Kitobni o'qish: «Пингвин выходит на связь»

1

Приблизительно 15 октября.

Работы по оборудованию зимовки закончены, и у меня появилось время для дневников. Надо полнее использовать для записей немногие оставшиеся светлые часы, ведь скоро должна начаться полярная ночь.

Теперь уже можно смело говорить, что наша авантюрная затея увенчалась успехом. Результаты нашей экспедиции не только сделают всех её участников знаменитыми, но способны обеспечить нам безбедную старость.

Однако, начну сначала. Мой товарищ по гимназии Алёшка Свечников с детства грезил древними секретами. Нет ничего удивительного в том, что он избрал своим призванием археологию. Давней и страстной его мечтой была легендарная Мангазея – древняя столица Сибири, первый в мире мегаполис заполярья, навсегда исчезнувший с карты в XVII веке. Мне же всегда импонировали точные науки, и я без раздумий поступил в Петербургский электротехнический институт.

Наша детская дружба выдержала испытание временем и расстоянием. Мы постоянно переписывались, и потому мы были в курсе всего, что волновало наши души. На втором курсе института я впервые увидел переносную радиостанцию. Это были достаточно примитивные по нынешним временам приборы, использованные на манёврах 148го Каспийского полка в далёком 1900 году. Говорят, что это вообще была первая в мире носимая полевая радиостанция военного назначения. Но не это главное – главное то, что станция была поразительно проста и доступна для изготовления самыми простыми средствами. Увидев её, я понял, что теперь у нас есть шанс осуществить сразу все наши мечты.

Дело в том, что даже совокупных финансов нашей компании никак не хватало на организацию полноценной северной экспедиции. После тщательных подсчётов выходило, что наших средств едва доставало на продукты, но ведь нужно было ещё и закупить инструменты, палатки, платить проводникам и рабочим. В общем, ничего не получалось – не стоило даже затеваться. И вот тут меня осенило!

2

Приблизительно 1 ноября

Было не до записей – занимались заготовкой угля на зимовку. Сегодня ещё есть несколько светлых часов, и я спешу их использовать. Итак, продолжу.

Я нашёл выход из нашего финансового тупика. По моему плану мы с Алёшкой сушей отправлялись в Томск, сплавлялись по Оби до Салехарда, и уже там находили лодку и проводников из местных. Из Салехарда же рукой подать до Тазовской губы, где и должна находиться легендарная Мангазея. На лодке, которую всегда легко вытащить на берег, можно передвигаться до глубокой осени и тщательно обследовать берега Таза, зазимовать, а следующей весной двинуться в обратный путь.

В принципе, Алёшка давно предлагал подобный маршрут. Но мы быстро отмели его: лодка не могла вместить ничего, кроме минимального запаса еды и инструментов, платить проводникам за зимовку мы тоже не могли, да и кормить их целый год средств у нас не было. Вдвоём же провести тяжело гружёную лодку по Тазу, Обской губе и Оби, преодолевая течение великой реки, было не реально.

И вот тут вступал в силу мой великий план. Спуститься вниз по течению к морю не представляет сложности даже для таких горе моряков, как мы с Алёшкой, а на побережье нас уже должен ждать Витюня. Без радио при таком раскладе не обойтись. Заранее договориться о точных времени и месте встречи нельзя, ждать нас Витюня долго не может, да и у нас продовольствия в обрез – на вторую зимовку никак не хватит. А вот если у нас и на яхте будут пусть самые примитивные, с действием всего на пару сотен вёрст радиостанции, то проблема исчезает. Витюня вполне может войти в назначенное время в Обскую губу и получить от нас указания о месте, где мы его ждём. Да и не нужно будет тратить на наши затеи лишнее лето, ведь пока яхта идёт из Питера в Архангельск, мы уже ищем Мангазею!

В общем, на практике получилось даже лучше. Мне удалось встретиться с Петром Николаевичем Рыбкиным, и он согласился безвозмездно выделить нам два разрядника Вина и новейшие катодные реле инженера Папалекси. Он же ходатайствовал о закупке для экспедиции со складов военного ведомства по льготным ценам специальных консервов, выпущенных для снабжения армии в Манчжурии в минувшую войну. Банки этих консервов изготовлены из цинка, покрытого слоем олова. Если такую банку хорошенько прожарить на костре, олово обнажит цинк, и получится готовый стакан для очень ёмкого гальванического элемента. А значит, отпадает нужда тащить с собой тяжелейшие батареи – надо только запастись углями, которые почти ничего не весят. В войну такие батареи с успехом служили в качестве резервного источника питания полковых радиостанций, штатные керосиномоторы которых не отличались надёжностью. С новым оборудованием наши станции показали на пробе уверенную связь на триста миль.

