Kitobni o'qish: «Сказки»

УЧЕНИК МЕЛЬНИКА

Посвящается памяти Сергея Ешина, позывной «Мельник», погибшего в ходе СВО.

Давным-давно это было. В те времена, когда люди жили малыми селениями, да не большими родами, где всякий человек другого знал и двери на замки не запирались. Все лесные тропинки были знакомы и каждый поворот ручья или изгиб реки был ведом.

В лесах обитали лесовики да лешие, а в озёрах и речках – водяной с русалками. В болотах топких поджидал человека русского болотник, да упыри ненасытные. Днём силы света правили, а ночами - силы тёмные, духи злые, лютые: людям добрым горе и гибель, попади они в лапы ночных властителей. Но сила крестная, всё очищающая, хранила человека от зла и порока, не пускала в дома силы недобрые.

Доблестные витязи рукой верной, мечом острым, храбростью их наполненным, сражались с коварными ведьмами и зловещими колдунами. Отвага против магии. Верность и честь, против хитрости и вероломства. Правда, супротив кривды.

Давным-давно это было. А только и теперь в сердцах наших вспыхивает жаркое пламя, когда слушаем мы сказы и сказки о богатырях, в те далёкие времена живших. И рвётся сама собой рука, оседлав коня упрямого горячего, сжать рукоять верного булатного меча и запрыгнув в седло доброе, мчаться навстречу ветру. Навстречу судьбе. Туда, где она нас ищет и ждёт!

Глава первая

В лесной чаще, в стороне от наезженной дороги, на небольшой лесной речке, что несла свои воды среди берёзок и елей, стояла небольшая мельница. Жил в той мельнице мельник, именем Архип, прозвищем Нелюдим. А, Нелюдим, от того, что не больно приветлив был к гостям. Жил он одиноко, в деревне появлялся редко, лишь по своей нужде. Знакомств не водил, по гостям не сиживал, и других к себе не звал.

Селяне возили к нему зерно на помол. Архип, за небольшую долю, молол муку для людей. Был мельник знахарем: травы знал, собирал их и варил из тех трав снадобья и мази, и люди частенько прибегали к его помощи, чтоб избавиться от недугов и хворей. Взамен оплаты брал хлеба каравай или другую снедь, или инвентарь какой, для хозяйства. Про то, что жил в одиночестве, говорили по деревне: «водится Архип с нечистой силой». Оно и понятно – какой мельник с тёмными силами не знается?!

Как-то, ранним летним утром, когда роса уже сошла с травы, а солнечный луч согреть её ещё не успел, вышел Архип из своей небольшой мельницы и отправился собрать трав свежих, цветков лесных, кореньев полезных. А повезёт, так и грибов набрать.

Сойдя с лесной тропинки, продираясь сквозь молодой березняк, мельник услышал слабый стон. Остановился Архип, прислушался: «Так и есть, стонет кто-то». Присел мельник, вгляделся меж кустов: недалеко от себя, под мохнатой невысокой ёлкой, на рыжей хвое, у муравьиной кучи, увидел паренька. Лежал тот навзничь в одном сапоге, с разбросанными по сторонам руками и негромко постанывал.

Архип поставил кошёлку с пучком травы и несколькими подберёзовиками, и подбежал к пареньку. Мельник стал рядом с ним на колени и легонько пошлёпал того по щеке:

– Эй, парень! Слышишь, что ли?! – мельник осторожно приподнял голову лежавшего на спине, бледного, будто смерть, парнишки. – Ну, ты, что там, слышишь меня? Живой, аль нет?

По выбритой голове с небольшим чубом надо лбом, мельник признал в нём юнца, которого скорее воспитывали, как воина среди воинов. И ворот рубахи был оторочен узенькой алой ленточкой. «Не простой парнишка, однако», подумал он про свою находку.

Архип достал фляжку с водой и, выдернув зубами пробку, влил немного в приоткрытый рот пареньку. Тот закашлялся и тяжело приоткрыл глаза.

– Во! Молодец! – обрадовано сказал мельник. – Живой! – он снял со своей головы шапку и подложил парню под голову.

Парнишка застонал, из его глаз вытекло по слезинке.

– Ты, чей же будешь, находка? Звать, как?

Парнишка облизнул слипающиеся губы:

– С обозу… С батей… Он у меня обоз охранял… Я с батей… Прошка… – паренёк со стоном откинул голову назад. – Спина… болит.

Мельник подложил руку парнишке под спину, хотел уложить того удобней, и почувствовал мокрую, липкую рубаху под своей рукой. Осторожно повернув Прошку на бок, Архип увидел торчавший из спины парнишки обломок стрелы.

– Дела, – тихо сказал мельник. – Ты, вот что, Прошка, потерпи немного.

Архип закинул за спину свою суму и осторожно поднял парнишку на руки.

– Ты потерпи малость. Отнесу я тебя, пожалуй, к себе, на мельницу. Подлатаю тебя. А там поглядим. Ежели осиротел, так со мной поживёшь, авось сладим. Мне помощник нужен.

До мельницы было недалеко, с версту. Дошёл мельник быстро.

Ловко подцепив носком сапога, край двери, отварил мельницу и внёс парнишку внутрь. Свою ношу, он уложил на топчан, укрытый овчинным тулупом, а сам, подошёл к широкому столу у стены, и поставил перед собой глубокий горшок.

Над столом, на верёвке, протянутой от стенки до стенки, свисали пучки сухих трав и цветов. Мельник снимал с верёвки травы и, срывая, с каких головки цветов, с каких листья, укладывал их в горшок. Потом, пестиком стал неторопливо разминать, растирать всё это. Быстро перетерев травы и корешки в горшке, снял с печи котелок с горячей водой и налил воду в горшок. Тщательно перемешав, зачерпнул небольшим черпачком, получившийся густой кисель и вернулся к Прошке. Мельник осторожно влил ему совсем немного в приоткрытый рот. Парнишка закашлялся, пришёл в себя:

– Ну и гадость, – тихо сказал Прошка.

– Оно, сынок, что добро – завсегда гадость, – мельник улыбнулся. – Горишь, – обтёр пот со лба паренька.

Архип отложил черпачок и достал из висевшего на поясе чехла нож. Рядом с топчаном стояла в кружке свеча. Он поджёг её и развернул парня набок. Ножом распорол вокруг обломка стрелы одеревеневшую от крови рубаху, нагрел нож над свечой и одним движением, ловко поддев наконечник стрелы, выдернул его из спины парнишки. Прошка дёрнулся и вскрикнул.

– Ну, вот и нету железки в тебе больше, – Архип положил окровавленный наконечник на табурет рядом со свечой.

Мельник потянулся к полочке над топчаном и снял с неё небольшую баночку. Сняв с баночки крышку, зачерпнул оттуда двумя пальцами, какую-то зелёную, пахнущую еловыми иголками, мазь.

– Теперь потерпи немного, осталось чуть совсем, – знахарь нанёс мазь на рану паренька, растёр вокруг и, безжалостно вогнал её в кровоточащую дырочку, оставшуюся от стрелы, указательным пальцем.

Прошка выгнулся от боли, но не вскрикнул. Он крепко сжал, до хруста, зубы и стонал. А мельник снова нагрел нож и решительно прислонил разогретое железо к ране на спине парнишки: тот вскрикнул, из глаз прыснули слёзы, а пальцы впились в тулуп.

– Всё, сынок, больше мучить не буду, – мельник погладил паренька по голове, по взмокшим волосам. – Не всякий мужик такое стерпит: иной зверем взвоет. А ты, вишь, сдюжил. Не серчай. Теперь живой будешь.

Мельник ладонью ощутил, как парень опустил плечи и провалился в сон.

Архип снова погладил парня по мокрым волосам.

– Живой теперь будешь, – мельник отошёл от топчана, взял ведро и вышел за дверь.

Набрав воды под мельничным колесом, Архип вылил её в чугунок, поставил его на печку. Ещё раз внимательно посмотрел на посапывающего во сне Прошку и ушёл в лес, за брошенным лукошком, на месте своей находки.

Глава вторая

Прошло несколько дней. Благодаря заботе мельника и его умению справляться с ранами, да хворями, Прошка быстро шёл на поправку: жар ушёл, появился румянец на лице. Парнишка гулял вокруг мельницы, вдоль заводи, любил слушать, как плещется водяное колесо. Хорошо, тихо и спокойно было на мельнице. Только не давала покоя Прошке мысль о неизвестной судьбе отца. Да и безделье его тоже тяготило.

– Дядя Архип, – Прошка обратился к мельнику, который подправлял жернова, – может, я сгожусь тебе помочь чем?

Мельник оглянулся:

– Там, в пристройке небольшой, что прямо по правую руку от дверей в мельницу, найдешь удилище, – Архип отёр белой тряпицей взмокшее лицо, – червей копнёшь: лопатку там же отыщешь. В заводи посиди: окуньков с плотвой наловишь, порадуешь ухой.

– А как же, – обрадовался Прошка, – обязательно наловлю.

В пристройке, среди разного инвентаря, Прохор разыскал удилище. Рядом на гвозде висело небольшое ведёрко. Лопата стояла у самой двери.

Накопав червей, парнишка с удовольствием уселся среди невысоких камышей в заводи, закинул удилище. Поплавок лишь коснулся поверхности воды, как тут же скользнул под воду. «Шустра», обрадовался рыбачёк и, легко потянув, выудил первый улов – окунишку, размером с ладошку. «С почином тебя, Прошка», похвалил сам себя парнишка и, сняв с крючка рыбёшку, снова закинул удочку.

Вскоре из мельницы вышел Архип. Он расправил натруженные плечи, поглядел в сторону заводи: над камышом, то и дело поднималось удилище. «Хороший мальчишка. Жалко, сиротой стал. Всё ж, надо бы ему показать, как он жив остался, как отец его погиб, сейчас – в самый раз. Потом, тяжельше будет, когда память сама пробудится: всяк себя винить, да судить начинает. Нынче ж покажу», подумал мельник. Постояв ещё немного, Архип вернулся в мельницу.

Из большой плетёной корзины с утварью мельник достал котелок и подвесил его на крюк над огнём очага. Налил в него воды из стоявшего рядом ведра. «Пока рыбак вернётся, в самый раз согреется», прошептал мельник, поправляя котелок над огнём.

Прошка вытянул очередную плотвичку, глянул в ведёрко: «Наверное, довольно». В ведре плескалось пять окуньков и с десяток плотвичек. Парнишка собрал уду и, подхватив ведро с уловом, весёлый и довольный пошёл к мельнице.

– Никак с уловом? – спросил мельник вошедшего рыбака.

– Ага, – радостно ответил Прошка и показал Архипу улов.

Мельник взял со стола небольшой нож и протянул его Прошке:

– Вот, почистишь, промой. Чешую прикопаешь подальше от дома и обратно дуй.

Прохор взял нож и, улыбнувшись дядьке, вышел.

Вода в котелке хорошо нагрелась, и Архип бросил туда немного кореньев укропа. Вернувшийся Прошка передал ведёрко с чищеной рыбой мельнику, а тот, неторопливо уложил одну за другой рыбок в котёл. Достал крупы и высыпал её следом в воду.

Прохор слазил в подпол, достал из погреба каравай хлеба.

– Ты, Прошка, по грядкам походи: лука, да огурцов собери на стол, – сказал Архип парнишке, принимая каравай.

– Я – мигом.

Спустя немного времени, мельник разливал по глубоким мискам пахучую дымящуюся уху.

– Вкуснота! – сказал Прошка. – Горячая! – подул он на ложку.

– Нажимай, сынок, – ответил довольный мельник. – Сам поймал.

Поужинав, вышли на воздух. Сели на скамью под невысокой ракитой.

– Вот что, Проша, – мельник посмотрел в глаза парню, – пришло время тебе память свою разбудить. Надо знать твёрдо: живой ли батя твой. А ежели не живой, так знать, как погиб. Важно это, Проша. Жить надо – ведая.

Мельник положил широкую заскорузлую ладонь на голову Прохора:

– Ты про батю-то расскажи.

– А, что рассказывать-то?

– Как отца звали, какое прозвище имел. Что сам посчитаешь важным, то и сказывай.

Прошка пожал плечами:

– Звали – Корнеем. Весёлый был, – парнишка улыбнулся воспоминаниям, – прибаутками, да поговорками разговор любил разбавить. Дру́ги батины Вороном его меж собой иной раз называли. Почему, не знаю. Наверное, давно прозвище такое получил. Был в дружине когда-то. После, ранили батю. Служить не мог больше. Я ещё мал был, мамка померла. Батя стал у купца службу нести. Его людей учил, и меня за одно: как меч держать, как с копьём, с луком управляться. – Прошка помолчал и продолжил. – В этот раз меня с собой взял. А дальше, ты, дядька Архип, сам знаешь. Ты меня нашёл, выходил. А батя?! Убили, наверное, разбойники. Много их было.

Прошка замолчал. Глаза у парнишки заблестели. Архип погладил его по голове:

– Ты, сынок, слёз своих не стесняйся. В них срама нет. Идём со мной, – мельник поднялся и пошёл к купающемуся в воде мельничному колесу, Прошка двинулся за ним следом.

Колесо размеренно двигало воду, взбивая лёгкую пену, певуче поскрипывало, подпевая квакающим в кувшинках лягушкам.

– Встань тут, – Архип указал Прохору место напротив того места, где лопасти колеса входили в воду. – Гляди внимательно. Да под колесо не шагни. Что увидишь, то – память твоя уснувшая. Не бойся того, что тебе откроется – это уже прошло.

Прошка послушно занял указанное ему место и уставился под колесо почти немигающими глазами.

Мельник, пройдя по мосткам, стал с другой стороны.

– Готов? – спросил Архип парня.

– Готов, дядь, – быстро ответил Прошка.

– Тогда – гляди!

Мельник на распев затянул заговор:

«Покажи нам, колесо,

Что нам видеть, не дано.

Покажи нам то, что было,

То, что временем укрыло.

То, что знаешь ты одно,

Покажи нам, колесо».

Его голос, сливаясь со скрипом мельничьего колеса и плеском падающей вниз воды, еле долетал до парнишки. Прошка смотрел во вспенивающуюся под мельничным колесом воду.

Вдруг пена расступилась, и парнишка увидел, как из глубины, чуть колышась, поднимается видение: поляна, частью перевёрнутые телеги, бегущие в ужасе люди. Много убитых: и свои, и напавшие на обоз разбойники. А вот и его отец: двое теснят его к телеге. Батя бьётся левой рукой, из правого плеча льётся кровь. «Прошка, уходи в лес! Уходи, сынок!», кричит ему отец. Парнишка видит самого себя, спешащего на помощь отцу, с подобранной с земли саблей в руке. «Я тебя не брошу, батя!», кричит он отцу. Бандит выскакивает на Прошку из-за перевёрнутой телеги, рубит с плеча саблей. Вот он, Прошка, отбивает удар разбойничьего клинка. Сабля от сильного удара выпадает из его руки и сам он падает на спину. Быстро вскакивает и снова тянется за отлетевшим в сторону клинком. Разбойник заносит над Прошкой саблю и, как будто споткнувшись, падает рядом, из его спины торчит копьё. Кто сразил бандита, бросив копьё, кто спас его, Прошку, от неминуемой гибели, не понятно. «Уходи!», кричит отец. Прохор видит, как в грудь бате впиваются сразу две стрелы. Одну отец ломает правой раненой рукой, отбивается от наседающих на него разбойников. Ещё стрелы впиваются в грудь и спину отца, и он падает на колени, выставив свой длинный меч вперёд. Две разбойничьих сабли разят отца в грудь, и он тяжело падает набок. Прошка читает по батиным губам последние слова: «Беги!». Он глядит на сражённого отца. К нему развернулись те двое, что только что пробили саблями отцовскую грудь и, потрясая клинками, двинулись к нему. Прошка разворачивается и бежит к лесу. Он уже добегает до чащи, и вдруг: удар в спину и глубокая боль пронзает всё его тело. Он бежит, падает, ползёт…

Пена, вокруг видения, стала кроваво-красной. Она быстро разбежалась по краям внезапно раскрывшейся бездонной чёрной пропасти и в эту бездну Прошку тянула, какая-то неведомая сила, противиться которой было не возможно.

Парнишка покачнулся и шагнул в сторону плескавшегося водой колеса. Мельник крикнул:

– Проша! – он уже перебегал по мосткам к нему, когда того закачало: вот-вот упадёт под колесо мельницы.

Парень открыл глаза: он стоял над самой водой. Мельник подхватил Прошку за плечи и оттянул его назад от кромки.

– Всё, сынок, кончилось. Всё, – Архип прижал к себе сильно дрожащего паренька. – Ты прости меня, Проша, прости. Надо так, сынок.

Прошка посмотрел в глаза Архипа, и сильно прижавшись к нему, громко заплакал.

– Ничего, сынок, ничего, – мельник гладил паренька тяжёлой ладонью по голове. – Поплачь, поплачь. Если память свою вовремя не пробудить, она сама, в самый неподходящий момент, проснётся. И ранить может больно, а то и насмерть. Так-то, сынок. Всё в своё время. Сейчас – твоё время: время вспомнить, чтоб знать. Знать и помнить, и никогда не забывать, как твой отец погиб: как воин, с мечом, в бою. Помни, сынок, и гордись своим славным отцом. А пока жива о нём память в твоём сердце, то и он жив, с тобою рядом ходит, помогая и оберегая тебя.

Архип отстегнул от своего пояса ладный нож в чехле из грубой кожи и протянул Прошке:

– Вот, Проша, тебе. И никогда не расставайся с этим ножом.

Парень принял в руки подарок.

– Благодарю, дядь Архип, – он вынул нож из чехла. – До чего ж хорош! Отличный! – он подвесил ножик за петлю в чехле себе на пояс.

Прошка посмотрел в лицо мельнику, а тот смотрел в подожжённое закатом небо.

– Пошли-ка в дом. Нечего тут стоять, – он взял за руку парнишку, и они медленно пошли к двери в мельницу.

Глава третья

Прошка спал тревожно: долго не мог уснуть после увиденного им под колесом. То и дело всплывало перед ним видение, как отец бьётся с татями, и кричит ему, Прошке: «Уходи, сынок!» Ненадолго забывался сном, и снова просыпался, смотрел в темноту перед собой, ворочался и уснул по-настоящему лишь под утро.

Архип не спешил будить паренька, жалел его: слышал, как тот беспокойно ворочался на топчанчике, как стонал сквозь сон и тихо звал батю.

Прошка открыл глаза, когда солнечный луч дополз до его лица по подушке.

– Утра доброго, сынок, – Архип подошёл к Прохору и сел рядом с ним.

– Доброго, дядя Архип, – улыбнулся парнишка. Он привстал на топчанчике и обнял мельника.

– Ничего, Проша, не пропадёшь. Судьба, она случайной не бывает.

– Это, как же?

– А так, сынок: отец твой воином был, и путь свой, как воин окончил. Ты – находка моя. Мне, знать, начертано тебе знания свои передать.

– Без выбора? Так вот, как начертано?

– Ну, выбор, Проша, обязательно есть. Перед каждым две дороги открываются. Вот и перед тобой они есть. Поживёшь у меня, а там уж тебе выбирать: со мной оставаться, или в мир идти. На то будет твоя воля.

– Ясно. Только меня отец в воины готовил. А ты… Ты прости меня, дядя Архип, не пойму я: колдун или знахарь, или ведун какой? Я и не знаю, кто ещё, там, бывает.

Мельник рассмеялся:

– Колдуном, сынок, родиться надо. С душой тёмной. А я, хоть с лешаком и знаюсь, только не колдун я. Знахарь? Не знаю. Может и знахарь. Злого не творю, мелю муку, да мелю себе, – он посмотрел в глаза парнишки. – А тебя обучу и в травах понимать, и мази целебные делать. Про меч, тоже не забудем, – Архип улыбнулся. – Всяк воин, он: и пахарь, и сеятель, и жнец, и на дуде игрец.

Мельник поднялся с топчана:

– Ну, вставай, сынок, вставай. День, он дела просит. Давай, давай: умываться, позавтракаем и за дело!

Прошка живо подскочил и на цыпочках выбежал из мельницы. Умывшись чистой родниковой водой, он вернулся назад. Архип сидел за столом. Тарелка дымящейся каши и ломти пахучего белого хлеба поджидали на столе.

Прохор с огромным аппетитом уплетал пшённую кашу, крепко сдобренную коровьим маслом.

– Вкусно? – улыбаясь, спросил мельник, с удовольствием глядя на перекатывающиеся, как у хомячка, Прошкины щёки.

– Угу, – промычал с набитым ртом парнишка, выскребая ложкой кашу со дна тарелки.

Покончив с завтраком, Архип, поднявшись из-за стола, сказал:

– Так. Ты, Прошка, со стола уберёшь. После ко мне на двор, пойдём с тобой сегодня до балки погуляем. Там ягод соберём. Лукошко прихвати.

– Хорошо, дядь Архип, – кивнул Прохор и засуетился у стола, собирая миски и чашки в небольшой ушат, чтоб отнести к заводи помыть.

Быстро покончив с заданием, парнишка, взял лукошко, двинулся следом за мельником. Теперь он, весело глядел вперёд на завтрашние дни.

Архип шагал неторопливо, вперевалочку, чуть поднимая сутулые плечи. Он вёл в лес, в свои владения ученика, Прошку, которому будут открыты тайны трав и сила природы. Мельник, по-хозяйски раздвигал руками кусты, указывал на блёклые неприметные с виду цветы, на нижние листочки подсохшей травы и на грибы, которые ни один грибник сроду бы не положил в лукошко. Да, что там положить – не отважился бы даже грибы эти срезать. Новые знания очень заинтересовали Прошку, он внимал наставнику, всегда повторял за мельником каждое его действие с травами: сорвал или срезал, растёр пальцами высохший цветок или, обрезав ножом корешок, бросил на землю, прикрыл его мохом. Всё повторял за мельником парень. Ничего не ускользало от смекалистого ученика.

По возвращению из лесного похода домой, мельник, не приступая к обеду, повёл Прошку в сарайчик, что стоял немного позади мельницы, подпирая «задом» небольшую дубраву. До сих пор Прошке не пришлось побывать в этом сарайчике. Чего тут только не было! Посередине помещения стоял большой стол, весь заставленный посудой разной: горшочками да плошками всякими и размеров разных. Над столом на веревках, протянутых от стены до стены, висели пучки пахучих трав. У левой стены – огромный сундук. Над сундуком висело диковинное старое оружие: клинки с мудрёно изогнутыми лезвиями, с витиеватыми рукоятками кинжалы и сабли. Рядом со всем этим богатством, на деревянном гвоздике – добрый лук в два аршина с коваными концами и колчан с длинными стрелами. Тут же стоял прислонённый к сундуку огромный щит-капля. У дальнего правого угла из земляного пола торчало кольцо люка в подпол.

– Вот, сынок – это моё…, – тут мельник немного запнулся и, поправившись, продолжил, – наше богатство собрано. Разные люди: и воины в том числе, и наши, и из других земель, рассчитывались со мной, чем могли. Но, видимо – самым для них дорогим. А для воина, что всего дороже? – Архип повернулся к Прошке.

– Меч добрый, руке верный, кинжал надёжный, что выручит во всякой беде, – не задумываясь, ответил ученик.

– Верно, – кивнул Архип. – Они мне за старания мои, за силу знаний, за то, что спасал им жизни, лечил раны их смертельные, и даровали это самое дорогое: и кошельку, и руке, и душе. Не скупились. И ты запомни, сынок, – мельник положил широкую ладонь на голову парнишки, – только то, что человек тебе даёт с первого своего порыва, не раздумывая над наградой – это и есть плата настоящая, от сердца. Береги такое, коли придётся. По такой вещи тебя всегда её хозяин узнает, сколь бы лет не прошло.

Архип прошёл к люку в углу сарая. Прошка проследовал за ним, крутя головой, рассматривая диковины, что висели по стенам сарайчика.

– Видать многим ты помог, дядь Архип, – задохнувшись от восторга увиденным и гордости за своего наставника, негромко сказал Прохор.

– Не знаю. Всех и не упомнить, – мельник нагнулся к торчавшему из земли, присыпанному соломой люку лаза, и, напрягшись, потянул вверх. – Ты, главное, никогда не отказывай в помощи тому, кто просит, кто в помощи твоей нуждается.

Архип откинул к стене тяжёлый люк.

– А, если тонет, кто, к примеру? – спросил Прошка. – Тут, как быть? Ведь он-то может и не кричит, о помощи не просит.

– А сам-то, как мыслишь?

– Ну, батя учил: в беде человека бросать – грех!

– Всё верно батя твой говорил. Нет того, кто б ни достоин был бы спасения.

– Ну, а если человек злой?!

– А ты почём знаешь, что – злой? Не нам судить о нём. Наше дело – помощь оказать посильную. Ты, Прохор, одно пойми, – мельник серьёзно глянул парнишке в глаза, – раз бог распорядился, чтоб человеку не сгинуть, чтоб ты спас его, значит – не зря. Знать, дан ему шанс, время дано – может исправить чего, или сделать, что не сделано в его жизни. А?!

Прошка внимательно слушал своего наставника.

– Ладно,– улыбнулся мельник, – бери свечу, посветишь. Покажу главное.

Прохор послушно взял в руки огниво, что лежало на столе и, добыв огонь, зажёг стоявшую там же на столе порядком оплавленную свечку. Он взял свечу в руку и подошёл к лазу, мельник уже до груди спустился в подпол.

– Себе свети, я-то знаю каждую ступеньку наизусть – слепой сойду, – сказал Архип своему ученику и скрылся в чёрном квадрате лаза.

Опустив свечу пониже, парнишка осветил верхние ступени лестницы, ведущей в погреб. Он смело шагнул вниз. Ступени оказались довольно крутыми. Прошка осторожно спускался, освещая вокруг себя густую темень.

– Сюда иди, – голос мельника звучал сзади.

Наконец Прохор шагнул с последней ступени на земляной пол. Он повернулся на голос Архипа, огонёк свечи медленно растопил мрак. Мельник стоял рядом со здоровенным камнем. На нём, как на столе лежали три предмета: аккуратно свёрнутый платок, небольшой кинжал в ножнах и огниво. Прошка подошёл ближе. Он посмотрел вокруг себя, освещая каждый уголок подполья. Погреб оказался совсем маленьким, только за спиной мельника чёрным пятном зиял проход куда-то дальше.

– Вот, Проша, – Архип указал на вещи, лежащие на камне. – Вот, главное, что у меня было, а теперь – у тебя есть. Настоящее сокровище. То, чему цены нет.

– Это? – Прошка присел на корточки.

Поставив свечку на край камня, он внимательно посмотрел на предметы, лежавшие на нём.

– Можно? – Прохор вопросительно посмотрел на учителя, указывая рукой на вещи.

– Конечно, – улыбнулся Архип, – я ведь сказал: теперь это – принадлежит тебе.

Прошка первым делом взял в руки кинжал. Изящное навершие рукоятки кинжала украшал крупный тёмно-синий, почти чёрный камень. Сама рукоять была обмотана блестящей проволокой, видимо серебряной. Ножны, также очень тонкой работы, были украшены искусно вырезанными на них рунами. Парень потянул кинжал из ножен: кинжал выходил тяжело.

– Дядь Архип, клинок-то ржавый сильно, – Прошка рассматривал полностью обнажившееся лезвие, густо испещрённое пятнами ржавчины.

Он снова вложил кинжал в ножны и вернул его на прежнее место. Осторожно взял платок, тот оказался сильно выцветшим и с одного края подпорченным молью. Прохор оглядел его со всех сторон: платок, как платок – такие бабы на голове носят. Только этот сильно старый. Аккуратно сложил платок, положил, где лежал. Взял огниво. Это было кресало с дырочкой, в которую был продет короткий шнурок, связанный кольцом, и побитый кремень, с двумя отверстиями. Покрутил огниво в руках. Вернул на место.

– Оно ж ветхое всё! – Прошка поднялся на ноги и теперь непонимающе смотрел на своего наставника: на что ему все эти старые вещи, и, что в них за ценность такая – бесценная?!

– Ветхое, да, не пропавшее! – Архип положил руку на плечо Прохора. – Придёт время, сынок, всё тебе скажу о каждой этой вещи. А пока: не твёрд ты ещё, Проша, ни умом, ни духом. Потерпи немного. Всё узнаешь.

– Ладно, – согласился с мельником Прошка. – И всё ж, там, на стене, вот где оружие бесценное, – глаза парнишки загорелись.

– Что они ценны, соглашусь, – улыбнулся восклицанию своего ученика мельник. – Иной меч – деревни стоит. Ты, Проша, пока, как птенец сороки: блестящее манит – всё в гнездо. Ну, да, ладно. Потерпи, сам разберёшься, что важней в пустыне: злата кусок или воды глоток.

Мельник взял свечу и осветил проход, что был у него за спиной.

– Это, Прохор, ход тайный. Идёт он, аж до заводи, к берёзам, в светлолесье.

– А на что он нам, дядя Архип? Врагов, кажется, вокруг тебя нет.

– Как знать, Проша, как знать, – Архип повернулся снова к ученику. – Дай бог, чтоб никогда не попользоваться ходом этим, – он шагнул к лестнице. – А пока что давай-ка наверх: довольно тут с мышами в сырости сидеть.

Мельник пропустил Прошку вперёд. Тот быстро «пересчитал» ногами ступеньки лестницы и вылез из подпола. Следом поднялся Архип. Он опустил крышку лаза, бросил соломы на кольцо, прикрыв его от незваных глаз. Потушив свечку, мельник положил её на стол, где она и была прежде.

