Kitobni o'qish: «Лидия»
Предисловие
Зимой 2009 года к дверям моей квартиры почтальон принес посылку, которая навсегда изменила мои повседневные расплывчатые представления о жизни. Внутри обыкновенной картонной коробки, обклеенной полупрозрачной коричневой лентой и едва заметными следами от печатей, я обнаружил письмо от моей подруги Кэтрин Келли, несколько фотографий ее молодой семьи и аккуратно свернутый серый пакет. Поскольку уже давно мне не приходили посылки, да и практически вся переписка теперь происходит в Интернете, содержимое чрезвычайно сильно увлекло меня. Усевшись на пол, я выложил перед собой разукрашенные изящным почерком листы бумаги и принялся вчитываться в каждое подаренное слово. Иногда я прерывался и бросал довольный взгляд на серый пакет, который пока не осмеливался открывать.
Кэйт писала о своей семье, о маленьком сынишке, наполнившем ее дом ярким, теплым светом, рассказывала о супруге Террансе, повторяла, что скучает по мне, по нашим долгим приятным разговорам за чашкой кофе. Я медленно разглядывал красочные фотографии, наслаждаясь радостными лицами, и в эти минуты счастье обнимало меня. Когда же я оказался в той части письма, где речь шла о старых дневниках, рука интуитивно потянулась к пакету. Осенью 2008 года исследовательская группа Терранса Брауна обнаружила в развалинах на западе Франции предметы двухвековой давности, среди которых были и три тетради; одну рукопись впоследствии направили мне с почтовым курьером.
Осторожно отрезав край пакета, я вытащил черно-желтую тетрадь в мятой засаленной обложке, и в комнату мгновенно проник едкий запах, который описать довольно сложно. Гнилой, прелый. Так обычно пахнут позабытые вещи, когда-то давно заброшенные в дальний угол пыльного чердака. Тогда, открывая и бережно перелистывая пожелтевшие страницы старого дневника, я даже и не предполагал, что он станет основой для нескольких книг.
Кэтрин спрашивала, возьмусь ли я за расшифровку мемуаров, поскольку в настоящий момент в университете, куда они были доставлены, все сотрудники кафедры буквально «завалены работой». Я согласился по нескольким причинам. Во-первых, я понимал: такая исключительная возможность прикоснуться к неведомому прошлому выпадает редко. А во-вторых, пару лет назад мне невообразимо повезло работать с профессором Губерманом над переводами переписки графа Оллоре. Могу с уверенностью сказать: то было настоящим приключением – увлекательным, познавательным, обогатившим не только мои знания, но и духовную часть моего существования.
Итак, передо мной оказались записи некой мадам Эвелин – французской графини, которая жила в родовом поместье Лемуанов у подножия Пиренеев пару столетий назад. В основном речь шла о событиях из жизни мадам, но иногда в руки попадались абзацы, даже целые страницы, повествующие о какой-то Лидии. Я не понимал, кто она, откуда она и как с ней связана хозяйка дневников. Данное обстоятельство постоянно путало ход повествования, сбивало с логического пути мои размышления. На протяжении месяцев от непонятных обрывков истории в голове воцарился хаос, однако, чем дальше я продвигался вперед, тем осмысленнее для меня становились слова графини.
В конце весны 2009 года результаты моих расшифровок были высоко оценены, и меня даже поощрили небольшим денежным вознаграждением, хотя это изначально не предусматривалось. Впрочем, моей работоспособностью двигала не финансовая сторона вопроса и далеко не научные достижения. Я стал одержимым этой историей. Она превратилась в наваждение, от которого не хотелось избавляться, поэтому я тотчас отправил запрос о предоставлении мне двух других тетрадей.
С наступлением осени, когда еще не были прочитаны все страницы, материала собралось достаточно, чтобы приступить к созданию романа «Эвелин». Однако, работая над книгой, я не забывал про оставшиеся записи и постоянно возвращался к расшифровкам. Но там больше не упоминалась графиня Лемуан. Точнее, Эвелин писала уже не от своего лица, а обращалась к читателю как Лидия Делавье. Именно это в самом начале меня постоянно путало. Эвелин рассказывала про жизнь Лидии так, будто сама являлась ею. Мне часто казалось, что графиня страдает психическим расстройством, мнит себя другой личностью. Потом вдруг появилась мысль, что графиня намеренно сочиняет эту историю, пробует себя в роли писателя. Но все мои предположения оказались далеки от истины. Когда первые экземпляры романа «Эвелин» вышли из-под типографского станка, я уже с полной уверенностью мог сказать, кем была эта загадочная Лидия.
