно, к ожидающим судьбу судьба и приходит – ибо зачем ей понапрасну стучаться в испуганно запертые ворота, когда можно споро войти в специально отворенную дверь?

Святослав думал, что ему делать, а в это время на подобную же тему размышлял и иной государь – византийский император Никифор Фока, втянувшийся в войну с дунайскими болгарами. Помня заветы предшествующих императоров, что варваров лучше всего смирять руками других варваров, он решил, что на роль болгаробойцы вполне может подойти Святослав. Император приказал направить к русскому князю своего посланца – сына правителя Корсуни Калокира и выдать ему на подарки князю и дружине двадцать пять пудов золота.

Калокир раздал в Киеве золото, но он не особо бы преуспел, если бы не имел за душой тайной мысли императора, поманившего русов в Болгарию, дабы отвлечь их внимание от Причерноморья. И император, и Святослав помнили, что население Болгарии наполовину состояло из славян, так что страна сия вполне могла стать частью государства русов. Воистину, это была цель, ради которой можно было преодолеть невозможное.

Святослав и его дружина решили, что преодоление подобного им по плечу, и князь во главе десятитысячного войска пустился на ладьях в долгий путь.

Как всегда, несмотря на внешнюю импульсивность решений, поход был тщательно продуман и тонко осуществлен. Когда в самом конце лета 967 года Святослав уже приблизился к Дунаю и готовился произвести высадку, лишь тогда болгары узнали о своей судьбе.

Их царь, еще продолжающий требовать, по обычаю, дань с Византии, поспешно собрал тридцать тысяч и бросил их против русских.

Но здесь он напал не на противника, уповающего лишь на численный перевес и привыкший побеждать напором массы. Каждый дружинник Святослава был мастер одиночного боя, а все вместе они отлично умели биться в строю. И теперь они еще раз доказали это.

Предводительствуемое Святославом русское войско выстроилось в некий многорядный монолит и железной волной ринулось на болгар.

Те были разбиты. И так сильно, что не помышляли о дальнейшем сопротивлении: все уцелевшие бежали и заперлись в сильной крепости Доростоле. Царь Петр от огорчений получил удар и умер.

Следующий год отдал в руки Святослава одни из знатнейших городов Болгарского царства – Переяславец, Доростол и восемьдесят других городов-крепостей. Фактически все городки по Дунаю были в руках киевлян. Князь сел на место болгарских царей и стал управлять новой своей державой. Калокир был с ним рядом.

И лишь теперь Никифор Фока понял, какую заботу он себе нажил: вместо начинавшей понемногу стареть Болгарской державы он получил в соседи великого воина, обдумывающего не менее великие планы, в которых Византии отводилась важная, но отнюдь не беспечальная роль.

Император заключил с болгарами мир против общего врага и подкупил печенегов, часть которых привел ныне в Болгарию Святослав, напасть на Киев, успокоив их тем, что войска Святослава далеко. Кочевники обложили город, но стоило малой дружине киевлян подойти к городу и представиться передовым отрядом войска князя, как хан печенегов дрогнул и снял осаду города. Киевляне, воспользовавшись этим, сумели послать к князю гонца, который без соблюдения дипломатического политеса передал своему повелителю и князю голос земли, что он, князь чужую землю ищет и блюдет ее, а от своей отрекся. Что Киев вместе с его матерью и детьми чуть не взяли печенеги. Если он не защитит, то они возьмут все. Неужели ему не жаль ни отчизны, ни состарившейся матери, ни детей его?

Речь произвела необходимый эффект, а семя пало на добрую почву – князь, верный обычаю защиты родных пределов и людей, породивших его, равно и тех, кому он даровал жизнь, действовал со всегдашней решительностью: в невообразимо малый для подобных дел срок он оказался в Киеве. Печенеги, недавно смиренные именем Святослава, теперь были смирены его делом: пройдя облавами по землям степняков, русичи захватили их богатство – лошадей. На Русь опять снизошло спокойствие, и вновь тесно стало на ней Святославу, часто говорившему теперь матери, что не любо жить ему в Киеве, тянет его на Дунай, в Переяславец – в город, середину его земли. На что княгиня отвечала только, что больна она – и куда же теперь уйдет от нее сын? Что держава – не камешек, из кармана не выкинешь. Что, похоронив ее, пусть делает как хочет, но делает подумав. Если останется – то не воспрянет ли Византия, а если уйдет – на кого оставит Русь?

Вскоре старая княгиня, прозванная в последние годы Вещей, тихо скончалась. Святослав решил, что поедет, но, помня наказы матери, решил домашние дела по уму. Если раньше племенами-землями управляли свои природные князья, не всегда смотревшие в рот Киеву, то ныне он, победитель хазаров, печенегов, болгар, смиритель Византии, более свободен в державных делах – и он сажает своего старшего сына Ярополка в Киеве, Олега – у древлян, а Владимира – в Новгороде. Богатейшие и сильнейшие земли получили молодых князей – наместников великого князя. Это станет практикой и еще больше объединит государство в единое целое.

Посадив так основательно своих подросших сыновей на власть, князь всем дал понять, что покидает Киев скорее всего навсегда, собираясь отныне княжить в Болгарии, сделав ее центром своего нового обширного государства.

Но болгары – по крайней мере часть из них – думали по этому поводу нечто совсем противоположное: новый царь Борис заключил с Византией мир – мир, естественно, против Святослава, у которого среди болгар было ныне много союзников – князя-воина им, казалось, будет терпеть проще, чем своего царя, чересчур дружащего с греками и от них наученного всему, в том числе и как угнетать подданных. Когда же русские могучей силой высадятся на Дунае в августе 969 года, то их сторонников среди болгар разом станет больше. Святослав легко пройдет к столице Бориса Преславе, нигде не встречая сопротивления, и также легко возьмет ее, отданную царем, признавшим себя вассалом киевского князя. Понимая, что Византия не оставит его в покое: слишком близко он был у ее порога, князь решил не ждать первого удара, и как только перевалы Родопских гор освободились от снега, он ударил сам.

Шел 970 год. Старый император Царьграда к тому времени уже был свергнут и заколот его преемником – Иоанном Цимисхием, не менее опытным полководцем, чем его предшественник на троне, но более талантливым. Его – стратега, воина и атлета – армия любила, и он не собирался разочаровывать ее неудачами. Понимал, что войны не избежать, но, копя силы, решил пока воспользоваться и оружием слабого, но и умного – дипломатией. Святослав отклонил условия греков, что Иоанн принял спокойно, ибо понял, что русского князя сможет убедить в имперской правоте лишь блеск стали, но не золота. Цимисхий тщательно готовит войско к предстоящим битвам, создает особые отряды «бессмертных» – специально отобранных храбрейших воинов, одетых в более крепкую броню. Среднее между почетными телохранителями и гвардией – как были у персидских царей тоже специальные отряды. И тоже «бессмертные».

Византийцам не везло – несмотря на то, что они заняли сильными заставами все известные горные перевалы, русские вместе с приведенными Святославом в качестве союзников венгерскими и печенежскими конными отрядами ворвались во Фракию. Варда Склир, возглавлявший императорское войско, проиграл начало кампании не менее опытному Святославу. Или князю Руси больше везло, или он был больше тем, что называют емким понятием «полководец», вкладывая в это слово труднопередаваемое ощущение единения войска и его «водителя», направителя, ощущающего свою армию как единое целое и могущего угадать настроение этого целого, умеющего принимать в доли секунды единственно верное решение, от которого зависит победа и – общая жизнь.

А может быть, сказались многовековые догмы империи, решившей упорядочить и воинское искусство наряду с искусством управления, культурой, наукой. Упорядочение выродилось в схемы, предписывающие командиру в соответствующих условиях поступать только так и так. Отступивший от правил должен быть наказан – даже если он победил. Проигравший всегда сможет оправдать свою неудачу, сославшись на неукоснительное выполнение предписанного.

Лишь великие полководцы империи смели идти на явное нарушение правил, поэтому из них чаще всего и выбирались императоры, из них, не желающих сковывать себя никакими правилами и законами.

Таким человеком был Цимисхий, ныне император, но не Склир, всего лишь опытный воинский командир.