Прошка, тем временем, осторожно пальцами обеих рук трогал острия висевших на стене клинков.

– До чего ж остры, – сказал парнишка, глядя восхищёнными глазами на диковинное оружие. – А в сундуке что? – он положил ладонь на высокий сундук.

– В сундуке? – переспросил мельник. – В сундуке одежда всяко разная, – Архип подошёл и поднял довольно тяжёлую крышку. – Не знаю, давненько не заглядывал, может уже и поистлела вся.

Из чрева сундука пахнуло затхлой одеждой. Он был заполнен наполовину и от того казался ещё глубже, чем был на самом деле.

– Вот, – Архип извлёк из сундука ярко-красные шаровары. – Не знаю, откуда, но по всему видать – не наши: широки, больно и цветасты сильно.

– А вот, смотри, дядь Архип, – Прошка склонился над сундуком и достал из него крепкую белую рубаху дружинника. – У отца такая же была.

– Ну, а что ж?! – Архип внимательно осматривал рубаху, которую Прохор держал в руках. – Рубаха отличная. Ко мне люди разные захаживали, были и дружинники. Видно, кто-то из них и оставил мне. Простирнёшь и носи на здоровье. Погляди после, может ещё чего тебе в пору будет.

– Ага, – согласился Прохор, бережно сворачивая подаренную рубаху.

Показав воспитаннику травы и рассказав ему, где развесить и разложить собранные сегодня, они покинули сарайчик.

После, сидя за вечерним чаем под песню сверчка и плеск мельничного колеса, Прошка всё никак не мог выговориться Архипу, восхищаясь увиденным оружием.

– Испробуешь его, сынок, обязательно всё его испробуешь, испытаешь. Обещаю, – сказал мельник восхищённому парнишке. – Желание твоё и страсть к оружию понятная, ведь воином тебя растили. Воин растил, коим был твой отец. Я ж, посильно дам тебе знания, что сам имею. А ты, Прохор, руку тренируй, терзай её занятьями, неустанно. День ко дню – вспомнишь всё, чему тебя учили. А дальше, жизнь сама подскажет, да путь тебе твой собственный укажет.

– Ясно, дядь Архип.

– Ну, вот с завтра и приступим с тобой, Проша к учению.

– Хорошо, – с готовностью согласился Прохор. – С завтра и начнём!

Глава четвёртая

День подходил к концу. В труде и учении время пролетало быстро. Вот уж целый месяц убежал, пока постигал Прошка премудрости изготовления травяных настоев и чудесное действие исцеляющих раны, мазей. Он смастерил деревянный меч, и по совету дядьки Архипа, сделал его тяжелее железного аж в два раза. Тренируя руку, Прохор вспомнил всё, чему учил его отец. Опробовал он всё диковинное заморское, чужое оружие, что висело в сарае. И для себя Прохор решил, что удобней родного меча, оружия не найти. И формой своей – «лучом», и длиной, и весом, всем был родной, славянский меч сподручней, ловчее заморских клинков. Он и в ладонь ложился, как влитой, и разил, куда рука посылала. А чужое – больно мудрёное было, не под его плечо и руку.

Прохор, уставший за день, отужинав с Архипом щами и крепко распаренной кашей, сказал, что пойдет, пожалуй, прилечь, уж больно за минувший день натрудился. Забравшись в постель, Прошка едва закрыл глаза, как крепкий сон сморил его. Тягучая духота июльской ночи была разбавлена посвистом сверчка и неблизким уханье совы. Даже нудный писк комара не мог разбудить, наморившегося за день, парнишку.

Спал Прошка крепко и сладко, но вдруг глаза сами собой открылись, будто бы в предчувствии какой беды. Он приподнялся на локте: тихо трещали, догорая поленья в очаге, а топчан, на котором спал дядька Архип, был пуст.

Вдруг с улицы из-за плотно закрытой входной двери до Прохора долетели негромкие слова мельника:

– Нет! – голос Архипа звучал жёстко, даже не дружелюбно. – Не ведомо мне.

Сон окончательно слетел с Прошки. «Интересно, кто бы это мог быть, да ещё среди ночи?», подумал парнишка. Он тихонько поднялся, и, на цыпочках, подойдя к двери, осторожно выглянул сквозь щелку между неплотно прилаженными друг к другу досками, наружу: спиной к нему стоял дядька Архип. Из-за широких сутулых плеч учителя, ничего не было видно.

– Не ведомо мне, – повторил мельник, обращаясь к кому-то, невидимому Прошкиному глазу.

Прохор приложил к щели ухо.

– Ох, не лги, мельник, не лги! – голос говорившего был скрипучим и каким-то ледяным. У парнишки даже мурашки пробежали по спине. – Не лги. Ведь, если сами у тебя сыщем, так поздно будет.

– А ты, я гляжу, пугать меня вздумал? – Архип отвечал с усмешкой в голосе.

Прошка снова прильнул к щели глазом. Мельник немного отодвинулся вправо, и теперь стала видна залитая лунным светом поляна перед их домом. Но, хозяина голоса не было видно. Вероятно, он находился в тени дерева.

– Не пугаем мы тебя, мельник, – раздался другой, более старый голос. Он шёл из тени развесистой ели. – Этот человечишка – наша добыча! Отдай! Добром просим.

Прошка, как мог напряг зрение, пытаясь всмотреться во мрак, но луна не доставала тех, под елью – они были надёжно укрыты тенью.

– Нет, – услышал Прохор голос дядьки Архипа, – никого у меня нет.

– А, если бы был? – спросил тот, второй.

– Не отдал бы, – твёрдо сказал Архип.

– Ты хорошо подумал, Нелюдим? – другой голос спросил мельника. Похоже, под елью укрылись трое.

– Хорошо, – отрезал мельник.

Воцарилось молчание. Потом снова старый голос сказал;

– Мы давно друг друга знаем. Ты никогда не нарушал наших законов. Мы никогда не вмешивались в твою жизнь. Отдай нам человека. Сам знаешь, он – наша добыча!

У Прошки до тошноты похолодело внутри: он вдруг понял, что речь идёт о нём.

– Благодаря тебе, мельник, – сказал первый, ледяной голос, – благодаря тебе: мы несколько недель рыщем по лесу. Ты пускал нас по ложному следу. А мы уже не однажды спрашивали у тебя. И отвечал ты, как и теперь: не знаю, не ведаю! А сегодня следы привели к тебе, к твоей мельнице.

Мельник шагнул немного назад, прикрывая спиной дверь, за которой притаился Прошка:

– Я не отдам вам его. Забудьте о нём! Ищите себе другую жертву.

– Смотри, Нелюдим, не пожалей.

– А чего мне жалеть?! Сказал же ведь: жизнь эту вам не отдам. Душой его не дам насытиться.

– В общем, так! – раздался старый голос, он звучал уставшим. – Время тебе – два часа. Мы вернёмся и, если не будет жертвы, станешь ею ты.

Голос резко оборвался. До Прошки долетел тихий шелест травы. Мельник продолжал стоять спиной к двери, опустив голову. Прохор быстро вернулся к постели и нырнул под одеяло, притворился крепко спящим.

Дверь скрипнула. К Прошкиной кровати подошёл Архип.

– Сынок, поднимайся, – тихонько толкнул мельник в плечо парнишку.

Прошка открыл глаза:

– Что случилось? – он смотрел на мельника, через сощуренные, как спросонья глаза.

– Беда у нас. Поднимайся живо.

Прохор сел, глядя в широкое лицо своему единственному близкому человеку.

– Я, так понимаю, ты всё слышал, – Архип обнял Прошку за плечи и прижал к себе.

– Слышал, дядя Архип. Прости, – ответил Прошка, виновато глядя в пол. – А это кто такие были и чего им от нас надо? – парнишка поднял голову.

– Тебя им надо, сынок, – Мельник до хруста сжал зубы, на щеках заходили желваки. – Тьма это. Самая чёрная, лютая тьма, – он посмотрел на Прохора.

Тот смотрел на Архипа широко раскрытыми глазами, ловя каждое его слово. Последние: «лютая тьма», Прошка прошептал следом за мельником.

– А, как это – тьма?

– Душегубы они. Пиявцы, одним словом.

– Как упыри? – спросил Прошка.

– Нет, сынок. Не кровь они пьют. Эти твари саму душу из человека выпивают. – Он тряхнул головой. – А люди с глупого языка татей, да разбойников душегубами зовут.

Архип поднялся, подошёл к очагу. Вглядываясь в обуглившиеся, почти сгоревшие поленья, повернулся к Прошке:

– Видишь ли: увёл я тебя у них, – мельник, взяв кочергу, присел перед очагом. – Они ночи дожидались, когда ты под ёлкой с обломком стрелы в спине умирал. – Мельник, постучал кочергой по полену. – И надо же было мне на тебя набрести, – он довольно улыбнулся. – Я им всё попутал. Увёл я у них тебя. Из-под носа увёл.

Архип, чуть отстранился от очага – с потревоженного полена густо полетели искры. Огонь занялся с новой силой, освещая комнату.

– Что же делать теперь будем? – Прошка поднялся с кровати и, подойдя к огню, присел рядом с Архипом. – Неужто с ними сладить нельзя?

– Нельзя, сынок. Нельзя, – Архип продолжал поправлять поленья в очаге.

– А договориться? – спросил Прохор.

– Нельзя, Проша, договориться с теми, кто крови жаждет, кто чужой болью живёт, муками людскими и страданиями. С такими – договориться нельзя.

Он поднялся от огня и, подойдя к столу, показал Прошке рукой на табуретку напротив:

– Присядь.

Парнишка поднялся с корточек и сел напротив учителя.

– В общем, так, слушай меня, – Архип ударил себя ладонями по коленкам. – Времени у нас мало, час буквально. А может того меньше.

– А они, что ж, вернутся?

– Вернуться, сынок. Ты же сам слышал, – Архип снисходительно улыбнулся. – Я знаю, ты стоял за дверью.

– Да, дядь.

– Так значится, – продолжил мельник, – времени у нас мало. У тебя его вообще нет! Сейчас бегом собираешься. Ничего: ни еды, никакой одежды не берёшь с собой. Суму захватишь только, – Архип кивком головы указал на висевшую у входа сумку с единственной длинной заплечной лямкой. – Отправляешься в сарай, там – спускаешься в подпол. С камня возьмёшь всё: огниво, кинжал и платок старый. Складываешь в торбу и подземным ходом уходишь в светлолесье, ход как раз до туда отрыт. До рассвета сидеть на выходе будешь. До солнца не выходи оттуда! И, я тебя очень прошу, сынок, не возвращайся сюда.

– Дядя Архип, я не брошу тебя! – Прошка вскочил с табуретки.

– Бросишь! Я требую, чтобы ты меня бросил, иначе не только я, но и ты сгинешь.

Прошка подошёл к мельнику и, вцепившись в его рубаху, крепко к нему прижался.

Мельник погладил Прохора по спине:

– Мне видать, сынок, так написано: многое чего я поневоле, а может и по воле, в жизни сотворил. Надо уж добром свою жизнь кончить.

– Батя! – Прошка прижался сильнее к мельнику и заплакал.

– Ничего, Проша, ты сам помни, – он крепко обнял парнишку, – никогда не жалей о том, что по сердцу сделал, по душе. Никогда!

Архип, поднялся, освобождаясь от Прошкиных рук.

– Ты¸ давай, Прошка, собирайся. Мигом, – Архип тайком обтёр глаза. – Да, вот ещё: доро́гой через светлолесье выйдешь в дубраву, через дубраву к небольшой топи. Иди смело через неё, дорожка вешками утыкана – не сверни, гляди.

Прошка быстро одевался, внимательно слушая наставления мельника.

– Как топь пройдёшь – лесок, за ним луг. С луга уже город видно. Ну, а в городе, там уж работу сыщешь себе.

Прошка, одевшись, снял сумку с гвоздя, подошёл к Архипу.

– А дальше, – продолжал мельник, – жизнь покажет: глядишь – тебя сами разыщут.

– А меня, что ж, ищет, что ли кто?! – удивился Прошка. – Я ж один на всём белом свете. Вот ты только у меня и есть! – парнишка, тяжело вздохнув сел на табуретку.

– Судьба тебя ищет! – Архип подошёл к Прошке и, подняв его за плечи, обнял. – Всё произойдёт. Всё ещё будет!

Прошка зашмыгал носом.

– Не смей плакать!

– Дядя Архип, как же так?! Не могу я уйти!

– Уходи, – мельник развернул Прошку к выходу. – Прошу тебя, уходи.

– Сразимся с этими… Как их там… С пиявками этими! – Прошка вынул, подаренный ему мельником нож.

– С ними, сынок, никто не справится. И нет такой силищи, что бы их победила. А может и есть, только я не знаю. А нож спрячь, сынок. Храни его. Ну, всё – беги! Беги, говорю! – Архип вытолкнул Прохора за дверь. – Как твой второй отец приказываю – беги, Прошка! Беги и живи: за отца своего, за меня!

Прошка уже дошёл до сарая, оглянулся: мельник стоял в дверном проёме мельницы. Подняв на прощание руку, Архип сказал оглянувшемуся ученику:

– Береги себя! Живи своей жизнью! Судьба ждёт тебя, Прошка! Иди, сынок, навстречу судьбе. Она тебя ищет!

Глава пятая

Архип закрыл дверь. Ещё мгновение Прошка глядел на серый силуэт мельницы. Мирно плюхало в воде мельничное колесо, болтали лягушки в заводи, в крапиве насвистывал одну и ту же песенку сверчок. Совсем рядом прокричала выпь. Прошка посмотрел в сторону широкой дорожки, что, чернея среди невысокой травы, вела к лесу. Лес будто бы ожил: невидимый ветер зашевелил кроны деревьев, испуганные возгласы птиц говорили о том, что кто-то или что-то приближается к поляне.

Прошка быстро добежал до сарая и рывком открыл дверь. Подойдя к столу, нащупал лежавшие на столе кресало и кремень. Ударил одно о другое: искра упала на фитилёк, он покраснел. Парнишка раздул огонь и поднёс его к огарку свечки, та, откликнувшись еле дрожащим язычком пламени, потрескивая, раздвинула мрак ночи вокруг Прошки в стороны. Он взял в руки свечу и двинулся в угол сарая к люку в подпол. Ногой разбросал солому, прикрывавшую большое кольцо и, что было сил, потянул люк вверх. Крышка лаза с тяжёлым скрипом привалилась к стене. Посветив себе под ноги, Прохор смело ступил на первую ступеньку, и с тревогой глянув на двери сарайчика, спустился вниз.

Лёгкий свет свечного огарка отбросил тени по углам. Прошка взглянул вверх на дыру лаза: «Надо закрыть крышку», пронеслось у него в голове. Он проворно взобрался по лесенке вверх, посветил над собой и, найдя верёвку, свисающую с крышки люка для такой надобности, потянул за неё свободной рукой. Крышка громко захлопнулась, засыпав глаза и голову Прошки песком и соломой.

Смахнув с головы солому и протерев глаза, парнишка снова спустился на дно погреба. Над головой, там, на дворе, что-то зашумело, пронеслось, стуча по крыше сарая, как дерево бьёт ветками в сильный ветер. Прошка подошёл к камню у стены. Из-под него с писком отбежала в тень пара маленьких мышей. Он присел перед камнем на корточки и, поставив на край огарок, погладил рукой небогатое мельниково наследство.

Вверху затрещало: заходили ходуном доски над головой. Там кто-то, сильно топая, метался из угла в угол сарая. Со звоном падали на пол мечи. Прохор услышал, как о стену над ним что-то с грохотом ударилось и, рухнув на пол, развалилось. «Сундук, что ли?!», подумал парнишка. Он схватил с камня кинжал, огниво и платок, и, задув свечку, сел в углу на земляной пол, крепко прижав своё богатство к себе.

Наверху всё стихло. Прошка перетащил сумку, что висела за спиной, на живот и сложил туда своё хозяйство. Потом тихонько поднялся на ноги и осторожно, выставив перед собой руки, на ощупь двинулся по стене в сторону прорытого хода из сарая в светлолесье. Нащупав поворот, он шагнул в проход. Но, сделав пару шагов, остановившись, спустился спиной по стене и сел на пол. Прошка сейчас подумал о дядьке Архипе. Что там, на веху было? Кто крушил сарай? Видать – это его искали те, которые кровососы. Парнишка решил, что пересидит тут ещё немного и после выйдет из подпола наверх. По его подсчётам солнце уже скоро должно было взойти.

Потерев затёкшие от сидения ноги, Прошка, опираясь на стену позади себя, поднялся. Также на ощупь, добрался до лестницы. Стараясь не скрипеть ступеньками, поднялся и, толкнув ладонями и головой крышку лаза, чуть приподнял её.

Утренний свет прогнал темноту ночи, и теперь розовеющая полоска неба теснила серость, что бежала вслед, не успевшей спрятаться от зори, луне. Сарая не было. Поверх груды наваленных друг на друга досок лежали остатки крыши с обрывками кровли. Из-за навала не было видно мельницы.

«Ладно», сказал сам себе Прошка и попробовал поднять крышку целиком. Что-то не давало ходу. Прохор поудобней упёр ладони в колючие доски люка и потолкал вверх. Края бились обо что-то деревянное. Парнишка, согнувшись, шагнул на ступеньку выше и, подставив плечо под крышку, надавил сильнее. Упершись ногами в лестницу, он с криком распрямился – тогда крышка смахнула придавливающие её обломки стены и упала, звякнув кольцом.

Прошка вылез наружу, откашливаясь от пыли, поднятой отброшенным в сторону мусором. Он стоял среди руин некогда ладного сарайчика. Под ногами валялись поломанные клинки, пополам сломанные стрелы и лук. «Зачем же они добро-то крушили?», подумал Прошка, раскопав ногой рукоятку хорошего заморского клинка. Остатки сундука валялись тут же: вся одежда, что хранил в себе сундук годами, что бережно собирал мельник, была разодрана в мелкие клочья.

Постояв так, разглядывая этот бессмысленный разор, Прошка, перешагивая доски, пошёл к мельнице. Вернее, к тому, что от неё осталось. Как и сараю, ей крепко досталось: дверь валялась на дорожке с вывернутыми петлями, видно, она была заперта, и её вырвали с «мясом». Сорванное неведомой силой мельничное колесо, почти утопленное, беспомощно торчало над кувшинками в заводи. Лягушки оседлали его и теперь орали наперебой. На месте двери зияла огромная дыра. Бревна, из которых была сложена мельница, частью вырваны, частью треснули и теперь торчали внутрь и наружу. Крыша провалилась, а кирпичи печной трубы валялись по всей поляне.

Прошка перешагнул порог полуразрушенной мельницы, что стала для него и временным прибежищем, и родным домом, где он, сирота, обрёл второго отца. В самой мельнице было ещё страшнее, чем на улице. Тут не было ни одной целой вещи – только щепки, осколки, лоскуты и труха. Из очага, заваленного битыми кирпичами, торчала часть лавки. Там, где раньше стояла Прошкина кровать, теперь была навалена огромная куча тряпья, приваленного сверху досками. Мельника нигде не было видно.

Прохор осторожно ступал между осколками глиняных горшков и мисок. Он остановился там, где совсем недавно разговаривал с дядькой Архипом. Парнишка посмотрел на кучу тряпья и, не глядя под ноги, бросился к этой куче. Парнишка начал копать руками, точь-в-точь, как собачонок, что ищет потерявшуюся косточку: в стороны летели обломки досок, щепы разбитых брёвен, вертел с очага, лоскуты овчинного тулупа, остатки одеял и черепки посуды. «Тут ты, дядька, тут! Знаю! Чую!», шептал парнишка, оттаскивая тяжёлую доску. Наконец, Прошка добрался до ноги мельника. Следом показалась рука. Он остановился на мгновение, глядя на покрытый пылью сапог Архипа, на сжатые в кулак пальцы, на рваные раны ниже локтя. «Такие зверь зубами оставляет», промелькнуло в голове парнишки. Слёзы, как-то сразу наполнили глаза. «Дядька!», выдавил Прошка и снова принялся за дело.

Откопав тело мельника, Прошка обессилив сел рядом и просто смотрел на бездыханного учителя. Прохор положил руку на порванное плечо Архипа.

– Прости меня, дядька! – Прошка поднялся.

Он вышел из развалин и пошёл к месту, где раньше находилась небольшая пристройка с инвентарём. Отыскав среди разбросанного хлама лопату, Прошка подошёл к большой берёзе, что росла на краю поляны перед мельницей. Парнишка сел в траву, положил лопату перед собой и посмотрел в небо: облаков не было, солнце уже выглянуло из-за высоких елей. Его лица коснулся ветерок. Прошка поднялся, отсчитал два шага от дерева и принялся копать последнее пристанище своему учителю, которого почитал, как отца.

Рубаха на спине парнишки промокла. Пот, стекавший со лба, сильно щипал глаза. Утерев лицо подолом рубахи, Прошка положил на край ямы лопату и вылез сам. Он вернулся в разрушенную мельницу, подошёл к Архипу и, не произнося ни слова, приподняв тяжёлое тело мельника за руку, подставил под него плечо. Прошка тащил Архипа, молча давясь слезами. Дотянув мельника до ямы, он осторожно опустил того на рыхлую землю. Снова ушёл в развалины и, отыскав почти целое одеяло, вернулся к яме. Прошка расстелил одеяло и перекатил тело на него. Потом спрыгнув вниз, потянул край одеяла на себя. Чуть не упав назад, принял на руки тяжёлое тело мельника. Уложив учителя на дно, он вылез из ямы и прочёл не хитрую, на ходу придуманную молитву.

– Покойся с миром, батя, – тихо закончил Прошка и бросил несколько горстей рыхлой земли вниз. Потом, неторопливо стал опускать в яму землю, лопату за лопатой. Он зачёрпывал землю всё быстрее и, остановился лишь тогда, когда похлопывая штыком лопаты, прилаживая землю, закончил сооружать небольшой холмик над могилой мельника.

Постояв ещё немного, Прошка закинул за плечи свою суму и побрёл узкой тропинкой туда, куда котилось по небу солнце, где светлый лес из белоснежных берёзок, не таил неожиданной опасности. Он шёл в то светлолесье, о котором говорил мельник.

Глава шестая

Светлолесье встретило Прошку тёплым светом солнца, приветливым шелестом листвы берёзок, весёлыми песнями соловьёв и малиновок, тихим заговором кукушки и стрёкотанием беспечных кузнецов в траве под ногами. Мирно на душе становится, когда бредёшь меж белых берёзок, а в их кронах бездельник-ветерок шумит, заплетая в косы их раскудрявистые ветки, шепчет путнику: приляг, передохни в мягкой, как пух траве. Так и хочется забросить, куда-нибудь, за тридевять земель заботы и тяготы и, привалившись к стволу белой красавицы, лежать, прикрыв глаза, подставляя лицо ласковому солнышку.

Уморился Прошка: чувствовал тяжёлую усталость и в душе, и в теле. Много пришлось пережить тревог за последнюю ночь. Много боли сердечной перетерпела его душа. Ноги просили отдыха, болела голова от слёз и пережитой утраты, болел живот, требуя пищи.

Прошка оглянулся вокруг себя – тихое место: шумит в берёзах ветер, трава под ногами мягким ковром застлала землю. «Присесть, что ли?», подумал Прохор. Он сел под берёзу и сорвал с кустика попавшиеся на глаза красные ягоды земляники. Растаяв на языке, ягоды пробудили ещё большее желание поесть.

«Да. Этим, пожалуй, сыт не будешь», решил парнишка, и живот тут же откликнулся на его мысли продолжительным урчанием.

– Ну, и чего сидишь, как пень? – услышал Прошка старческий негромкий голосок.

Он, грешным делом, подумал, что это у него от голода с головой страсти приключились. «Может ягоды не те?!», Прошка вырвал из земли пустой ягодный кустик. «Да, не – те. Земляника это, точно», Прошка помотал головой.

– Вот же, дурень! – где-то совсем рядом раздался тот же насмешливый голос. – Еды – полна сума, а думает – сошёл с ума!

Прошка подскочил на ноги. Огляделся – никого.

– Эй, ты кто?! – крикнул он, озираясь по сторонам.

– Так ты ещё и слепой, вдобавок к глупой голове! Совсем худо дело! – голос звучал где-то совсем рядом. – Глаза протри, неуч! Тут я! Э-эй!

Прошка опустил глаза на голос и обомлел: на широком берёзовом пеньке стоял совсем маленький старичок, ростом с большой белый гриб. У деда была до пояса белая борода, на голове шапочка из берёзовых листочков, а рубаха и штаны – из тонкой берёзовой коры. Ноги старика были босые.

– Ух, ты! – выпалил от удивления Прошка и протянул к старику руку, потрогать: живой, или всё же от голода бредит.

– Э! Полегче, милай! – старик сделал два шага назад. – Ручонки-то при себе держи, а то не ровен час сломаешь ещё чего! Вишь, – он погрозил Прошке маленьким пальчиком, – в версту вытянулся, а голова отстаёт: где-то меж ногами и спиной застряла.

Старичок сел на краешек пня и закинул ногу на ногу.

– Ну? – дедок вопросительно смотрел Прошке в лицо.

– Что: «ну»?

– Угощай меня! – старик возмущённо ёрзал на пне. – До чего ж молодёжь пошла глупая и недогадливая.

– Так, нету у меня ничего, – Прошка виновато пожал плечами. – Не обессудь, старый.

Дед хитро сощурил глазки:

– А в суме?

– Сам погляди, – Прошка снял с себя сумку, и всё содержимое вытряхнул на траву пред дедом.

– Ну, вот же, вот, – старик радостно указал кукольной ручкой на платок.

– Это? – удивился Прохор. – Это ж просто старый платок. Не пойму даже, к чему он мне.

Прошка невесело покачал головой.

– Ещё сегодня ночью был у меня дядька, мельник. Да, что там – считай отец второй, – Прошка вырвал травинку и сунул её между зубов. – Он меня от смерти спас, выходил, обучил, чему успел. Ну и отдал мне эти штуки, – он кивнул на лежащие в траве вещи. – А что к чему с ними, не объяснил. Не успел. Убили его. Пиявцы.

– Да ты что?! – старичок подскочил на ноги. – Архипа-мельника кровососы сгубили?

– А ты, что, знал его? – Прошка удивился не меньше деда.

– А, как же! – старик снова сел на край пенька. – Мельник был человек в лесах известный. – Старый почесал затылок. – Пропал, значит, мельник наш. Жалко. Человек был не простой. Э-э-эх!

Дедок вынул из портков малюсенький платочек, цветом и формой, как лепесток ромашки, вытер им глаза и спрятал его назад в карман штанишек. Кашлянув в кулачок, он посмотрел в лицо парнишке добрыми с хитринкой глазами.

– А тебя звать-то, как, молодец? – голос деда теперь звучал иначе, в нём больше не было насмешки.

– Я – Прошка. А ты, кто ж таков?

– Лесовик я, – представился дед. – Я тебе, парень, про твои сокровища всё расскажу. Архип, верно, тебе сказал – кто владеет ими, тому богатств никаких не нужно.

Старик спрыгнул с пенька и подошёл к платку.

– Сперва, давай поедим, Проша, – он показал рукой на платок. – Разверни его, да уложи себе на колени.

Прошка сделал, как сказал ему Лесовик.

– Так, – дедок одобряюще потёр ладони. – Теперь посолить надо.

– Кого? – непонимающе спросил Прошка.

– Ну, не меня же? – старичок закатил глаза. – Платок посоли, горе.

– А соли-то нет, – Прошка всё ещё не понимал, чего от него хочет дед.

– Ну, вот так, – старичок сложил пальцы щёпотью и потёр палец о палец, будто солит что-то.

– А! Понял.

Прошка проделал тоже самое над платком. Неожиданно на платке возникла краюха чёрного ржаного хлеба, кусок сыра, две луковицы, щепотка соли и фляжка с водой.

– Ничего себе! – удивлённо воскликнул парнишка. – Ну, дед! Ты колдун, что ли?!

– Я? – старик показал на себя пальцем. – Боже упаси. Это всё платок твой, парень. Это он волшебный. С ним – не пропадёшь.

Старик снова вскарабкался на пень.

– Ну, а теперь-то чего? – дед возмущённо развёл руками. – Угощай.

– Это я мигом! – Прошка разломил краюху пополам и протянул одну половину Лесовику.

Лесовик глядел на Прошку, как на деревенского дурачка.

– Ну, а теперь-то что не так? – не понимая, возмутился парнишка.

– Я, как, по-твоему, такую громадину грызть должен? А держать глыбу эту, я как буду? – возмутился старик.

Кусок хлеба, что протянул Прошка Лесовику, был больше деда раза в полтора.

– А! – понимающе воскликнул Прохор и оторвал от этой половинки маленький кусочек.

Старик благодарно принял хлеб.

– М-м-м! – промычал, закатив глаза дед, глубоко вдыхая запах пахучего хлеба. – Красота.

Он откусил и стал жевать, при этом покачивал головой и щурил от удовольствия глаза, точь-в-точь, как кот. Только что не мурлыкал. Лесовик соскочил с пенька и, подойдя к лежавшему на коленях у Прошки платку, захватил щёпотью соль, посолил кусочек. Подмигнув наблюдавшему за этим действом парнишке, старичок доел свой хлеб.

– Отлично позавтракали! – дед оторвал листок от стебелька колокольчика и, ловко свернув из этого листочка подобие кружечки, протянул Прошке:

– Водички плесни.

Прошка откупорил фляжку и старательно, чтоб не налить через край, наклонил её. На срезе горлышка показалась капелька воды. Лесовик подставил свою кружечку под эту каплю. Капелька, соскользнула и заполнила кружечку до краёв. Дед выпил воду.