На протяжении многих лет Эвелин снился один и тот же кошмар, в котором она тонула в морских бушующих водах на борту старого корабля. Когда же однажды Эвелин решила записать этот сон на бумагу, неожиданно в следующую ночь она увидела продолжение своего кошмара. И его она тоже решила записать. Вот так из раза в раз, из ночи в ночь, постепенно ей открывалась судьба девушки по имени Лидия, жизнь которой пролетала сквозь видения спящей графини Лемуан.
Я собрал в хронологическом порядке все упоминания о Лидии, и передо мной легла трогательная, удивительная история этой девушки, подвигнувшая меня на создание новой книги. Я был неописуемо безумен, увлечен ею. Но, признаюсь вам, еще сильнее меня вдохновляла уверенность графини Лемуан в том, что эти сны были отнюдь не волшебными плодами ее воображения. Мадам Эвелин знала наверняка, она без малейших колебаний и всякого рода ненужных сомнений утверждала, что она невероятным способом смогла увидеть свою прошлую жизнь, что когда-то давно ее звали Лидия Делавье.
И эта книга о ней.
Глава первая. Мятеж
Серым дождливым утром в восточной части Бордо в середине декабря 1789 года на правом берегу Гаронны появилась колонна тюремных повозок в сопровождении пешего отряда солдат бержеракского гарнизона численностью около тридцати человек. Возглавлял колонну представитель земской полиции месье Конт. Этот высокий костлявый тип с вытянутым холодным лицом неспешно раскачивался в седле плетущейся старой кобылы и равнодушно глядел поверх голов встревоженных жителей, выходивших на улицу из-под шатких навесов своих домов, людей, доведенных до отчаяния, озлобленных, голодных, уставших от тяжести собственной нищеты. Шел моросящий дождь, который, словно огромное облако назойливой мошкары, накрывал город пеленой, медленно заражая все вокруг мерзкой болезненной сыростью. Деревянные скрипящие колеса шатающихся телег поднимали с земли куски влажной глины и вдавливали ее обратно своими ржавыми железными ободками.
– Свободу! Свободу! – отовсюду доносились смелые выкрики.
– Смерть скупщикам!
– Полицейских шакалов на виселицу!
Позади месье Конта в шести тюремных повозках в засаленных, пропитавшихся кровью лохмотьях лежали полуживые заключенные, для которых эта грязная разбитая дорога обречена была стать печальным закатом их жизни, последним путем, ведущим к дверям неотвратимой погибели. Среди изможденных, замученных тел, приговоренных и не услышанных, можно было разглядеть карманных воришек, убийц и бродяг, дезертиров и безбожников, посягнувших на церковное имущество, умирающих от голода понурых крестьян, которых нужда заставила восстать против помещичьей вседозволенности. Траурный гул протяжных стонов, кашля, бренчания кандалов и цепей взмывал над длинной улицей, мгновенно растворяясь среди криков толпы и хлюпанья в сырой грязи солдатских каблуков, ступающих рядом с деревянными колесами.
– Полицейские собаки!
– Изверги! Убийцы!
– Свободу! Свободу!
Грозные призывы не умолкали, и с каждым новым выкриком гнев людей становился все сильнее. Облако негодования сгущалось над бержеракским отрядом, но месье Конт держался уверенно, не показывая даже малую часть своего беспокойства. Десятки ненавистных взглядов устремлялись вслед за повозками, наблюдая, как колонна медленно движется по улице, прорезая собой быстро растущую толпу недовольных горожан.
Земский полицейский часто взмахивал над головой кожаной плетью, приказывая людям впереди расступиться. Те испуганно шарахались в стороны и замирали в оцепенении. Глаза стража были бездонными, черными. Он всматривался в размытый горизонт, туда, где через четверть мили на причале стояла пришвартованная длинная баржа, готовая перевезти всех узников на другой берег реки.