Святослав здесь применит урок, донесенный ему дружинниками Игоря, его воспитателями: в 941 году, когда русичи пойдут на Царьград – об этом станет известно слишком рано – и к их приходу успеют подготовиться. Сын запомнит недочет воинской стратегии отца и будет делать из него свои выводы во всех походах, начиная с булгарского: враг должен знать о твоих намерениях только тогда, когда это выгодно тебе, – тогда пусть он боится, чувствуя, что ничего более не успевает. И ныне он сумеет пройти тайными тропами, такими, о которых греки либо не подозревали (помогли местные проводники, понявшие, что с князем лучше не шутить), либо считали их непроходимыми. Войско Святослава прошло – и ныне вышло на воинский простор равнин Фракии.

Его дружина походя решила и еще одну проблему, предложенную им Склиром, – испытанное оружие греков, засады тяжелой конницы, должные изматывать-истощать неприятеля. Святослав бросил против них своих кочевников – и из охотников греческая кавалерия превратилась в дичь, почти покорно ожидающую, пока их не раздавит тяжелая кавалерия русичей. Тактика мелких уколов не сработала, и теперь греческий полководец был обречен на желаемое Святославом большое сражение – или и далее принужден будет терять быстро тающее войско. Это было непривычно для греков – воевать не своей волей, но по планам неприятеля. Однако приходилось смириться.

Войско славян продвигалось вперед, к крепости Аркадиополь, у стен которого стоял Склир с отборными отрядами. Узнав о приближении противника, греки поспешно закрылись за крепкими воротами, надеясь, что Святослав, начав штурм с ходу, увязнет и будет разгромлен под ее стенами. Но так не произошло, русичи остановились на открытой равнине, по которой проходила дорога к Аркадиополю, и прикрытой с двух сторон плотными зарослями.

Через несколько дней взаимного привыкания к грядущей сече Склир сделал ожидаемое от него русским князем – ночью два конных отряда тихо въехали в заросли: засада для славян была готова. С утра из ворот вышли основные силы греков и пошли в атаку на врага. Тот выдержал удар, специально рассчитанный на это, и сам перешел в наступление, бросив вперед тяжелую русскую и болгарскую конницу. Сзади их подпирала пехота, а фланги прикрывала легкая конница степняков. Тяжелая кавалерия Склира увязла в боевых порядках пеших дружин Святослава и вновь привычно гибла под ударами печенегов и венгров. Здесь могло бы произойти полное уничтожение греческого войска, главного ныне щита Константинополя, но быстро опомнившийся греческий полководец сумеет спасти часть войска. Малую часть, с робкой надеждой укрывшуюся за крепостными воротами. Для князя славян открывалась почти прямая дорога к столице империи – через Македонию.

В Македонии Святослав одержал еще одну победу, разбив войско провинции. И тут на его войско пали греки – уже не воины, а дипломаты. Не имея сил для отпора, они обещали многое. Князь русичей поверит их слову – как привык не разменивать попусту своего. Но почему он допустил их в свой лагерь и что надеялся услышать – о том никто не знал. Известно только, что он взял большой выкуп за завоеванное и незавоеванное, услышал торжественное обещание Византии не вмешиваться в дела болгарские – и ушел обратно в свою новую дунайскую столицу.

Но для империи слово-обещание было лишь пустым звуком, произнесенным и растворившимся в воздухе, – она тут же начала готовиться к новой войне с внезапно появившимся на ее границах опасным соседом. И 12 апреля 971 года войско, на этот раз предводительствуемое самим Цимисхием, что свидетельствовало, какое значение придается кампании, быстро преодолев Родопы, появилось под стенами Преслава. Здесь был ныне лишь малый русский гарнизон под началом воеводы Сфенкела и небольшое количество болгарского войска.

Сфенкел, понимая, что ему не отсидеться за крепостными стенами – у греков в обозе было большое количество камнеметных машин – решил попытать счастье в открытом бою, веря в непобедимость русской дружины. Бой, упорный и долгий, решили «бессмертные», ударив по левому неприятельскому флангу. Они сломили его – и Сфенкелу пришлось отойти обратно в крепость. Он знал, что отныне судьба его войска решена, но решил биться до конца. Два дня штурма с применением камнеметов и греческого огня позволили грекам пробиться в город. Когда войска императора с боем дошли до царского дворца, оттуда вышли все еще могущие держаться на ногах воины русичей и часть болгар. Не прося пощады, они приняли бой на поражение и все полегли как один.

23 апреля греческое войско подойдет к Доростолу, где находился с основными силами Святослав. Он, как и Сфенкел, верил, что главная защита воинов – не крепостные стены, но их храбрость. Его воины вышли в поле перед городом и встали в боевые порядки, перегородив дорогу к крепости новой стеной из своих щитов, копей и мечей. Эту стену двенадцать раз пыталась пробить тяжелая конница греков, и столько же раз она откатывалась назад. Святослав выстоял с пехотой против множества конных атак, не потеряв строя, и к вечеру увел своих воинов в город.

Началась осада. Через два дня после ее начала ворота Доростола вновь открылись – и на греческую кавалерию упала русская конная дружина. Хоть и меньшая числом, она провела с неприятелем равный бой, после чего спокойно удалилась. На завтра вновь все пешее русское войско вышло в поле против сильнейшего противника и целый день билось с ним. К ночи победителя еще не было, лишь временное затишье – и Святослав даже не увел свои войска на ночь в крепость. А лишь утром – его не преследовали.

На другой день подошли осадные машины, однако сразу ими воспользоваться не удалось – славяне за ночь прорыли глубокий ров перед городом, а следующей ночью разбили и сожгли часть кораблей Цимисхия с продовольствием и оружием.

Греки упорно продолжали осаду, Святослав столь же упорно сидел в Доростоле. Прошел месяц, пошел другой. Цимисхий, забросив государственные дела, был опять только полководцем, однако другие о них не забывали – поднял мятеж брат недавно убитого императора. Новому императору все неуютнее становилось на берегах Дуная. К тому же, по своему говоря ему о том же, 19 июля дружина русичей, напав на лагерь греков в сонный полдень, когда солдата тянет подремать после сытного обеда, сожгла все осадные орудия, а завтра с большими силами выйдя из города, вновь билась с императорской конницей.

Тризна дружинников Святослава после боя под Доростолом в 971 году. Художник Г.И. Семирадский

Наступило 22 июля. Открылись ворота Доростола, и из них стройными рядами – хоть среди них было много раненых и больных – стали выходить воины киевского князя. Как будто не было двух месяцев осады – вновь стена красных щитов четко выделяется на фоне крепостных стен и – закрытых ворот. Ибо последние русичи, пройдя между башен, возвышавшихся с двух сторон от входа в город, закрыли тяжелые створки. Обратного пути, ясно говорили эти закрытые ворота, для русов нет. Победить – или умереть.

Святослав, ведя воинов на последний бой, напомнил им, что сила русская была до сего времени непобедима. И что ныне и им надлежит либо победить, либо пасть со славой. Стыдно жить трусу, мертвым же стыда нет.

Он не стал ждать, когда сильнейший враг ударит по нему, а сам устремился вперед. Бой длился долго, переместясь от стен Доростола почти к самому греческому лагерю – лишь прибытие императора, поведшего «бессмертных» в бой, выправило положение, которое до этого не могла спасти даже конница, врубающаяся в шеренги славян с флангов. Но на этот раз удача отступила от Святослава – слишком долго был он ее любимцем. Поднявшийся из-за спин византийцев сильный ветер обрушил на его воинов стену косого дождя. И князь смирился – русичи разом повернулись и, закинув назад щиты, пошли обратно к покинутому казалось уже навсегда Доростолу.

Вскоре, убедившись в равной силе, противники начнут переговоры о мире. Русские обязались уйти из Болгарии, а империя отпускала их с оружием и боевой добычей, причем греки согласились и ссудить врага хлебом на обратную дорогу.

Последовала под занавес личная встреча владык. Сверкающий драгоценностями император выехал на берег реки, к которому причалила ладья, и в ней простым гребцом сидел князь, отличавшийся от своих воинов лишь чистой рубахой и серьгой с двумя жемчужинами и рубином. К этому времени относится и описание князя, составленное одним из византийцев: «Святослав был среднего роста, ни слишком высок, ни слишком мал, с густыми бровями, с голубыми глазами, с плоским носом и с густыми длинными, висящими на верхней губе волосами. Голова у него была совсем голая, но только на одной ее стороне висел локон волос, означающий знатность рода; шея толстая, плечи широкие и весь стан довольно стройный. Он казался мрачным и диким».