– Отлично! – заключил старик. – А сам-то не ешь, я гляжу?! – обратил внимания дед на парнишку, сидевшего с открытым ртом.

– Может сыра, – парнишка указал пальцем на сыр.

– Не, зубов нету, – с сожалением покачал головой старик.

Прохор окунул кусок хлеба в соль и с удовольствием откусил. Хлеб оказался таким вкусным, что даже свело челюсти. Он откусил кусочек сыра. Такой вкусноты он в жизни не пробовал. Немного пожевав, Прошка почувствовал себя сытым, словно пол кабана съел. Он сделал глоток воды из фляги. Вода оказалась тоже очень вкусной и прохладной, будто её только что из родника набрали. И запах у неё был лесных трав.

– И куда это всё теперь? – парнишка смотрел на почти нетронутый кусок сыра и два куска хлеба.

– А вон, им, – Лесовик указал вверх на деревья.

На ветках над их головами, и на берёзах напротив, сидело много разных птиц. Пара белок, сбежали вниз по стволу дерева и сели на пенёк напротив Прошки, сложив передние лапки перед собой.

Прохор разрезал ножом сыр на кусочки, раскрошил оставшийся хлеб и всё положил на пенёк. Бережно свернув платок, сунул его в сумку. Фляжку уложил туда же.

– Ну, с платком выяснили. А с этим как быть? – парнишка указал на кинжал и старинное огниво.

– Так, огниво это, – старик толкнул ногой кресало, к которому на коротком шнурке был подвешен кремень. – Застала тебя, скажем ночь. Ты огнивом – чирк! – дед ударил палец о палец, словно огниво в руках. – Из искры тот час костёр явится: и обогреет, и зверя лютого от тебя отгонит, и силы, что ночами глупых путников ищут-рыщут, не подпустит к тебе. А главное, – он многозначительно поднял палец вверх, – в костёр этот никаких дров подкладывать не нужно – сам горит.

– Понятно, – кивнул Прошка. – А тушить, как же, еже ли он сам горит?

– Так, сделать что-то надо, – дед наморщил лоб, – Вот подзабыл только, что… А-а! – радостно воскликнул старик. – Щепоткой земли костёр «посолить».

Прохор, понимая, кивнул.

– А кинжал? С ним чего?

Дедок присел перед кинжалом на корточки.

– С этим-то?! – старик осторожно коснулся пальцем рукояти кинжала. – С этим… не знаю. – Он поднялся на ноги и посмотрел на Прошку снизу вверх. – Я ведь больше по мирному делу знаток: по хозяйству, там. Иль может, кого из леса вывести. А кого и тут, промеж ёлок потаскать, коли ветки ломает, да зверей обижает, пока уму-разуму не наберётся.

Вокруг суетились птицы: громко лакомились угощеньем. Лесовик забрался на пенёк. Он ласково посмотрел на белок:

– Лопайте, милые, лопайте.

Белки за обе щеки уплетали сыр.

– Так, как с кинжалом? Как с ним управляться? – Прошка поднял кинжал и вынул его из ножен.

– Говорю ж, не знаю, – старик сел на краю пня. – Может он сам себя проявит в нужное время.

– В какое нужное время? – пытал Лесовика Прошка.

– Ну, мне почём знать! – Лесовик поднялся, поправил шапочку. – Сам увидишь. А может и не будет такого времени. Ты, вот что…

Старик отряхнул свою одежду, снова поправил на голове шапочку из листочков. Он принял торжественную позу.

– Я – старик-лесовик, – начал дед, подняв вверх руку, – хозяин светлолесья. За то, что ты, Проша, не причинил худого моему лесу, что зверей моих и птиц накормил, что меня угостил, отблагодарю тебя. Дам тебе вот это, – прямо перед дедом на пне появился жёлудь. – Это не просто жёлудь дубовый, – продолжал Лесовик, – коль бросишь его перед собой на землю, превратит он непроходимые заросли в дорогу, мягкую да ровную, как скатерть. Вот! – Лесовик торжественно протянул ладошки к жёлудю.

Прошка присел перед пеньком и, взяв подарок, положил его себе на ладонь.

– Благодарю тебя, старик-лесовик! От всей души благодарю! – Прошка поднялся и поклонился старику, коснувшись пальцами земли.

– На здоровье! – ответил Лесовик, поклонившись в ответ парнишке. – А теперь, милок: скатертью дорожка! Иди смело через мой лес. Ну, а как кончится он, там уж моей власти нету. Иди себе, ученик мельника.

Прошка улыбнулся доброму Лесовику и, уложив в сумку кинжал, закинул её за плечи. Он ещё раз поклонился деду и бросил перед собой подаренный Лесовиком жёлудь на землю. В тот же миг перед Прошкой явилась скатка ткани пёстрого цвета и начала быстро раскатываться перед ним, превращаясь в тропинку. Прохор смело шагнул на неё и пошёл через владения старого хозяина светлолесья.

Глава седьмая

Берёзовая роща закончилась быстро. Наверное, потому, что идти по скатерти-дорожке было легко и спокойно. Птицы кругом, бабочки перелетают с одного цветка на другой. Весёлые белки скачут с ветки на ветку, то опережая, то догоняя, словно в догонялки играют с путником.

«Эх, жалко нет со мной дядьки Архипа, – думал Прошка, любуясь красотой светлого леса. – С ним как бы весело было бы». Он вспомнил, как мельник учил его сплетать травы косами. И то, как по многу раз подряд, терпеливо показывал, сколько какого порошка в какой черёд класть в ступку надо. И как мельник кашу варил. Как Прошку обучал писать буквы и складывать из тех букв слова. Ему тогда это казалось диковинным чудом: вот что-то намалёвано на доске, а прочёл, оказалось – слово, а в слове том смысл и мудрость заключены.

Сразу за берёзами начиналось болото. Скатерть-дорожка упёрлась в болотную жижу и растаяла. Болото выглядело не очень большим: до противоположного берега, на взгляд, было не больше версты. От берега, на котором был сейчас Прошка, неровной линией через всё болото торчали вешки. Он стоял, как раз перед первой, и она ему будто указывала, что ступать в болото надо отсюда, с этого места. Всё, как говорил ему мельник.

Прошка поглядел на тот, дальний берег, приложив ладонь к глазам: солнце уже перевалило за полдень и теперь оказалось прямо напротив него.

Чуть помедлив и поправив на спине сумку, парнишка оглянулся на небольшие кусты. «Всё-таки слегу вырезать не помешает», решил он.

Прошка вырезал нужной длины палку и, попробовав перед собой дно слегой, сделал первый шаг в болото. Нога ушла по щиколотку в ил. Неторопливо ступая, он подолгу длинным шестом тщательно ощупывал перед собой отмеченную вешками невидимую тропинку.

Пройдя больше половины пути, парнишка остановился на полминутки: обтёр лицо: мошкара кружилась над ним чёрным облачком и норовила залепить лицо и глаза, лезла в нос при каждом вздохе. «Вот же, дрянь, какая, – буркнул Прошка, откашливая залетевших ему в рот насекомых, – хоть не вздыхай. Того и гляди – наглотаешься. Подавиться можно!» Прошка сплюнул.

«А это там чего?», он пригляделся. Недалеко от него, чуть правее был маленький островок, похожий больше на огромную кочку, с сухим корявым деревом на нём. «Вроде не было его? – подумал Прошка, разглядывая остров. – Там передохну. Всё не в воде стоять». Поправив на плече сумку, он пошёл дальше.

Поравнявшись с островком, парень остановился. Как будто бы и не далеко от тропки расположился островок, а всё ж уходить от вешек было боязно. «Иди смело через неё, дорожка вешками утыкана – не сверни, гляди», загудели в Прошкиной голове слова мельника. Но, сухая земля манила. «Ну, а чего, – пробормотал, успокаивая сам себя, парнишка и свернув с тропинки, пошёл к острову, – тут десяток шагов всего-то. Обсохну малость и снова в путь. Да и продрог уже в этом болоте до каждой косточки». Дно под ногами, на удивление оказалось твёрдым.

Прошка шагнул на сухой остров. Тут не было травы, только высохшая потрескавшаяся земля. Ещё мёртвое иссохшее трухлявое дерево, с отломанной кроной, обгоревшее с одного бока. «Наверное, молния попала», подумал парнишка, снимая левый сапог, чтобы вылить из него воду. Проделав то же самое с другим сапогом, Прошка выжал портянки и подошёл к кривому дереву, чтоб повесить их на ветку просохнуть: из нелепо изогнутого ствола торчали две кривые ветви. Только парнишка коснулся дерева, как оно ожило. К Прошке со скрипом повернулась верхняя часть. Оказалось, что это голова, и на ней загорелись два узких жёлтых глаза. Поперёк ствола с хрустом разорвалась жухлая кора и, из раскрывшейся щели-рта раздался глухой голос:

– А-а! Попался, голубчик! – дерево упёрло две сухие ветки себе в бока. – Заждался я тебя, однако. Где ж ты бродишь, а, бездельник? Я уже высох весь на этом солнце.

Прошка отскочил от ожившей трухляшки. Волосы на его голове зашевелились, от неожиданности он начал икать.

– Ну? Чего молчишь? – продолжило дерево. – Иди-ка сюда, поближе.

Дерево указало веткой место, куда должен был подойти парнишка.

– Т…т…ты, кто?! – икая, Прошка сунул портянки в карман штанов и пытался вытащить висевший в чехле у него на поясе ножик, но пальцы никак не могли справиться с застёжкой.

– Я? – дерево громко захохотало. Его смех был похож на раскаты грома, только на небе не было ни облачка. – Я – Болотник! Царь здешних топей и болот.

– А я – Прошка, – ответил парнишка. Он, наконец, справился с застёжкой и теперь стоял, чуть пригнувшись, держа нож перед собой.

– Это ты что ж… Это ты меня этим? – Болотник обхватил руками-ветками то место, где полагалось быть животу, и захохотал.

Потом неожиданно оборвав смех, чудовище изогнулось и, злобно глядя на Прошку жёлтыми глазами, прошипело:

– Глупый человечишка. Вы, люди, все глупцы! Кто с мечом, кто с копьём на меня идти пытался. Где они, а? – чудище весело закрутило головой, оглядываясь вокруг себя. – Где? Всех утопил! А этот, гляди – с ножичком! – Болотник заговорщицки подмигнул Прошке. – И тебя утоплю. Ага? Сейчас только из земли выберусь.

Болотник упёрся руками в сухую землю и начал с трудом вытягивать корень-ногу.

Прошка дёрнулся было бежать, но не тут-то было: под его ногами оказалась жирная жижа. Он вырвал из трясины правую ногу, но пока вытаскивал другую – правую снова засосало.

«Хитро! – подумал Прошка. – Ну, да поглядим, кто кого, пень трухлявый!»

Болотник выбрался из земли и одним прыжком оказался рядом с Прошкой. Он схватил парнишку за ворот рубахи и поднял на уровень жёлтых глаз.

– Ну, как тебя топить станем? – с издёвкой в голосе спросило чудовище.

Из пасти Болотного царя на Прошку пахнула вонью гниющего болота и прокисшей тины вперемешку с запахом тухлой рыбы.

– А ты, что же, по-разному топить можешь? – спросил Прохор.

– А как же! – Болотник улыбнулся. – Могу сразу кинуть, где трясина погуще и в миг тебя засосёт. Пикнуть не успеешь. – Было видно, что злобная нечисть пытается нагнать страху на свою жертву. – А можно так: притопил – вынул, притопил – вынул. И так пока сам не захлебнёшься!

– Так это надо меня туда, где глубоко тащить. А сам как же, ведь тоже утонешь.

– Это – я? – искренне удивился болотный царь. Казалось, он растерялся от неожиданного вопроса. – Так ведь я не могу утонуть. Я ж – царь болотный.

– Ой, да неужели?! – с насмешкой воскликнул Прошка. – С трудом верится! Врёшь, небось.

– Я?! Это – я вру?! – возмутился Болотник. – Сам увидишь!

– Это как же я увижу, если ты меня утопишь! – Прошка с ухмыляясь смотрел в глаза царя.

Казалось, что Болотника вот-вот разорвёт от бессильной злобы.

– Да я тебе… да я сейчас…. – он отшвырнул парнишку на твёрдую землю. – Докажу я!

– Как? Чем докажешь? – Прошка прокатившись по земле, поднялся и, скрестив на груди руки, всем своим видом выказывал недоверие словам Болотника.

– А, как же докажу-то? – сам себя спросил болотный царь.

– Просидишь под водой, считая до ста? – Прошка выставил вперёд ногу. «Только б не передумал!», крутилось у него в голове.

– Всего-то?!

– «Всего-то?!» – передразнил Болотника Прохор. – Ты имей в виду, я тоже считать умею.

– Ну, ну… – Чудовище закрутило головой, будто высматривая место в болоте поглубже. – Ну, считай!

Болотник присел на своей единственной ноге и прыгнул в воду примерно в ста шагах от островка. На том месте, где скрылось под водой чудище, расходились широкие круги.

Не дожидаясь развязки, Прошка, придерживая сумку рукой, бросился в воду. Добежав до тропинки с вешками, он оглянулся – Болотник всё ещё сидел в своей луже. Прошка побежал ещё быстрее.

До берега оставалось шагов двадцать, когда парнишка услышал сбоку от себя шлёпанье по воде и голос Болотника:

– Ну, и куда это ты бежишь?

Прошка посмотрел влево: Рядом с ним прыгал на одной ноге болотный царь.

– Может, вернёмся на остров, а? – уговаривал Прошку Болотник. – Там сухо и сапоги ты там свои оставил. Вон, одни портянки из карманов торчат.

Прошка понял, что за невидимою границу, обозначенную редкими вешками, Болотник заступить не может и потому, не обращая больше внимания на болотного царя, добрался до берега. Выскочив на твёрдую землю, Прошка пробежал ещё шагов десять и оглянулся назад на топь: посередине островка, похожего на большую кочку стояло сухое дерево с поломанной кроной.

Прохор посмотрел на свои сбитые в ссадинах ноги. «Ничего, – подумал он, – меня дядька Архип не зря всяким премудростям учил. Привал сделаю – залечу». Солнце перекатилось на другой край неба, и теперь почти цеплялось за верхушки сосен. «Идти надо», подумал Прошка, шагая по извилистой тропинке, углубляясь в незнакомый лес.

Глава восьмая

Сумерки в сосновом лесу надвигались быстро: стоило солнцу лишь закатиться за кроны, как вокруг уже серая полумгла. Тяжёлый туман, возникающий ниоткуда и вдруг, неторопливо сползал в овраги и балки.

Жизнь в лесу затихала. Но это был обман. На смену весёлым и шумным жителям дневного леса просыпались другие, а вернее сказать – иные его обитатели, те, которые не любили шуметь, а тихо-тихо бродили, меж сосен и елей, выискивая неосторожных самонадеянных путников, что поднимали на смех любого рассказчика, кто сказывал о ночных обитателях чащобы, говоря при этом: «Да, бабкины сказки всё это!» Вот эти-то, ни во что не верящие смельчаки, отчаянные сорвиголовы и становились в первую очередь, добычей тёмной лесной силы.

Тропинка под ногами Прошки стала «размываться», сливаясь в наступивших сумерках с травой вокруг. Он вышел на небольшую полянку, окружённую высокими соснами. Нижние ветки деревьев давно отвалились от времени, а оставшиеся были высоко, высоко.

Прошка огляделся: посреди поляны лежало сломанное дерево. Сев на него, он ещё раз посмотрел вокруг: сумерки сгустились, теперь за ближними соснами все слилось в чёрную непроницаемую для глаз пелену. Небо над поляной расцвело звёздами, и свет ночного неба отразился от деревьев, кустов и травы червлёным серебром.

По дороге Прошка собрал нужные для своих стёртых босых ног травы и ободрал поваленный ствол старой берёзы. Из её коры он смастерил себе какое-то подобие башмаков, связав края распущенными на ленточки портянками. Уложив листья трав внутрь обувки и, надев «обнову» на ноги, Прошка сразу почувствовал облегчение: боль от порезов ушла, а пятки обволокло приятное лёгкое онемение. И сейчас, когда удалось, наконец, присесть, он с удовольствием вытянул ноги вперёд.

Прошка снял сумку с плеча и достал из неё огниво. Он, легко чиркнул кресалом о кремень, и тут же отпрянул от неожиданно вспыхнувшего перед ним большого жаркого костра. Дрова, сложенные аккуратным домиком толщиной в руку, весело трещали, объятые языкастым пламенем, выбрасывая вверх густые грозди искр.

– Ух, ты! – восхищённо воскликнул Прошка и снова присел на сломанное дерево рядом с огнём.

Тьма сгустилась. Костёр очертил ровный широкий круг света, за которым, как за стеной, жила своей жизнью ночь. Прошка сидел рядом с огнём, но при этом совсем не чувствовал обжигающего жара. Наоборот, от костра шло какое-то доброе убаюкивающее тепло, как в густо натоплено хате: войдёшь туда с мороза, и марево от нагретой печи убаюкивает, отбрасывая все заботы туда, в тень за печную стенку.

Снова раскрыв суму, Прошка достал платок и аккуратно расстелил его у себя на коленках. Он посолил свою скатерть-самобранку: тут же перед ним появилась пахучая краюха хлеба, пара луковиц, кусок жёлтого сыра, горочка соли и фляжка с водой. Парнишка улыбнулся и потёр ладонь о ладонь. Он оторвал кусок хлеба и, окунув его в соль, отправил в рот. Вкус у хлеба был необыкновенный. Потом отрезал кусочек сыра и, уложив сыр на хлеб, очистил луковицу. Прошка откусил от луковицы: лук на вкус оказался сладким, даже солить не пришлось. Пожевав ароматного сыра с хлебом и запив ужин водой из фляжки, Прошка, как и в первый раз, раскрошил остатки еды и положил рядом на землю, чтобы утром могли полакомиться лесные обитатели.

Свернув платок, Прохор уложил его на дно сумки и вынул кинжал. «Как же ты работаешь? – спросил у кинжала Прошка, медленно обнажая клинок. – Жалко, дядька не успел поведать».

Тут на Прошку накатила тоска: он вспомнил мельника, его медвежью походку и то, как он ласково разговаривал с деревьями, похлопывая их ладонью по стволам. Слёзы хлынули из Прошкиных глаз при воспоминании о дядьке Архипе. И это не были слёзы жалости к себе, от беспомощности или одиночества, вовсе нет. Это были искренние слёзы утраты. Парнишка вытер глаза: «Я всё сделаю, как ты мне говорил», прошептал он, вставил кинжал назад в ножны и вернул его на место в суму. Ещё Прошка вспомнил батю, его заразительный смех и весёлые стрелочки вокруг его глаз.

– Эй, сын! – вдруг услышал Прошка голос своего отца.

«Отец?! – по спине парнишки прокатилась ледяная волна. – Он же погиб!»

Прошка оглянулся на голос: на границе, что очертил яркий огонь костра, стоял его отец. «Быть не может! Он погиб, я ведь сам видел! – пронеслось в голове парнишки. Он поднялся и сделал шаг к отцу. – Или не видел? Может, всё виденное – не правда и он жив?!»

– Сын, подойди ко мне. Помоги! – отец протянул к Прошке окровавленную руку, но тут же, отдёрнул её назад, будто обжёгся, едва коснувшись невидимого барьера.

– Батя?! – Прошка сделал ещё один шаг к отцу.

– Сын, помоги мне! Я ранен! – снова простонал тот, глядя куда-то мимо Прошки.

Парень оглянулся: позади него был только огонь и бревно. Он сделал шаг в сторону.

– Я тут, отец, – тихо отозвался Прошка.

– Помоги, сын! – существо смотрело мимо парня.

– Ты – не мой отец! – воскликнул Прошка и подошёл ближе к костру: он понял, что перед ним какая-то тварь, обернувшаяся его отцом, и что она не может проникнуть сквозь волшебный круг, очерченный светом.

Парень потянулся к огню и вынул из костра ярко горящее полено.

– Держи! – крикнул Прошка и, размахнувшись, запустил горящим поленом в нечисть.

Огонь сразу объял всю тварь: кожа на ней затрещала, порвалась, и теперь свисала горящими лохмотьями. Оборотень дико взвыл, на глазах превращаясь в страшилище: небольшого роста приземистую жуткого вида мерзость. Чудище разинуло широкую, от уха до уха, зубастую пасть и страшно взревело. У его лап валялись догорающие остатки обличия Прошкиного отца.

– Ты! – тварь вперила в парня сверкающие злобой огромные налитые кровью глаза. – Ты умрёшь, человек!

Чудовище имело грязно-зеленого цвета кожу, покрытую разной высоты наростами. Оно стояло на высоких лапах, чем-то похожих на собачьи. На руках, на каждом пальце было по длинному когтю, размером с Прошкину ладонь. Тварь то и дело клацала тонкими как иглы, в несколько рядов, зубами и раскачивалась из стороны в сторону.

– Ага, съел уже! – Прошка вынул из костра ещё одно горящее полено.

При виде огня в руке парнишки, чудище отступило на шаг от границы света и, прошипев: «Я подожду тебя тут!», растворилось в темноте.

– Эй, милай, – позади Прошки проскрипел старушечий голос, – помог бы бабушке. Слепая, не вижу, где ты. Отзовись.

Прошка обернулся на голос. На другом краю поляны, стояла кривая горбатая бабка. Поверх седых волос на её голову был накинут рваный пуховый платок. Бледное, с длинным подбородком худое лицо, покрывали серые струпья, а над толстым носом зияли пустые глазницы, из которых выпадали на землю белые черви. За отвисшей нижней губой торчали в разные стороны два жёлтых клыка. Одежда лоскутами свисала с бабки. Она протянула к Прошке костлявые с грязными ногтями руки:

– Ну, дай же мне ручку, сладенький! – бабка улыбнулась, немного наклонив при этом голову, точь-в-точь, как маленький глупый щенок. – Я сожру твоё сердце! – выкрикнула старуха и разразилась приглушенным скрипучим смехом.

Ночная тишина леса взорвалась сотнями глоток. Вопли и стоны, жалобный детский плачь, рёв и лай, до боли пронзали Прошкины уши, словно тоненькие иглы. Они забирались в голову и сердце, стараясь наполнить их ледяным ужасом.

Вдоль границы света, не смея пересечь очерченный костром невидимый круг, бесновалась ужасного вида нечисть. На голову парнишки сыпались проклятья и угрозы. Прошка, держа горящее полено, как меч – обеими руками, спокойно смотрел на эти дикие кривляния и пляски невиданных чудовищ. Страха не было. Было чувство брезгливости и омерзения, и желания покончить с этими тварями, пробудившимися с наступлением ночи.

Кого только ни принесло сюда на человеческий запах. Пищали, толкая друг друга крыльями, огромные одноглазые летучие мыши, с хоботками как у бабочек, вместо ртов. Длинные худые подобия людей, с гнущимися как верёвки руками, затаптывали прыгающих у них под ногами безгубых зубастых карликов. Волки, ростом с человека и огромными, как у лошади головами, сбившись в кучу, выли в надежде заставить парнишку в ужасе выбежать из спасительного круга. У ног мерзкой старухи живым клубком копошились змеи.

Прекрасные с лица, с чарующими улыбками, русалки облизывали чёрными змеиными языками пухлые пунцового цвета губы. Они изгибались, манили к себе руками, по-змеиному шипя, сверкали на Прошку глазами.

– Ага, сейчас, – ответил на призывы мавок, парнишка. – А в сказках-то вы с хвостами рыбьими. Чудеса!

Потом появились ещё какие-то скользкого зелёного цвета твари с перепончатыми крыльями, с рогатыми свиными мордами. Они то и дело взлетали над толпой вопящей нечисти, хрюкали и повизгивали, как поросята.

Наполовину истлевшие мертвецы пытались пробраться сквозь орущую толпу ближе к кругу, но их легко смяли и затоптали ногами, лапами и копытами.

В конце концов, устав от этой возни и шума, Прошка положил полено назад в огнь и сел на поваленное дерево. Он ещё раз огляделся вокруг: нечисть продолжала выть и скакать, боясь пересечь волшебный круг. Жуткий карлик, скрежеща зубами, рискнул проскочить сквозь невидимую изгородь: он лишь чуть коснулся рукой света живого костра, как тут же громко взвыл от боли, прижимая к себе обуглившуюся руку.

«Вот, как в такой тишине отдохнешь?!», подумал, совсем уже успокоившись Прошка.

Вдруг все затихли и, боязливо опустив морды, расступились, уступая дорогу кому-то, пока невидимому в темноте. Парнишка внимательно глядел в тяжёлую тьму, но ничего не мог разглядеть. Неожиданно на образовавшемся среди нечисти пяточке появился тот, первый, со страшной зубастой пастью. Его глаза были всё так же наполнены ненавистью и злобой.

– Я всё равно отыщу тебя и выпью твою душу вместе с кровью, капля за каплей, отжимая тебя, как тряпичную куклу! – пророкотала чудовищная тварь.

Прошка молчал и слушал, внимательно рассматривая чудовище.

– Однажды тебя украли у меня, но я выследил свою добычу снова. Твоя жизнь принадлежит мне! – тварь перешла на шёпот, и Прошка сразу узнал голос.

«Так вот, кто прятался в тени дерева той ночью. Старый голос… Так вот, кто сгубил дядьку Архипа! Нельзя победить?! Это мы посмотрим!», Прошка поднялся.

Тварь за кругом приняла угрожающую стойку, и оскалила пасть – три ряда зубов-иголок блеснули в свете костра.

– Я узнал тебя! – В голосе Прошки звучали стальные нотки холодной ненависти. – Это ты в ночи прятался, когда у дядьки Архипа мою душу требовал! Это ты со своей кровожадной сворой погубил его!

– Да! Это был я! – душегубец говорил тихо. – Жаль только, что душа Нелюдима мне в пищу не годная. Но, я раздавил его, как клопа, – он щёлкнул пальцами. – А тебя – я сожру целиком!

Тварь с рёвом широко разило пасть и в этот момент, Прошка выхватил из костра объятое жарким пламенем полено и, не прицеливаясь, без размаха закинул его в пасть чудовищу, как в печку.

От неожиданности душегубец сомкнул челюсти над влетевшим в него поленом и проглотил его. Через мгновение он с удивлением выпучил глаза, и в этот момент яркое пламя разорвало на куски плоть чудовища. Объятая огнём тварь, быстро сгорая, свалилась на землю, скукоживаясь, как тлеющая береста.

Прошка плюнул в сторону догорающих останков мерзкого чудища.

– Ну, кто ещё хочет?! – парнишка повернул разгоревшееся лицо к замершей от увиденного ужаса толпе нечисти и потянулся за очередным поленом.

Упыри и русалки, оборотни и подземные карлики с воплями бросились кто куда, давя друг друга, топча и сталкивая со своего пути. Через мгновение вокруг поляны наступила звенящая тишина.

Прошка стоял возле костра, широко расставив ноги. «Я отомстил за тебя, дядька Архип. Я отомстил», прошептал парнишка, и, сев на дерево, заплакал. На его, ещё как следует неокрепший дух, за последние сутки выпали жестокие испытание, которые не всякий умудрённый жизнью, человек сумел бы преодолеть. Прошка сидел, обхватив голову руками, и плакал. Сейчас его душе нужны были слёзы. Возможно – это были последние слёзы его детства.

Глава девятая

Прошка дремал сидя на дереве. Крепко заснуть не получилось: не смотря на то, что он сумел разогнать ночных гостей, уничтожив главаря этой мерзкой банды, всё же одиночки-охотники время от времени набредали на огонь костра в поисках лёгкой добычи. Один жирный упырь долго стоял за деревом и оттуда рассматривал Прохора, пока парень не швырнул головнёй из костра в зелёную жабу-переростка. Со свинячьим визгом упырь убежал в чащу.

Близко к его поляне притащилась долговязая кикимора. Она, поводив длинным носом, понюхала воздух и, сразу потеряв к Прошке интерес, скрылась в кустах боярышника.

После тех тварей, что приходили большой компанией в полночь, на этих Прошка почти не обращал внимания.

Заснуть крепче удалось только, когда между сосен лучи утреннего солнца, как ножом прорезали темноту. Спал Прошка тревожно. Ему снился отец и Архип, снился долгий трудный бег по болоту, а потом он полз через непролазный терновник. От кого бежал – не видел. Он просто бежал, едва дыша, спотыкаясь, падая, утопая, захлёбываясь в болоте.

Прошка открыл глаза и, обняв себя руками, потёр озябшие бока. Костёр горел также ярко, как и ночью. Умывшись росой, он подошёл к огню и, встав перед ним на одно колено, с благодарностью обратился к костру:

– Благодарю тебя, что согрел меня и уберёг от беды. Благодарю за то тебя, что помог душегуба одолеть, за дядьку Архипа отомстить. Благодарю тебя от души. А теперь прости, мне идти надо. Прощай. Увидимся ещё.

Прошка захватил в щёпоть рыхлой земли и посыпал ею костёр. Мгновенно огонь погас, словно его и не было тут никогда, даже выжженного места на земле не осталось. А там, где миг назад полыхало живое обережное пламя, теперь рос маленький голубенький василёк. Капелька росы повисла на кончике лепестка цветка и Прошка, осторожно сняв её пальцем, вытер об свой лоб.

Парень накинул на плечо сумку и оглядел поляну, что дала ему приют прошлой ночью. Недалеко от полянки за кустами тёрна он увидел узенькую тропинку. «Иди навстречу судьбе. Она тебя ищет!», вспомнил Прошка слова мельника. Он перешагнул через поваленное дерево и побежал к тропке.