Все произошло очень быстро, неожиданно, а потом покатилось, как горный сель, нещадно сметая все под собой. Пожилая крестьянка оказалась перед кобылой земского полицейского. Она не успела отойти в сторону и, получив от него увесистый удар плетью, вскричала от боли. Ее ослабевшие ноги не удержали исхудавшее тело, и она упала на дорогу. Когда лошадь раздавила ей грудь, истошный, душераздирающий крик бедной женщины оглушил вздрогнувшую толпу.
– Марта! – заорал маленький сгорбившийся старик и бросился к ней: – Марта! Марта!
Вероятно, если бы месье Конт остановился, изобразив нечто похожее на сочувствие, его могли бы пощадить, но, приструнив кобылу, он равнодушно продолжил свое шествие и тем самым подписал себе приговор.
В тот же миг камень пролетел мимо его головы. Но всадник никак не отреагировал. Затем кто-то метнул второй камень и тоже промахнулся. Третий булыжник попал ему в плечо, но страж лишь оглянулся, злобно оскалившись. После этого толпа взревела.
Вдруг отовсюду на колонну посыпался целый град из камней, палок, досок, комков дорожной грязи. Месье Конт выхватил саблю и не раздумывая вмиг рассек какому-то бедняге лоб. Затем он попытался развернуть свою лошадь и отдать приказ солдатам, но не успел произнести даже слова, потому как кто-то ухватил его за край камзола, сбросил на землю и утащил в озверевшую толпу. Раздались выстрелы, и к ногам обороняющихся солдат рухнуло несколько тел в оборванных одеждах.
В одно мгновение тихая улица превратилась в место боев. Десятки человек стремительно окружили тюремные повозки и набросились на растерявшуюся охрану. Солдат начали бить палками, вырывать у них ружья, вытаскивать их сабли и резать им горло. Тех, кто падал, принимались усердно затаптывать ногами. Кто-то из заключенных нашел в себе силы и вылез из повозки, другим же пришлось беспомощно созерцать происходящий вокруг неописуемый кошмар. Цвет свежей фонтанирующей крови все больше захватывал, возбуждая неуправляемую толпу. Крики, стоны, брань – все перемешалось, и уже невозможно было положить конец этому безумию. Даже когда последний солдат пал под свирепыми ударами озверевших горожан, никто не остановился.
Бесчинство быстро охватило все вокруг. Вымазанные в крови люди неожиданно бросились в хлебную лавку. Встретив на пороге хозяина, державшего в худой дрожащей руке старый топор, надеющегося отстоять свое имущество, они растерзали его. В соседнем доме из окна вытолкнули антиквара. Когда тот свалился на дорогу, несколько человек обступили бедолагу и, проломив череп булыжником, принялись рыскать по карманам его сюртука. Кто-то сразу поспешил стащить с трупа туфли, потом без малейших колебаний на части разорвали его серую сорочку.
Повергнутые в ужас жители окрестных домов в панике стали захлопывать двери, запирать деревянные ставни своих окон, но далеко не всем удалось спрятаться за шаткими стенами. Хаотично разбившись на мелкие группы, взбунтовавшийся люд начал штурмовать беззащитные обители. Яростно выбивая двери, вползая через окна, безумцы тут же принимались за хозяев: ломали руки, ребра, душили и резали. Мужчины и женщины впивались друг другу в волосы, вгрызались друг другу в кожу, корчась от приступа голодного бешенства, одурманившего их разум. Те, кому посчастливилось оказаться поодаль от тюремных повозок, принялись бежать восвояси. Некоторые из них спотыкались, падали и были раздавлены, сгинув под ногами напуганной толпы.
Повозки одна за другой оказались перевернутыми. Прижавшись другу к другу, заключенные попрятали головы, боясь даже пошевелиться. Восемь-десять человек отломали от длинной телеги колеса, подняли ее и, соорудив таран, пробили двери трактира. Спустя мгновение пожар вспыхнул внутри питейного заведения, а сам трактирщик успел лишь выбраться на улицу. Его одежда, волосы горели. Он громко кричал, пока пламя окончательно не одолело его и не повалило обуглившееся тело на каменные ступеньки крыльца.