Военный совет князя Святослава. Художник Б.А. Чориков

Император и князь поговорили немного и расстались навсегда – Цимисхий уже знал, что его служба предупредила печенегов: идет ваш враг, дружина у него маленькая, а добыча большая.

Весть соответствовала действительности. Много было раненых, больных, ослабевших. И потому Святослав отверг совет Свенельда идти на конях, а не на ладьях, хотя, также как и его полководец, понимал всю заманчивость нападения на его караван.

Хорошие воины – князь и его воевода – не ошиблись и на этот раз. Печенеги устроили засаду. Святослав, рубившийся в первых рядах в центре построения, где были собраны самые истощенные русичи, погиб, и из его черепа печенеги сделали пиршественную чашу. Он умер как жил – не прячась за чужие спины и смело глядя опасности в лицо. Умер таким, какими были и шедшие ему вслед русские князья, его потомки, – род за родом. Слишком смелые, чтобы пред кем-либо преклонить голову, слишком гордые, чтобы нечто казалось им недостижимым. Правители-воины, всегда бившиеся впереди своей дружины, своего войска со всеми теми, кто становился их врагом.

Глава III. Святославовичев корень

Через малые годы по смерти Святослава на киевский престол сядет его сын Владимир, сядет единым правителем всей Русской земли. Он войдет в историю под именами равноапостольного князя Владимира Святого и великого князя киевского Владимира Красное Солнышко.

Его матерью была ключница, доверенное лицо, в ведении которого находились все кладовые княжеского замка, Малуша, дочь древлянского князя Мала. После разгрома племени древлян Ольга, утоляя еще не до конца утихшую жажду мести, взяла детей своего врага в личное рабство-холопство. С годами, начав испытывать раскаяние в свершенном зле, она привяжется к подросткам – мальчику и девочке – и начнет их потихоньку подталкивать вверх по лестнице дворцовых чинов, дивясь про себя их уму, красоте, стате, природному достоинству. И думая, и понимая, что недаром их отец был князем одного из сильнейших славянских племен.

Здесь, при дворе Ольги, на расцветающую красавицу обратил внимание сын княгини – молодой воин-князь Святослав. Уже будучи женатым и не видя нужды жениться второй раз – он уже готовился к грядущим долгим походам. И что ждет там его – слава, раны или смерть? Да и будучи князем киевским уже не в первом поколении, он все больше и больше проникался обычаями предков. Обычай же полян в браке был строг: едина жена – един муж. Поэтому князь предложил красивой холопке свою любовь. Как примирение между детьми павших в кровавой усобице отцов… И как свое первое чувство, возникшее его волей, а не волей матери. Малуша, которой давно приглянулся стремительно мужавший князь, краса и гордость Киева и княгини, но которая до этого дня пыталась заставить себя увидеть в нем своего кровного врага, откликнулась сердцем на его слова. Воин, он говорил кратко, но находил такие слова, что они проникали в самую душу слушающего. Потом по его слову русские дружины будут делать невозможное, пока же – растаяло девичье сердце.

Родившийся у них сын, названный Владимиром, всеми во дворце назывался еще и «ярилиным внуком» (Ярило – одно из божеств пробуждающейся земли, многими почитаемый и как покровитель воинов, сын Рода и матери сырой земли), ибо в дни молодеческих игр, связанных с Ярилой и падающих на конец апреля, и открыли свои души друг другу князь и холопка. Правда, детей, родившихся в эту пору, прозывали «ярилины дети», Владимир же – «внук», ибо, по преданию, и Игорь с Ольгой также любили этот праздник, которому Святослав был обязан своим рождением.

Но хоть и называли Владимира внуком бога – кто с некоторым почтением, кто – с явной усмешкой, не был он желанен и признан при дворце. Ибо единственной женой Святослава считалась гречанка знатного рода, присмотренная Ольгой для сына в Константинополе в дни своего крещения. Красивая, покорная девушка, пламенная христианка, готова была пострадать за веру – и безропотно поехала в варварскую страну вечного холода, чтобы быть женой одному из самых свирепых воинов. Она быстро сгорит на Руси, тоскуя по теплому родному морю, по ярким краскам, по гомону константинопольских улиц, но успеет принести мужу двух сыновей – Ярополка и Олега, первого из которых она наставит в основах христианской веры. Ее дело продолжит бабка – княгиня Ольга – понявшая уже давно, что сына не переделаешь, так хоть, может, у внуков откроются глаза.

Имея в виду двух, рожденных гречанкой, ибо вторую, незаконную жену – как христианка Ольга особенно подчеркивала это, – которую некогда она почти простила вместе с братом за грехи отца, она вновь отвергла в своем сердце. Та обманула ее доверие, замахнувшись на самое святое для Ольги после Бога – сына. Такое княгиня простить не могла – сослала Малушу в дальнее сельцо Будутино. Здесь Владимир и появился на свет.

Ольга перед ссылкой вызвала Малушу к себе. Разговор у них был долгий, и девушка, думавшая, что она уже взрослая и может постоять за себя, только теперь поняла, что никогда не знала по-настоящему своей госпожи, о которой по всей Руси отзывались с уважением и некоторым страхом. Она вышла из комнаты княгини сама не своя – и этот страх, внушенный ей Ольгой, уже никогда ее не покинет.

Поэтому первые детские впечатления маленького Владимира – вечно печальная, тоскующая и какая-то пришибленная мать, то иступленно его ласкающая, то глядящая на него с неприязнью и некоим страхом, как на то, что разрушило всю ее жизнь (она и останется такой до конца дней и незаметно-тихо будет доживать свой век в одном из княжих теремов, не претендуя ни на славу, ни на особый почет, ни тем более на власть – один-единственный суровый окрик властной Ольги напугал ее на всю жизнь).

А с другой стороны, Владимир был все же сын, как-никак, великого князя, так что отроку позволялось дворней много такого, что другому бы нипочем не сошло с рук. Но позволялось тайком.

Тайком, ибо рядом с Владимиром всегда был его дядя по матери, Добрыня, ее старший брат, ставший по приказу Ольги и по стародавнему обычаю воспитателем и дядькой-наперсником племянника. Он был взят ко двору княгини одновременно с сестрой, был поначалу в теремной службе, потом служил «конюхом да приворотничком», а после «стольничал-чашничал девять лет».

Теперь же опала сестры ударила и по нему, и он из бойкой столицы оказался в поместном захолустье. Ибо Ольга решила, что более не желает видеть детей Мала.

Эта ссылка угнетала его больше всех – сестра была напугана, племяннику, не знающему другой жизни, эта казалась лучше всех, а честолюбивый стольник ворочался по ночам, строя в голове различные планы.

Помогла сама жизнь. Святослав постоянно отсутствовал, степняки стали шалить более бесцеремонно, и Ольга, верная своей обязанности защитницы подданных (а стало быть, и нелюбимого внука), вызвала Владимира с Добрыней в Киев. И вовремя – 968 год, год печенежского набега, застал Ольгу со всем святославовым семейством в Киеве. Малуша – не в счет. Дочь злейшего врага и незаконная жена сына, холопка, – ее судьба мало интересует Ольгу. Она пыталась понять и простить, часто пыталась – но нет, не получается. Видно, себя уже не переделать.

Здесь, в Киеве, для Владимира началась иная жизнь. Если в Будутино он был как бы (хотя Добрыня и противился сему по мере сил) эпицентром всей жизни поместья, то в Киеве, во дворце бабки, он прочно отошел на задний план. Он был нелюбимый внук, а рядом даже не было матери, которой можно выплакаться. Рядом был лишь суровый дядька Добрыня, суровый, но все же, по сути, единственная родная душа.

Рядом же были и заносчивые братья, гордые любовью всесильной бабки и всеобщим поклонением и постоянно задирающие дичившегося Владимира. Рядом была и сама Ольга, перенесшая частично на мальчика неприязнь, которой она воспылала к Малуше-древлянке.

Словом, с «большими» людьми (большими по титулам и должностям) Владимиру было плохо, и поэтому он охотно убегал играть к детям дворни, на что закрывали глаза: Ольга – презрительно (изрекая, что свой к своему тянется), а Добрыня – дальновидно.