Извилистая лесная дорожка петляла между высокими соснами. Прошка, широко шагая, поглядывал по сторонам: иногда между сосен проскакивала быстрой тенью косуля, шустрые белки суетились вокруг упавших шишек, растаскивая их по тайникам.

До Прошки донёсся звон железа. Парнишка остановился: где-то впереди бились на клинках. Он узнал бы этот звук из тысячи других, он вырос среди оружия, его отцом был воин.

Прошка побежал, на звук, предусмотрительно сойдя с тропинки. Через два десятка шагов узкая тропка вливалась в широкую наезженную дорогу.

Недалеко от того места, где за кустами остановился Прохор, в дорожной пыли лежал бездыханный конь: из его бока торчала длинная стрела. Дальше дорога поворачивала и скрывалась за деревьями. Звуки схватки доносились оттуда.

Прошка побежал к повороту, прикрываясь кустами. Когда он остановился и выглянул на дорогу, увидел, как двое, вооружённых саблями, крепких мужиков теснили высокого стройного юношу. У последнего в руке был меч. Он отлично владел своим оружием: легко парировал выпады нападавших на него разбойников и сам наносил им удары и уколы. Прошка почему-то сразу решил, что это – тёмные людишки, разбойники, тати. «Таких же я под мельничным колесом видел», подумал парень и снял с плеча сумку.

В это время за спиной отважного юноши появился третий бандит, с косматой бородой, в его руках была сеть.

– Берегись! – крикнул Прошка и выскочил из кустов на дорогу.

Бородатый размахнулся и набросил сеть на обороняющегося юношу. Сетка опутала ему плечи и руки. Юноша пытался сбросить с себя сеть, но лишь сильнее в ней запутывался. В конце концов, он беспомощно завалился набок. Разбойники обернулись на кричавшего Прошку. Один из них сдвинул овчинную шапку на затылок и, поигрывая саблей, пошёл на паренька. Другой же хищно оскалился, глядя на новую жертву и, провёл рукой у себя возле горла, показывая Прохору, что сейчас с ним сделают. Потом резанув по воздуху саблей, тоже двинулся вперёд.

Прошка сжал рукоять висевшего на поясе ножа. Вдруг сумка выскользнула из его руки и, упав на дорогу, раскрылась. Старый кинжал вылетел из сумы и на глазах изумлённого парня взмыл над его головой. Кинжал застыл в воздухе и быстро вытянулся в сверкающий на солнце меч. И Прошка, и наступавшие на него разбойники, и тот, что остался стоять возле опутанного сетью юноши: все, как зачарованные, смотрели на висевший в воздухе клинок. Через мгновение меч плавно опустился к правой руке Прошки и рукоятью удобно улёгся в его ладони. Пальцы сами собой сомкнулись на эфесе. Меч, к удивлению парня, оказался лёгким, как пёрышко.

Разбойники переглянулись и разом, с разбега налетели на Прошку. Меч в руке парнишки с лёгкостью парировал сильный удар одного из них: нападавший потерял равновесие и провалился вперёд. Бандит неуклюже сделал два шага, споткнулся и упал на землю. Сабля вылетела из его руки и со звоном отлетела в сторону.

Второй бандит, лихо крутанул своим клинком перед собой восьмёрку и тут же сделал неожиданный выпад, направляя острие сабли в грудь парня. Меч снова не подвёл хозяина: с лёгкостью разгадав ход противника, отбил выпад с такой силой, что разбойник не удержался на ногах и распластался перед Прошкой на животе.

Прошка не мог поверить в происходящее: меч в его руке сам вёл поединок, и оставалось только не мешать ему делать своё дело. И он не мешал. Он, будто бы, слился воедино с волшебным клинком.

Меч взмыл вверх, оторвав Прошку от земли на целую сажень и, развернувшись остриём вниз, стремительно, как ястреб, вонзился в спину разбойника. Прохор приземлился рядом с пригвождённым волшебным клинком к дороге телом татя, на одно колено.

Первый, нападавший на него злодей, поднялся на ноги. Он развернулся и, подобрав с земли выпавшую из руки саблю, занёс её над своей головой, чтоб зарубить парня, пока тот стоит на колене. Заколдованный меч вмиг освободился от пронзённого им тела и с лёгкостью полосонул круговым движением по шее грабителя: голова слетела с плеч и покатилась по земле. Обезглавленное туловище качнулось и рухнуло в пыль дороги.

Прошка поднялся с колена и оглянулся на третьего бандита: тот в нерешительности переминался с ноги на ногу, потом с криком отчаяния бросил на дорогу свою саблю и, ломая кусты, скрылся в лесу. Прохор, а вернее меч в его руке, не бросился догонять беглеца. Видимо в него вложили не только невиданные боевые качества и понятия воинской доблести: враг бросил оружие и бежал, а ведь в том, чтобы разить безоружного противника – чести не было.

Парень опустил руку с мечом. Меч, как самый обычный клинок повис в руке вдоль бедра. Прошка удивился его послушанию и несколько раз взмахнул клинком – тот сделал то, что от него требовали. Тогда Прошка подбросил меч вверх над собой: перевернувшись в воздухе, меч вернулся в ладонь хозяина.

– Эй! Помоги!

Прошка оглянулся на зов: его звал тот отважный юноша, что теперь лежал на дороге обёрнутый сетью. Прошка так увлёкся своим мечом, что позабыл про него. «Только в кинжал снова не превратись», подумал парнишка и побежал на выручку обёрнутому сетью юноше.

Подбежав, Прохор встал на колено и, аккуратно положив свой драгоценный меч возле себя, вынул из чехла нож и неторопливо, чтоб не поранить юношу, начал разрезать сетку.

– Потерпи, сейчас, – сказал Прошка юноше. – Ты кто? Зовут как?

– Савелий я. Сын воеводы, – ответил юноша и попробовал пошевелить руками.

– Не надо, порежу ещё. Немного осталось, потерпи.

– А тебя, как зовут?

– Меня – Прошка, – он посмотрел на юношу и улыбнулся. – Не крутись, пожалуйста, я скоро.

Сеть была добротной: сплетена ладно, с широкими в три пальца ячейками, из хорошей нити. Нож резал нитку за ниткой и вскоре юноша был освобождён из плена.

Прошка встал, подхватив свой меч, и протянул руку Савелию. Тот, опираясь на протянутую ему Прохором руку, быстро поднялся. Отряхнув пыль с богатого расшитого кафтана, юноша поднял свой меч и вложил в ножны, висевшие на отделанном серебряными гвоздиками, поясе. Он поправил на голове волосы и с серьёзным видом поклонился Прошке в пояс.

Выпрямившись, сказал:

– Благодарю тебя, Прохор, за то, что спас меня от лютой неминуемой смерти. Что вступился за меня, не зная ни имени моего, ни звания.

– А, разве, чтоб на помощь придти, имя знать надо, – улыбнулся Прошка. – У тонущего, пожалуй, спрашивать некогда.

Савелий весело засмеялся шутке своего спасителя.

– Они меня там, за поворотом в кустах поджидали, – Савелий указал туда, где дорога поворачивала. – Видать, знали, что я буду ехать. – Вспоминая, он сощурил глаза. – Коня стрелой уложили. Я с седла соскочить успел, когда Балун падал.

– Хороший конь был? – спросил Прошка.

– Друг, – ответил Савелий.

– Понятно.

– Бандиты те из кустов выпрыгнули и на меня, – продолжил свой рассказ юноша. – Их трое, все здоровые мужики… Думаю: надо бежать. Хитрость такая, – он посмотрел в лицо Прошке, – они вместе бежать не могут, один всё равно быстрее окажется. Он догоняет, тут я с разворота сам на него налечу и покончу дело. А с двумя справится-то, легче будет. В общем, бегу. Они за мной бегут следом. Тут я за поворотом остановился, меч вынул, гляжу: двое их, и бегут они вместе. Видать учёные. – Савелий усмехнулся. – Думаю, где третий? Отстал, что ли?! С ними рубиться стал. Ловкие оказались, опытные, не простые тати это были.

– Наняли?

– Похоже, – кивнул Савелий. – Теперь попробуй, разбери. – Он оглянулся на тела двух разбойников. – Может и засада была. Народ лихой: пленили, да и требуй выкуп. А коли не заплатили, так в лесу бросят, волкам на забаву. – Он махнул на них рукой и продолжил. – Ну, тут третий сзади сеть набросил. Я освобождаться, а она только туже пеленает. Такие дела, Прохор. Если б не ты…, – юноша провёл ладонью по волосам и замолчал.

Молчал и Прошка. Он смотрел на юношу, которого спас и ему было даже немного неловко. А, от чего, не мог разобраться.

– Ты, Прохор, видать хороший боец, – ловко расправился с лиходеями этими, – Савелий указал на убитых татей. – Молод, да умел.

Самой схватки он не видел, лежал развёрнутым в другую сторону. Но, зато слышал скоротечный бой и, когда сумел развернуться, увидал победителя и поверженных бандитов.

– Да, не! – Прошка покраснел от смущения. – Повезло просто.

Он не мог рассказать, как ржавый кинжал, подаренный ему его учителем, чудесным образом превратился в искусный меч-кладинец, и что он, Прошка, не знал, не ведал, как с этим волшебным мечом управляться. А меч просто разил и разил разбойников сам по себе.

– Ну, как знаешь, – Савелий развёл руками. – Если ты не хочешь говорить об этом – ты в своём праве. – Он шагнул к Прошке. – И, всё ж позволь мне тебя обнять, Прохор.

Савелий крепко обнял Прошку.

– Ты, Прохор, мне теперь брат названный, – сказал Савелий. – За такое, знаешь, положено до смерти бражкой потчевать.

Прошка смущённо молчал.

– Чего молчишь, – Савелий разжал объятия и, смеясь, посмотрел в глаза парню. – Не тушуйся, от молодости это. Я – сын воеводы. Награды не предлагаю, братом тебя назвал, а значит, всем, чем владею, и ты владеть станешь.

– Да, ну, – Прошка покраснел.

Савелия это развеселило:

– Как девица краснеешь, брат, – он толкнул Прошку в плечо. – Вот, – Савелий снял с шеи толстую серебряную цепь. – В знак того, что ты – брат мне названный.

Савелий протянул цепь Прошке, а тот не знал, как тут поступить.

– Ну, – рассмеялся Савелий, – шею-то, наклони.

Прошка склонил голову, и юноша надел ему на шею широкую цепь.

– Тяжела́, – сказал Прошка, потрогав пальцами подарок.

Подумав, Прохор снял со своей шеи кожаный шнурок, на котором висел простой волчий клык. Это нехитрое украшение смастерил ему отец и, когда отдавал Прошке, сказал: «Это, Проша, тебе. Пусть бережёт он тебя от копья вострого, от клинка грозного, от рожна про́стого, от стрелы колённой, от во́рогов лютых, от плена пут колючих, от страстей жгучих».

– У меня, вот, только, – Прошка протянул Савелию оберег. – Его мне батя своими руками сделал. Пусть тебя бережёт отныне. Прими…, – Прошка запнулся, – брат.

Савелий бережно взял из рук Прошки шнурок и надел его себе на шею.

– Никогда, Прохор, не стесняйся того, что для тебя ценно-дорого. Пусть глупцы златом кичатся. – Савелий сжал в кулаке оберег, подаренный названным братом. – Хранить его буду и мне он тем дороже, что рукой твоего отца сделан, а ты – мне отдал, признав во мне брата.

– Батю моего разбойники убили. Я с ним с обозом шёл. Ранили меня стрелой в спину. Меня один мельник подобрал, выходил.

– Значит работает! Теперь не один ты, Прохор. Теперь брат есть у тебя – я. – Савелий поправил пояс. – Отец мой, говорил уже, воевода, тебя в дружину младшую, по годам, определит. А там, – Савелий положил руку Прошке на плечо, – всё ладно будет, брат.

– Мой отец дружинником был.

– Вот, брат, сам бог тебе велел в дружине быть. – Савелий тряхнул за плечо Прохора. – Мечом владеешь, душой широк, рукой крепок, будешь добрым дружинником. Идём, – Савелий потянул Прошку в ту сторону, откуда Прошка пришёл, – там сумка дорожная у седла приторочена.

Савелий шёл широким шагом, Прошка не отставал, шагал рядом с ним. Пройдя поворот, увидели коня. Подошли.

Савелий присел перед конём и, погладив по голове, тихо сказал:

– Прощай, друг. Прости, что не смог тебя уберечь. Ты мне верно служил. Прощай, Балун, верный конь.

Савелий легонько похлопал коня по шее и, поднявшись, подошёл к седлу. Отстегнув от седла кожаную сумку с большой пряжкой, он вернулся к Прошке.

– А ты, Прохор, куда путь-то держал?

– В город.

– А я, видишь, из города, – Савелий открыл сумку. – Воевода на заставу ускакал, мне за ним отправляться велено.

– Как же ты теперь без коня? – спросил Прошка.

– Если б конь был, то я б его тебе, брат, отдал. Он тебе скорей бы сгодился, – Савелий кивком головы указал на Прошкины ноги, на обувь из обтрепавшейся коры берёзы.

– Это я сапоги в болоте утопил, – вздохнул Прошка.

– Так-то, брат, – Савелий достал из сумки несколько монет. – Вот, Прохор, возьми это, братишка. И не отказывайся, у меня ещё есть, хватит. – Он протянул деньги Прошке. – Я-то, как до первой деревни доберусь, там какого-никакого коня себе куплю.

Прохор взял деньги, сунул их себе в сумку.

– Доброе седло, – сказал Прошка, – жалко.

– Да-а, это точно, – ответил Савелий. – Ну, на себе тоже – не понесёшь. – Он улыбнулся. – Что упало, как говорится, то пропало. Жив, слава богу, и не в лапах у татей. – Савелий подмигнул Прохору. – Верней сказать: живой благодаря тому, кому просто – повезло!

Савелий был весёлым юношей. Никогда не унывал. Он побывал в битвах и стычках, а потому, умел ценить не дорогие вещи или золото, а саму жизнь. Знал цену воинскому братству и слову чести. А ещё, что долг – платежом красен. И назвал он Прохора братом не для красного словца. Когда совсем юнцом ещё был, любил слушать сидя у военного костра, рассказы старых воинов покрытых шрамами великих битв, где дрожащее пламя, отражалось в их глазах, славой покрывших свои головы в сечах кровавых и походах дальних. И вняв от них однажды истину о том, что спасший тебя до конца твоей жизни или братом, или дядькой, или отцом вторым становится, от лет его зависит.

Он, Прошка, мог жизни своей лишиться, вступивши в неравную схватку с разбойниками, ради его, Савелия жизни. И окажись он не так умел, не так смел, лежать бы ему сейчас посреди дороги в пыли, а не татям бесславным. Значит, брат ему Прохор, брат не по крови, так по чести воинской. И так тому и быть.

– В город придёшь, – Савелий застегнул сумку, – с деньгами, пока я вернусь, прожить сможешь. – Теперь он говорил с серьёзным видом. – Через пару недель мы вернёмся, так ты сразу в дом воеводы приходи, как найти – всякий укажет, сам понимаешь. Так и свидимся. И жить у нас станешь. Ну, а не захочешь, где жить тебе, найдём. – Савелий засмеялся.

– Хорошо, – улыбнулся в ответ Прошка. – А, как я до города дойду?

– А вон в ту сторону, откуда я ехал, – Савелий указал рукой. – А мне – туда, – он махнул в другую сторону.

– Ясно, – ответил Прохор.

– Ну, тогда, братишка, давай обнимемся. В путь надо.

Они обнялись. Савелий похлопал Прошку по спине:

– Всё хорошо будет. Ты только на двор к нам приходи, я тебя ждать буду.

– Хорошо.

– Да, – Савелий отпустил Прошку, – ты меч на время спрячь, где-нибудь. С ним тебя, чего доброго, стража схватит.

– Это как? За что ж?

– Только воин может оружие на себе носить. Так-то. А коли не воин, решат, что разбойник. А, как свидимся, так и меч себе вернёшь.

– Хорошо, – Прошка поглядел на меч. – Тогда – в путь?!

– Не прощаемся, брат.

– Я приду! – Прошка повернулся и пошёл по дороге в ту сторону, куда указал Савелий.

– Я через пару недель вернусь. Буду ждать тебя! – услышал Прошка Савелия, который уже дошёл да поворота дороги.

Прохор развернулся к Савелию и помахал рукой названному брату.

Глава десятая

Дорога ложилась под ноги лёгкой скатертью. Быстро миновав лес, вывела она Прошку на широкий луг, за которым виднелись городские стены. Она бежала лу́гом, не петляя, как в лесу, между деревьев, а была прямой, как оглобля и белой, как льняная холстина, которую расстелили среди сочной зелени клевера.

Прошка вышел на простор из-под сени дубов и ясеней. Солнце висело высоко-высоко над бескрайним зелёным морем. «Широко-то как! Красота, воля!», Прошка потянулся к небу, встал на цыпочки. Для меча он смастерил верёвочную петлю и привесил его к поясу. Дорогой, Прохор много раз пробовал в руке свой волшебный клинок, но ничего необычного не происходило. Он крутил клинком перед собой и рубил им на взмах и в прыжке: меч послушно лежал в его ладони, был почти невесом. Клинок мгновенно откликался на малейшее движение Прошкиной руки, словно был её продолжением.

Почему меч не вернул себе первоначальный облик кинжала? Прошка не мог однозначно ответить самому себе на этот вопрос. То ли пролитая клинком кровь разбойников сняла с него какие-то чары, кем-то и когда-то на него наложенные; то ли Прошка стал его хозяином и теперь, сам собой расколдовавшийся кинжал, превратился в добрый меч и потерял свои волшебные свойства. «Жалко, если он просто в меч превратился, – думал Прошка, но тут же, поправлял себя, – Нет. Воин должен сам владеть мечом. В этом и есть воинская доблесть. Хорош витязь: завладел мечом и всё – герой. А, если забыл где, или украл кто? Тогда что ж – позор!» Так думал он, пока шёл лесной дорогой.

Когда Прошка вышел из леса и увидел город, то поступил, как ему посоветовал Савелий: спрятал под корнями развесистого старого дуба с огромными торчащими из земли корнями, свой меч. Отыскав поваленную берёзу, Прошка снял со ствола сухую кору и, свернув её трубкой, вложил меч в получившиеся ножны. Он обрезал нижний край своей рубахи и, плотно завернув в него клинок, откопал ямку в корнях дуба. Бережно уложил туда меч. Потом аккуратно укрыл его палочками, а сверху палочек, листвой. Выкопанную землю поместил снова между корней дерева.

Набросав поверх земли опавшей листвы и веток, отошёл на несколько шагов в сторону, присмотрелся: вроде ничего подозрительного для постороннего глаза. Прошёлся рядом с тайником – незаметен тайник. Убедившись, что схрон ничем себя не выдаёт, Прошка вернулся на дорогу и пошёл через луг к городу.

Путь до городских ворот не занял у него много времени. Перед толстыми, раскрытыми настежь, створами, под аркой, стояли трое вооружённых копьями стражников. Солнце было жарким, и они укрылись в тени воротной арки. Стояли там, ведя непринуждённый разговор.

Люди свободно проходили в город, и лишь иногда стражники останавливали какого-нибудь идущего в город. Они преграждали такому человеку дорогу копьём и, осмотрев его скарб или содержимое телеги, пропускали в город.

Прошка остановился под городской стеной в десяти шагах от ворот. «В таком виде меня точно через ворота не пустят», подумал Прохор. Он посмотрел на свои ноги: берёзовая кора, из которой он смастерил себе чуни, совсем растрепалась. Недолго думая, Прошка стащил с ног остатки коры и верёвок. «Так-то лучше», парень подвинул их ногой к стене. Потом осмотрел рубаху: серая от дорожной пыли – полбеды, спереди на ней были небольшие рыжие пятнышки – разбойничья кровь. Прошка присел на корточки и, оторвав травяной стебелёк начал его жевать. «Точно остановят, – подумал Прошка. Он взглянул вверх на стену. – Высоко. Да и что я, вор что ли, чтоб в город тайком пробираться?» Прошка поднялся и, сделав к воротам пару шагов, снова остановился. «А про это, что я им скажу? – он опять посмотрел себе на грудь. – Или начну им рассказывать, как с татями дрался, как Савелия, сына их воеводы, спас? Нет, глупости, – думал Прошка, прислонившись к городской стене. – Ещё и цепь его на мне. Ну, точно, отправят в темницу – докажи потом».

– Ну, чего встала, волчья радость?! – услышал позади себя Прошка и оглянулся.

Недалеко от того места, где он стоял, дорога с луга поворачивала и шла вдоль стены до самых ворот. Через дорогу разлилась огромная лужа вязкой грязи, видно, не пересыхающая никогда. Сейчас в ней застряла телега. Колёса до середины провалились и завязли в грязи, а невысокая лошадка тщетно пыталась вытянуть воз с мешками. Приземистый, в широкой рубахе, мужичок сидел сверху мешков и, ругал свою лошадь. Видно он боялся слезть с телеги в грязь.

Прошка подошёл к телеге. Он похлопал лошадь по взмыленной шее и обратился к мужичку:

– А что, дядя, может тебе помочь?

– Помоги, милый, в город мне давно надо, – обрадовано отозвался мужик. – Вишь, какое дело: я у купца при конюшне. И надо ж было ей утопнуть. Ох-ох-ох.

– Не переживай, дядя, сейчас мигом вытолкну.

– Подсоби, родной, век не забуду.

– Ну, гляди, – Прошка хитро подмигнул мужичку, и смело шагнул в жижу.

Лужа оказалось глубокой, грязь доходила Прошке до колена. Он зашёл сзади телеги и, крикнув: «А ну-ка, выноси!», упёрся плечом в борт. Лошадка дёрнулась вперёд и медленно потащила телегу из грязи. Прошка толкал сзади. Когда под ногами оказалась трава, он бросил воз и, осмотрев жирно заляпанную грязью одежду, сказал:

– Да, дядя, с тебя одёжа.

Возница соскочил с мешков к Прошке:

– Дай тебе бог, парень. Еж ли б не ты…, – он махнул рукой. – Свидимся, отблагодарю, будь спокоен.

– Ну, ладно, бывай, дядя, – Прохор ударил по рукам с мужичком и пошёл к городским воротам.

Мужик бросился поправлять сбрую и проверять, все ли мешки на месте. Убедившись, что пропажи нет, залез на телегу и двинулся следом за парнем в город.

В воротах грозного вида стражник остановил Прошку.

– Ты, что ж, свиней в грязи пас? – спросил он парня. Двое других стражей громко засмеялись.

– Да, вон, – Прошка кивнул на подъезжающую телегу, – из лужи телегу тащил.

В это время к ним подъехал мужичок.

– Здоров, Фрол, – поздоровался с мужичком, остановивший Прошку стражник.

– Здорово, Фома, – отозвался мужик.

– Опять, что ль, в яме встрял? – стражник указал рукой на грязные колёса телеги. – Сколько б ты ни ездил, а всё в неё угодить норовишь. Может там чего доброго запрятано? Сказал бы нам, мы б помогли сыскать! – Стражники дружно громко засмеялись.

– От же, как жеребцы! Только б ржать! – Фрол укоризненно покачал головой. – Спасибо, вон, парнишка подсобил, а то б снова до вечера сидел бы.

– Гляди-ка, не соврал, – стражник обратился к своим товарищам, толкнув парня в плечо. – А в городе, где живёшь, чем промышляешь? Лихой, небось, а? – Стражник приблизил лицо к Прошке, приняв при этом грозный вид.

– Да, я… – начал, было, парень.

– У меня он…, со мной работает, на конюшне хозяина моего, купца, Кузьмы Иваныча, – поспешил вмешаться конюх.

– Что-то я его там не видел, – не унимался Фома.

– Да ты, никак, Фома, нашему Кузьме Иванычу, знакомец близкий! – воскликнул Фрол.

Тут двое стражников захохотали ещё громче, опираясь на копья. Теперь они смеялись над Фомой.

– Ладно, ладно, – Фома недовольно посмотрел на хохочущих стражей, – заржали, гляди-ка, как смешно!

Один стражник от смеха затопал ногами на месте. Другой плакал: он снял рукавицу и вытирал ладонью глаза.

– Езжайте, пока я добрый, – Фома поднял опущенное перед Прошкой копьё.

Прохор запрыгнул сзади на телегу и вместе с конюхом въехал в город.

Далеко отъехав от стражников, Фрол остановил лошадь и повернулся к Прохору.

– Ну, парень, живой?! – улыбнулся конюх.

– Спасибо тебе, дядька Фрол, – искренне поблагодарил мужика Прошка.

– То та! – он смотрел парнишке в глаза. – А сам-то не лихой часом?

– Не. Сирота я. Вот в город шёл, счастья попытать.

– Ну-ну, – конюх пустил лошадь шагом. – А зовут тебя, как?

– Прошка.

– Прохор, значит, – Фрол сунул руку под мешок, что лежал рядом с ним и достал оттуда чистую хорошую рубаху. – На вот, надень, а то, как свиней пас, ей богу, – конюх протянул рубаху Прошке.

– Благодарю, – парень взял рубаху и начал переодеваться.

– Да-а-а, дела, – протянул Фрол. – А может, и впрямь ко мне на конюшню пойдёшь. Там харчи и одёжа, и купец человек хороший. И ты сам – парень справный. А? – конюх обернулся к Прошке.

– Пойду, – ответил Прохор, – чего ж не пойти.

– Вот тебе и дело, – обрадовался Фрол и пустил лошадку чуть быстрее вдоль ладных домов.

Глава одиннадцатая

Так Прошка попал в работники к купцу. Представил его конюх, как своего племянника. Купец посмотрел на Прохора и, сказав: «Коль не лодырь, пусть с тобою, Фрол, при конюшне и будет», распорядился отмыть в бане, переодеть и накормить нового работника.

Купец Кузьма Иваныч и впрямь оказался человеком хорошим, как и говорил конюх. Он был высокого роста, широк в плечах, лёгкая улыбка на умном лице. Но к бездельникам, кто от работы бегал, да работал «как-нибудь», был строг: не однажды Прошка видел, как приказчик клал поперёк лавки иного лодыря и дворовые «лечили» того от безделья батогами.

Сам Прохор от работы не бегал: и сена натаскает, и коней напоит, и денники от навоза вычистит, и сбрую починит. А поутру каждого коня помыть надо, да копыта расчистить, да на луг гулять вывести. А там уж можно было верхом поскакать на хорошем коне. Опять же, ковалю, если надо помочь, какого коня перековать. Работы хватало, но Прошке возиться с конями нравилось. А Фрол, так просто не мог нарадоваться на помощника: проворен, сговорчив, уважителен. И кони его слушают. А однажды молодой жеребец Фролу руку копытом повредил, так Прошка его руку умело травами вылечил, ему одному известными, да мазями, что сам парень и сделал.

Хорошо жил Прохор: тепло и сытно. Так прошла неделя. Прошка разузнал, где дом воеводы стоит и даже ходил посмотреть: терем был огромный, в три этажа, с охраной. «Ничего, – говорил сам себе Прохор, – скоро брат мой вернётся, я тоже мечом своим опояшусь. Эх, и жизнь тогда пойдёт!»

Однажды Кузьма Иваныч вошёл на конюшню и, подозвав Фрола, сказал:

– Так, Фрол, к завтрему коней приготовь, с рассветом на ярмарку отправляемся. В девять телег обозом пойдём. Наших – четыре. Да верховых четыре. Огонька моего Прохор пускай приготовит, больно тот ему послушен.

– А ещё трёх под кого седлать?

– Так, одного под Никодима, приказчика. Двух – охране.

– Ясно, – ответил Фрол и повернулся к Прошке. – Слыхал?! За работу, Проша.

Весь день они готовили коней и сбрую. Прошка проверил хомуты, Фрол телеги. Под вечер, управившись с делами и отужинав, легли спать, вставать завтра нужно было раньше всех.

Поднявшись с первыми лучами солнца, конюх с помощником сразу занялись конями, что готовились в обоз. Пока Прохор кормил их, Фрол сходил в чулан, где хранились вожжи и хомуты. Конюх вынес во двор упряжь для каждой лошади и уложил на телеги. Прошка поил коней.

На крыльцо из терема вышел купец. Потянувшись, спустился во двор, подошёл к телегам: у каждой попробовал гайку на колёсах, потолкал руками борта, крепки ли. Довольный готовностью и работой конюхов, Кузьма Иваныч присел на лавку перед входом в конюшню.

Из курятника по одной, озираясь вокруг, стали выходить куры. Петух взлетел на забор и, захлопав крыльями, заорал во всё горло, призывая солнце. Тёмно-красное небо на восходе предвещало жаркий день.

Двор начал оживать: загудели, забубнили, зазвенели голоса, заскрипели и захлопали двери. И крыльцо, и двор наполнились людьми. Двери амбаров раскрыли настежь. Работники выносили мешки с зерном и мукой, штуки полотна, в больших плетёных корзинах деревянную посуду, связки лаптей, хомуты и уздечки. В общем, всё, что делали мастера Кузьмы Иваныча, всё то, что купец собирался везти на ярмарку. Добро это с толком укладывали в разные телеги, которые конюх Фрол и помощник его Прошка подготовили ещё с вечера.

Напоив обозных коней, Прохор развёл их по телегам. Фрол занялся упряжью.

– Проша, – позвал парня Фрол, – поди, подсоби: оглоблю, что-то не подхвачу никак.

Прошка быстро пришёл на помощь конюху. Затянув гуж, Прохор вернулся на конюшню, чтоб вывести верховых коней.