Кипящая в жилах, отравленная смертью кровь, непрекращающаяся жажда насилия, слепая, дикая ненависть перекидывались с дома на дом, увлекая бунтарей вверх по улице к старому причалу. Толпа покидала место своего преступления. Языки пламени, вырвавшиеся из окон разграбленного трактира, быстро перескочили на соседнее здание. Гневные, густые клубы дыма взвились над мрачным горизонтом, стремясь пробить собой плачущее небо. Десятки изувеченных тел лежали на грязной дороге, где сырая глина медленно окрашивалась в темно-алый цвет.
Из-за угла опустевшей хлебной лавки появились два человека. На одном из них была старая, вся в заплатах серая накидка с капюшоном, скрывающим его лицо, и высокие разношенные сапоги с искусно обрезанными каблуками. Он тяжело передвигался, заметно прихрамывал. Угловатая, шатающаяся походка выдавала в нем человека преклонного возраста.
За ним не отставал другой путник, который был гораздо проворнее своего пожилого напарника. На вид ему было около пятнадцати-шестнадцати лет. Этот юноша судорожно оглядывался по сторонам, аккуратно перешагивая через разбросанные по дороге тела. Тонкая, не один раз штопанная льняная сорочка обтягивала его крепкие плечи, к которым тянулись русые кудри, промокшие под моросящим дождем.
Эта загадочная пара приблизилась к первой перевернутой телеге. Человек в капюшоне быстро оглядел заключенных и не мешкая двинулся дальше. Он не оборачивался и не вертел головой, поскольку знал, что этим в настоящий момент занят юноша, которому сам же и поручил следить за всем, что происходило вокруг. Когда он прихрамывая добрался до второй телеги, какой-то человек ухватил его за ногу и что-то невнятно промычал.
– Простите, – прошептал старик и вырвался из неожиданного захвата. – Простите.
Осмотрев людей, забившихся под деревянное днище, он направился дальше. В этот момент юноша наклонился к месье, протягивающему руку, и увидел его беспомощный, угасающий взгляд. Мужчина пытался что-то сказать, но вместо этого кашлял, и кровь выливалась у него изо рта. Вдруг рядом кто-то забренчал цепью, и молодой человек отшатнулся в сторону. Из-под рваного бесформенного платья на него уставилось ужасно-бледное, высохшее, изрезанное шрамами шелудивое лицо с выпирающими скулами и глубоко вдавленными огромными страшными глазами. Юноша вздрогнул, а по спине пробежали мурашки. Он растерянно попятился назад, через несколько шагов споткнулся о чье-то тело и упал на землю.
Повернув голову, он вдруг зажмурился, почувствовав, будто сердце проткнула раскаленная игла. Рядом с ним лежал старый месье Виеро – бедный каменщик, давний и очень близкий друг его отца. Руки у него были вывернуты, протертый сюртук измазан в дорожной глине и разодран в нескольких местах. Много лет назад именно в этом зеленом сюртуке пятилетний мальчик впервые увидел каменщика. Он знал, что у месье Виеро был только один сюртук, что тот надевал его лишь в особых, торжественных случаях. И теперь этот веселый, добродушный человек, который еще вчера днем наведывался к ним домой в Креон, неподвижно лежал в липкой, противной, холодной слякоти, устремив застывший взгляд в серую небесную пелену. Юноша поднес к его лицу свою дрожащую ладонь и закрыл ему глаза.
– Отец! Отец! Месье Виеро здесь! Его убили! – хотел закричать он, но вместо этого тихо промычал, прикусив губу.
Он посмотрел на дальнюю опрокинутую телегу, возле которой суетился его отец, прятавший голову под капюшоном, и тут его бросило в холодный пот от мысли, что придется сообщить о гибели верного друга-каменщика. Он потупил взгляд, потом зажмурился, пытаясь остановить подступившие к векам слезы. Но вдруг ветер поднял его намокшие волосы и хлестнул ими по щеке потускневшего лица. Даже ветер знал, что им нужно было торопиться. Молодой человек медленно встал и побрел вперед, решив продолжить то, зачем они приехали в это дождливое утро на окраину Бордо. Через пару шагов его жизнь изменилась навсегда.