Молва заборов не знает, и слух о простоте младшего княжича широко шел по городу (частично этому слуху Владимир был обязан в дальнейшем Новгородским столом).

Но сбегать удавалось не всегда, и поэтому большую часть времени маленький князь проводил в атмосфере двора Ольги – двора во многом, естественно, женского, с его любовью к интригам, учась здесь поневоле внешней уступчивости и умению использовать настроение Ольги для каких-то своих пока не сложных нужд, вдыхая аромат власти, казалось исходивший изо всех щелей терема, осененного пребыванием в нем смиренной христианки и властной правительницы – княгини Ольги.

Она доминировала везде – и в государстве, и в семье, ибо Святослав, занятый чередой беспрерывных походов, детей не только не воспитывал, но и практически не видел. До семьи лишь доносилось эхо его славы.

Княгиня же была христианкой, и это не могло не иметь влияния. Уж во всяком случае на внуков. Больше всего – на Ярополка, старшего внука, который, согласно летописям, был милостив и кроток во все годы своего недолгого княжения и не препятствовал принимать киевлянам крещение, так что христиане видели в нем своего защитника. Но не прошло это бесследно и для Владимира – сирый и обиженный, он особенно чутко прислушивался к теремным разговорам княжниных прислужниц-христианок о том, кто всех утешает. (Ведь недаром же потом, по легенде о принятии христианства, он безо всякой аргументации отправит обратно послов папы римского, а примет веру именно византийского образца – того, который запомнился ему еще в глубоком детстве. И который, естественно, был политически более целесообразен.)

Но ярчайшее впечатление детства, без сомнения, это – осада печенегами Киева. Страх оставшихся практически беззащитными горожан, дикий гомон кочевников, рвущий уши и душу в любом месте города. И особенно ярко: эпическое спокойствие княгини и некоторых ее приближенных дружинников, особенно выразительные на фоне всеобщей потерянности. Тогда отложилась первая зарубка – власть имеют лишь достойные ее. Мало иметь на нее право, его надо еще и ежечасно подкреплять деянием.

Среди сохранявших спокойствие был и Добрыня, и Владимир проникся к нему еще больше. А в скором времени влияние его дяди – умного, хитрого, жестокого, властного – и вообще сделалось самым полным и единственным, до самого вступления Владимира во взрослую жизнь.

В 970 году Святослав, уходя в поход (который оказался для него последним), на время своего отсутствия наместником Киева назначил Ярополка, а в землю древлян определил Олега. Казалось, все уже было решено, и можно было отправляться, но перед самым уходом великого князя прибыла депутация из Новгорода во главе с посадником с просьбой дать Новгороду князя, ибо новгородский люд все менее охотно слушает бояр. А поскольку Киев, несмотря на независимость Новгорода, получал с него дань, то новгородцы и прибыли к великому князю за наместником. Новгородцы были настроены решительно, о чем и заявили Святославу, что если кто-либо из рода Святослава не пойдет к ним, то найдут они себе князя в другом месте.

Киевский князь намек на варягов понял – сам был их потомком, но именно поэтому и ответил сначала жестко, что нет желающих идти к ним. Однако, будучи правителем хоть и гневным, но все же умным, добавил, что где же он возьмет им князя-то?

Единственное, что он может пообещать, это поговорить с сыновьями: может, кто и даст согласие.

Но Ярополк и Олег, получившие хорошие уделы, где их власть, как знали их советники, не будет сдерживаться вечевой традицией и по малолетству напуганные перспективой жизни на далеком севере, наотрез отказались. И тут настал звездный час Добрыни.

Он давно лелеял мечты, и когда судьба дала ему шанс, он его не упустил. Кем он был? Дядькой бастарда (т. е. незаконнорожденного), судьба которого – что вполне вероятно, – затеряться в кругу челяди великокняжеских хором. А безвестность Владимира стала бы и прозябанием Добрыни, ибо сейчас он держался милостями Святослава, но погибни тот – и зачем он Ярополку и Олегу? И хоть сейчас он и воевода, но не из тех, что незаменимы.

Так что он нашел способ шепнуть новгородцам, чтобы они просили Владимира к себе.

Те, подумав, вспомнили о его происхождении (не совсем законный – значит, будет смирней, в повадках добр с простыми людьми – тоже хорошо, они и сами не из князей) и приступили к Святославу, дабы отдать им третьего сына. На что Святослав, утомленный торговлей с депутацией, махнул рукой – да берите. И никто не охнул: Малуши рядом не было, советники Ярополка и Олега радовались, что не им достался обглоданный новгородским вечем княжий удел, а Добрыня тоже радовался. Ибо он успешно сыграл тонкую партию и одним ударом из дядьки запечного княжонка стал фактическим правителем огромного удела Руси (посадником Новгорода при племяннике-наместнике).

Так на шестом году жизни Владимира началось его первое восхождение к великокняжеской власти. А 970 год стал во многом определяющим для Руси, ибо Святослав первым раздал детям уделы, что тогда укрепило власть Киева, но в дальнейшем – через несколько веков – обернется трагедией. Ибо каждое действие, событие, явление имеет две стороны. Как минимум.

Шли годы. Владимир рос под неусыпным оком Добрыни, который готовил душу и тело племянника к испытаниям, ибо понимал, что не будут в Киеве вечно терпеть его посадником, а Владимира – наместником, ибо хотя сам Ярополк и свято блюдет отцовские заветы по разделу державы, но есть у него советчики и воеводы, которым не дает покоя мысль, что держава роздана в три пары рук.

И ее надлежит собрать! Да ведал он и о своей душе, что нет в ней покоя, что хочет она большего, и готовил к большему. Себя и племянника.

Наружно это выражалось в суровой воинской науке, от которой даже бредящие войной мальчишки вечерами падают замертво.

Верстовые пробежки, плавание в утренних холодных протоках, тягание тяжестей, метание дрота и привитие навыков лучной стрельбы. И исподволь, – эпизодическое командование дружиной, воспитание небоязни дальних походов – от переходов по болотному и лесному бездорожью до кратких посылок «за море» – на побережье Балтики, для взаимного узнавания князя с родней ильменцев варягами. А как отдых – лихие охоты, рыбалки, воспитывающие терпение и умение подманить жертву, поощрение стычек-драк со сверстниками.

Все шло к тому, что еще несколько лет, и из мальчика вырастет воин, из волчонка – волк, который будет готов принять любой бой в любых условиях. Но с кем будет тот бой? И вновь судьба помогла далеко идущим и тщательно вынашиваемым планам Добрыни.

Весной 975 года сын главного воеводы Святослава, Свенельда, который и принес в Киев весть о смерти князя, а ныне главного воеводы Ярополка – Лют, охотясь, заехал в глубь древлянских земель. Олег и его окружение, недовольные безраздельным влиянием на киевского князя его воеводы, решили подсечь корень Свенельдов и приказали убить Люта. Ответным ходом воевода убедил Ярополка пойти на Олега и полностью подчинить его земли себе. Началась война, в ходе которой Олег был убит. Ярополк был потрясен гибелью брата и с укором и ужасом произнес, обращаясь к Свенельду, что именно этого воевода и хотел с самого начала, а он, князь – не хотел.

Но раскаяние запоздало, по Руси уже побежали слухи об одном из самых страшных преступлений – братоубийстве. Добрыня понял, что это шанс. Он знал, что Ярополк не желает зла единственному теперь брату, но убедил Владимира, что ему угрожает смерть (сейчас было важно посеять между братьями рознь, чтобы они не могли договориться, с тем чтобы, укрепившись, начать борьбу за киевский стол. Хороший психолог и воин, Добрыня знал, что земля не пойдет за Ярополком, ибо теперь на нем клеймо братоубийцы, все будут решать дружины, и у него есть шанс набрать лучшую из них – из варягов и норманнов, живущих за морем рядом с его дальними предками).

И Добрыня склоняет Владимира к бегству из Новгорода – за море. Они убежали, а Ярополк, естественно, посадил в городе своих людей, что в скором времени преподали Владимиру как лишнее подтверждение ненависти к нему брата. Шел на исход 977 год.