Первым он вывел Огонька, любимого жеребца Кузьмы Иваныча. Огонёк был горячим трёхлеткой каурой масти. Пританцовывая, конь пошёл боком, желая запутать Прошку в длинной, наброшенной ему на шею вожже, и вырваться на волю.

– Тихо, тихо, хороший мой, – Прошка подобрал повод и одним движением руки сунул удила в рот коню, накинул уздечку.

Ловко подтянув ремни под шеей жеребца, парень зацепил поводья за коновязь и вернулся на конюшню за седлом. Прошка вынес отличное, богато украшенное серебром, седло и войлочный потник. Подседлав Огонька, Прохор подошёл к Фролу. Тот запрягал уже третью телегу.

– Дядька Фрол, готов Огонёк.

– Отлично, Прохор, – конюх ловко вязал узлы под оглоблей. – Другими займись. А я сейчас с тем мерином управлюсь, – он кивнул на высокого гнедого возле четвёртой телеги, – и тебе помогу.

Тем временем работники нагрузили возы, Кузьма Иваныч лично проверил каждую верёвку на телегах.

С крыльца сошла Марфа, хозяйская дочка. Ладная, красивая девица, просватанная за знатного молодого дружинника, что сейчас где-то сопровождал воеводу. Марфа поправила лёгкий платок и подошла к отцу, тот поцеловал её в лоб и помог забраться в телегу, в которой оставили для неё место.

Приказчик Никодим доложил купцу о готовности обоза. Хозяин отвязал Огонька от коновязи и легко запрыгнул в седло. Все заняли свои места. Прошка сидел в телеге, которой правил Фрол. Кузьма Иваныч посмотрел на двух легковооружённых охранников и, сняв шапку, перекрестился. Потом громко сказал:

– Трогаем!

Двое дворовых отворили настежь воротины, и обоз медленно выехал со двора. Последним двор покинул купец. Он оглянулся назад и помахал рукой, оставшимся на дворе домочадцам: жене и младшему девятилетнему сыну Никите. Быстро обогнав переднюю телегу, которой правил Фрол, он поравнялся с приказчиком и, заведя с ним разговор, возглавил небольшой обоз.

Глава двенадцатая

За городом телеги Кузьмы Иваныча присоединились к уже ожидавшим его пяти другого купца. Прошка с интересом разглядывал обоз, растянувшийся на треть версты. Немного впереди обоза, несли дозор четверо охранников. Столько же находилось позади. И ещё трое вооружённых саблями по одному в трёх чужих телегах.

Луг кончился и над дорогой сомкнул свои высокие кроны лес. Этим путём Прошка пришёл в город. Он откинулся на мешок с зерном и тихонько напевал песенку. Фрол правил лошадью, что-то увлеченно рассказывал Прошке, смеялся, оглядываясь на парня.

По лесной дороге ехали уже довольно долго. Доехали до развилки и свернули со знакомой Прохору дороге.

Дубы сменились широкобокими елями. Вдруг телеги встали.

– Чего там? – спросил Фрол у проскакавшего мимо охранника в хвост обоза.

Всадник ничего не ответил, даже не взглянул на Фрола.

– Лихие места, – сказал Фрол и поднялся в телеге.

Вылетевшая из ельника стрела с сухим треском пронзила шею возницы впереди них. Фрол мешком выпал на дорогу и заполз под колёса.

Стрелы полетели из густого ельника с обеих сторон обоза жужжащим роем.

– Засада! – охранник соскочил с телеги позади и обнажил клинок.

Из леса с гиканьем высыпало человек десять вооружённых саблями и копьями людей. Они крутили над головами клинками и сходу налетели на трёх охранников, что выпрыгнули из обоза навстречу разбойникам. То, что это были именно они, Прошка не сомневался ни одной минутки. Таких же двоих он уложил на дороге, когда спасал Савелия.

Охранники смело рубились с напавшими бандитами, но тех было втрое больше, и результат был очевиден заранее. Прохор юркнул под свою телегу и, закрывая собой икающего дядьку Фрола, вынул нож, с которым не расставался с тех пор, как ему подарил его Архип.

Перед ним затанцевали ноги обороняющегося охранника и двух татей. Прошка схватил рукой за сапог разбойника, как только тот придвинулся вплотную к телеге, и резанул ножом повыше сапога. Бандит взвыл от боли и упал на землю. Прохор тут же вонзил нож ему в грудь. Подобрав выпавшую из рук грабителя саблю, Прошка поднялся и рубанул наотмашь второго теснившего охранника бандита, тот снопом упал под колесо телеги.

Встретив благодарный взгляд вырученного стража, Прошка оглянулся вокруг. Всюду, куда доставал его глаз, шла кровавая схватка. Он видел, как Кузьму Иваныча стащили с коня арканом. Прошка услышал, как купец выкрикнул: «Марфу спасите». К нему поспешили два всадника из охраны и, разметав троих разбойников, которые вязали купца, освободили Кузьму Иваныча. Плечо и голова купца были в крови. Один из всадников помог взобраться купцу в седло. Охранник намотал на руку повод Огонька с раненным купцом и увлёк его за собой в лес.

Схватка превратилась в резню: бандиты кололи и рубили возниц и работников. Прошка заглянул под телегу и крикнул Фролу:

– Беги в лес, дядька, беги, не оглядываясь. Как только ноги несут – беги.

Фрол охнул, округлил от ужаса глаза и, перекрестившись, произнёс:

– Твоя воля, бог вседержитель.

Конюх выскочил из-под телеги и, пригнувшись, обняв голову руками, широкими прыжками кинулся в ельник.

Прохор оглянулся на девичий крик: один из разбойников взвалил себе на плечо Марфу и вошёл в лес. Прошка тряхнул саблей и, подхватив с телеги свою сумку, не раздумывая, кинулся вслед за бандитом, уносившим купеческую дочь. Парень перелез через телегу и вбежал в ельник: впереди меж лап елей мелькнул тать со своей ношей на плече. Прошка рубанул ветку перед собой и побежал за ним.

Разбойник видимо услышал топот позади себя и оглянулся. Прошка быстро настигал бандита. Тать бросил Марфу на землю и обнажил саблю. Он оскалил гнилые зубы и наотмашь рубанул клинком. Прошка подставил под удар саблю, и с трудом сдерживая сильный удар бандита, отбросил его клинок. Тать отшатнулся и, вернув себе равновесие с неистовой яростью начал, не останавливаясь рубить по подставленной под его удары Прошкиной сабле. Под напором разбойника Прохор шагнул назад и, споткнувшись об торчащий из земли корень дерева, упал навзничь. Упав на спину, Прошка выставил саблю перед собой. Разбойник победно взревел и бросился на Прошку, занося руку с клинком для последнего удара.

Прошка зажмурился, решив, что это конец. Вдруг ему в лицо хлынула горячая кровь, а следом на него рухнуло тело мёртвого разбойника.

Тать упал на Прохора, больно вдавив в живот парнишке рукоятку его собственной сабли. Прошка освободил руку от клинка и с трудом сбросил с себя бандита. Поднявшись на ноги, едва переводя от волнения дыхание, он посмотрел на противника: из спины татя на половину своей длины торчала Прошкина сабля. «Наверное, напоролся на неё, гад», подумал Прохор, разглядывая вымазанные бандитской кровью руки.

Он вытер руки пучком травы и, поправив за спиной сумку, подошёл к Марфе. Она сидела на траве и беззвучно рыдала. Прошка протянул ей руку. Девица, не раздумывая, намертво вцепилась в неё. Прохор помог ей подняться, и они побежали.

– Дальше уходить надо, – почти шёпотом сказал Прошка.

Девушка послушно бежала рядом с ним, ни на мгновение не отпуская Прошкину ладонь.

Углубившись далеко в лес, Прохор решил, что надо остановиться. Марфа села рядом в траву, не отпуская Прошкину руку.

– Ты…кто…, – задохнувшись от бега, спросила Марфа.

– Прохор, – он попробовал потянуть на себя руку, пытаясь освободиться. – Руку пусти.

– Не-а, – Марфа отрицательно замотала головой. – Ни за что.

– Так ведь убежали мы уже, пусти, говорю. Оттянула всю, аж синяя, – Прошка показал руку Марфе, вывернув кисть.

– Ага…, я отпущу…, а ты меня возьмёшь… и бросишь, – Марфа смотрела на парня глазами потерявшегося котёнка.

– Не брошу! Зачем спасал тогда?! – Прошка сел рядом с девицей. – Ну, брось, болит уже, говорю.

Марфа разжала пальцы и тут же вцепилась в Прошкин пояс. Парень посмотрел на Марфу и покачал головой.

– Ты с конюшни? – Марфа перевела дыхание и больше не задыхалась.

– Да, при конях был.

– Я тебя видела.

– Я тебя тоже.

– Конечно, я ж купеческая дочь! – девушка чуть вытянула пухлые губы и таинственно моргнула.

Прошка прыснул смехом, глядя на неё. Он перекинул свою сумку себе на живот и, приоткрыв, заглянул внутрь, проверяя – всё ли на месте.

– Что там у тебя, – Марфа вытянула шею, пытаясь заглянуть в сумку, – еда?

– Ну, почти, – уклончиво ответил Прошка.

– Доставай, – она требовательно посмотрела на парня, – я есть хочу.

Прохор смотрел на Марфу и думал о том, как накормить её так, чтоб не пришлось объяснять ей, как работает платок.

– Ну, – девица толкнула Прошку в бок кулачком, – давай уже.

– Сейчас, – Прохор достал из сумки платок и расстелил его у себя на коленях. – Отвернись.

– Зачем это ещё?!

– Ну, надо так, – Прошка моргнул ей обеими глазами.

– Ладно, отвернусь, – Марфа обиженно закрыла глаза и отвернулась.

– Не подсматривать!

– Ага, – отозвалась Марфа

Прошка только успел взмахнуть рукой, как Марфа тут же повернула голову обратно, нарушая уговор.

– Ого! – удивилась Марфа.

На платке лежала фляжка воды, краюха чёрного хлеба, кусок сыра, две луковицы и горочка соли.

– Угощайся, – Прошка отломил от краюхи кусок и дал Марфе, – кушай.

Марфа осторожно взяла из рук парня хлеб. Понюхав его, она, отпустив Прошкин пояс, оторвала маленький кусочек и положила в рот. Пожевала.

– Вкусно, – сказала она Прошке. – А сыр?

Прохор достал нож и отрезал от куска сыра небольшую дольку и протянул девушке.

– Мм-м-м! – Марфа широко раскрыла глаза от удовольствия, пережёвывая кусочек сыра. – Ещё, – она протянула руку за добавкой.

Прошка улыбнулся и отрезал ещё кусочек сыра. Марфа с удовольствием жевала сыр. Прохор тоже съел небольшой кусочек хлеба и, очистив луковицу, разрезал её пополам.

– Будешь? – он протянул девушке пол луковицы.

Марфа отрицательно покачала головой.

– Я, что-то наелась прямо, – она смотрела в лицо Прошке. – Надо же!

Прохор откупорил фляжку и протянул воду девице. Она сделала три глотка и вернула фляжку Прохору.

– Очень вкусно, – Марфа достала из рукава белый платочек и промокнула губы. – Благодарю тебя, Прохор.

Прошка пожевал ещё немного хлеба и, как поступал прежде, раскрошил остатки еды, чтоб угостить лесных обитателей.

– Ну, пойдём? – Прохор поднялся, протянув руку Марфе.

Та поднялась, опираясь на руку парня и, отряхнув сарафан, сказала:

– Спасибо тебе, Прохор, что спас меня, – она поднялась на цыпочки и коснулась его щеки губками.

Прошка покраснел.

– Да, чего там, – он закинул сумку за спину. – Идём. Правда, куда, я пока не знаю.

– Ой, сарафан жалко как, – девушка впервые за всё время бегства осмотрела свою одежду.

Подол красного сарафана был грязно-зелёного цвета, к рукавам белой сорочки прилипли чешуйки коры и иголки елей, один рукав был порван.

Платок соскочил с головы Марфы, когда её пленил разбойник, и длинная, ниже пояса, русая коса, толщиной в Прошкину руку, растрепалась, и была утыкана еловыми иголками, как ёжик.

Марфа взяла в руки косу, похожую теперь на метёлку, и из её глаз покатились слезинки. Она посмотрела на волосы в своих руках, потом подняла голову и показала их Прошке:

– И чего мне с ней теперь делать?

– Зато цела, – Прохор улыбнулся Марфе и взял её за руку. – Идём, – потянул он девицу за собой, – может какой ручей будет, что-нибудь придумаем.

– Погоди, – Марфа забрала у Прошки свою руку и ловко скрутила косу у себя на голове. – Теперь пошли, – она крепко ухватила Прошку за пояс, и они двинулись неведомой еловой чащей подальше от злополучного места.

Глава тринадцатая

Деревья начали отбрасывать длинные тени, когда путники вышли из елового леса и оказались на просторе неширокого лесного луга, заросшим, никогда не знавшей косы, травой, доходящей до плеча. Впереди, за лугом росли дубы.

Прошка шагнул в траву, приминая её ногой, Марфа шла по его следам. Так, прокладывая себе путь сквозь живую изгородь, добрались до дубравы.

В ветках шумел лёгкий ветер. Где-то недалеко колдовала кукушка. Любопытные белки провожали путников, бесшумно перепрыгивая с ветки на ветку, с дерева на дерево.

Набрели на неглубокий лесной ручей, что бежал в овражке. Тут, у ручья и Прошка, и Марфа, наконец, смогли умыться. Прошка, как смог замыл кровавые пятна разбойничьей крови на рубахе, а девушка занялась своей косой. Чтоб не смущать её, Прохор решил оглядеться вокруг.

– Пойду, осмотрюсь, – Прошка сделал шаг наверх из овражка.

Марфа тут же бросила своё занятие и, перескочив ручей, вцепилась в рукав Прошкиной рубахи.

– Я с тобой, – выпалила она и уставилась в глаза парня.

– Да, я тут, рядом пройдусь, по верху, – Прошка, надув щёки, выдохнул воздух и подкатил глаза. – Не уйду я. Ну, это ж ясно! Неужто, думаешь, брошу тебя?!

Марфа, поджав губы, молча, смотрела в его глаза.

– Ладно, – Прошка махнул рукой, – с тобой сидеть стану.

– То та же, – Марфа развернула парня лицом к ручью и лишь, когда он сел на корточки отпустила его руку.

Искоса поглядывая на болтающего, от нечего делать, рукой в ручье парня, девушка расплела косу и, опустившись на колени, погрузила свои волосы в прозрачную воду. Она несколько раз сполоснула их, покрутив головой. А потом, осторожно, отжимая, за пядью пядь, собрала их в руках. Тряхнув головой, Марфа бросила волосы, и они тяжело повисли вдоль её груди.

– Ты, Марфа – русалка! – Прошка, восхищённый красотой девушки, поднял брови.

Марфа, растопырив пальцы руки, чесала волосы, как гребнем. А Прошка любовался Марфой, она действительно была очень красивой девушкой.

– Вот вернёшь меня папеньке, – Марфа посмотрела на Прошку и, улыбнувшись, показала белоснежные ровные зубки, – так он тебя обязательно наградит. Ты чего хочешь? – она испытующе глядела на парня.

– Не знаю, – признался Прошка.

– Ну, тогда я сама придумаю тебе награду, – Марфа таинственно улыбнулась. – А жених мой, тот ещё и весь лес вверх дном перевернёт, всех злодеев найдёт и в цепях в город приведёт.

Она мечтательно взглянула вверх.

– Он тебя тоже отблагодарит, – Марфа снова повернула головку к Прохору, посмотреть произвели ли на него впечатление её слова.

– А жених, кто таков? – спросил Прохор.

– Савелий, воеводы сын, – Марфа удивлённо глядела на парня, всем своим видом возмущённо крича: « Ну, а кто же ещё! Ты, что ж, не знал?!»

Услышав имя своего названного брата, Прошка улыбнулся.

– Чего смеёшься? – щёки девушки порозовели от возмущения.

– Ничего я не смеюсь, – ответил Прошка и поправил ворот рубахи, проверив – не видна ли цепь, подаренная ему Савелием.

– Ну и всё! – обидевшись, отвернулась Марфа и принялась заплетать косу.

На лес стали опускаться вечерние сумерки. Марфа уложила заплетённую косу вокруг головы и поднялась.

– Я готова, – сказала девушка.

Прошка тоже встал. Они выбрались из овражка.

– Надо ночлег нам с тобой придумать, – Прошка шагал, быстро оглядывая лес вокруг себя.

Прохор остановился и указал рукой куда-то перед собой и пошёл быстрее. Марфа, еле поспевая за ним, бежала рядом, одной рукой держась за Прошкин пояс, другой приподняв подол сарафана.

Впереди был маленький лесной домик: то ли охотников, то ли дровосеков. Подойдя к домику, Прошка осторожно открыл неплотно закрытую дверь и заглянул внутрь: маленькая комнатка без очага, под узким, ничем не затянутым окошком – лавка. Крыша выстлана лапником. Под лавкой охапка сухой травы.

– Вот нам и ночлег, – сказал Прохор и шагнул через порог хижины, ступая на земляной пол.

Марфа вошла следом. Она отпустила Прошку и, подойдя к лавке, попробовала её руками.

– Крепкая, – сказа девушка и села на лавку.

Из-под лавки выбежала мышь и юркнула под противоположную стену.

– Ой, мамочки! – громко выкрикнула Марфа.

Она затопала ногами и прижала ладони к лицу.

– Мышь! – Марфа поджала ноги.

– Ну, мышь, – Прошка толкнул ногой сухую траву под лавкой, на которой сидела девушка.

Ещё одна мышка, выскользнув из охапки, выскочила в открытую дверь. При виде её, Марфа взвизгнула и, держась за проём окошка, резво заскочила на лавку с ногами.

– Мыши там! – Марфа была готова полезть на стену от ужаса. – Не надо, Прошечка, не надо, пожалуйста, не трогай там ничего!

– Да нету там никого больше, – Прошка вытащил траву на середину домика. – Вот, никого, видишь?! – он разворошил траву ногой.

– Нету? – переспросила испуганная девушка.

Прошка подошёл к Марфе и подал ей руку. Она, широко раскрытыми глазами смотрела то на Прошкину руку, то на сухую траву, разбросанную по полу, то на Прошку.

– Нету? – дрожащим голосом переспросила она Прошку.

Прохор покачал головой.

– Спрыгивай, – он попробовал взять Марфу за руку.

– Нет! – Марфа испуганно отдёрнула свою руку. – Я сама. Сама я. – она осторожно присела.

Парень пожал плечами и отошёл от лавки. Пошарив в своей сумке, он достал огниво.

– Надо огонь развести. Стемнеет скоро. Звери забрести могут, – и, понизив голос, добавил, – Не дай бог, ещё кого принесёт.

– Я с тобой! – Марфа спрыгнула с лавки и, вцепившись в его руку, испуганными глазами смотрела под ту стену, куда убежала первая мышь.

Прошка покачал головой, но промолчал. Надо терпеть: Марфа не просто дочь Кузьмы Иваныча, главное – она невеста его брата.

– А другая, – Марфа заговорщицки шепнула на ухо Прошке, – другая-то туда пошла. – Она кивнула на открытую дверь.

Прошка повернул голову к девушке и так же шёпотом ответил:

– Если и была там, уже умерла от твоего крика.

– А, если нет? – Марфу колотило.

Прошка вышел из хибарки, у него на руке висела полуживая от ужаса Марфа.

– Вот, видишь? Никого, – Прохор присел и чиркнул по кремню кресалом.

Искра отлетела и, коснувшись земли, превратилась в яркий костёр. Марфа смотрела на вспыхнувший огонь, широко раскрыв глаза. Она ослабила пальцы и Прошка, тихонько, освободил руку.

– Как же это? – Марфа присела к костру. – Смотри-ка – живой!

– Живой, – отозвался Прохор. – Есть хочешь?

– Нет. Спать хочу, только страшно там, – она кивнула назад на домик. – Со мной пойдём, а? – Марфа умоляюще глядела на Прошку.

– Ладно, пойдём.

– Только ты первый.

– Хорошо, – улыбнулся Прохор и, поднявшись, шагнул к двери.

Огонь костра очертил широкую границу. Его свет проникал и в хижину через открытую дверь. Внутри стало тепло.

На цыпочках Марфа прошла к лавке и, сев, сразу поджала ноги. Потом легла на бок. Прошка собрал сухую траву снова в охапку, и, подвинув её к лавке, улёгся на полу. Земляной пол оказался на удивление тёплым. «Огонь мой, не иначе», подумал Прошка и улыбнулся, вспомнив дядьку Архипа.

Марфа опустила руку вниз и взяла Прошку за рукав рубахи. Её дыхание быстро стало ровным и, чуть посапывая, Марфа крепко уснула. Она отпустила Прошкин рукав, и её рука теперь просто свисала вниз. Прохор осторожно взял её руку и уложил на лавку. Потом закрыл глаза и забылся тревожным сном.

Глава четырнадцатая

Ночь пролетела незаметно.

Проснулся Прошка с затёкшей спиной: что ни говори, а каким бы тёплым земляной пол не был, а всё же – жестковат. Он приподнялся на локтях и посмотрел на спящую Марфу. Девица спала лёжа на боку, свернувшись калачиком и подложив под щёку вместе сложенные ладошки.

Будить Прохор её не стал. Он тихо вышел из хибарки и с хрустом потянулся. Костёр с вечера не ослаб, горел всё так же ярко. Прошка присел у огня. Зачерпнув щепотку земли, он, как и в прошлый раз, посолил огонь и волшебный костёр исчез.

Прохор благодарно погладил рукой место, где только что горел обережный огонь. Потом, расстелив на коленях самобраный платок, Прошка посолил его и на платке возник всё тот же хлеб, сыр, да пара луковиц.

– Кха-кха, – услышал чей-то кашель у себя за спиной Прошка и сразу обернулся.

В двух шагах за его спиной, на обломке наполовину сгнившего пня стоял Лесовик. Старик улыбался от уха до уха.

– Здравствуй, Проша, – промурлыкал дед. – Меня-то угостить и не забудь.

– Само собой, дедушка, – обрадовался Лесовику Прошка.

Парень оторвал малюсенький кусочек от краюхи хлеба и на ладони протянул старичку. Тот взял обеими руками протянутый ему кусочек и, жмурясь от удовольствия, откусил от него. Подождав, когда Лесовик доест хлеб, Прошка спросил:

– Дедушка, заплутали мы. К дороге, что до города ведёт, укажи путь, пожалуйста.

– Само собой, – отозвался старик, – порядок знаем.

Дед спрыгнул на землю и подошёл к парню вплотную.

– Значит так, паря, – начал дед. – Идёте на солнце, версты три, не более. Дубрава закончится, за ней молодой березняк. Вот за ним дорога та и есть.

– Благодарю тебя, дедушка, – Прошка поднялся и в пояс поклонился Лесовику.

– Да, чаво уж там, – дед широко улыбался, довольный учтивостью парня. – Скатертью дорога, Проша. Гляди-ка, птица, – Лесовик указал рукой за Прошкину спину.

– Что? – оглянулся Прохор, только никакой птицы не было.

Он повернулся снова к старику, но того и след простыл.

– Ну, дед, – покачал головой Прошка.

Прошка вошёл в хижину и подошёл к спящей Марфе.

– Вставать надо, – наклонившись к девушке, тихо сказал Прохор.

Марфа сразу открыла глаза.

– Утро уже? – спросила она, садясь на лавку.

– Солнце уж поднимается, – Прошка пошёл на выход. – Я там нам позавтракать приготовил.

– Ага, – Марфа потянулась, – иду.

Девушка встала и вышла следом за Прохором. Прошка взял флягу с водой и полил Марфе в руки, та умылась.

Завтракали в молчании. Когда с трапезой было покончено, Прохор отнёс остатки еды под дерево, как угощение для лесных обитателей.

Марфа недолго повозилась с косой и вскоре они уже шагали по направлению к дороге, туда, куда указал Прохору дед Лесовик.

Пройдя не больше двух вёрст, путники вышли из дубравы в густо росший березняк, что неширокой опушкой окаймлял дубраву. По словам деда, за кустарником была дорога.

Прохор остановился и, повернувшись к Марфе, сказал:

– Ты, Марфа, присядь тут, – он указал рукой под куст боярышника, – под кустом. Я быстро гляну, дорога тут должна быть.

– Ладно, – Марфа послушно села в высокую траву.

«Чего это она такая покладистая?», удивился Прошка, но спрашивать не стал, а то, ещё она передумает, не дай бог.

Прохор, тихо ступая, пошёл сквозь заросли молодых берёзок. Через несколько шагов, раздвинув очередной куст, он шагнул на дорогу.

Справа от него фыркнули лошади. Прошка повернул голову: в пяти шагах от него стояли, спешившись четыре всадника. По виду это были дружинники: на их головах были надеты остроконечные шеломы, поверх рубах – лёгкие кольчуги, на ногах сапожки с каблуком, все опоясаны мечами, а не лёгкими саблями. Кони их были тонконоги, в богатой сбруе. «Дружина», радостно подумал Прошка.

– Эй, мы тут! – громко крикнул он четырём воинам, с интересом разглядывающим Прошку.

Как по команде все четверо положили руки на рукояти мечей, а один грозно выкрикнул Прошке:

– А ну, стой, злодей, где стоишь!

По тону дружинника Прохор понял, что тут, что-то не ладное и хотел было уже нырнуть назад в кусты, но было уже поздно: двое рванулись к парню и вмиг оказались рядом с ним. Один из них жёстко схватил обеими руками Прошку справа, чуть ниже локтя и больно вывернул руку парня назад и вверх, а другой, без церемоний врезал Прошке увесистым кулаком под дых. Прошка задохнулся, в его глазах потемнело. Второй удар в левую скулу Прошка уже не почувствовал: его сознание провалилось в какую-то тёмную яму без дна и он летел, и летел туда, в эту пропасть.

«Гаврила, неси верёвку…»

«Вяжи крепче, татя…»

«Рубаху его видел? Вся в крови…»

«На затылок лей…»

Прошка слышал обрывки фраз сквозь какую-то липкую пелену, как будто его голову окунули в болотную жижу.

Внезапно сознание начало пробуждаться, голова загудела набатным колоколом, а к горлу подкатила тошнота. Прошка открыл глаза: он лежал лицом вниз на мокрой земле. Руки, крепко стянутые за спиной верёвкой, страшно ломило. Ему на голову лили тонкой струйкой прохладную воду. Кто-то грубо повернул его голову в сторону, Прошка правым глазом увидел лицо.

– Живой, змеёныш, – говоривший отпустил голову парня.

Вдруг Прошка услышал Марфу:

– А ну, отпустите его!

– Это, кто ж, такая?

– Никак – Марфа!

– Оглохли?! Отпустите, сказала!

– Она! Живая, мать честная!

…

Когда Марфа услышала выкрики оттуда, куда ушёл Прохор, то сперва обмерла: «Неужели на бандитов нарвались?», пронеслось в голове девушки. Первым её желанием было забиться поглубже в траву или бежать, куда глаза глядят. Но, вместе с тем, она подумала о Прохоре: «Как же это я могу его бросить-то?! Ведь он же меня спас! Господи, что ж делать-то?» В её головке толкались две мысли. Первая кричала ей: «Беги!», а другая останавливала: «Не уж то, сможешь бросить его?». Победила вторая и…, конечно же – женское любопытство.

Марфа на четвереньках поползла сквозь кустарник. Оказалось, что впереди действительно дорога. Она высунула голову из кустов и увидела, что два дружинника держат обмякшее тело её спасителя, а третий злодей связывает ему за спиной руки. Четвёртый поодаль держал в поводу коней. Потом бросили Прохора на землю. Тот, что связал Прохору руки, пошёл к коням, достал из седельной сумки фляжку и, вернувшись, начал лить на голову и шею парня из неё воду. Тут она и закричала им: «А ну, отпустите его!»

Марфа поднялась с четверенек и рванулась из кустов, но её длинная коса раскрутилась из пучка и зацепилась за ветки. Она пыталась освободить косу, но всё было тщетно – сучки крепко держали девушку за волосы.

– Оглохли?! Отпустите, сказала! – Марфа старалась отломать от куста ветку, на которую накрутились её волосы.

Один из дружинников подбежал к пойманной в ловушку, Марфе.

– Марфа, живая, слава богу! Обыскались мы тебя!

Увидев, что коса девушки зацепилась за сук, дружинник легко отломал его от куста. Марфа развернулась и ударила дружинника кулачками в грудь.

– Ах вы…, – Марфа зажмурилась от боли: её кулачки ударились об железные звенья кольчуги дружинника.

Она широко раскрыла глаза и прошипела в лицо воину:

– Ну, вам всем – всё!

Что такое «всем – всё», никто не понял, а Марфа, отвернувшись от злосчастного дружинника, подбежала к Прохору и став возле него на колени приподняла его голову.

– Проша, – она погладила его по волосам. – Изверги. – Марфа сверкнула на оторопевших от неожиданного поворота дела дружинников и попробовала развязать узел верёвки на локтях Прохора.

Узел не поддался.

– Быстро развяжите его! – скомандовала девушка и один из дружинников, достав из-за голенища сапога нож, одним движением разрезал толстую верёвку.

Двое других подняли Прошку с земли и поставили на ноги.

– Олухи, – Марфа чуть не заплакала, глядя, на заплывший левый Прошкин глаз.

– Да мы думали, что это один из тех, что на вас напали.

– Думали они, – Марфа упёрла руки в бока. – Это он меня спас. И бандита заколол, что меня схватил. – Она победно глядела на дружинников. – Вот так-то, Гаврила, ясно тебе?!