Пройдя десять футов, молодой человек неожиданно замер, остолбенел в изумлении. Его будто парализовало, сковало необъяснимой силой. Внезапно он перестал слышать этот мир. Все звуки растворились в воздухе, попрятались за высокими заборами. Тишина поглотила его. Он застыл, окаменел. Дыхание как-то необычно сжалось, а затем и вовсе пропало. Юноша уставился прямо перед собой. Он все забыл: бойню, трупы, вонь, страх, время. Он даже забыл о бедном месье Виеро, о старом каменщике, которого безмерно любил. Окрыленная душа вдруг затрепетала и провалилась куда-то очень глубоко, нырнула в теплое озеро и заглянула туда, где когда-то нежная, сладкая вода омывала его крохотное существо. Он задрожал. Ничего прекраснее он еще не видел. Странная, волнующая, завораживающая картина пленила рассудок. Грудь сдавили невидимые тиски, и что-то волшебное, что-то огромное, что-то невообразимое проникло внутрь него. Кричащая, безудержная, жгучая боль устремилась вдоль пульсирующих вен.
Перед ним под двумя растоптанными, окровавленными телами лежала девушка. На бледную кожу ее лица падали прозрачные капли, скатывающиеся с плеча какого-то месье, придавившего юную мадемуазель. Ее глаза были закрыты, по лбу текла кровь, а распущенные длинные русые волосы мягко лежали в холодной луже, где кончики тихо плавали по мутной поверхности.
Ему захотелось дотронуться до ее лица, прикоснуться к ее губам. Он сразу представил, как сейчас вытащит девушку и понесет на руках прочь от этого жуткого места. Он решил наклониться, приложить к ее рту свою ладонь и почувствовать ее дыхание.
– Она жива? – этот единственный важный для него вопрос бешено колотился в висках.
Ему захотелось услышать ее голос, помочь ей заговорить с ним. Тут юноша заметил у нее на шее вязаный темно-зеленый кулон, какие носят обычно горничные, храня внутри крохотные мотки ниток, булавки, шпильки для своих хозяек. Но этот маленький мешочек был каким-то другим, не похожим на те – обычные. Его края были искусно вышиты желтыми нитками, а в том месте, где крепился узелок, блестела миниатюрная брошка. Вдруг раздался крик:
– Этьенн? Что с тобой? Иди скорее сюда! Скорее! – Юноша вздрогнул и взглянул на отца, который махал ему, зовя на помощь. – Что ты там застыл? Этьенн?
Молодой человек вдруг испугался своей непонятной растерянности, внезапной беспомощности, околдовавшей его. Он резко одернул руку, выпрямился, встряхнулся и заставил себя больше не смотреть на мадемуазель. Затем он очень аккуратно, словно извиняясь перед ней, перешагнул через ее тело и тотчас рванулся с места, помчавшись прочь от вожделенных, манящих губ. Впереди возле перевернутой повозки на коленях стоял его отец и пытался приподнять какую-то женщину.
– Что ты так долго? Помоги мне!
– Как она?
– Без сознания, но вроде дышит, – прошептал старик. – Ей сломали ногу цепями, видишь? Придется ее нести! Помоги мне!
– А как нам снять кандалы?
– Об этом потом поразмыслим, после… Скоро появится отряд из города! Нужно уезжать! Быстрее! Что ты там делал? Увидел кого-то?
Но юноша не ответил. Они подняли изможденное тело и потащили к ближней стене дома, вдоль которого лежала узкая тропинка, свободная от растерзанных трупов и разбросанного повсюду хлама, уходящая за угол разграбленной хлебной лавки. Они торопились, часто запинались. Вдалеке начали суетливо мелькать силуэты. Это воришки-падальщики то и дело перебегали улицу, прятались в дверных проемах, дожидаясь своего часа, чтобы поживиться.
Юноше казалось, что их с отцом кто-то преследует. Он оглядывался, но погони не замечал. Улица была мертвецки пуста. Когда старик попросил остановиться на минутку, чтобы отдышаться, Этьенн его не послушал, взвалил на себя бедную женщину и понес ее один. Спустя мгновение они скрылись в переулке.