Два года проведет Владимир за морем и лишь в начале 980 года вернется на Русь. Эти два года стали для него хорошей военной школой, ибо жизнь его протекала в основном среди викингов-норманнов, исповедовавших культ меча, войны и личной храбрости. Он принимал участие в их набегах, видел их всесминающую жестокость, чудеса отваги и воинского умения, удивительные примеры неприхотливости, когда воины могли не есть и не пить по нескольку суток, оставаясь все так же грозны для всех противников и не боясь нападать вдесятером на сотни и сотней на многие тысячи. И побеждать. И Владимир – среди них.

Так же, как все они, храбро бьется и, побуждаемый дядей, даже превосходит иногда их в бесстрашии, ибо Добрыня понимал, что, наняв викингов за золото, Владимир никогда не добьется от них того, чего он сможет потребовать от них, купив их души отвагой – единственным, что они ценили в людях. Непосредственно же варяги готовы были поддержать молодого князя по просьбе новгородцев, многие из которых, навещая Южную Балтику, сообщали своим соплеменникам, что они по-прежнему хотят видеть Владимира, сына Святослава, своим правителем-судьей, посадник же Ярополка им не люб, ибо смотрит в рот Киеву и своему князю, обижая Новгород, знающий свое не самое последнее место среди городов славянской земли.

Великий князь Ярополк Святославович. Художник В.П. Верещагин

И вот с сильной дружиной Владимир и Добрыня прибыли в Новгород. Город и в самом деле не забыл их и радушно отворил ворота, враз отринув от себя ставленника Ярополка и его окружение. Сечи не было, и поэтому Владимир был милостив: он отпустил людей брата, наказав им, как это раньше делал с неприятелем отец, чтобы сказали они в Киеве, что идет против них Владимир и Новгород.

Сказав это, усилил свое войско новгородцами, горевшими желанием покарать князя-братоубийцу и доказать киевлянам, какой город на Руси главнее – Киев или Новгород.

Но прежде чем киевлянам было суждено испытать горечь поражения, тяжесть меча обученного за морем Владимира пала на землю кривичей – на Полоцкое княжество. Здесь правил варяг князь Рогволод. В былинные времена Рюрика тот направлял в Полоцк своего наместника, но в последовавшие после его правления годы бурной внешней политики Руси (правления Олега, Игоря, Святослава) половчанам удалось добиться независимости, пригласив – как в свое время новгородцы – из-за моря, с Балтики, к себе особого правителя, объявленного князем.

Земли половчан лежали между Киевом и Новгородом – так что и Владимир, и Ярополк неминуемо должны были столкнуться в своих действиях с силой Рогволода, и поэтому каждый стремился иметь его своим союзником. Оба брата направили свои посольства к князю, прося руки его дочери Рогнеды (ибо брак – лучший способ заключения мира и приобретения союзников), но Владимир, опьяненный властью, вкушаемой в Новгороде от души, запоздал – Ярополк успел первый сговорить за себя княжну. И вообще он был великий князь киевский, человек по натуре спокойный и добрый, а Владимир же – личность пока явно сомнительная, к тому же слава его громких подвигов – военных и особенно любовных – докатилась и до Полоцка. Поэтому ничего удивительного нет, что Рогволод устами дочери ответил посланцам Владимира, что не хочет его дочь разувать сына рабыни (старый обычай – перед брачной ночью молодая разувала своего мужа), но Ярополка хочет.

Добрыня просит Рогволода выдать его дочь Рогнеду за Владимира. Летописный лицевой свод

Оскорбление Владимиру и Добрыне было нанесено публично и требовало публичного воздаяния. Не говоря уже о том, что, начиная войну с Ярополком, нельзя было оставлять в тылу у себя его союзника. Поэтому в данном случае Владимир с дядей действовали как опытные воины (в отличие от Ярополка, который почему-то не удосужился помочь своему будущему тестю) – их войско тотчас же по получении подобного ответа двинулось к Полоцку.

У Рогволода была сильная норманнская дружина, но поддержки населения у него не было – половчане не особенно одобрительно относились к князю, попустительствовавшему своим воинам.

Владимир же смог противопоставить противнику две тысячи также норманнов во главе с ярлом Фулиером, варягов и новгородскую дружину с ополчением из чуди (около 10 тысяч человек). В начале лета 978 года войско Владимира и Добрыни на лодьях по рекам и волоком неожиданно достигло Полоцка. Мощный штурм быстро сломил силы Рогволода: его дружина была разгромлена, а он сам вместе со всем семейством захвачен в плен. Пришло время платить по долгам.

Владимир не был сентиментален – воспитание дяди и жизнь за морем приучили его просто смотреть на жизнь и смерть. К тому же он пришел на Русь не как охотник за добычей, а навсегда – как правитель. Поэтому с полоцким князем и его близкими поступили по обычаю, который подсказал Владимиру Добрыня.

Надлежало ритуальными действиями, уходящими в непросматриваемую глубину времен, перенять право свергнутой династии. Раньше это выражалось в публичной казне всех членов свергнутого клана-семейства, теперь же у мужчин и женщин была разная судьба. От прошлых времен осталась лишь внешняя атрибутика, когда приносимых в жертву убивали ударом двух мечей «под пазухи» и поднятием тела на мечах в воздух с посвящением его богам, причем жрецы держали руки жертвы разведенными в разные стороны.

Теперь в этой же позе совершалось ритуальное оскорбление женщин – наследниц рода.

В данном случае подобная судьба выпала Рогнеде – на глазах отца, матери, братьев и многих иных она была унижена Владимиром, как олицетворение пресечения старой династии, как символ неспособности бывших князей полоцких защитить честь собственных дочерей, сестер, жен. После этого ритуального акта Добрыня громогласно назвал Рогнеду «дочерью рабы» – прежней династии более не существовало. Ибо тут же Рогволод и его сыновья были подняты на мечах перед языческим кумиром.

Пока все, слышанное от бабки, княгини Ольги, ее окружения об иной вере, учащей смирению, прощению, укреплению устоев рода-племени и государства, молодым князем не вспоминалось. Лежало где-то в глубине души, но не проникало пока в сердце. Ныне, завоевывая себе право на власть, он хотел простоты и ясности причин, следствий и обычаев. Эти обычаи были жестоки, но принимались почти всем его войском как свои, природные. И им надлежало следовать – именно они вели к победе.

Об этом же неустанно напоминали ему жрецы-волхвы, бывшие в его войске. Их решение передаст своим советом Добрыня, и сам помнящий веру детства, не особенно поощрявшуюся у подросшего юноши при дворе княгини-христианки. Для Добрыни, возрастом старшего, чем сестра, вся семья Ольги была врагом. И во Владимире он видел не только любимого племянника, но и способ утонченной мести роду, победившему его род. Вера предков служила ему в этом – и он держался этой веры и того, кто был носителем ее мудрости – жрецов.

К этому времени жреческое сословие представляло собой весьма сложную организацию-иерархию. Появившись в каждом роде с началом образования религии, жрецы в конце концов образовали из себя вторую привилегированную группу, соперничающую по власти и влиянию на людей с вождями. Бывало, что вождем и жрецом был для племени один и тот же человек. И если вождь не часто мог стать жрецом, то верховные жрецы веры у многих народов в древности становились вождями, царями, князьями. Ибо за их плечами были капризные и непонятные боги. И реальные знания, необходимые роду-племени. У всех народов давних времен именно жрецы были хранителями знаний – от мифов-легенд своих предков до тайных знаний, приносимых издалека. От умения составить мудрый и правильный календарь, необходимый земледельцу, до искусства врачевания, когда заговорами, травами, особыми физическими упражнениями они успешно лечили многие болезни…

Сначала каждый жрец племени умел сделать все, но по мере развития общества, усложнения языческой веры, увеличения суммы знаний они понемногу начинают заниматься в основном чем-то одним. Так, у славян в эту эпоху существовали волхвы-облакопрогонители, ответственные за предсказание погоды и должные магическими заклинаниями влиять на нее, если она уж слишком не соответствовала ожиданиям людей. Волхвы-целители, весьма почитаемые, ибо почти все обращавшиеся к ним получали облегчение и здоровье.

Волхвы-хранильники, создатели защитных амулетов для людей от всех сил зла, что могут покуситься на человека в любое время дня и ночи – защиты от смерти, болезни, голода, разорения, нелюбви и прочего, что несет человеку несчастье.