Марфа вкратце пересказала, что с ними произошло. Она обрисовала, как Прошка вступил в схватку с бандитом, как победил его, как оберегал её всю дорогу, как спас от диких зверей. Видимо она имела в виду мышей. Дружинники смотрели на Прохора с нескрываемым уважением.

– Нас, Марфа, Савелий разослал по дорогам, да лес прочёсывать, – начал объяснять Гаврила, здоровый детина. – Отца твоего, Кузьму Иваныча, один из охранников, с головой разбитой, в город на коне привёз. А тут мы, с воеводой, да Савелием, вернулись. И пошло, – Гаврила показал на дорогу. – Мы в лес, татей ловить, значит. Поймали, ага. И много народу вызволили. А тебя-то и нет! След простыл. Мы по дорогам разъехались. А тут – этот.

Гаврила посмотрел на свой кулак размером с хороший горшок.

– Ты прости, земель, погорячились, – он пожал плечами и вздохнул. – Зашиб, ненароком, не разобравшись.

Прошка смотрел на Гаврилу одним глазом и попробовал улыбнуться.

– Та латно, цего уз тепей, – Прошка еле ворочал языком из-за наполовину отёкшего лица.

Из-под ворота рубахи у Прошки выскочила цепь, которую ему подарил Савелий.

– А это, что? – Марфа взяла в пальчики висевшую на шее у Прошки цепь.

– Это ж – Савелия! – узнал цепь один из дружинников.

– Откуда? – глаза Марфы загорелись.

– Та, было фело, – с трудом выговорил Прошка. – Блат паталил.

– Брат? – дружинники переглянулись.

– Савелий тебе брат? – Марфа не могла поверить в то, что слышала от Прохора. – А, как же ты на конюшне у батюшки работал?

– Та, это тойгая истоия, – Прошка попробовал подмигнуть девушке.

– Ладно, – Гаврила подал знак рукой четвёртому дружиннику, чтоб тот подвёл коней, – в город едем. Марфу на коня посадите.

Двое воинов помогли Марфе сесть в седло. Гаврила легко запрыгнул на своего коня.

– Вы со мной, Марфу сопроводим. Ну, а вы, – он улыбнулся четвёртому дружиннику и Прошке, – вы, вдвоём на одном. До города три версты, считай рукой подать. Не торопясь доедете.

Гаврила развернул коня и, пустив его рысью, поскакал вперёд. Следом за ним тронулась Марфа, а двое дружинников, держась чуть позади девушки, замыкали процессию.

– Я – Баламут. Это – не имя, – представился Прошке оставшийся с ним воин.

– Пъошка.

– Слышал, – дружинник вставил ногу в стремя и сел в седло.

Он протянул руку Прошке:

– Давай, на круп запрыгивай.

Прошка взял за руку дружинника и тот, подтянув парня, помог ему забраться на круп коня.

– Нормально? – не оглядываясь, спросил Прошку Баламут.

– Ага, – ответил Прошка.

– Тогда: пошёл, родненький, – дружинник чуть потянул повод и пустил коня лёгкой трусцой.

Глава пятнадцатая

Гулко стуча копытами по пыльной дороге, конь нёс на себе двоих седоков. Время от времени жеребец поворачивал голову назад и, недобро кося глазом на Прошку, угрожающе хрустел удилами. Конь, задирал высоко голову, трусил гривой, пытаясь освободиться от повода и выплюнуть изо рта железку, чтоб повернуть голову назад, схватить зубами ногу непрошеного гостя, усевшегося на крупе, да и скинуть его на землю, да прогуляться по нему задними копытами.

Дружинник жёстко опустил голову коня вниз, резко рванув поводьями.

– Молодой ещё, – сказал он через плечо Прошке, после очередного конского финта. – Вишь, норов нам свой показывает. – Он дёрнул повод из стороны в сторону, давая понять коню, кто кому хозяин. – Но, ты перед ним, потом всё ж, не становись. Мало ли, порвёт ещё плечо зубами. Злопамятный – страсть!

Прошка ничего не ответил. Ему было больно говорить, болело лицо. А, тут ещё жеребец зад свой, будто невзначай, подбрасывал, желая скинуть Прошку, что впился коленями в конский круп, а руками в заднюю луку седла.

– Я его рысцой пущу, – сказал Баламут Прошке, – не до тебя станет.

Дружинник легко толкнул коня пятками в бока и немного отдал повод. Жеребец, сперва, попробовал пойти широким махом, от чего Прошка чуть не улетел назад. Но, всадник жёстко управился поводом с конём и мелкой рысью пустил коня по краю дороги.

– Так-то, не балуй, – услышал Прошка.

Три версты стали Прохору всеми пятью: то ли от того, что голова раскалывалась, то ли от того, что конский круп – скамейка так себе. Но, как говорится: лучше плохо ехать, чем хорошо идти.

Показались городские стены. Оставалось с полверсты, не больше.

У ворот Баламут остановил коня и спешился. Прошка спрыгнул с крупа следом и поспешно подошёл вплотную к дружиннику.

– Ты чего? – спросил Прошку Баламут. Но, когда увидел, как его жеребец смотрит на Прохора, быстро сообразил, в чём дело. – А-а, этот?! Ну, впереди меня шагай.

Прошка пошёл впереди. Дошли до ворот.

Стражи в воротах поприветствовала знакомого дружинника и с подозрительностью рассматривали Прошку, но, остановить порасспросить: «кто таков?», не решились – он был в сопровождении Баламута. А Баламут имел дурной нрав и зубами никто из стражей рисковать не хотел. Ему-то, Баламуту, что: посидит в темнице за драку и выйдет. Там и харчи хорошие, и спи себе, опять же, день-ночь на соломе. А им…?! Ещё покалечит, не дай бог, детина-то здоровый.

Пройдя стражу, шли молча знакомыми улицами до самого купеческого дома: Прошка – впереди, дружинник чуть позади него в поводу вёл своего жеребца.

Ворота купеческого двора стояли раскрытыми. У коновязи много коней, все с богатой сбруей. На дворе суетится дворня, туда-сюда мечутся куры, с кудахтаньем выскакивая из-под ног людей. Народу – тьма.

Прошка сел на лавочку возле ворот.

– Э, нет, брат, – к Прошке подошёл дружинник Гаврила и поднял за руку со скамейки. – Идём, идём. Ишь, скромник, какой, а?! – и потянул парня к крыльцу.

В это время из терема на крыльцо вышел Кузьма Иваныч. Голова его была перебинтована. Увидев Прошку, купец сбежал к нему с крыльца и, обняв, трижды крепко поцеловал. Прошка стоял столбом, только один глаз мигал, да левая опухшая щека стала лиловой.

– Спасибо тебе, сынок, – Кузьма Иваныч поклонился Прохору в пояс. – Спасибо, что дочь спас, – он вытер набежавшие на глаза слёзы. – Я теперь тебе… – Купец оглянулся в сторону конюшни. – Эй, Фрол, старая лиса, веди мне Огонька, сейчас же!

Из конюшни выглянула взъерошенная голова дядьки Фрола.

– Ой, матерь моя! – воскликнул конюх и скрылся в конюшне.

Через минуту Фрол вывел из ворот конюшни хозяйского Огонька. Купец принял повод из рук конюха и подал его остолбеневшему Прошке:

– Вот, владей!

Прошка принял коня, и хотел было поклониться в знак благодарности, но Кузьма Иваныч остановил его, взяв за плечи.

– Не кланяйся, Прохор. Конь – не в плату тебе, а в благодарность. Ты мне теперь – что сын.

– А мне – что брат! – услышал Прошка высокий голос Марфы.

С крыльца, держась за руки, сбегали Марфа и Савелий. Они подошли к Прохору.

– Ну, ты, брат, даёшь, – обнял Савелий Прошку. – Что ж ты делаешь-то?! Мне ж теперь век перед тобой в долгах ходить! – шутливо возмутился юноша и вокруг все громко засмеялись.

Их окружили плотным кольцом дружинники и дворовые купца. Прошка смотрел то на весёлого Савелия, то на счастливую Марфу, на благодарного Кузьму Иваныча, на Фрола, на Гаврилу, на всех, всех, всех, смотрел и думал: «Неужели она меня отыскала, моя судьба?! И все эти люди, теперь мои родные?!»

Вдруг Марфа, поставив руки в боки, с вызовом оглядев всех, сказала:

– А вы знаете, что он сделал? Да он… он… вот так вот всех разбойников, – она сжала кулачок и ткнула им перед собой в пустоту. – И кормил меня. И костёр разжёг. И от зверей диких спасал. Скажи! – Марфа повернулась к Прохору.

Прошка только улыбался одним уголком губ, и моргал целым глазом.

– Так вот, значит, ты каков, Прохор!

Все расступились. С крыльца в сопровождении двух вооружённых мечами воинов спускался высокий мужчина с окладистой бородой. Он подошёл к собравшимся вокруг Прошки и пристально оглядел парня.

– Вот, отец, – Савелий сделал шаг к мужчине и указал рукой на Прошку, – это тот парень, что спас меня. – Савелий оглянулся на Прохора. – А теперь и невесту мою из рук разбойничьих вырвал.

Воевода шагнул ближе к Прохору.

– Это, кто ж тебя так? – спросил он Прошку.

– Я это, батя, – Гаврила, опустив голову, вышел вперёд.

– Не зашиб парня-то, оглобля? – строго спросил воевода Гаврилу.

– Да, я вроде, батя, я слегонько…, – начал было оправдываться дружинник, и замолчал, под всеобщий смех.

Воевода взял Прошку за подбородок и покрутил вправо-влево.

– Ничего, до свадьбы заживёт. Этот, – он кивнул головой на Гаврилу, – кулаком быка трёхлетку с ног сшибает. А ты, видать, покрепче будешь.

– Отец, – Савелий положил руку Прохору на плечо, – я его братом назвал. Определи Прохора в младшую дружину. Достоин.

– Ну, то не тебе решать, – воевода властно посмотрел на сына. – А вы, сынки, что думаете о том, что Савелий просит. – Воевода обернулся к окружавшим их дружинникам. – Но, судите просьбу его не как сына, а как воина, с вами бок о бок, во многих сечах бившегося. Достоин ли?

На Прошку смотрели десятки глаз воинов, знавших славу битв и горечь потерь своих товарищей в тех битвах. Воинов, чьи тела были изрезаны шрамами отваги и доблести, а глаза так и остались полными юношеского задора и веселия.

– Достоин, батя! – десяток голосов слились в единый боевой клич.

Прошка стоял, оглушённый всем, что с ним вдруг случилось, вдруг произошло. Если б он мог, то сбежал бы сейчас с купеческого двора от рухнувшего на него с неба неожиданного, но такого желанного счастья.

– Ну, значит, так тому и быть! – сказал громко воевода, торжественно вздев вверх десницу.

Глава шестнадцатая

Облетела жёлтыми листами с деревьев осень. Отстояла своё время, укутав землю в белые снега, зима. Весна отзвенела ручьями и песнями жаворонков. И, наконец, лето обняло мир цветами и зеленью.

В рощу на рыжем коне въехал молодой воин. Он остановил коня у высокого дуба с толстыми торчащими из-под земли корнями и спрыгнул с седла. Отпустив коня щипать сочную траву, воин опустился на одно колено у корней дуба, и начал неторопливо раскапывать прошлогоднюю листву откидывая в сторону сухие ветки.

Наконец, юноша извлёк из открывшегося тайника, меж дубовых корней, длинный свёрток, и, бережно, почти не дыша, развернул: в его руках оказался меч в ножнах из берёзовой коры.

Воин обнажил клинок и в нём, как в зеркале, заиграло солнце. Юноша поднёс клинок ко лбу и стоял так некоторое время. Потом подвесил меч к богато расшитому серебряными нитями поясу и подошёл к своему коню.

Вдруг воин настороженно поднял голову и прислушался, ему показалось, что за его спиной кто-то был. Оглянувшись, юноша улыбнулся: раздвигая еловые лапы сутулыми плечами, неторопливой медвежьей походкой куда-то в чашу уходил мельник.

«Иди, сынок, навстречу судьбе. Она тебя ищет!», пронеслось стрелой в голове ученика мельника.

СЫН ВДОВЫ

1.

История эта была так давно, что теперь уж никто и не вспомнит когда. Даже те, кто помнил – давно уже позабыли.

Жили себе в одной небольшой деревеньке, в стороне от наезженной дороги, в трёх днях пути от града стольного, вдова, со своим сыном. Муж той вдовы в походе дальнем сложил голову во славу своего князя. Князь же, не забыл семью воина своего и помогал всячески вдове. Но, времена изменчивы: умер старый князь, а пришедший на смену ему его сын другие порядки завёл в княжестве. Так и позабыли про жён вдовых, детей осиротевших, о родителях, от горя посидевших. Забыли и про эту женщину, что покрыла голову свою вдовьим платком, когда сыну её год от роду был.

Но, шло время. Дорос сын вдовы до пятнадцати лет. В оглоблю ростом вытянулся, в плечах сажень, а ума, что у дитя. Звали парня Степаном. Добрым был: иной раз муху пожалеет, да с себя прохожему готов был рубаху отдать. А жили бедно, голодно, но в согласии. Хлеб свой в труде тяжёлом добывали, но, зато честно. Мать Степана батрачила на деревенского управителя, что появился, как князь старый преставился. А сам Степан, пока мал был, матери помогал, а подрос – сам работать начал. Только, сколько ни батрачь, а лучше жить не станешь.

И вот, как-то под вечер сидела вдова под окном, сплетала нитки. Тихо крутилось веретено. Степан ножичком ложку резал.

– Стёпа, – обратилась мать к сыну, – большой ты уже у меня, надо тебе как-то жизнь свою жить начинать.

– Это ты про что, маманя? – отозвался Степан.

– Ни век же тебе возле меня сидеть, сынок.

– А разве тебе плохо? – спросил Степан, внимательно глядя на мамку.

Под тусклым светом лучины мать была похожа на лик, сошедший с иконы: чёрный платок, печальные добрые глаза.

– Так ведь жизнь пройдёт мимо, сидя подле моего подола, – женщина повернула голову к сыну. – Понимаешь, нет?

Степан смотрел на неё непонимающим взглядом.

– Да ну её, – он махнул рукой. – Куда я от тебя?

Вдова поднялась и, подойдя к сыну, погладила его по густым русым волосам.

– Купец, Евсей, подходил ко мне на днях: работник ему нужен. Сказал, что ты парень здоровый, помощник – в самый раз. – Она вздохнула и потрепала Степана за чуб. – Вот и подумала я: пошёл бы ты к нему, в работники. Уму-разуму набрался, обучился б чему. А там глядишь: и жизнь твоя ладно потечёт.

– А сейчас, не ладно? – парнишка смотрел снизу вверх на мать любящими глазами.

– Пропадёшь, батрача, сынок, – женщина смотрела в слепое окно.

– А ты, как же без меня, мам? – Степан отложил ножик.

– Мне про тебя, Стёпа, думать надо, а я что?! Я – не пропаду.

Степан нежно глядел на мать. Женщина обняла голову сына и прижала к себе.

– Ты, сыночек, главное про себя сейчас подумай: Евсей человек не плохой, и при деле. Есть досыта станешь, в тепле спать ложиться, – она гладила сына по голове, пряча слёзы.

– Так мне, что, прямо теперь собираться?

– Утром, сынок, Евсей за тобой приедет.

– А ты, как же, мам?

– Так ты и обо мне тогда позаботиться сможешь. А, как окрепнешь, так и вернёшься.

– Тогда ладно.

2.

На другой день, рано утром, к дому подъехал купец. Степан собрался быстро: в заплечный мешок кинул две простых рубахи, да штаны. Поцеловал Стёпа мамку и вышел к купцу. Мать смотрела на сына с крыльца, прижав край чёрного платка к губам, чтоб сын не видал дрожания её подбородка, перекрестила Степана.

Так Степан покинул дом и попал в работники к купцу. Евсей человек был покладистый, ворчливый только. Работы особой от Степана не требовал, лишь по дому убрать, да коня запрячь-распрячь. Ел Степан в доме купца досыта и про мамку свою он не забывал. Бывало, возьмёт полкаравая хлеба, кольцо колбасы «купеческой» пахучей, сыра, да передаст с кем из Евсеевых работников, кому мимо мамкиного дома ехать придётся. Когда совсем работы не было, с котом играл, да голубей кормил.

Однажды купец позвал к себе Степана, да и говорит ему:

– Вот какое у меня к тебе, Степан, поручение будет, – Евсей достал из внутреннего кармана чёрного кафтана письмо. – Надо снести письмо это управителю, что в деревне вашей поставлен за порядком глядеть.

– Мамку повидаю, – обрадовался Стёпа.

– Нет, – отрицательно качнул головой купец, – не в этот раз. Управитель теперь у лесорубов на делянке. Туда ему письмо снесёшь. Ну, а другим разом, – купец протянул письмо Степану, – коль будет мне нужда в твою деревню ехать, так тебя с собой возьму. Тогда и матушку свою проведать сможешь.

– Хорошо, – Степан взял письмо и поклонился купцу.

Захватив с собой котомку с краюхой хлеба, чтоб в дороге перекусить, Степан двинулся в путь.

Дорога на делянку была не больно далека́, верст семь, для ног его в самый раз. Отойдя за пределы купеческой усадьбы, Стёпа выдернул из плетня длинную палку, и, опираясь на неё, как на посох, вышел на лесную дорожку, что была наезжена телегами до самой вырубки.

Легко, вольно шагалось Степану по лесной дорожке.

Степан любил лес. Любил он ходить по грибы и ягоды. А собрав лукошко добычи, приносил его мамке. «Ничего, матушка, ещё наберу тебе грибов. И не один кузовок, – прошептал Степан, приметив неподалёку от тропинки большую семейку белых, что притаились в траве под молодым дубком. – Порадую тебя, родная!»

Он шел, весело подсвистывая песням лесных птиц, бабочки смело садились ему на плечи и немного передохнув, продолжали свой полёт. Степан помог быстрее переползти дорожку большому чёрному жуку. «Как бы ни наступил, кто другой на бродягу», подумал Степан, осторожно подталкивая «скорохода» палочкой. Оказавшись в траве на противоположной стороне тропы, жук, как показалось Степану, повернул к нему головку и на прощание помахал лапкой. Степан, тоже махнул жуку, поправил за спиной мешок и прибавил шаг.

Так Степан вышел на небольшую полянку перед оврагом. На краю оврага стоял сгорбленный старичок, опираясь на сучковатую клюку. Сваленная, как войлок борода деда свисала до коленок. А сам дед такой древний, что того и гляди – развалится от старости и дряхлости. Дед внимательно глядел в овраг, будто что-то рассматривал там внизу.

Услышав позади себя шаги, старик оглянулся.

– Доброго дня тебе, дедушка, – Степан остановился и поклонился старику поясно.

– Ишь ты – дедушка! – дед улыбнулся, показав единственный во рту зуб, больше похожий на клык. – Здравствуй, добрый молодец.

Степан подошёл к краю оврага и тоже глянул вниз: по дну бежал тихий лесной ручеёк, а у самой кромки ручья на боку лежало большоё лукошко, из которого высыпались грибы и какие-то коренья.

– Твои, дедушка? – спросил старика Степан, указав кивком головы на грибы.

– Мои, – дед сокрушённо вздохнул. – Руки никудышние стали. Сам туда было, не завалился, старый пень, – дед глухо рассмеялся.

Степан, не говоря ни слова, спрыгнул на дно оврага и быстро собрал грибы в лукошко. Туда же сложил и корешки. Поставил Степан лукошко на край оврага, к ногам старика, глянул вверх на деда.

– Вот, дедушка, твоё добро, – он оглянулся, не забыл ли чего. – Кажись, всё подобрал.

– Благодарствую, вьюноша, – дед внимательно смотрел вниз на Степана, опершись обеими руками на клюку.

Степан уже собирался подняться наверх, но тут старик достал из кармана рваного зипуна, в который был одет, маленькую баклажку из тыквы и протянул её Степану:

– А не наберёшь ли мне водички, сынок?

– Наберу, – Степан взял из рук деда баклажку и наполнил водой из ручья.

– Вот, – парень протянул баклажку старику.

Дед спрятал её под зипун.

– Ещё просьба есть, милок, – старый снял с головы крепко драную шапку и протянул её Степану, – намочил бы ты мне её в ручье, а? Больно жарко, а это всё ж голове облегчение.

– Ладно, – ответил Степан и взял у деда шапку, – намочу, конечно.

Парень снова вернулся к ручью и, набрав в шапку прохладной воды, отжал её. Потом протянул шапку деду:

– Забирай, дедушка.

– Будь тебе здоровья, – старик взял мокрую шапку и надел на лысую голову.

Степан выбрался из оврага и, подняв жердь, что служила ему посохом, повернулся к старику:

– Ну, прощай, дедушка, пора мне.

– Постой, – дед глядел на Степана снизу вверх улыбающимися глазами. – Клюка моя никуда не годная стала. Вишь, – дед показал Степану клюку, – об сучья все руки посбил. Дал бы ты мне свой посох, больно он у тебя ладный.

– Да, бери, конечно, – Степан протянул жердь деду, – на здоровье.

Старичок переложил свою клюку в левую руку, а в правую взял у Степана посох.

Жердь была толщиной в руку старика, а в высоту, рядом с дедом выглядела, как хорошая оглобля. Старик взвесил жердь в руке. Задрав бороду, поглядел на верхний конец оглобли. Потом постучал концом её о землю.

– Нет, – покачал дед головой, – не подошла.

Старик вернул посох Степану.

– Я, пожалуй, со старой клюкой пока управлюсь.

– Извини, дедушка, другой нету, – сказал Степан.

Дед расправил усы, погладил бороду. Глядя в глаза Степану, он сказал:

– Хороший ты парень, Степан.

– А ты, дедушка, откуда знаешь, как моё имя? – удивился Стёпа.

– Я, милок, много чего знаю. Ну, да не о том речь, – дед опёрся на клюку. – За твоё доброе сердце и отзывчивую душу, я тебя, Стёпа, отблагодарю.

Дед полез в глубокий карман зипуна и достал оттуда лесной орех. Самый обыкновенный.

– Ты, Степан, не смотри, что просто выглядит, – старик протянул орех на открытой ладони парню, – главное – это сила, что в нём скрыта. Ты бери, бери, – дед отдал орех Степану. – Как станет тебе сильно тяжко, так, что невмоготу, так ты орех этот в кулаке сожми и скажи: «Как я тебе помог, так и ты мне, дед, помоги». Тут-то я тебе и отплачу за доброту твою. Только гляди: орех на один раз всего. Потому, проси помощи тогда, когда нужда будет настоящая.

– Ясно, дедушка, – Степан спрятал орех в карман штанов. – Благодарю за подарок.

Парень поклонился деду.

– Да, на здоровье, – ответил старик и, подняв лукошко, побрёл в чащу.

Попрощавшись с загадочным старичком, Степан продолжил свой путь. Он быстро миновал остаток дороги вышел на делянку лесорубов. Разыскав управителя, передал ему письмо от купца.

– Просит Евсей себе пару возов с дровами, – сказал Степану управитель, прочитав письмо. – У меня, в самый раз, нынче в деревню телеги отправляются. С ними и вернёшься домой. Дам два воза.

Отдав необходимые указания своим людям, управитель показал Степану его телеги, увязанные и доверху гружёные толстыми сосновыми сучьями. Степан быстро доехал до купеческой усадьбы. Там он передал возы приказчику и пошёл с докладом к Евсею.

Купец, выслушав отчёт работника, велел ему помыться да отужинать и поскольку больше пока для него, для Степана, нет дела никакого, может он быть свободен.

Похлебав горячих щей с мясом, Степан сел под окошко на лавку и достал из кармана штанов орех, что подарил ему лесной дед.

«Орех, как орех, – рассматривал его Степан. – Таких орехов, вон: полон лес. Да, дарёному коню в зубы не смотрят. Может и впрямь, нужная вещь. Дед ведь, ничего мог не давать. Пусть лежит себе, авось сгодится». Степан спрятал подарок и, достав из другого кармана семечки, рассыпал их по земле, подзывая голубей. С соседних крыш к нему под ноги слетелись птицы и, с удовольствием толкаясь, склевывали семена.

На колени к Степану запрыгнул рыжий кот и, жмурясь, подставил под руку парня спину: «Гладь!»

В окошко выглянул приказчик купца Хрущ. Он презрительно смотрел на Степана.

– Чего там? – спросил Хруща купец.

– Да, дурак наш, голубей кормит, да блох на коте считает.

Купец подошёл ближе к окошку и, посмотрев на Степана сверху, негромко произнёс:

– Пусть позабавится, кабанчик. Скоро полнолуние, – он повернулся к Хрущу. – Чай, за это время, хрячок наш жирку-то поднагулял, а?!

Они оба засмеялись и отошли от окошка.

3.

На другое утро, умывшись после сна, Степан сидел на кухне и уплетал за обе щеки пшённую кашу. Вошёл купец. Приняв из рук поварихи большую кружку с ягодным взваром, он сел напротив Степана.

– Так, Стёпа, – Евсей сделал большой глоток и поставил кружку на дощатый стол. – Я сегодня в город еду. Хрущ тоже со мной. Потому, ты остаёшься в дому за главного на целых три дня.

Степан перестал жевать.

– Да, ты жуй, – улыбнулся купец.

Он поднялся из-за стола и, подойдя к дверному проёму, оглянулся.

– Доешь, ко мне поднимешься, – сказал купец парню и вышел из кухни.

Быстро расправившись с остатками каши, Степан поднялся по широкой лестнице в покои купца.

Евсей сидел за широким, укрытым скатертью из красного рытого бархата, столом. Перед купцом на столе лежала большая связка ключей.

– Проходи, Степан, – пригласил купец вошедшего в комнату парня.

Степан вошёл в комнату. Тут он был впервые: за спиной Евсея у дальней стены стоял огромный шкаф набитый книгами, под окном большой кованый сундук. В углу – не широкая кровать с единственной подушечкой.

– Столбом не стой, сядь, – купец указал Степану на стул. – Значит, как я уже сказал, еду я в город. Вот, возьми эти ключи, – купец подтолкнул связку пальцами к Степану. – Бери. Тут от всех те́ремных дверей и всех, до последнего амбара.

Купец поднялся со стула и, обойдя стол, подошёл к окну.

– Иди во двор, Степан, – Евсей указал на дверь. – Собраться мне надо.

Парень взял со стола связку ключей и, покинув комнату, вышел из терема во двор. Тут шло приготовление к отъезду хозяина.

Конюх запрягал пару гнедых коней в двуколку, а Хрущ, начистив сапоги, сидел верхом на своём жеребце, ожидая выхода Евсея.

Вскоре вышел купец. Он поправил на голове картуз и сел в повозку. Потянув вожжи, тронул коней. Проезжая мимо Степана напомнил на прощание:

– Смотри тут, Стёпа, чтоб порядок мне был.

– Всё в порядке будет, – поклонившись проезжающему мимо него купцу, сказал Степан.

Весь день Степан проверял замки на дверях в усадьбе: от ларца в купеческих покоях, до последнего покосившегося сарая, где кроме старой рухляди ничего и не было. Потом пересчитав все двери, Степан сравнил с ключами на кольце. Оказалось, что на один ключ на связке больше, чем дверей.

«Обсчитался что ли где?!», подумал Стёпка и, почесав затылок, принялся за пересчёт снова.

Он опять обошёл всю усадьбу, заглянул в каждый закуток и за каждый шкаф. Но, один ключ так и оставался лишним. Тогда наломав от веника палочек, Степан решил для верности откладывать в карман по палочке за каждую дверь. Сделал. И опять один ключ оставался.

«А-а-а! – подумал парень. – Надо все замки отпереть, а потом замкнуть их. Что ж это я сразу-то не догадался?!»

Степан проделал и это: сперва открыл все замки на всех дверях, а после запер их вновь. Результат оказался тем же – один ключ оставался лишним. Стёпка рассмотрел ключ. Им, как видно редко пользовались: ключ был довольно большой, его покрывала ржавчина, ни одной царапины на хвостике и ушке.

Уже вечерело, и Степан решил, что не худо бы отужинать и лечь спать, а вот завтра, встав пораньше, возобновить поиски пропавшего замка. Ведь не мог же купец носить на связке не нужный ключ? Нет, не мог!

4.

Проснувшись чуть свет, Стёпка принялся за дело: он сходил к амбарам и сараям, обошёл конюшню и птичий двор. Осмотрев там все двери и замки, он вернулся в дом.

«С чего же тут начать? – Стёпка чесал озадаченно в затылке. – Может с кухни?»

Посреди кухни располагался огромный стол для работников с придвинутыми к нему длинными лавками. Степан сел на краешек одной из них и заглянул под стол. На полу лежала квадратная подстилка. Степан потянул её ногой и под ней оказался люк в подпол.

«О, как! – обрадовался парень. – А в подвал вход-то со двора».

Степан отодвинул тяжёлый стол и поднял люк прикрывающий проход в подполье. Из открытого лаза на Стёпку пахнуло затхлостью. Он зажёг свечу и посветил внутрь: узенькая деревянная лесенка вела глубоко вниз. Степан, не раздумывая, ступил на верхнюю ступеньку и спустился в подвал. Здесь было сыро и узко. Прямо перед собой он осветил низенькую дверку на которой висел огромный замок с толстой, в палец, дужкой.

«Вот ты где притаилась! – обрадовался Степан находке. – Обыскался я тебя. И к чему такой крепкий замок на этой каморке?!»

Парень выбрал ключ и, сунув его в скважину, повернул. Замок, кряхтя, поддался, освобождая мощную дужку.