Алёшка нашёл в Томске такого же одержимого идеей поиска Мангазеи, как и он сам, биолога Ивана Шутова, согласившегося на свой счёт нанять ещё одну лодку и трёх ненцев проводников. По подсказке Шутова, много лет собиравшего сведения у местных кочевников, город мы нашли даже быстрее, чем ожидали.

Он был огромен! Мы обнаружили остатки кремля, трёх церквей, и нескольких сотен домов. Для этих диких мест – мегаполис! Особенно меня поразили церкви. Город был покинут два с половиной столетия назад, но и сейчас выстроенные из лучшей лиственницы величественные храмы олицетворяют его былое величие. Своды их обрушились, от одной из церквей остался лишь завал брёвен. Но две, пусть покосившиеся, но неведомым Божьим чудом ещё несущие свои кресты, величавые колокольни как бы говорили, что Господь с нами даже в этих, таких далёких краях.

3

Приблизительно 10-12 декабря

Полярная ночь вступила в свои права, и мы уже, кажется, целую вечность не видели солнышка. Василий, наш проводник, ушёл на охоту, а мы сидим у жаркого очага и пытаемся развеять скуку. Часто вспоминается детство. Как же красиво у нас, в центральной России! И мы не ценим этого Божьего дара, данного нам в утешение! Помню, под окном родительского дома росли два тополька однолетки, и я, будучи ещё совсем пацанёнком, часто лазил на них. Квартиру мы тогда снимали на самой окраине Петербурга. С вершины казавшегося мне огромным дерева открывался ни с чем несравнимый вид. Там было всё! И бескрайние леса, прореженные залитыми летним солнцем полянками, и величественный город – воплощение воли Петра, воздвигшего шедевр архитектуры среди болот. А уж видневшееся на пределе видимости море, на котором при желании всегда можно было разглядеть несколько кораблей, не шло ни в какое сравнение ни с чем! Как это отличается от голой однообразной тундры вокруг! Прочитал Алёшке мои заметки, и решили вместе продолжить их с того места, где я остановился.

4

Май?

Наконец пришла весна! Погода последние дни стоит тёплая, даже скорее жаркая. Северное солнце нас не щадит – дни и ночи кружит оно по небосводу невысоко от горизонта, и напоминает милое апрельское солнышко средних широт. Тает снег, повсюду журчат ручьи и распускаются цветы. Тут и там снуют лемминги, над головами кружат агрессивные чайки и воют поморники. На отмелях вдоль берега резвятся юркие кулики. Но больше всего здесь уток всех пород. Они прилетели с месяц назад, но у многих сейчас уже обширные выводки. Часто можно видеть, как важно, не теряя достоинства, шагает по берегу семья гусей. Почти ежедневно на склонах холмов, ещё покрытых снегом, можно видеть оленей, а однажды на гребень холма вышел огромный полярный волк.

Мы готовимся покинуть это страшное место! Не хочу вспоминать зиму! Скажу одно – она была ужасна. Какими же наивными дураками мы были ещё осенью! Какая медь?! Какие деньги?! Они не вернут жизни и здоровья! Скорее, скорее отсюда! Взятый мешок лимонов спас нас от цинги, но Василий пропал несколько месяцев назад, отправившись на охоту, и мы остались вдвоём. У нас нет ни малейших шансов повторить прошлогодний путь без проводника. Мы с Алёшкой решили – поплывём вниз по реке. Так у нас есть шанс выйти к людям или морю, в море же, вполне вероятно, крейсирует «Крачка», и ждёт нашего сигнала Витюня. Завтра трогаемся с зимовья, и я дописываю эти строки, когда мы уже подготовили лодку к плаванию.

Сегодня сделали днёвку, на острове, и я продолжаю дневник. Итак, два дня назад мы покинули зимовье и под резкими порывами пронизывающего ветра подняли парус в твёрдой надежде на светлое будущее. Увлекаемая ветром и течением, наша ладья резво устремилась вниз по реке. К исходу дня мы вошли в огромное озеро, конца которому не смогли определить. Мы даже было подумали, что это море, но вода в озере пресная и очень вкусная. Решили идти на север, ведь где-то там море и «Крачка». Весь день провели под парусами, и свежий ветер лихо нёс лодку с приличной скоростью. Наконец увидели северный берег озера и небольшой островок неподалёку от русла вытекающей из озера реки. Тут и решились заночевать. Завтра продолжим наше путешествие.

Среди ночи нас разбудил грохот. Выскочив из-под одеял, мы увидели, что о корпус лодки ударяют льдины. Их было целое море. Лёд уходил из озера в реку, по которой нам предстоял путь. Пришлось срочно менять стоянку, но, слава Богу, всё обошлось. Мы уже было решились сниматься с якоря, но всё вдруг окутал непроницаемый туман. Утром туман рассеялся, и мы вошли в реку.