Волхвы-кощунники в особые дни рассказывали своим соплеменникам истории-мифы об их роде, об окружающем мире, о том, что происходило в нем с давних времен и по сие время.

Были тщательно и подробно разработаны версии происхождения всего окружающего мира и взаимоотношения всех его частей – неба, солнца, земли, воды, воздуха, огня. Каждой стихии соответствовало свое особое божество или даже несколько богов, тесно переплетающихся между собой в сложной системе взаимоотношений, что проистекало из сложности окружающего мира.

Ритуалы веры язычников были тщательно разработаны и сложны, жрецы многочисленны и авторитетны. Именно на них-то и решили опереться Владимир с Добрыней в своей битве за великокняжеский престол. На тех, кто был сейчас с ним и войском, и на будущих своих союзников, если все пройдет как задумано, – высших жрецов главных племен, и прежде всего жрецов Киева.

Все вместе волхвы после взятия Киева предложат еще один способ укрепить его власть – создать новый пантеон, новую иерархию богов, которая бы наглядно отразила власть князя и княжеско-дружинного бога Перуна. Предложение князю и его наперснику понравилось – ибо еще многие старые боги, и прежде всего их жрецы, оспаривали главенство Перуна, вспоминая прежних главных богов. А отсюда могла возникнуть мысль, что и князь – не главный. Поэтому, когда князь и жрецы окончательно утвердили список тех богов, которым отныне надлежало поклоняться Руси, среди них не окажется места Роду и Велесу, и в него войдут предводительствуемые Перуном лишь Стрибог, Даждьбог, Хорс, Макошь и Семагл – бог растений и корней.

Приняв этот пантеон и начав его распространять во всех племенах, по всем городам Руси, князь еще раз подтвердит свою крепость в вере, которую ныне он демонстрировал в Полоцке, обрушившись со зловещим ритуалом-казнью на род-семью проигравшего князя, все мужчины которого были убиты.

Что до судьбы Рогнеды, то подобное ритуальное действо ни в коей мере не роняло достоинства женщины, ибо это была фактически политическая акция. В дальнейшем Рогнеда станет главной женой Владимира и родит ему четырех сыновей и двух дочерей. Он любил ее и особенно отмечал изо всех их детей старшего – Изяслава, который родится вскоре после ухода князя из Полоцка. Именно Изяслав и спас мать, когда через десять лет брака Владимир решит принять христианство, отказаться от всех своих языческих привязанностей и взять в жены лишь одну женщину – византийскую принцессу Анну, скрепив тем самым договор о мире и союзе с империей.

Княжение Владимира Святославича в Киеве; воздвижение по его повелению на холме деревянных фигур бога Перуна и других языческих божеств. Радзивилловская летопись

Гордая Рогнеда, которую в замужестве называли Гориславой, намекая на значение ее бывшей родни и ее участь, не смирилась с позором оставления ее мужем. Она решила зарезать сонного мужа, но тот, к своему счастью, проснулся и успел выбить нож из дрожащей руки жены – ведь непросто решиться убить отца твоих шестерых детей. Владимир был настроен более решительно, чем жена. Он вышел из опочивальни, бросив через плечо испуганной женщине, чтобы она готовилась к смерти. И Рогнеда приготовилась. Когда на следующий день Владимир с мечом в руке вошел к жене и направился к ней, его остановил возглас Изяслава, крикнувшего, что отец здесь не один.

Князь обернулся и увидел своего сына, идущего к матери также с мечом в руках. Может быть, будь это не Изяслав, Владимира не остановило бы и присутствие ребенка, но это был сын, которому он дал жизнь в день убийства его деда и дядей. И князь лишь с укором посмотрел на жену и, бросив меч, вышел из горницы. Вскоре он выделил ей Полоцк, и она уехала с детьми жить и править туда.

Впрочем, до этого еще утечет много воды и произойдет множество событий. А пока – после взятия Полоцка – войско Владимира, в состав которого он включил и западных кривичей, признавших законность его власти, двинулось на Киев.

Киевский князь забеспокоился, киевляне были ненадежны.

Ибо Ярополк, воспитанный при дворе бабки-христианки и проникшись идеями новой веры (хотя из политических соображений и продолжавший исповедовать язычество), опирался на двор и дружину, доставшуюся ему по наследству от Ольги (дружина Святослава почти вся пала в походе), а в приближенных княгини и в ее войске было множество христиан. Они противостояли населению Киева, состоявшему из язычников. Так что князь был вынужден балансировать между дружиной и посадом, христианами и язычниками.

Отдавая дань значимости горожанам-язычникам, он приближает к себе воеводу Блуда (ибо Свенельд после убийства князя Олега вскоре уехал к себе домой – на Балтику, его более ничего не держало в Киеве: денег всех в могилу не возьмешь, смерть же сына подрубила его волю) – воеводу не дружины, а главу городского ополчения.

Однако, не выражая энтузиазма сражаться под знаменами Ярополка, киевляне тем не менее сохраняли ему формальную лояльность, ибо его власть и власть его людей была весьма мягкой и осторожной и вполне устраивала подданных.

Все это учитывал Добрыня и поэтому научил обратиться племянника к Блуду – с предложением помочь ему, Владимиру. Когда же Владимир убьет брата, то Блуд станет ему вместо отца. Не он, Владимир, начал братоубийство, а Ярополк. И ныне он пришел на брата, убоявшись той же участи.

Слово было произнесено. Но это не было полным словом. Ибо, кроме изреченного, Владимир знал, что Блуд является выразителем интересов и вождем киевлян-язычников и что он в числе наиболее широко мыслящих людей понимает – в подобной тактике проповеди христианства Ярополком таится опасность для народной религии. Но знал он и то, что открытого выступления против своего князя киевляне не поддержат, поэтому единственный путь – устранение Ярополка путем интриги. А Блуд в свою очередь знал – вместо отца у Владимира уже есть человек, Добрыня, и ему его не оттолкнуть.

Но знал он и то, что за морем воинственные похождения пробудили во Владимире крайнюю религиозность (недаром в дальнейшем князь сделает Перуна – бога молний, бога дружинного братства, бога войны – верховным богом всех славян) и что в Полоцке он доказал это, поступив в полном согласии с древним языческим обрядом.

Князь решил опереться на воеводу-язычника, а воевода поверил язычнику-князю. В борьбе против склоняющегося душой к христианству Ярополка Блуд решил помочь Владимиру. Когда Ярополк начал собирать войско для отражения подходящего к Киеву Владимира, Блуд отговорил его, аргументируя это тем, что на Киев нападать не посмеют, и намекая, что и войско будет собрать трудно. В результате, когда Владимир подошел к городу, Ярополку пришлось лишь с одной дружиной запереться в крепости на Старокиевской горе. Но Блуд и дальше мутил воду, внушив Ярополку недоверие к собственной дружине (хотя та и решила умереть за князя) и посоветовал ему тайком бежать в пограничный городок на реке Роси – Родню – а затем к печенегам, за помощью.

Отправка новгородских посадников Владимиром Святославичем к брату, Ярополку Святославичу Киевскому, с предупреждением о начале военных действий против него. Радзивилловская летопись

Ярополк бежал, Владимир вошел в Киев. Здесь он повторил полоцкий ритуал – беременная жена брата была также взята Владимиром. Тем самым он пресек династию брата, ребенок Ярополка по обряду стал его собственным ребенком, а жена брата – его второй женой. Она вскоре родит ему сына Святополка, которого Владимир будет считать своим вторым сыном после Вышеслава, сына матери-варяжки. Тем самым была решена и судьба Ярополка, ибо вторым актом публичного этого обряда является убийство мужчин рода.

И тут необходимо сказать, что Блуд не случайно посоветовал князю бежать именно в Родню, ибо там было капище почитаемого бога славян – Рода. Владимир обложил городок, и когда осада стала нестерпимой, Ярополк по совету Блуда сдался на милость победителя. Он надеялся, что брат не посмеет совершить над ним кровавый обряд, но был казнен двумя язычниками из дружины Владимира по всем правилам – поднятием на мечах – в Родне пред статуей бога Рода.

Действо было свершено. Отныне по всем законам и обычаям Владимир был единственным властителем Руси. Навыки войны, вероломства пополам с дипломатией и ярого язычества, посеянные Добрыней и расцветшие ныне, принесли блестящие плоды.