Маленькая каменистая дорожка несколько раз круто повернула, обогнув высокий гнилой забор вдоль одноэтажного барака, и уперлась в заросший, неухоженный сквер. Старик нырнул в кусты первым и отогнул колючие ветки, помогая сыну занести тело заключенной под нависшие кроны. Там они немного передохнули и вновь продолжили свой путь, перемещаясь от дерева к дереву. На другом конце у покосившейся металлической ограды их ждала старая телега, на которой они приехали в Бордо этим печальным утром.
– Надо накрыть мадам Сивиллу соломой, спрятать ее от посторонних глаз, – проговорил старик, одновременно отвязывая коня. – Нельзя, чтобы нас поймали. Ты понимаешь?
– Да, отец. – Юноша осторожно опустил женщину на телегу и принялся накидывать на нее пучки вонючей соломы, прилипающей к ладоням. – Она вся отсырела.
– Нужно скорее убираться отсюда! Запрыгивай!
Старик зашагал вперед, уводя за собой коня, но Этьенн почему-то не двинулся с места. Он опять застыл. Его мысли неожиданно освободились от цепей, вырвались из плена. Юноша опустил руки, и с его ладоней медленно соскользнула вниз прилипшая солома, бесшумно упав на землю.
– Этьенн?
Но молодой человек не услышал своего отца. Его мысли расправили крылья и улетели, умчались куда-то очень далеко в неразгаданные лабиринты за полыхающие горизонты непредсказуемой судьбы. Его глаза засверкали, намокли, а лицо покраснело.
– Этьенн? Что с тобой? Запрыгивай в телегу! Немедленно! – Но тот даже не шелохнулся, оставаясь равнодушным ко всем призывам. – Сын! Очнись! Да что с тобой такое? Поехали!
– Простите меня, отец, – прошептал юноша и сделал короткий шаг назад. – Простите… я… скоро… очень быстро… я сейчас. – Старик направился к нему, но не успел схватить его за рукав сорочки, поскольку тот уже исчез в кустах заросшего сквера.
– Этьенн? Куда ты? Что ты творишь? – перепуганный отец бросился за ним, но, когда протиснулся сквозь плотную решетку из колючих, сплетенных между собой ветвей, понял – юношу было уже не догнать.
– Этьенн! – взмыло тревожное эхо, но в ответ донеслось лишь дребезжание густой листвы, и капли холодного дождя продолжали ритмично постукивать по раскачивающимся кронам.
Тихий, едва заметный ветерок проскочил меж высоких стволов и уткнулся в старые заплаты серой повисшей накидки. Потерянный старик опустил плечи и тяжело выдохнул. Правое веко начало подергиваться. Он поднес к лицу руку и провел грубой кожей своей ладони по влажному морщинистому лбу. Ком подступил к горлу. Ноющая боль в коленях опять напомнила о себе. Он задержал дыхание и прислушался к шорохам. Этьенн был уже далеко.
Ковыляя, переваливаясь с одной ноги на другую, огорченный старик поплелся обратно к телеге. Вывалившись из зарослей, он подошел к массивному колесу, оперся спиной и медленно сполз на землю, закрыв свои глаза.
Время для него остановилось. Оно никуда не исчезло, лишь замерло. Стоны и взгляды умирающих умудрялись просачиваться сквозь черный пласт пережитого страха, и сердце в груди тревожно сжималось при мысли о сыне. С мокрой травы на его костлявую кисть залезло несколько заблудившихся муравьев. Они побежали вверх по руке.
– Месье Сувер? – раздался тихий женский голос. – Это… вы?
– Что? А? – старик пришел в себя. – Мадам… мадам Сивилла? – он схватился за деревянный обод и подтянулся. – Вы очнулись? Как вы? – он начал быстро расчищать солому над ее лицом.
– Месье Сувер… я ждала вас…
– Да, да! Я помню! Я все помню! Каждое ваше слово! Шестнадцатое декабря! Восемьдесят девятого! Именно сегодня! Все случилось так, как вы и говорили!
– Прошу вас… воды. – Она жадно ловила своим ртом мелкие капли дождя, но они не успевали проникнуть внутрь, поскольку испарялись в ее сухом, обжигающем дыхании.