Пригнув голову, Степан вошёл в открывшуюся дверь. Комната за ней была совершенно пустая, только в углу стояла клетка, в которой с колпаком на голове сидела большая птица.

Стёпка поставил свечу на пол и, открыв клетку, снял с птицы колпак. Это был красивый сокол. Сокол посмотрел на Степана и щёлкнул клювом.

– Ох, ну, на конец-то, – девичьим полным возмущения высоким голосом сказала птица.

От неожиданности Стёпка рухнул на задницу. Он сидел на земляном полу и широко раскрытыми глазами таращился на чудо.

– Ты кто? – еле шевеля губами, сумел выдавить из себя сражённый невидалью Степан.

– А ты кто? – птица видимо не ожидала увидеть перед собой парня. – И где колдун? Ты прислужник? Или послушник?

Степан совсем растерялся.

– Я – Степан. Работаю у купца Евсея.

Птица громко заклекотала, наверное, это был смех.

– У купца?! Евсея?! – с издёвкой спросила она.

– Ну, да, – Степан поднялся на ноги.

– Твой купец – зловещий колдун. Рядом с ним нет людей – только нелюдь и нежить. Понял, ты, жертва?

– Какая ещё жертва? Евсей – добрый человек. Он меня к себе взял, кормит…

– Именно, кормит, – перебила соколиха Степана. – Сегодня кормит-поит, а завтра, как кабанчика заколет.

– Да, сама-то ты кто, что о благодетеле моём такое говоришь? – возмутился Стёпка.

– Я-то?

– Ты-то!

– А я-то, соколик, заколдованная этим извергом девица, чью семью твой благодетель извёл подчистую. А меня, как видишь, в соколиху обратил, пока не дам согласия женой стать этой нежити. Так-то!

Степан слушал птицу и не верил ни единому её слову, хотя глазам своим верить был обязан.

– Чего вытаращился, того и гляди, шарики твои пустые на пол выпадут. Ой, ну и пень попался! – соколиха покрутила головой.

Степан подошёл ближе к клетке и протянул руку к птице.

– Это ты, что надумал? – соколиха щёлкнула клювом возле его руки.

Стёпка отдёрнул руку назад.

– Да, убедиться хочу: ты настоящая или может мне чудится всё это.

– А ты сегодня ничего несвежего, случаем, не ел? Или, может, грибы спутал, когда в лукошко складывал? – она вздохнула и протянула к парню крыло. – Трогай.

Степан осторожно пощупал перья, пальцем погладил белоснежный пух под крылом.

– И впрямь живая.

– Ну, слава богу, с этим определились, – с облегчением в голосе сказала птица. – Чего делать будем?

– В смысле? – не понял вопроса Степан.

– Вот же, увалень, – соколиха сокрушённо покачала головой. – Нам надо спасаться, обоим! Пойми ж ты, наконец, услышь уже меня, тебя в жертву готовят. Полнолуние когда?

– Да, не сегодня-завтра должно будет. Луна уже, щербатая стоит, малость до полноты не хватает.

– Так вот, голубь мой, в полнолуние они всей своей нечестивой бандой соберутся в подвале и, связав тебя, как ягнёнка принесут в жертву силам зловещим, коим поклоняются. А тебя, мой сизокрылый, – она громко щёлкнула клювом, – ам! И всё.

– Как так?! – Степан отказывался верить в соколихины сказки.

– Ну, как?! Так, что даже косточек не сыщут после.

– А, как же мамка моя? Ей-то, что скажут? Спросит ведь за меня.

– Что-нибудь скажут. Ты, чай, у них не первый, – птица-девица посмотрела в темноту потолка. – К примеру, скажут, что утоп, мол: купаться полез, дурень, да и утоп.

Степан, не мигая, смотрел на соколиху. В его не больно-то умной голове начали складываться всякие раньше не замечаемые им фрагменты в единую картинку: время от времени купец искал нового молодого работника себе в усадьбу, брал только из тех семей, где нужда была. От людей слышно было, что тот или другой из купеческих дворовых: то утоп, то в лесу сгинул. А кто и в бане угорел. Семьям, из которых парней забирал, после всегда помощь оказывал: кому зерна привезут, кому деньжат дадут. Откупался, чтоб помалкивали?

– Ну, чего молчишь-то, Степан – ума полон карман? – соколиха переступала с лапы на лапу от нетерпения.

– Не знаю. Проверить надо, – Стёпка быстрым движением накинул на голову говорящей птицы колпак.

– Ты, что делаешь, глупый! – соколиха забила крыльями. – Освободи меня, Стёпа, сгинешь ведь! Погубят они тебя, нелюди эти!

– Поглядим ещё, – ответил Степан. – Мой отец знатным дружинником был. И я им, не олух какой.

Парень вышел из комнаты и накинул замок на петли, но замыкать его не стал.

– Они жаркое из тебя, дурачка, сделают! – доносилось из-за двери. – И я сгину в подвале этом!

Степан полез по лесенке вверх.

– Опомнись… Бежим… – доносилось из глубины подвала.

Степан вылез из лаза в кухню. Закрыл люк. Придвинул на место стол.

«Странно, – подумал Степан, – никого не слыхать, а ведь утро уже давным-давно настало. И тут в кухне – ни души. Куда все запропастились?»

Он выглянул в окно. На дворе тоже было пусто. «Пойду, посмотрю», подумал Степан и подался из кухни.

5.

Степан вышел на крыльцо. Голуби и куры бродили по двору. Из конюшни доносилось звяканье железок. «Ну, хоть там, кто-то живой», выдохнул с облегчением Стёпка и спустился с крыльца.

Вдруг на его голову и плечи опустилась не весть, откуда взявшаяся сеть. Что-то больно врезалось в голову и среди расплескавшегося яркого света появилось какое-то чёрное пятно, в которое он и провалился.

Очнулся Степка, лёжа на каменном полу в подвале. Руки, стянутые за спиной верёвкой, онемели и больно пульсировали. Голова страшно болела, казалось, что на ней другая отросла.

Степан задрал вверх голову. Прямо над ним еле теплился факел. Парень поднялся на ноги. Факел оказался на уровне его плеч. Стёпка открыл рот и, прикусив зубами конец черенка факела, резко толкнул его вверх. Факел выскочил из железного кольца, в которое был вставлен и упал на пол.

Степан сел на плиты пола. Затёкшими ладонями он нашёл черенок и, перебирая пальцами, передвинул его огонь под руки.

«А-а!», вскрикнул Стёпка. Пальцы угодили в огонь. Он попробовал развернуть голову назад, чтоб видеть факел, но ничего не получилось. Тогда парень сильно зажмурился и, стиснув зубы, опустил кисти рук на огонь. Его немного замутило от сильной боли и запаха горящих верёвок и его кожи. «Терпи!», вскрикнул парнишка. Его сердце готово было выпрыгнуть из груди, а лёгкие отказывались делать следующий вдох.

Наконец руки разлетелись в разные стороны. Стёпка вскочил на ноги и стал быстро ходить вокруг, почти потухшего факела тряся руками и надувая от боли щёки.

«Ну и дурак же! – Стёпка готов был кричать не от боли, а от отчаяния. – Говорила соколиха… Нет, не может быть… Благодетель! Кормит, поит, одежду дал…»

Наверху под потолком было маленькое окошечко закрытое решёткой из железных прутьев. За окном слышались громкие голоса.

Степан присел и резко выпрямившись, подпрыгнул, зацепился пальцами за решётку. Извиваясь и упираясь ногами в стену, кое-как он подтянулся на обожженных руках, цепляясь коленями за острые кирпичи стены.

Он видел только траву на земле и чьи-то сапоги.

– Ножи наточи, как следует, – Степан услышал голос Хруща.

– А, как же, наточим. Как бритвой брюхо вскроют, – голос принадлежал конюху. – Выпотрошим.

– Евсей велел дать ему отвара, чтоб не загнулся быстро, как прошлая жертва. Отнесёшь и в рот вольёшь ему.

Хрущ ушёл. Конюх тоже затопал по земле.

Степан разжал руки и кулем завалился на пол. Он судорожно искал выход. «Думай, олух, думай! Растяпа!», Стёпка постучал кулаком себе по голове.

Его взгляд упал на тлеющий факел. Степан подполз на коленях к нему. Он раздул огонёк и, встав с пола, поднял факел высоко над головой. Стёпка находился в довольно большой камере со сводчатым каменным потолком. В стене напротив, была низкая дверь.

Он подошёл к двери, прислушался и тут же отпрыгнул в угол, замер: за дверью кто-то звякнул ключами и она отворилась. Освещая перед собой темноту подвала факелом, в камеру вошёл конюх.

Не дожидаясь, когда вошедший обнаружит, что пленника нет на месте, Степан со всей силы, как только мог, ударил факелом по лысоватой голове конюха. Тот, издав сдавленный писклявый звук, как будто коту наступили на хвост, рухнул ничком на пол.

Из рук конюха выпала какая-то склянка и разбилась о плиты пола. Горькая вонь заполнила камеру. Степан подошёл к оглушённому и с трудом перевернул его на спину.

На ремне конюха болтался огромный тесак в кожаном чехле. Степан вытащил из чехла нож и округлил глаза: в длину он был размером с его предплечье.

«Это ты этим меня потрошить хотел?! – прошептал Степан и приставил нож к жирному животу конюха. – Гады, а!»

Стёпа отстегнул чехол и, засунув в него тесак, прицепил себе на пояс.

Парень напряг слух: с той стороны дверей не было ни звука. Выскользнув в дверной проем, Степан оказался в длинном коридоре. В подвале царил полумрак. Беглец быстро шёл вдоль стены, решительно обхватив правой ладонью рукоятку тесака.

Дверь из подвала была не заперта и открылась без скрипа. Над крышами амбаров горела малиновая полоса заката. На дворе спиной к Стёпке стоял дворовый мужик.

Степан огляделся вокруг. Справа от входа в подвал была сложена поленница. Он потянулся за поленом, как откуда-то взявшийся кот, запрыгнул на сложенные дрова. Поленница с грохотом посыпалась, а испугавшийся кот рванул в кусты.

Мужик оглянулся и увидел Степана. Стёпка сделал шаг назад и достал тесак. Мужик широко раскрыл рот, демонстрируя парню огромные, как у лошади зубы и громко завизжал, как резаный поросёнок.

Из амбаров и сараев начали выходить дворовые мужики и бабы. Впереди шёл Хрущ. Все они широко развели руки, словно ловили убегающих по двору кур и с разинутыми пастями, истекающими вязкой слюной надвигались на Стёпку.

Степан отступил ещё на два шага и упёрся спиной в стену. Рядом был вход в подвал, но нырнуть туда, означало самому забраться в западню. А эти с растопыренными руками, как бы загоняли его именно в подвал.

Степан стоял, выставив вперёд правую руку с зажатым в ней тесаком. Под левым локтем оказалась прислонённая кем-то к стене лопата. Он сунул нож в чехол и, схватив её, с диким криком набросился на стоявшего перед ним мужика. Стёпка обрушил на его голову лопату и побежал вдоль стены в сторону ворот.

Из-за угла дома вышел Евсей. Он улыбнулся и широким раздвоенным, как у змеи языком облизал губы.

– Ты куда, Степан? – ласково спросил купец парня. – У нас с тобой сегодня много дел.

Стёпка ничего не ответил и рванулся к крыльцу. Взлетев по порожкам, он бросил лопату в купца и, заскочив в терем, захлопнул за собой дверь. За дверью раздался голос Евсея:

– Стёпа, не нужно бежать. Ты не сможешь скрыться от нас. Прими свою участь.

«Орех», пронеслось в голове у Степана. Он засунул руку в карман штанов и вынул оттуда лесной орех, подарок старика.

«Авось сработает!», Степан закрыл глаза и уже хотел произнести нужные слова, как вспомнил про соколиху.

Зажав орех в кулаке, парень вбежал в кухню, Отбросив в сторону общий стол, откинул люк в подпол. Быстро спустившись по лестнице, чуть не переломав себе ноги, Степан сорвал висевший на петлях замок и заскочил в каморку. Он подошёл к клетке и осторожно снял с головы птицы колпак.

– А, это ты, – соколиха посмотрела на Степана, сощурив глаза.

– Всё правда, что ты говорила. Они за мной гонятся. Я могу сбежать. Ты со мной?

Соколиха вышла из клетки и вцепилась острыми когтями в подставленную ей Степаном руку.

– Веди, добрый молодец, – проворковала птица-девица.

– Ага, – ответил Степан и, раскрыв ладонь, проговорил. – Как я тебе помог, так и ты мне, дед, помоги, – и снова крепко сжал орех в кулаке.

В этот самый момент дверь в коморку распахнулась, и туда вошли несколько мужиков с факелами и верёвками. Огонь осветил подвальчик, но беглеца здесь уже не было.

Следом за мужиками вошёл Евсей. Купец остановился посередине комнатки. Один из мужиков шагнул к хозяину и высоко поднял свой факел. Языки пламени обшарили каждый угол, каждую щель в коморке. Ничего.

Клетка в углу тоже была пуста. Евсей смотрел на клетку, и его лицо становилось всё более зловещим. Он развернулся к своим рабам и тут под его сапогом, что-то хрустнуло. Колдун убрал ногу: на земляном полу лежала раздавленная скорлупа лесного ореха.

Евсей подобрал скорлупки и, со злостью сжав их в кулаке, произнёс:

– Ну, смотри ж, старый пенёк. Напрасно ты на моём пути встал.

Колдун отбросил в сторону скорлупу и посмотрел на стоявших перед ним мужиков. Хищно улыбнувшись, как в предвкушении весёлой охоты он сказал им:

– В телеги. Все. Сети ловчие с собой возьмите, огня, да вилы с рогатинами. На большого зверя пойдём! На матёрого!

Толкаясь, рабы в спешке покинули коморку. Евсей откинул голову назад и, воздевши руки, громко прокричал:

– В ночь эту, в ночь полнолуния, я принесу вам, духи мрака, невиданную до сего времени жертву! Силу колдуна белого к ногам вашим брошу!

Евсей вдруг весь преобразился: нос вытянулся и стал горбатым, мочки ушей удлинились и теперь доставали до самых его плеч. Плечи же стали покатыми и такими широкими, что на спине купца лопнул кафтан. Кисти рук тоже вытянулись, кожа посинела, и на пальцах выросли длинные жёлтые когти. Он превратился в ту нежить, которой был на самом деле.

Колдун с хрустом сжал кулаки, взвыл диким зверем и вышел из комнатки.

6.

В глазах у Стёпки всё поплыло, к горлу подступила тошнота и он зажмурился. Уши сдавило так, будто он нырнул в омут. А тут ещё соколиха вонзила свои когти в обожжённую факелом руку. Больно, одним словом, мочи нету. Но Степан терпел.

Он открыл глаза, когда услышал голоса. Прямо перед ним стояли дворовые Евсея и, освещая коморку факелами, с недоумением смотрели сквозь Стёпку. Вошёл Евсей, злой, страшный. Он что-то кричал, когда нашёл скорлупу ореха. А стоял совсем вплотную к той руке, на которой сидела птица. Разобрать слова было невозможно, звук растянулся и колыхался вместе с маревом вокруг Степана. Понял Стёпа, лишь то, что Евсей разгадал того, кто помог им укрыться от погони и теперь решил устроить набег на лесного старика. Надо бы его предупредить, только как?

Когда купец вышел из комнатки, хлопнув за собой дверью, Степан оглянулся назад. Ему показалось, что в спину дует лёгкий тёплый ветерок. Так и было. Позади в тяжёлом мареве был луг. А отделяла комнату с беглецами от свободы невысокая плетёная калитка.

Степан развернулся и шагнул вперёд: калитка сама собой открылась и в тот же миг они оказались в какой-то лачуге с немазаной печкой, и одним единственным затянутым паутиной окном.

Под окном на скамеечке сидел тот самый дедок, который отблагодарил Степана спасительным орешком.

– Добро пожаловать, Стёпа, – сказал негромко старик. – Однако ж недолго тебя ненастье стерегло. Ты, никак – бедовый?! – дед глухо рассмеялся в войлочную бороду.

– Да, нет, вроде, – пролопотал Степан.

Дед продолжал смеяться.

– Так ты – «да!», аль – «нет?», или сам не знаешь?! – дед застучал клюкой об пол не в силах остановиться.

Потом утёр глаза и сказал:

– Ну, потешил, Степан.

Стёпка, так и не поняв, чем он потешил деда, молча, стоял посреди комнаты.

– А это кто у тебя на руке? – спросил старик Степана и сощурился, чтоб лучше разглядеть. – Кто ж с тобой девица сотворил эдакое, – без тени удивления продолжил дед. – И зачем в птицу-то?! Вон, – он кивнул в сторону печи, – оборотил поленом, и пущай лежит себе.

– Ты себя, старый, в пень обороти, – с возмущением в голосе сказала соколиха.

– Говорлива ты сильно, княжна. В полено, непременно в полено!

Не дожидаясь ответа соколихи, дед задумчиво произнёс:

– Дела.

Старик встал со скамейки и подошёл вплотную к Степану. Глядя на парня снизу вверх, серьёзно спросил:

– А теперича, вьюноша, рассказывай-ка мне всё по порядку, от начала и до сего момента. И без утайки – дело тут видать не чистое и опасное.

Степан пересказал деду всё, как оно было: от первого дня своего пребывания у купца и до последнего мгновения, когда шагнул в калитку.

– Дела, – дед снова сел на лавку и положив подбородок на клюку, закрыл глаза.

Казалось, что он задремал.

– Эй, дед, – позвала его птица, – ты там, не спишь ли часом.

Старик открыл глаза и строго глянул на соколиху.

– Вы, вот что, – он повернулся к окошку и прислушался к чему-то, – посидите тут, а я вернусь вскорости.

Сказав это, дед резво поднялся и быстро заковылял на выход. Дверь с тягучим скрипом открылась сама перед стариком и с таким же жалобным пением громко захлопнулась за ним.

– Куда это он? – спросил Степан у соколихи.

– Ну, а мне почём знать, – ответила птица и спрыгнула с руки на скамейку. – Это твой дед, ты знать и должен. – Она потрепала клювом перья под крылом. – Одни колдуны кругом. Ты-то, хоть, не такой? – она вопросительно взглянула на Стёпку. – Хотя, какой с тебя колдун, – соколиха махнула в сторону парня крылом.

Степан вглядывался в запылённое окно, силясь, хоть что-то разглядеть сквозь него.

– А откуда он прознал, что ты княжна? – Стёпка задумчиво посмотрел на птицу. – А ты и вправду, княжна?!

– Ну, княжна, – соколиха гордо расправила крылья. – Колдун, дед твой, вот и ведает с одного взгляда.

– А-а, – протянул Стёпка.

Дверь отворилась, вошёл старик. В его руках был небольшой холщёвый мешок. Дед положил мешок к ногам Степана.

– Это, Стёпа, вам в дорогу, – сказал старик.

– А чего там? – Степан поднял мешок за пришитые к нему заплечные лямки.

– Да, ты открой, чего спрашивать, – подсказала соколиха.

Степан положил мешок перед собой на лавку, развязал узелок, что стягивал горловину и развернул края.

В мешке оказались две вещи: крупный жёлудь в шляпке и фляжка, та самая, в которую Степан набирал воду из ручья, с чудным узором на боку.

Повертев в пальцах жёлудь, Стёпка положил его назад в мешок. Откупорил фляжку, понюхал: оказалась простая вода.

– С водой мне ясно, – сказал Степан, – а, что с жёлудем делать?

– Ясно ему, – усмехнулся дед. – Не для питья вода в этой фляге, Стёпа, – старик взял из рук парня фляжку и поболтал её перед его глазами. – Это спасение ваше.

Степан, не понимая, таращился на фляжку в руках старика.

– Скачите вы, спасаетесь от погони… – начал дед.

– Да у нас и коня-то нет, – перебил его Стёпка.

– Ладно, – вздохнул дед. – Убегаете вы от погони. – Он вдруг замолчал и покачал головой, глядя в потолок. – Как можно от погони убегать?! Ладно, – дед махнул рукой. – В общем, так. Гонятся за вами, не спастись никак. Достаёшь фляжку и выливаешь её на дорогу.

– Зачем это? – не понял Стёпка.

– Озеро будет, или река, – вмешалась соколиха. – Ну, преграда, чтоб не догнали.

– А-а! – Стёпка обрадовано с пониманием кивнул. – Да, да, да, да! Ясно! Им вплавь придётся перебираться, а мы сбежать успеем!

Соколиха переглянулась с дедом.

– Потонут они, Стёпа, потонут, – соколиха еле сдерживала себя, чтоб не прейти на крик.

– Да? – удивился парень. – Ну, если потонут, это тоже хорошо. Ну, а жёлудь? – Степан кивнул на мешок.

– Бросишь за спину, лес дубовый стеной непролазной окружит врагов твоих! – торжественно ответил старик.

– Ну, ясно, заблудятся, да и если верхом, коней же не бросят, чтоб пешими гнаться. Объезд искать станут, а мы тем временем далеко уйдём, – сделал вывод Степан и обвёл всех торжественным взглядом.

– Что ж тебя, сизокрылый ты мой, угораздило меня отыскать-то?! – запричитала соколиха.

– А чего? – не понял парень.

– Того, Стёпа, – вмешался дед, – расколдовать тебе её надо и жениться.

Дед развёл руками, как бы показывая Степану: ну, ничего не поделаешь – надо!

– Это, как же я на тебе жениться смогу? Ты же… птица?! – Степан смотрел на соколиху с нескрываемым непониманием.

– Ты, милая, не печалься, – обратился старый к птице-девице. – Ум-разум, дело наживное. Тебя, как в другом обличии завали?

– Прасковья, – у соколихи из глаз выкатились по крупной слезинки и, упав на пол, покатились белым жемчугом.

– Однако, – дед подобрал жемчуг, – такого я ещё не видал. Стёп, – он сунул жемчужины парню в руку, – дурья твоя башка, невеста тебе выдалась – на зависть!

– Купец меня до слёз доводил: стращал, обещал так и оставить, – соколиха утёрла крылом глаза. – Потом соберёт жемчуг и в мешочек сложит. Так, почитай, каждую неделю.

– Вот же, гад, – сказал Степан и погладил соколиху по спине. – Теперь понятно, откуда у Евсея богатства несметные. От твоих горьких слёз. – Степан нежно посмотрел на соколиху. – Прости меня, олуха, Прасковьюшка.

– Да, что там, – птица раскрыла клюв, видимо улыбаясь, – прощаю, конечно. Ты добрый, Степан. Меня не бросил на насмешки и погибель.

– А, как же мне её расколдовать, дедушка? – спросил старика Стёпка.

– Ну, это-то дело не хитрое. Ножом, Стёпа, ножом. Тем, что Евсей на поясе носит, – ответил дед.

– Ножом?! – воскликнул Степан. – Да, как же я смогу. Её – ножом?! – он посмотрел на Прасковью.

– А иначе до скончания века своего птицей мне быть, Стёпушка, – Прасковья понимающе глядела Стёпке в глаза. – Ты пойми, век у них.. у меня… у птиц, ко́роток. А мне всего-то пятнадцать…

Степан смотрел на Прасковью и сам чуть не плакал.

– Ты ж говорил, я слышала, что отец твой знатным дружинником был, ужель духа в тебе не станет колдовство с меня снять, – закончила Прасковья.

Степан расправил плечи.

– Духа хватит, раз по-другому никак. А нож его, как добыть? Ведь они всей шайкой своей поганой за нами охотятся и тебя, дед, извести решили.

– Ну, это ещё бабка надвое сказала. Со мной, Стёпа потягаться придётся.

Старик приподнял посох, и дверь избушки отворилась.

– Сейчас луна взошла, – старик показал на луну, что была видна в дверной проём. – Они скоро тут будут, мы с Евсеем давние знакомцы. Лошадей у меня нету и обувки такой, чтоб за шаг полверсты проскочить, тоже нету. Так что, бежать вам на своих ноженьках. А я их тут встрену, потолкуем со старым знакомцем.

Дед улыбнулся и указал клюкой на выход.

– Прощай, дедушка, – Степан осторожно посадил Прасковью себе на плечо и вышел из избушки.

– Мешок-то, Стёпа, – дед вынес забытый мешок. – Что ж ты, парень! В нём всё ваше спасение!

Степан взял мешок.

– Благодарю тебя, дедушка, – сказала соколиха.

Степан развернулся и быстро пошагал по освещённой лунным светом тропинке в сторону леса. Соколиха оглянулась ещё раз на старика и сильнее сжала Стёпкино плечо когтями.

– Ничего не бойтесь, ребятушки, – старик помахал им вслед рукой.

7.

Дед вернулся в свою хижину и снова сел под окошко.

Вскоре он услышал подъезжающие к избушке телеги. Их было много, не менее десяти.

Старик поднялся и вышел на покосившееся от времени крылечко. Вокруг крыльца полукругом с факелами в руках стояли рабы колдуна Евсея. Все с пустыми, бессмысленными глазами, но налитые ненавистью и злобой. Они молчали и смотрели на хозяина избушки.

– Где мои пленники? – из-за спин рабов раздался глухой голос Евсея.

Старик приложил ладонь к уху:

– Не слышу, глуховат я. Поближе подошёл бы.

– Смеёшься, старый, – Евсей шагнул сквозь окружавших старика нелюдей.

Колдун остановился прямо напротив крыльца. Его вытянувшиеся руки доставали до колен.

– Я повторю, старый. Где мои пленники, – пророкотал Евсей. – И зачем ты поперёк мне встал?

Дед примирительно улыбнулся.

– Ты ошибаешься, Евсей, – сладко начал старик, – я с тобой не враждовал, к делам твоим интереса не имел. У каждого своя жизнь.

– Согласен. В жизни у нас пути разные и ведут они к различным целям, – согласился колдун. – Но ты, старик, помог бежать моим пленникам. Я нашёл скорлупу ореха.

– Так ты про эту безделицу?! – дед улыбнулся так сладко, что Евсея перекосило. – Шёл парнишка, помог мне старому грибы обронённые собрать. Я его отблагодарил, как счёл нужным. Или мне к тебе гонца послать нужно было, за благословением?!

Лицо колдуна исказила гримаса ненависти.

– Так это ты его гонишь, Евсеюшка?! Ну, ищи теперь ветра в поле!

– Насмехаться надо мной вздумал, старый трухлявый пень! – глаза колдуна загорелись злобой. – В куски порвите эту старую жабу! – выкрикнул Евсей подручным.

– Жабу ли?! Не тебе, людоед, со мною тягаться, – дед ударил клюкой о доски крыльца и на его месте возник огромный седой медведь.

Толпа нелюди отпрянула при виде свирепо ревущего зверя.

– Вот он, медведь! Началась охота! – Евсей указал рукой на медведя. – На рогатины его! На рогатины!

Рабы колдуна, ощетинившись факелами, вилами и рогатинами медленно надвигались на зверя.

Медведь взревел и поднялся на задние лапы. Крыша крыльца отлетела в сторону. Избушка зашаталась и рухнула, раскатившись по брёвнам. Зверь бросился на толпу и, схватив лапами одно из охотников, швырнул его через голову назад. Раб с криком врезался в высокую сосну и, как груздь нанизанный белкой, оделся спиной на огромный сук.

Несколько факелов одновременно вонзились в медведя. Зверь, взвыв от боли, наотмашь ударил передней лапой по нападавшим на него нелюдям. Несколько людоедов отлетели на добрых десять саженей, ломая кусты и небольшие деревья на своём пути. Медведь топтал и рвал нелюдь зубами, но не мог справиться с огнём, который всё сильнее обнимал его, вгрызаясь в шерсть, разбегаясь пузырями по коже.

– Добить зверя! – колдун выхватил у одного из рабов рогатину и, подбежав вплотную к медведю, занёс ее, целясь в шею.

И вдруг медведь исчез. На месте, где он только что был, осталось небольшое облачко пара от его дыхания, тянувшееся под лунным светом к небу.

– Ушёл, ушёл! Упустили! – Евсей в припадке бешенства воткнул рогатину в живот стоявшего рядом раба и опрокинул его ногой. – На телеги, бездельники! Искать следы беглецов!

Несколько людоедов расселись по подводам, другие разбежались врассыпную по небольшой поляне, освещая огнём землю, в поисках следов.

– Есть! Есть следы! – косолапый раб кричал и махал факелом остальным. – Туда он пошёл! – раб указал на лес. – Тропинка тут.

Людоед осветил факелом узенькую тропинку. Приглядевшись, он нагнулся и поднял с земли соколиное перо.

– И перо есть! Вместе они! – раб показал находку, подняв руку с пером над головой.

Людоеды, пешком и на телегах двинулись в ту сторону, куда указывал следопыт.

8.

Ночь плыла над поредевшим лесом. Небо посерело, и звёзды устав таращится вниз, мигнув на прощание, одна за другой исчезали с небосвода.

Степан спешил. Он не останавливался ни разу, с той минуты, как они попрощались со стариком. Плечо, на котором сидела соколиха, саднило болью: она ёрзала на нём, перебирая острыми когтями, вонзая их сильнее в Стёпку, чтоб не упасть когда уклонялась от веток.

Степан терпел боль. «Ну, что ж я не потерплю, что ли?! – успокаивал себя Стёпка. – Ей, поди, тоже не сладко птицей-то быть».

Думал он и про деда: как он? Встретил ли Евсея? А, коли встретил, что было? Жив ли старик? Нож, как добыть? А ежели добудет, как сможет Прасковью ножом… резать?! Ведь не курёнок же она! Да, что душой кривить – он и курёнка ни в жизнь не зарезал бы!