Как умный политик, хоть и молодой годами, Владимир (направляемый еще более умудренным Добрыней) понимал, что надо исполнять обещанное своим союзникам. Особенно, если они достаточно сильны для того, чтобы потребовать это.

Он добился победы с помощью язычников. И один из первых его шагов – устраивание торжественных пиров победителям. А приглашая на грандиозные пиры всех горожан, он тем самым их всех делал заединщиками общей победы. Он опять восстанавливает величие славянских богов (пришедшие в запустение при христианке Ольге, при вечно отсутствующем Святославе и при Ярополке – покровителе христиан) и создает своеобразный иерархический пантеон, сведя всех богов в единое капище под главенством Перуна. Богам начинает приноситься обильное жертвоприношение, которое с радостью поддерживается киевлянами.

Удачные походы заканчивались жертвоприношениями. Так, после похода на Литву в 983 году Владимир решил возродить человеческие жертвоприношения, которые практиковал Святослав. Жребий пал на христианского юношу Иоанна, которого отец – варяжский купец-христианин Федор – не выдал. Оба они погибли, защищаясь от толпы язычников. Эта двойная смерть вызвала сильные столкновения в Киеве между христианами и язычниками, причем князь обратил внимание, что за старую веру выступала в основном голытьба, за византийскую же – все больше люди почтенные и зажиточные.

Властителю было о чем задуматься в этом случае. Он и задумался, размышляя, так ли уж были неправы Ольга и Ярополк, что поддерживали пришлую веру.

Итогом этих раздумий явились религиозные диспуты 986 года, когда представители мусульман, иудеев и христиан (отдельно католики и отдельно представители византийского православия) склоняли Владимира каждый к своей вере, ибо он хоть и решил принять, в общем-то, православие, но не желал упускать и пока неизвестное преимущество какой-либо иной религии. Диспуты лишь подтвердили правильность предварительного выбора великого князя…

Христианство и язычество. Художник С.В. Иванов

Во второй половине 80-х годов X века прежняя государственная организация, основанная на союзе племен, платящих дань киевскому князю, заменилась прямым подчинением ему всех восточно-славянских земель.

В этих условиях прежнее язычество с многочисленным пантеоном богов уже не могло удовлетворить князя Владимира Святославича. Необходима была принципиально новая религия единого Киевского государства.

В X веке еще не произошло раскола между Восточной и Западной церквами. Ни Рим, ни Константинополь не являлись единственными центрами христианской пропаганды.

Сама Киевская Русь была частью единого славянского мира, в котором большая часть народов исповедовала христианство, вне зависимости от того, под чьей юрисдикцией они находились, римского папы или Константинопольского патриарха. Восточные славяне пользовались единой азбукой – кириллицей.

На положение в Восточной Европе значительное влияние оказывали православие, католичество и ислам. Принятие любой из этих религий вело к ориентации на определенные группировки как внутри страны, так и за ее пределами.

Чтобы окончательно утвердиться в правильности выбора религии, Владимир отправил своих посланцев в разные земли, а затем принял представителей этих учений.

Войны, веденные на Волге и на побережье Каспия, познакомили русов с миром ислама. Теперь и исламские послы явились знакомить князя Владимира со своей верой. На вопрос князя об их религии они ответили: «Веруем в Бога, а Магомет нас учит так: обрезать тайные уды и свинины не есть, вина не пить; после же смерти можно блудить с женами. Даст Магомет каждому по семидесяти прекрасных жен, и изберет из них одну красивейшую, и воплотит в ней красоту, всех – она и будет тому женой. И здесь можно вволю предаваться блуду».

Несмотря на свое одобрение райских гурий, Владимиру не пришлось по сердцу запрещение пить вино и есть свинину. Ведь княжеские пиры скрепляли дружбу князя с дружиной, что играло важную роль в их взаимоотношениях. Обрядовая нетерпимость ислама претила князю Владимиру, что выразилось в его знаменитых словах: «Руси есть веселье питье, не можети без того быти».

Главная книга ислама Коран, написанная на арабском языке, была также непонятна славянам. Когда же посланники Владимира побывали в мечети, они увидели, что мусульмане «стоят без пояса; сделав поклон, сядет и оглядывается туда и сюда, как бешеный. И нет в них веселия, только печаль и смрад великий».

Услышав о приходе к Владимиру мусульман, следом за ними пришли и иудеи. Сам по себе иудаизм был в те годы достаточно замкнутой религией единого народа.

Киев сам возник на окраине Хазарского каганата, жители которого исповедовали иудаизм. В первой половине X столетия в городе существовала иудейская община, населявшая один из кварталов города. Число иудеев в Киеве значительно увеличилось после падения Хазарского каганата и присоединения к Киеву Тьмутаракани – одного из главных центров иудаизма в Причерноморье.

На вопрос Владимира об основах закона их веры иудеи ответили: «Обрезаться, свинины не есть и зайчатины, субботу соблюдать». Владимир спросил: «А где земля ваша?» – «В Иерусалиме», – отвечали иудеи. «А точно ли там?» – спросил князь. «Разгневался Бог на отцов наших и рассеял нас по странам за грехи наши, и предана была земля наша христианам», – ответили иудеи. Владимир сказал: «Как же вы иных учите, а сами отвержены от Бога и рассеяны. Если бы Бог любил вас и закон ваш, то не были бы рассеяны по чужим землям. Или и нам того же хотите?»

Единственной религией оставалось христианство. Сразу же после отъезда из Киева проповедников ислама к Владимиру пришли немцы, присланные от римского папы. Они сказали, что поклоняются Богу, «который сотворил небо и землю, звезды, месяц и всякое дыхание. А ваши боги суть дерево». На вопрос Владимира, в чем заповеди их религии, латиняне ответили: «Пощежение по силе – если кто пьет или ест, то все во славу Божью, как сказал учитель наш Павел».

Но Владимир, зная о пребывании на Руси в 961–962 годах епископа Альберта, неудачно пытавшегося крестить княгиню Ольгу, сказал латинянам: «Идите обратно, так как отцы наши не приняли этого».

Однако на следующий год Владимир все же послал людей узнать поближе латинскую веру и обряды римской церкви. По возвращении они рассказали, что «видели в храмах многие их службы, а красоты не видели никакой».

Но кроме отрицательного отношения к латинству, Владимира останавливало и опасение, что вместе с принятием римской веры Русь может оказаться в политической зависимости от Рима, влияние которого уже простиралось на Польшу и Чехию, а восстания прибалтийских и полабских славян против католической экспансии были потоплены в крови. Владимир не мог не думать о судьбе, ожидающей Русь в случае принятия ею римской веры. И потому отверг притязания католических эмиссаров.

Князь Владимир принимает иностранных послов. Художник В.В. Верещагин

В 986 году в Киев приехал греческий философ, посетивший Владимира. Грек поведал князю об основных догматах православия и посоветовал ему принять крещение. Несмотря на то, что Владимир проявил известное колебание в своем окончательном принятии веры, он все же послал бояр в Константинополь для окончательного знакомства с православием.

Перед ними открылись двери храма Св. Софии, где посланцы увидели праздничную службу, убранство храма и были поражены увиденным. «Ввели нас туда, – рассказывали посланцы князю Владимиру, – где служат они Богу своему, и не знали – на небе или на земле мы, ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем только, что пребывает там Бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех странах. Не можем забыть красоты той, ибо каждый, если вкусит сладости, не возьмет потом горького. Так и мы – не можем уже оставаться прежними».

И бояре и «старцы градские» одобрили выбор своих послов. На вопрос Владимира, где принять крещение, совет во всем положился на волю своего князя.

Следующий год как бы специально начал подводить под эти мысли практический фундамент, ибо прибыло посольство Византийского императора с просьбой помочь в подавлении восстания малоазиатского наместника и полководца Варды Фоки. Владимир потребовал за помощь руки сестры императора Анны, хорошо зная, что родственники императоров могут сочетаться браком лишь с людьми своей веры. Император, зная это еще лучше русского князя, поспешно согласился на это условие.

988 год поэтому оказался удачным для русского оружия – шеститысячный отряд славян во многом способствовал разгрому Фоки, но Анна на Русь не прибыла: император не посмел открыто отдать царскую кровь за язычника и варвара. Но он хорошо знал намерения Владимира и поэтому его тайная служба разыграла многоходовую комбинацию по привязыванию Владимира к Византии и православию. О чем знал и сам киевский князь. И был согласен.