– Да, да! Я мигом! Я сейчас! Где-то здесь была бутыль! – он суетливо взялся переворачивать солому, рыскать на днище телеги закупоренный сосуд. – Вы, как всегда, оказались правы! Конечно, до самого конца мне было трудно поверить, но слово! Я ведь дал вам слово! И я приехал! Мы приехали! Вот! Нашел! Попейте! – он выдернул пробку из горлышка и наклонил обвязанную темно-серой бечевкой бутылку над ее высохшими, потрескавшимися губами. – Как вы? – Она жадно пила маленькими глотками, а из глаз выскочили слезы и скатились вниз по ее впалым щекам.
– Спасибо вам…
– Нет, нет! Это мы вас должны благодарить за то, что вы для нас сделали! Мы в вечном долгу перед вами!
– Где мы?
– В парке на окраине Ла Бастид… Сейчас, должно быть, баржа с солдатами пересекает Гаронну. Совсем скоро они будут здесь. Нам бы нужно уезжать, но…
– А девушка? – прервала его мадам Сивилла.
– Девушка? – опешил старик. – Какая еще девушка?
– Вы принесли ее… вместе со мной…
– Нет, – развел тот руками, – не было никакой девушки. Мы вытащили только вас.
– Не может быть…
– Вам сейчас отдыхать нужно, – старик вновь поднес к ее губам бутылку с водой. – Когда Этьенн вернется, мы тотчас уедем подальше от этого скверного места. И чего ему там понадобилось? Может, мне пойти за ним? Да как же я пойду? Как же я вас оставлю здесь? Ах, Этьенн! Вечно с ним какие-то несуразицы!
– Все уладится, месье Сувер, – прошептала она ему в ответ.
– Да как же уладится? Уже столько времени прошло, а его все нет! Не могу же я его бросить? Ах, мальчишка!
– Он успеет, – мадам Сивилла закрыла глаза и отвернулась, спрятав лицо под соломой.
– Правильно! Отдыхайте! А я посторожу! Ах, Этьенн! Что же ты творишь?!
Вдруг недалеко послышался треск. Кто-то шел прямо на телегу. И шаги эти были тяжелые, заплетающиеся. Они цепляли, ломали разбросанные по земле ветки. Старик выронил из рук бутыль и схватил торчащие из телеги вилы. Он замер, держа их перед собой. Шаги приближались, и теперь уже отчетливо можно было расслышать чье-то затрудненное дыхание. Сердце старика бешено заколотилось, но он не двинулся с места, преградив путь к телеге. Он нагнулся, прищурился, вглядываясь в надвигающуюся тень. Когда кусты перед ним затряслись, зашумели, он вытянул вилы далеко перед собой, готовый не раздумывая проткнуть ими незнакомца.
– Отец, помогите мне… это я… Этьенн, – запыхавшийся юноша показался между ветвями.
Месье Сувер тут же бросил вилы в сторону и ринулся навстречу. Его сын нес на руках тело девушки. Добравшись до телеги, он аккуратно положил ее рядом с мадам Сивиллой и, обессиленный, плюхнулся на сырую землю.
– Твоя сорочка…. Ты весь в крови!
– Это не моя кровь, – устало выдохнул Этьенн и неожиданно поймал своим взглядом вязаный темно-зеленый кулон с маленькой брошкой, который валялся рядом на траве. – Отвязался… Упал, наверно… – Он схватил его и сунул за пояс.
– Зачем убежал? Зачем туда вернулся? За ней? – рассерженный месье Сувер нервно кивнул на женское тело. – Ты знаешь, кто она? Что ты делаешь? Ты нас погубишь! Ты нас уже погубил! Столько времени потеряли из-за твоих шалостей!
– Но она жива…
– Нам-то какое до нее дело? Мы ведь за мадам Сивиллой приехали!
– Простите…
– Какая нечисть пролезла к тебе в голову?
– Но мы можем еще успеть. Они еще не высадились на берег. – Юноша старался оправдаться. – У нас есть где-то полчаса. Может… и меньше. Мы успеем, отец.
– Успеем? Что же ты делаешь? Я тебя не понимаю! То ты не хотел ехать и мне пришлось тебя уговаривать! То добровольно полез в самое пекло!