Тропинка стала совсем светлой и чистой, а луна наполовину спряталась в розовеющее небо. Лес, наконец, кончился, и теперь они шли через поле, утопая по пояс в золотой пшенице.

– Надо было с дедом оставаться, – прямо в ухо Стёпке сказала Прасковья.

– Оглушила! – Степан сунул палец в заложенное ухо. – Зачем оставаться было?

Соколиха больно клюнула Степана в макушку.

– Олух, как ты меня расколдовывать станешь без ножа?! – соколиха заклокотала от возмущения.

– Ой! – Стёпка втянул голову в плечи. – Довольно! – он, как смог, сурово глянул на Прасковью. – Не имею понятия, как!

Степан остановился.

– Не знаю! – он повернул голову и посмотрел соколихе в глаза. – Дед нас сам отправил от себя подальше. Его уже и в живых может, нету. – Он мотнул головой. – Евсей, он не тать, какой. Он колдун, по всему видать, силы преогромной. Вон, как ловко тебя в птицу обратил. А рабов у него сколько? И все людоедами стали. Он их такими сделал.

Степан замолчал.

– Чего ж делать нам? – спросила соколиха.

В голосе Прасковьи появились нотки отчаяния. Степан погладил её по шее и с нежностью сказал:

– Если дед колдуна одолел, то он нас сам отыщет, – парень, как мог ласковее говорил с птицей-девицей.

– А, если, нет?

– Тогда Евсей за нами погоню продолжит и мне, хочешь, не хочешь, – Степан пожал плечами, – одолеть его придётся. Или сгинуть. Но, одолеть всё ж лучше.

Степан погладил соколихе под клювом. Он прижалась головой к Стёпкиной щеке и тихо сказала:

– Если не случится нам верх одержать, так я с тобой вместе и погибну, – Прасковья ткнулась клювом в щёку парня.

Степан в ответ, чмокнул соколиху в крыло.

– Ничего, я хоть и не смышлёней воробья, а как овечку себя сожрать этим упырям не дам. И тебя, Прасковьюшка, в обиду не дам. И нож добудем, и чары колдовские с тебя снимем.

Степан пересадил соколиху на другое плечо, и они пошли дальше, куда глаза глядят.

Дойдя до середины поля, Степан услышал позади себя гиканье и свист. Он оглянулся и увидел, что несколько подвод с людоедами выскочили из леса и теперь, увидев беглецов, крутили над лошадьми вожжами и подгоняли их свистом и криками.

– Бежать надо! – Степан снял с плеча Прасковью и, прижав к груди, побежал, рассекая коленями колосья.

От погони отделились две подводы и, прибавив ходу, шли наперерез беглецам.

– Ты… может… сама … полетишь? – тяжело дыша на бегу, спросил Степан соколиху.

– Нет, Стёпочка, не могу я летать, – прокричала в ответ Прасковья. – Колдун не дал мне. Боялся, наверное, изверг, что смогу улететь из неволи.

– Это жалко, что не можешь, – Степан оглянулся на приближающихся преследователей. – Так, может и спаслась бы в небе.

– Стёпа, – вдруг обрадовано крикнула соколиха, – жёлудь! Вот же! Старик говорил, что в мешке всё спасение наше!

Степан на бегу скинул одну лямку с плеча и перетянул мешок себе на грудь. Сунув руку в незатянутую горловину, пошарил внутри и вынул из мешка жёлудь.

– А делать… чего… не сказал, старый. – Стёпка оглянулся на кричащих позади них преследователей. – Бросить через спину…, говорил, – обрадовался он, вспомнив наставления деда. – А сказать…, сказать что-то надо? – Степан посмотрел на соколиху и тут же споткнулся на кочке.

Он покатился кубарем, сильнее прижав к себе Прасковью. Нож вылетел из чехла и, подпрыгнув, улетел в траву. Жёлудь выскочил из его руки и откатился в сторону. Вдруг, перед Степаном, толкаясь и ломая друг другу ветви, из земли плотной стеной полезли огромные дубы. Им не было числа. Сомкнувшись между собой, деревья в несколько колец окружили телеги людоедов. Оказавшиеся в западне нелюди, пытались рубить дубы топорами, но топоры ломались, словно врезались в железо. Кольца из деревьев начали сжиматься. Людоеды бросились на дубы и стали их грызть своими огромными зубами, точь-в-точь, как бобры.

Степан, широко раскрыв глаза, смотрел на вдруг поднявшуюся из жёлудя дубраву.

– Стёпа, – позвала соколиха парня, – может, побежали отсюда? Не будем дожидаться, чем дело кончится?

Степан быстро встал с земли и, сунув соколиху под мышку, побежал к берёзовой роще на противоположном краю поля.

9.

Бежали быстро. Быстро, как только позволяли Стёпкины ноги.

За спинами беглецов раздавались холодящие душу крики. Там, в смертельных объятиях дубов, с треском ломались кости безжалостных каннибалов. Ветки скручивали ноги и руки нелюди и со свистом разлетались в разные стороны, унося с собой разорванных на куски чудовищ.

Евсей, Хрущ и ещё несколько рабов огромными зубами прогрызали себе дорогу сквозь живой частокол. Наконец преодолев последнее кольцо из дубов, колдун выбрался через образовавшийся проход. За ним выполз Хрущ и около десятка людоедов.

Приказчик выплюнул сломанные зубы из окровавленной пасти. Нелюди размазывали по мордам собственную кровь. Колдун сплюнул клык и пристально посмотрел вслед почти добежавшему до рощи Стёпке.

– Догнать! Его разорвать на мелкие куски, этого червя. Вернуть пленницу! – приказал Евсей своим рабам и первым бросился в погоню.

Дубы, покончив с избиением нелюди, исчезли, покачиваясь в рассветном мареве. Теперь на месте волшебной дубравы рос молоденький одинокий дубок.

Людоеды бежали широким полумесяцем стараясь охватить преследуемых с обеих сторон. Расстояние между ними и беглецами быстро сокращалось.

До берёзок уже оставалось несколько саженей. Степан утроил свои усилия. И в этот момент колдун догоняя парня, прыгнул на него. Схватив за плечи Стёпку, Евсей повалил его на землю и навалился на спину. Парнишка сильно ударился лицом, но не разжал рук, и теперь соколиха была придавлена его животом к земле. От удара, мешок оторвался от лямки и, подскочив на кочке, выплюнул фляжку.

Людоеды сомкнулись над лежавшим на животе Степаном. На его спину встал коленом Евсей. Он больно стиснул шею парня пальцами, втыкая поломанные когти ему в кожу. Колдун с хрустом приподнял Стёпкину голову и пошипел парню на ухо:

– Сейчас, гадёныш, я оторву твою никчёмную голову! – он клацнул огромными окровавленными зубами.

Степан напряг шею. Под ним билась, задыхаясь, соколиха. Парень поискал глазами фляжку и, увидев ее, освободил одну руку. Он из последних сил потянулся к ней.

Позвоночник трещал. Перед глазами Степана трава превращалась в единый серо-зелёный ковёр. Наконец его пальцы сомкнулись на горлышке фляги и, проваливаясь в трясину беспамятства, Стёпка сорвал пальцем пробку. Вода небольшими толчками полилась из горлышка, быстро растекаясь вокруг.

Стёпка пришёл в себя, когда ему в рот хлынула вода. Захлёбываясь парень открыл глаза: он тонул посередине огромного озера, что разлилось на месте пшеничного поля.

Стёпка стал отчаянно бить одной рукой по воде, другую он поднял над собой не давая утонуть Прасковье. С мокрых перьев соколихи стекала вода. Она дышала, широко раскрыв острый клюв. До ближайшего берега было довольно далеко, хотя на поле они были рядом с рощей. Теперь роща и была берегом.

Стёпка грёб одной рукой, с трудом удерживая другую с птицей над водой. Перед ним из глубины всплыло большое сучковатое бревно. Обняв ствол, он пересадил на него Прасковью и, отталкиваясь от воды, направил бревно к берегу.

Соколиха благодарно смотрела на своего втройне спасителя. Её перья обсохли и теперь они переливались на солнце.

Наконец бревно уткнулось в спасительный берег. Когда соколиха перепрыгнула с бревна на траву, обессиливший Степан всё ещё был по пояс в воде. Он наполовину выбрался из воды и теперь просто лежал, упав головой на прибрежный песок.

– Стёпа, Стёпа, – соколиха подошла к Степану и, захватив клювом несколько свисавших ему на глаза локонов, перекинула их на макушку. – Глаза открой, сокол мой.

Степан приподнял уставшие веки и, взглянув на хлопочущую рядом соколиху, улыбнулся ей. Он приподнялся на локтях, оглянулся на разлившееся во всё поле огромное и глубокое озеро. «Земля-то, вниз провалилась, что ли?», подумал Степан, глядя на водную рябь. Он снова посмотрел на ожидавшую его Прасковью и уже вытянул одну ногу на сушу, как за его спиной вспенилась вода. Из глубины, что начиналась прямо под берегом, выпрыгнул колдун и, вцепившись руками в рубаху Степана, опрокинул его назад, потянул за собой на дно.

Степан бил руками по воде, пытаясь вырваться из объятий колдуна на поверхность, но Евсей обхватив шею своей жертвы, тянул и тянул Стёпку в глубину.

Парень сумел перевернуться лицом к колдуну. Стёпка схватил одной рукой людоеда за горло, а другой пытался ослабить хватку колдуна на своей шее. Ессей оскалил огромные клыки, из его пасти и носа вырывались пузырьки воздуха. Было ясно, что он решил утопить Степана вместе с собой.

Стёпка в отчаяньи стал кусать колдуна за руку. Евсей оторвал от своего горла Стёпкины пальцы и сам вонзился когтями парнишке в кадык. Степана прострелила острая боль от сердца до мозга. Он попытался нанести удар кулаком в рёбра колдуна, но рука не слушалась, словно парализованная. Вместо удара получился слабый толчок. Пальцы скользнули вниз по боку Евсея, и остановилась на рукояти ножа, что висел на его поясном ремне. Стёпка приложил последнее усилие: он вытянул из чехла нож колдуна и несколько раз ударил им в живот Евсея.

Глаза людоеда сделались широкими. Его хватка ослабла. Лицо колдуна перекосилось гримасой ненависти и, отпустив Степана, Евсей пошёл в одиночестве ко дну.

Лёгкие Стёпки готовы были взорваться. Закрыв рот и нос ладонью, он с трудом держался, чтобы не сделать вдох. Барахтаясь в воде, он вырвался из объятий озера и с криком вдохнул воздух.

По берегу с клёкотом скакала соколиха. Увидев показавшегося на поверхности воды Степана она охнула и завалилась на зад.

Сделав пару взмахов руками, Степан оказался около берега. Теперь он уже не позволил себе отдыхать лёжа по пояс в воде. Степан быстро выбрался на сушу и завалился вперёд на траву, вытянув перед собой руку с зажатым в ней ножом колдуна.

10.

Степан сидел на траве, щурясь, глядел на солнце и улыбался. Нож Евсея лежал рядом с ним. Соколиха то и дело подходила к ножу с разных сторон и, осторожно тронув его лапкой, тут же отходила в сторону, не спуская с ножа глаз.

– Стёпа, а как он работает, как думаешь? – спросила птица-девица, усаживаясь Стёпке под руку.

– А я почём знаю?! – Степан обнял рукой соколиху и указал кивком головы на нож. – Надо искать знающего кого-то. Сами ещё наворотим с тобою делов, – он погладил соколиху по голове.

– А, если не найдётся такой человек? – соколиха задрала клюв и заглянула Степану в глаза.

– Не может быть. Должен быть кто-то, – Стёпка улыбался, поглаживая Прасковью. – Колдунов, да ведьм, как видно в наших краях хватает.

Степан потянулся за ножом и, взяв его в руку, поднёс к глазам.

– Надписи какие-то по лезвию. Чёрточки.

– Руны.

– Руны? – переспросил Степан.

– Ну, да, руны. Письмо такое. Для ведающих придумано.

– Ясно, для колдунов.

– Да, нет, – соколиха вытянула шею к Стёпкиной руке, в которой он держал нож. – Для ведающих, говорю ж.

– Ладно, – Степан отложил нож в сторону. – Разберёмся, как отыщем этого, ведающего.

Стёпка поднялся. Потянувшись, взял под мышку соколиху. Потом подобрал с земли нож и сунул его за голенище.

– Идти нам надо, Прасковья. А вот куда? – он пожал плечами. – Ума не дам.

– Может по дорожке? – соколиха показала крылом на тропинку между берёзок.

Дорожка текла, петляя, ложась лёгкой ленточкой под ноги. Степан пошёл торопливым шагом, нежно держа Прасковью под мышкой.

– Может, обождёте?! Не поспеть за вами! – услышали за своей спиной путники голос лесного старика.

– Дедушка! – обрадовано воскликнул Степан, обернувшись на голос.

Дед стоял под берёзкой позади них, опираясь подбородком на свою клюку.

– Поди, и не чаяли меня увидеть-то? – улыбнулся в усы дед.

– Твоя, дедушка, правда, – ответил Степан. – Мы с Прасковьей как рассудили: если сгинул ты, так мы всё равно не узнаем этого. А, ежели твой верх, то обязательно с тобой встретимся.

– Ну, девица, – обратился старик к соколихе, – что я говорил, помнишь? – он кивнул на Степана. – Ум, оно дело наживное.

– Он меня, дедушка, трижды спас. В первый, когда из подвала вызволил. В другой раз, когда нагнал нас колдун со своими людоедами, а Степан бежал со мной, уносил меня от тварей этих. Не бросил. А потом жёлудь твой…

– Видел, милая, всё видел, – перебил дед соколиху.

– И, как топил меня Евсей нечестивый, тоже видел? – спросил деда Стёпка.

– Видел.

– А чего не помог мне, дедушка? – возмутился Степан.

– Тут, касатик, дело не простое, – дед хитро сощурил глаза. – Я вам помог по силе моей. А то, как ты, Стёпа, помощью моей распорядился, так на то уж твоя воля. Ежели б я в судьбу твою вмешался, так она всё одно, в другой раз тебе б опять проверку устроила. И может ещё похлеще, чем эта. А прошёл бы, нет? То, никому не ведомо. Может и сгинул бы.

Старик замолчал. Он подошёл к Степану и, достав из кармана своего зипуна щепотку зёрен, протянул их на ладони соколихе. Птица склевала зерно и благодарно выгнула шею.

– Ты, Стёпа, сам свою жизнь отстоял. Одолел могучего колдуна, – дед похлопал Степана по плечу. – Доказал, что отца своего достоин. Рисковал собой ради неё, – старик погладил соколиху. – Её достоин.

– А со мной-то, как быть, дедушка, – спросила старика Прасковья. – Нож Стёпа добыл, а как с ним управиться, мы не знаем.

– На всё время своё, милая. Не тут, не в этом месте чары Евсеем наложенные с тебя снимать.

– А я думал, что после гибели колдуна, так чары эти сами собой рассеяться должны, – сказал Степан.

– Нет, Степан. Так только в сказках пишут, – старик начертил круг клюкой в воздухе и в этом месте появился проход на полянку, где раньше стояла ветхая избушка лесного старика. – А пока, ребятушки со мной идёмте и по порядку все дела мы покончим.

Дед шагнул в проход. Теперь он был на своей лужайке, вокруг старика порхали разноцветные бабочки.

– Чего ждёте?! – дед поманил их к себе рукой. – Закроется скоро!

Степан, посадив соколиху себе на плечо смело шагнул через волшебную дверь.

11.

Оказавшись на поляне, Степан отпустил Прасковью на траву и сам присел рядом с ней на пень.

– Дедушка, что ж тут произошло?! – спросил старика Стёпка.

Парень смотрел на поломанные деревья вокруг полянки, на разорённую избушку, на вытоптанную, выжженную траву.

– Так, с Евсеем разговор, Стёпа, – ответил старик и побрёл к руинам своей хибарки. – Душевный получился разговор у нас, приятельский.

Степан встал и пошёл вслед за дедом, соколиха держалась рядом со Степаном. Теперь она от него не отходила ни на шаг. Больше не было в её словах насмешек и высокомерия по отношению к парню. Наоборот, соколиха говорила с ним только пуважительно, наполняя голос нежностью. И не оттого, что её дальнейшая жизнь отныне напрямую зависела от Стёпки, что только он расколдовать её может. Нет. Прасковья ощутила к Степану какие-то пока не ясные ей, новые чувства.

Степан приподнял столбик крыльца.

– А, может, давай, дедушка, подсоблю тебе, поставим хоромы твои заново, – Стёпка улыбнулся, указывая рукой на раскатившиеся брёвна избушки.

– Благодарствую тебе, Стёпан, – ответил дед довольный Стёпкиным предложением. – Только чего ж нам из старья лачугу лепить. Я ведь тоже кой чему обучен, – старик хихикнул в бороду, – новый «дворец» к вечеру сам собою выстроится.

Дед поправил на себе подгоревший с одного бока зипун и поковырял клюкой в битых кирпичах, что раньше были печкой.

– Быть – не быть, а вам избу мне новую творить! – старик ударил клюкой о вытоптанную землю.

В тот же миг на том месте, где клюка ударила о землю, возникли трое рослых мужиков в мохнатых шапках, в распоясанных белых рубахах и при топорах. Они, молча в пояс поклонились деду и принялись за постройку нового жилища.

– Чудеса! – произнёс Степан.

Он, открыв рот, смотрел на дедовых работников, которые ловко управляясь топорами, обтёсывали стволы деревьев.

– Работники мои, – сказал дед.

Потом повернулся к Степану и, взяв его под локоть, глядя в лицо парню, спросил:

– Ну, что, Стёпа, готов ли ты Прасковью назад в девицу обратить? Подумай, нам торопиться в этом деле нельзя.

– Готов, – Степан ласково смотрел на стоявшую рядом с его ногой птицу. – Чего тянуть.

– Не скажи, – старый присел на корточки перед соколихой и, протянув к ней руку, погладил по шее. – Тут выдержка нужна. И понимать: надо ль тебе это самому-то? Готов ли жить с ней жизнь свою.

Старик с хрустом выпрямил колени.

– Обратил ты её, – продолжил дед, глядя в глаза парня, – а она возьми и окажись не такой, как ты представлял себе.

– Как это – не такой?! – не понял Степан. – А, какой?!

– Ну, как? – дед развёл руки. – Представлял ты русую, с косой до коленок, высокую, да стройную. И ликом красы неписаной, – он незаметно от Стёпки подмигнул соколихе. – А она оказалась кривая, какая, да ещё и на один глазок подслеповатой малость. А то и с лицом рябым?! – дед загадочно улыбнулся.

– Ну, ты дед, совсем меня чудом-юдом каким-то нарисовал, – соколиха гордо выгнула спину, откинула назад головку и покосилась на Степана. – А впрочем, и вправду. Ты Степан подумай сперва. Чтоб потом не быть рядом с нелюбимой.

Из глаз соколихи полились слёзы. Как только слезинки касались земли, они тут же превращались в белоснежный крупный жемчуг.

Дед собрал в обе ладони большую жемчужную горку и протянул Степану.

– Вот тебе, Стёпа и приданное её, – от души засмеялся старик.

Парень глядел на небывалые сокровища.

– Да тут на всю деревню… Сто лет сыто жить можно, – сказал Стёпка.

– Бери, милай, бери. Ваше это, – дедуля пересыпал жемчуг в ладони Степану. – Я тебе кошель подарю.

Старик вынул из внутреннего кармана зипуна бархатный, шитый серебром мешочек и протянул его Степану.

– Вот, Стёпа, сыпь.

Степан пересыпал жемчуг в мешок и спрятал его в карман штанов.

– А теперь, ребятки, – дед торжественно отставил руку с клюкой, – возьмёмся за дело. А оно не простое. Нож дай мне, – обратился он к Стёпке.

Парень достал из-за голенища нож колдуна и протянул деду.

– Отлично, – старик поднёс к глазам клинок. – Ну, разгадка-то теперь у нас.

Дед прочитал надпись на ноже и вернул его Степану.

– Что там написано? – спросила деда соколиха.

– Отдельные знамения, – ответил старик. – Но, если их соединить воедино…, – дед задумался на одно мгновение. – «Страха нет», – сказал он.

– Дедушка, а что это означает, «Страха нет», как думаешь? – спросил Степан старичка.

– Так, означает это веру в себя, в свои силы. Ещё, в покровителей своих, что не оставят тебя и что не нужно давать страху завладеть духом своим.

– А страх, это что ж, выходит просто сомнение в себе? – Степан усмехнулся. – Я-то раньше думал, что это то, что холодит душу от испуга. – Он посмотрел на деда. – Сомнения, значит?

– Не сомневайся, Стёпа, – соколиха прижалась головой к его ноге.

– А я и не сомневаюсь, – он взял птицу на руки и нежно прижал к груди. – Ты хоть какой будь: красивой, не красивой… Всё одно мне. Ты мне и такой вот, в этом обличи, дорогой стала.

Соколиха нежно клюнула Степана в нос.

– Ну, вот и ладно, ребятушки, – дед довольно потёр руки. – А теперь давайте-ка возьмёмся за Прасковью.

Старик вздел обе руки. Он смотрел в небо и шептал какие-то непонятные слова. Потом ударил клюкой о землю и строго сказал Степану:

– Тут садись. Птицу… Ты, краса, прости меня старика, – он поклонился головой соколихе. – Птицу на колени уложи и держи её крепко.

Степан сделал так, как ему говорил старик.

– Не бойся, Прасковьюшка, всё будет хорошо, – прошептал соколихе Стёпка.

– Не боюсь я, – так же шёпотом ответила Прасковья. – Хуже, чем теперь точно не будет. Уж ты поверь мне, Стёпа.

– Так, – дед обошёл вокруг сидевшего на земле Степана. – Теперь нож доставай.

Степан достал из-за голенища нож колдуна.

– И смело вонзай его в соколиху нашу.

Степан занёс руку с ножом. И тут же опустил её вниз.

– Не могу я, дедушка, – Степан покачал головой.

– Можешь! – закричал на него старик.

– Не мучь ты меня, Стёпа, – плача прошептала соколиха. – Лучше не жить вовсе, чем так-то быть.

По коленям парня стекали слёзы Прасковьи и, чуть касаясь травы, превращались в жемчужины. Жемчуг уже доставал до половины Стёпкиного бедра.

Степан несколько раз крепко сжал рукоятку и снова занёс клинок над соколихой. С криком отчаяния он опустил клинок, целясь сверкающим на солнце остриём птице под сердце.

Стёпкины глаза округлились от ужаса, когда он увидел, что на его коленях никакой соколихи-то больше и не было, лежала на них красивая девица в пёстром сарафане, окутанная собственными длинными распущенными тёмно-русыми волосами.

Степан хотел остановить руку, но та его не слушалась, и клинок стремительно летел навстречу девичьей груди. Ещё доля мгновения и он пронзит девушку. И тут, клюка встретила лезвие и выбила нож из руки Степана. Порезав несколько нитей сарафана, зловеще звеня, нож отлетел в кусты.

– Ишь ты, шустрый! – дед опустился на колени перед едва дышащей девицей. – Сам на дне рыб забавляет, а ножом-то правит. Еле поспел.

Старик убрал волосы с лица девушки.

– Да ты полегче руками-то, парень, ты ж ей кости сломишь, – строго сказал дед Степану.

Степан ослабил пальцы, которыми теперь сжимал плечо Прасковьи. Другая рука так и осталась сжатой в кулак нависать над девичьей грудью.

– Вишь, какая красивая, – дед погладил Прасковью по голове, – одно слово, княжна! Гляди, Стёпка, – старик погрозил пальцем парню, – чтоб не обидел!

Степан ничего не ответил старику. Он смотрел на Прасковью и не верил своим глазам.

– А она, что, спит, дедушка?

– Ну, навроде того, – дед поднялся с колен. – Очнётся скоро. Главное, колдовство с неё ты сорвал.

Старик опёрся на клюку, любуясь красотой спящей девицы.

– Ты, Стёп, слышишь что ли?! – дед довольный мурчал в усы. – Ты головку-то ей подними.

Степан приподнял лежавшую на траве голову Прасковьи и теперь поддерживал её на вытянутой ладони.

– Да на грудь себе. Чего в руке-то голову держать, – продолжал давать указания дед.

Степан положил красивую девичью голову себе на грудь, придерживая её одной рукой. Другой рукой он обнял Прасковью за плечи.

– Стёпа, – прошептала очнувшаяся в это время Прасковья и сильно прижалась к Степану, обвив его шею руками.

11.

К вечеру новая избушка была срублена. Трое мужиков поясно поклонились деду и исчезли так же, как и появились.

Прасковья, окончательно пришла в себя. Она счастливо звонко смеялась, радуясь, что вновь стала девушкой, что рядом с ней такой дорогой сердцу юноша, смело защищавший её, разбивший чары зловещего колдуна.

Дед дал Прасковье гребень. Девица, расчесав предлинные волосы, теперь сплетала из них толстую, в руку, косу. Степан сидел рядом с Прасковьей и держал девичьи волосы, пока та плела из них плотный, цвета пшеницы, колос. У ног девушки лежал целый ворох соколиного пуха, который она вычесала из своих волос гребнем.

Старик полез в куст, куда отлетел отбитый его клюкой нож колдуна-людоеда. Дед раздвигал траву и тихо ругался, что никак не может отыскать ножа.

– Дедушка, – окликнул старика Степан, – а всё ж, как так произошло? На коленях у меня была, была соколиха, а потом – раз, и девицей обернулась?!

– Тебе на что, знать-то, Стёпа? – откликнулся, не отвлекаясь от своих поисков старик.

– Да, так, – Степан пожал плечами. – Интересно.

– Интересно ему, – проворчал старый, – Гляди, состаришься, от многих знаний… О! – воскликнул он, – Наконец-то, нашёлся.

Дед поднял из травы нож, тот был по самую рукоять в крови. Старик держал нож осторожно двумя пальцами за рукоятку на вытянутой руке, подальше от себя. С острия капала кровь, будто попала на нож только что. Капли, ударяясь о землю, с шипением превращались в зелёные пузыри, как в болоте, в трясине.

Прасковья, оставив косу, во все глаза смотрела на лезвие. Степан тоже глядел, на него не мигая.

– Вот, ребятки, – старик кивнул на нож в своей руке, – это кровь того самого колдуна, нежити. Так бы и лежал до той поры, пока какой прохожий по незнанию ни поднял бы нож этот. Попади кровь нежити на кожу того человека и обратился б он тотчас в колдуна Евсея. И закрутилась бы вновь вся эта канитель с людоедством и бедами, что творил чёрный колдун. Так-то, ребятушки.

Дед пронёс подальше от них нож и положил его на кусок доски недалеко от новой избушки. Потом достал из своей сумы какой-то свёрток и высыпал его содержимое на клинок. Всё это дед сопровождал негромким бормотанием и взмахами руки.

Нож вспыхнул, чадя чёрным смрадом, и в один миг сплавился в маленькую блестящую каплю металла. Старик вынул из внутреннего кармана своего зипуна мешочек и, положив в него эту застывшую капельку, спрятал обратно.

Покончив с ножом, дед скрылся в избушке.

Вскоре Прасковья набросила на сплетённую косу широкую алую ленту, завязав её на конце в замысловатый бант.

На крыльцо вышел старик.

– Сюда идите, – позвал он Степана и Прасковью.

Они подошли к крыльцу. Дед протянул Степану лесной орех.

– Возьми-ка, Стёпа, – дед перевернул ладонь и орех перекатился в ладонь к Степану. – Пора вам, голуби.

Старик спустился с крыльца.

– Бросьте его на дорожку перед собой и тот час окажитесь в граде том, откуда Евсей похитил Прасковью, где сгубил родителей её.

– Кто ж признает меня? – спросила Прасковья деда. – Ведь нет ни отца, ни матери, ни братьев моих.

– Так бабушка твоя, голуба моя. Живая, слава богу. Ждёт тебя, все глаза уж выплакала.

Прасковья поклонилась деду:

– Благодарю тебя, дедушка! От всего сердца благодарна я тебе, за заботу твою о нас, а прежде – за спасение моё!

– В том, девица, моей заслуги много нет. Вот, он, – старик похлопал Степана по плечу, – он твой спаситель, защитник и опора. И суженый твой, тебе судьбой, не случаем, начертанный.

Степан тоже поклонился.

– Прощай, дедушка, – сказал Степан.

– Скатертью дорога, ребятушки, – дед взял с крыльца лукошко и, развернувшись к лесу, побрёл по тропинке, опираясь на старую сучковатую клюку.

Степан обняв за плечо Прасковью вытянул руку и бросил перед собой орех. Пред их глазами завертелось всё вокруг и вмиг они оказались во дворе княжеского терема.

12.

Счастливые люди недолго помнят зла, сотворённого против них. Счастье сильнее любого пережитого горя, вытесняет из памяти человека жуть им пережитую. А радость, ту наоборот, помнят и память эту, взращивают, пересказывая истории счастья, что с ними приключались.

Бабушка внучку свою, пропавшую княжну Прасковью, встретила с великой радостью. А счастью, пришедшему в город, где род Прасковьи княжил, не было конца.

Степану, как спасителю и жениху наследницы, оказаны были невиданные почести.

Неспешно стали готовиться к свадебному пиру. В деревню, за матушкой жениха, Прасковья послала людей знатных, уважаемых. А по приезду её в город, вселюдно назвала мамой и, приклонив колени, приняла от неё благословение.

Пир свадебный гремел не один день. Все прохожие и проезжие званы на него были.

Вот и я, мимо града проходя, был в палаты приглашён, брагой сладкой угощён. Ел, пил, гулял. Вам всю правду рассказал.