В посольстве, которое в 987 году пришло в Киев просить о помощи, был корсуньский пресвитер Анастас (Корсунь, она же Херсонес – важная колония империи на берегу Черного моря). Он специально остался в Киеве якобы для подготовки брачной церемонии. Но ведь церемонии и не могло быть, так что Анастас остался в городе для другого – он вошел в доверие к Владимиру и раскрыл ему план тайных служб империи: даже если киевский князь примет византийскую веру, он, по обычаям, не сможет претендовать на столь высокопоставленную жену, ибо все народы, живущие вокруг Византии, суть ее данники, а тем более те, кто и примет веру из ее рук. И даже ради своего друга Владимира император не может нарушить устоявшихся правил. Иное дело, если согласие на брак у него будет вырвано силой – против этого не пойдешь. Для этого и предлагает Анастас осадить и взять Корсунь – общественное мнение не будет против последующего обмена столь нужного форпоста империи, через который в столицу идет хлеб, на одну царевну.

Владимир пошел к Корсуни. Но крепость оказалась сильно укрепленным городом, который так просто было не взять. Анастас был раздосадован – ему приходилось в этом случае почти открыто выступать на авансцену событий. Он возвращается в Корсунь и отсюда извещает князя о месторасположении городского водопровода. Владимир перекрыл доступ воды в город, и через несколько дней Корсунь сдалась.

Жители, не посвященные в хитросплетение политики властителей, ожидали разграбление города варварами, но ничего подобного не случилось. Владимир был необычайно милостив, и скоро горожане вернулись к беспечной жизни.

Тем временем киевский князь принял крещение, и было решено, что в скором времени последует и крещение всей Киевской Руси.

Анна выехала навстречу своему будущему супругу. Анастас стал духовником Владимира, которому отныне пришлось покончить с привольным житьем вождя-язычника.

Он распустил свой гарем, насчитывавший более восьмисот чаровниц, и повыдавал их замуж за своих приближенных. Хотя справедливости ради надо сказать, что его любовные похождения языческого периода, которым он с редким увлечением и постоянством предавался, несли и некую государственную функцию.

Ибо князь, как завоеватель, имел право на символы покорности приведенных к его руке племен, и наглядным воплощением этой покорности было то, что племенные вожди отдавали своих дочерей в его гарем. Тем самым князь скреплял родственной династической связью разрозненные ранее области.

Теперь подобной скрепе наступил конец. Отныне у него одна жена – Анна. И один Бог – Христос, который скоро станет Богом всей Руси.

Слово Христово – проповедь его учения – звучало на Руси и до Владимира. Считается, что впервые о новой христианской вере славяне услышали еще в I веке н. э. Именно в это время в земли Северного и Восточного Причерноморья из Сирии приходит с целью проповеди христианская миссия, руководимая апостолом Андреем Первозванным и включавшая апостолов Матфея, Варфоломея, Симона Зилоту и Иуду. Пройдя Причерноморье, апостолы, ведомые св. Андреем по пути, в дальнейшем названном «из варяг в греки», добрались до ильменских земель, а там через Европу по знаменитому «янтарному пути», по которому везли с берегов Балтики солнечный камень еще до зарождения Средиземноморских цивилизаций, вернулись в Рим. По одному из преданий, проходя мимо горы, на которой спустя несколько веков Кий заложит город своего имени, Андрей Первозванный обратил внимание на это место, предрек ему великое будущее и воздвиг на нем большой крест.

Пророчество святого сбылось – и имя гордого города было известно во всех четырех сторонах света. Как города сильного, прекрасного, богатого. Теперь же ему надлежало, по замыслу князя Владимира, стать и городом христианским, православным.

Для этого в Киеве он сначала крестит своих детей, потом – ближайших своих помощников, затем дружину, а затем приступил к массовому крещению киевлян, что сопровождалось также низвержением старых богов. Видя разор старой веры, народ плакал, но, зная тяжелую руку князя, сопротивляться не смел.

В Киеве возник первый храм – Десятинная церковь, в которую были переданы корсунские трофеи.

«Святый апостол Андрей постави на горе крестъ, где же ныне град Киевъ». Радзивилловская летопись

Придя в Киев, Владимир приказал сокрушить изображения прежних языческих богов – одни были изрублены, другие сожжены.

Главного же языческого бога Перуна он приказал привязать к конскому хвосту, и 12 дружинников били его до тех пор, пока идола не дотащили до Днепра, куда он и был сброшен. Те же дружинники должны были проследить за тем, чтобы Перун, не приставая ни к одному из днепровских берегов, покинул земли Руси.

На месте «Перунова холма» была построена церковь Св. Василия, чье имя при крещении принял Владимир.

Изображения Перуна были сокрушены и в других русских городах.

Следом за крещением Владимира крестились его сыновья и дружинники. Все они крестились в одном источнике, получившем с этих пор название Крещатик.

После свержения изображений языческих богов по всему Киеву стали ходить митрополит и греческие священники, выступая перед горожанами с проповедью христианского учения. Знать быстро крестилась, желая угодить своему князю, но простой люд колебался.

Чтобы заставить принять крещение остальных горожан, Владимир приказал наутро всем собраться на Днепре, предупредив, что любой, кто этого не сделает, станет его врагом.

Теперь большинство горожан, поняв невозможность дальнейшего сопротивления, придя к Днепру, залезли в воду. Туда же пришел и Владимир вместе с греческим духовенством. Массовый обряд крещения стал совершившимся фактом.

Сделанный Владимиром выбор новой религии дал князю нового союзника – Византию. Потому военно-политические последствия совершившегося были очень велики.

Задолго до принятия крещения, сразу же после свержения брата Ярополка, Владимир изменил княжеский знак «двузубец», превратив его в «трезубец», надолго ставший символом потомков Владимира. Ныне этот знак является государственным гербом Украины.

Вскоре после принятия крещения Владимир приказал начать чеканить в Киеве собственные монеты «златники» и «сребреники», не столько в качестве денежной платы, сколько как памятник принятию им крещения. Подобно византийским императорам, Владимир был изображен восседающим на престоле в императорском облачении и с нимбом над головой, в руках князь держал крест.

Вначале массовое крещение населения проходило лишь в Киевской земле, самой ближайшей к стольному граду. Но в более отдаленных областях введение новой религии столкнулось со значительными трудностями. Ведь верховная власть Киева при выплате ему дани еще не означала беспрекословного подчинения киевскому князю в своей внутренней жизни.

Так, в Новгороде, где городская вольница воспротивилась воеводам Владимира – самому Добрыне и Путяте, так что те сочли единственно возможным аргументом подлинное побоище, которое они и учинили новгородцам.

Еще недавно ярый язычник, чаявший лишь насладиться местью, за годы правления рядом с Владимиром (а первые годы – зачастую и вместо него), Добрыня многое пересмотрел в своих взглядах.

Поняв, что есть две разные вещи – мстить, разрушая, и править, созидая. И умом государственного деятеля придя к неприятной для себя поначалу мысли о правоте княгини Ольги, ибо ныне он прошел тем же самым путем душевной работы к необходимости принятия христианства Русью. Именно он ранее Владимира понял это и долго убеждал в нужности данного шага племянника. Как и в том, что после крещения самого Владимира нужно хорошенько подготовиться, прежде чем начать крестить всю страну, и недаром князь предпримет первые шаги в этом нелегком пути лишь в 990 году.

Поспешай медленно – до этой мудрости древних римлян правители Руси дойдут своим умом. Но раз начав, решатся идти до конца.

Искоренять язычество пришлось и самому Владимиру, который не раз ходил крестить отдаленные земли. Но ни Ростовская, ни Суздальская земли еще не принимали новой религии, и даже во многих местах Поднестровья преобладало язычество. Владимир не решался применять силу в насаждении новой религии не только потому, что не был уверен в своих силах, но и потому, что не желал затрагивать внутреннюю природу людей, ожидая, что они сами придут к христианству. Все это позволило избежать на Русской земле тех кровавых потрясений, которые испытали в это время при своем крещении многие народы Центральной и Восточной Европы.

Bepul matn qismi tugad.