Течение было столь стремительным, что Алёшка едва успевал ворочать рулевым веслом, я же вовсю орудовал шестом на носу лодки, отталкивая льдины. Русло реки изобиловало крутыми поворотами, а вскоре мы попали на первый порог – каменную гряду, протянувшуюся вдоль русла метров на триста. Каменных глыб не было видно, и лишь вода, кипевшая на поверхности, выдавала гряду. Мы старались держаться подальше, но, уворачиваясь от льдин, всё ближе приближались к опасной черте. Наконец порог был пройден, и мы, поставив парус, смогли вздохнуть спокойнее.

К вечеру погода испортилась – сильный северный ветер гнал волну, и мы решились заночевать. Сижу у костра и пишу эти строки.

5

Июнь?

Надо взять себя в руки. Сегодня у меня появились первые признаки цинги. Когда я сказал об этом Алёшке, он признался, что у него цинга уже больше месяца. Но надежда ещё есть. Главное – не отчаиваться, и мы выберемся. Продолжу заметки с того места, где остановился.

После той ночи мы шли по реке целый день, и к вечеру добрались до распутья. До сих пор сомневаюсь, правильно ли мы тогда решили пойти по течению – к морю. Выше по течению притока был установлен крест, там могли быть люди, жизнь. Но идти против течения мы, ослабевшие после зимовки, могли только под парусом, а это крайне ненадёжно при местных переменчивых ветрах. И мы продолжили наш бесконечный путь вниз по реке. Глядя на нашу очень «обзорную» карту, я думаю, что мы спускались по Пясине. Только она тянется так далеко на север, сворачивая затем на запад, и впадая в море фактически перпендикулярно Енисею. Река очень широкая – шире Невы у стрелки Васильевского острова, но мелкая, с низкими каменистыми берегами, за которыми до самого горизонта тянется голая безжизненная тундра.

Совсем нет сил. Лёша умер ночью, и я похоронил его в неглубокой могиле подальше от берега. Ну где же ты, Витюня?!!! Ведь я слышал, своими ушами слышал морзянку и на вторую лампу! Она сгорела сегодня, проработав два часа… А я сижу, пишу эти строки и на последних крохах энергии стучу в эфир: «Пингвин» на связи, «Крачка», ответь! Витя, мы на южном берегу! Южный берег Пясинской губы! Ответь «Пингвину»! Спаси нас, Витя!!!

Эпилог

Яхта «Крачка» вышла из Кронштадта 15 июля 1914 года, прошла в Северное море 25 июля, и пропала без вести. Вероятно, она стала одной из первых жертв выставленных в начале войны минных заграждений.

Лето 1915 года выдалось в заполярье особенно теплым. Почва на Маре-Сале оттаяла довольно значительно, и грунт пополз в море. В результате склон холма, на котором находилась военная радиостанция «Югорский шар», осел. Станционное здание разломилось, и одна стена сдвинулась со своего места на 2–3 пальца в сторону. Под полом в машинном зале образовалась пустота, он провалился, и машина сошла с фундамента. Наиболее близкая радиостанция не могла принять сигнала «Пингвина».

Военная радиостанция острова Вайгач приняла странный, еле слышный сигнал 4 августа 1915 года. Радист, несший свою последнюю перед возвращением на «Большую землю» вахту, сумел разобрать немногое: «Пингвин», «Крачка», Витя, спаси нас, Пясина. Находящийся в полубессознательном состоянии больной цингой ефрейтор даже не был уверен, что он не бредит. Никакого «Пингвина» в полярном эфире не могло оказаться даже в принципе! Там вообще не могло быть никого, кроме четырёх военных полярных станций, да редких, поимённо известных корабельных передатчиков судов снабжения тех же самых станций. Радист испугался, что его оставят, заставят писать отчёт, и пароход уйдёт без него. Он не сделал отметки о приёме, и скорее покинул радиорубку.

В 1919 году, сидя в архангельском кабаке за кружкой пива с товарищами, бывший ефрейтор рассказывал о своей первой зимовке в Арктике, на только что вошедшей в строй радиостанции, построенной без малейшего учета климата и местных особенностей. Здание станции построили из бетона, использовав вместо фундамента асфальт. Отопление запланировали чугунными печами. Зимой печи раскалялись докрасна, по стенам текли ручьи конденсата, и от сырости служители спасались на улице. К весне все были больны цингой, а на стенах появились трещины в палец шириной. Рассказал радист и о странной радиограмме, полученной им в бреду последней вахты.