– Простите меня…
– Да кому теперь нужно это прощение? Когда нас поймают при выезде из города, все сразу и кончится… по твоей милости! – воскликнул старик, огорченно вскинув руки. – Что делать-то теперь? Как быть? Она жива – ну что за сына послали мне ангелы?! Ладно. Сейчас это все лишнее. Об этом потом, если повезет. Еще не высадились, говоришь? Чего-то долго они. – Подняв вилы, он бросил их в телегу. – А ну-ка хватит отсиживаться! Залезай! Даже если не успеем, то хотя бы попытаемся!
Этьенн перевалился через деревянный борт, и колеса медленно закрутились. Месье Сувер зашагал по тропинке, ведя за собой коня. Когда они покинули сквер, он забрался на телегу и направил ее вперед по дороге.
– Тяжело тебе. Конечно. Ты ведь немолодой уже. Да и я тоже. Время не сжалилось над нами, Венто. Оно больше не раздает подарки. Теперь оно их забирает. Ну, ничего, справимся! Продержимся! Слышишь меня, мой добрый Венто? У нас получится! Это быстро для тебя, но иного выхода нет! Потерпи, милый друг! – Старик пытался прибавить ход. – Не сердись на меня, не держи обиду. Уж послужи нам сегодня так, как не служил никогда. Довези нас до дому. Унеси прочь от этих извергов-мучителей. А я обещаю тебе такой ужин, о котором ты мог только мечтать! Ты, главное, постарайся, а мы в стороне не останемся. Мы тебе поможем. Этьенн? – он суетливо оглянулся на юношу. – Боюсь, угробим коня! Слишком тяжело ему! Одряхлел он совсем. Сбрось что-нибудь вниз, выкинь на обочину! Весу много, трудно ему, бедному! Ты зачем сам спрыгнул? Залезь обратно!
– Оттуда нечего выбрасывать, отец! Там ничего нет, солома одна да вилы! Да мадам… Лучше я рядом побегу!
– Так ты только привлечешь к нам ненужное внимание! Залезь обратно!
– Тогда мы не успеем!
– Залезай обратно, говорю!
– Если вдруг отстану – не останавливайтесь, не ждите меня!
– Что ты за человек такой?! Упертый… как твоя мать!
– Надо бы правое колесо подлатать. Оно совсем не держится.
– Ах, сын! – вздохнул старик. – Пусть чудо поможет нам, ибо творим мы во благо, а не вопреки законам добродетели! Вот и легче тебе стало, друг мой Венто! Легче! И я бы тоже мог рядом с тобой бежать, как мой сын, но где это видано, чтобы извозчик в коня превратился?! Только ты не думай, что для меня быть конем – это ниже всяческих моралей! Нет! Наоборот! Я бы с радостью поменялся с тобой местами, только чтобы не быть причастным к людскому зверству. Я знаю, твои собратья никогда бы не принялись грызть друг другу глотки! Это удел человеческого существа, и он проклят! Ты сейчас глядишь на нас и поражаешься нашему коварству, нашей лютой ненависти ко всему человеческому роду! Но знай, мой хороший Венто, на нашей совести нет чужой крови! И сегодня мы спасаем, рискуем своими жизнями во имя сохранения другой жизни! Ты это понимаешь, я чувствую! Именно поэтому ты так усердно помогаешь дряхлому старику и его подчас непослушному, упрямому сыну! Но я горжусь им, Венто! Мне радостно видеть в нем задатки настоящего мужчины! Да-да, мой друг! Это сущая правда! Не каждому дано превратиться в настоящего мужчину. Для этого необходима смелость! И душа! Лишь смелый духом преградит дорогу ядовитой заразе, что выползает нынче из всех дыр! Мой сын зачастую поступает совсем необдуманно, но, согласись, ведь это доброе сердце освещает ему благие пути! И именно так с нами разговаривают заботливые ангелы! Нам с сыном очень повезло с тобой, мой добрый друг! Мы счастливы, что ты разделяешь с нами эти тревожные часы! И я вижу, ты устал, но нам нельзя останавливаться! А дорога скоро пойдет вниз с холма! Там тебе будет легче! Обещаю! А как доберемся домой, я наполню до краев твое корыто в награду за все мучения, которые выпали на твою долю! Прости нас! Вот уже и город позади! Ты молодец! Ты отважный и очень смелый, Венто!
