Kitobni o'qish: «Огни эмиграции. Русские поэты и писатели вне России. Книга третья. Уехавшие, оставшиеся, вернувшиеся в СССР»

Вступление

– Господа, меня мучают вопросы, разрешите их мне…

Федор Достоевский, «Записки из подполья»

Первая книга – «Отечество. Дым. Эмиграция» (2016), вторая – «И плеск чужой воды» (2017). И вот третья – «Огни эмиграции». Трилогия, почти «Хождение по мукам». Текстовой триптих о русском народе (включая и иные национальные вкрапления) – На Родине и вне ее. О России и Западе. О житье-бытье, о взаимоотношении власти и народа, о боли и страдании, о рабстве и бунте, о прочих российских реалиях советского и послесоветского периода. Однако не обо всем народе, а лишь о его передовом отряде, о мыслящей интеллигенции и еще более узкой прослойке – о поэтах и писателях, о творцах.

И, как всегда, хочется танцевать от печки. Вспомним несколько звучных цитат:

 
Люблю отчизну я, но странною любовью…
 

М. Лермонтов, 1841

 
Прощай, немытая Россия,
Страна рабов, страна господ.
И вы, мундиры голубые,
И ты, им преданный народ…
 

Все тот же Михаил Юрьевич, 1825 год – об аракчеевском режиме.

Другой классик великой русской литературы Федор Тютчев считал, что «в России канцелярия и казармы…» и что «все движется около кнута и чина…».

 
Каждый, кто глуп или подл,
     наверное, предан престолу.
Каждый, кто честен, умен,
     предан, наверно, суду.
 

Это поэт Михаил Михайлов (1829–1865). Положение России сравнивал с Европой, где он немного пожил и написал очерки «Парижские письма» и «Лондонские заметки». За напечатание прокламаций Чернышевского Михайлов был приговорен к каторжным работам на руднике. Прожил всего лишь 36 лет.

 
Поборник совести и чести
Идет с сумою иль в тюрьму…
 

Вторил Михайлову Лиодор (Илиадор) Пальмин (1841– 1891), поэт либерального направления. Его стихотворение «Реквием» стало революционной песнью «Не плачьте над трупами павших бойцов…». Эти строки в предреволюционную эпоху читала с эстрады Мария Ермолова.

Иван Аксаков в одном из писем 1865 года признавался:

«Ах, как тяжело, как невыносимо тяжело порою жить в России, в этой вонючей стране среди грязи, пошлости, лжи, обманов, злоупотреблений добрых малых мерзавцев, хлебосолов-взяточников… Чего можно ожидать от страны, создавшей и выносящей такое общественное устройство, где надо солгать, чтобы сказать правду, надо поступить беззаконно, чтобы поступить справедливо, надо пройти всю процедуру обманов и мерзостей, чтобы добиться необходимого законного…»

Какой суровый приговор. Неужели Россия в реальности такова, усомнится какой-нибудь патриот. И ему, конечно, нельзя знакомиться с мыслями и рассуждениями Александра Герцена, ибо в его сочинениях можно вычитать такое, что уж совсем конец. К примеру: «Россия – отчасти раба и потому, что она находит поэзию в материальной силе и видит славу в том, чтобы быть пугалом народов».

И сразу вспоминаются песни сталинских времен:

 
Гремя огнем, сверкая блеском стали,
Пойдут машины в яростный поход,
Когда нас в бой пошлет товарищ Сталин
И первый маршал в бой нас поведет!..
 

Борис Ласкин, «Марш танкистов»

Но это мы забежали вперед. А вот царская Россия! Ее советские историки рисовали в основном черными красками, хотя, конечно, и было за что. Эмигрировавший из России поэт Серебряного века Константин Бальмонт в стихотворении «Памяти Герцена» (1920) писал:

 
Россия казней, пыток, сыска, тюрем,
Страна, где рубят мысль умов сплеча,
Страна, где мы едим и балагурим
В кровавый час деяний палача.
 
 
Страна, где пляшет право крепостное,
Где змей – царем, змееныши – царьки,
Где правило – разгул в грязи и зное,
Страна метелей, рабства и тоски…
 

А «наше все» Александр Сергеевич Пушкин не только клеймил царя и его сатрапов, но и не пожалел, не посочувствовал народу:

 
Паситесь, мирные народы!
Вас не разбудит чести клич.
К чему стадам дары свободы?
Их должно резать или стричь.
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич…
 

Любимый мой читатель, как вы относитесь к погремушкам да бичам? В советские времена (о нынешних умолчу) были и погремушки в виде «Волги-Волги» и «Веселых ребят»; перелеты летчиков-героев и папанинцы на льдине. А на другой чаше весов – борьба с врагами народа и ад ГУЛАГа.

Опять же, если вспоминать прошлое, которое плавно переходит в настоящее, то Россия, по определению классика Салтыкова-Щедрина, – некий Ташкент, «страна, лежащая всюду, где бьют по зубам».

Подобных убийственных мнений множество, и, пожалуй, еще одно. Писатель Сухово-Кобылин, попавший в лапы судебной системы и изведавший все ее прелести:

«Богом, правдою и совестью оставленная Россия – куда идешь ты в сопутствии своих воров, грабителей, негодяев, скотов и бездельников…»

Все! Хватит! Закрываем сезон цитирования. И в заключение приведем различные строки, которые наш безвременно ушедший современник Александр Щуплов выстроил в единое четверостишие:

 
Широка страна моя родная,
И не жаль мне прошлого ничуть!
Я другой такой страны не знаю,
Я б хотел забыться и заснуть…
 

Все эти цитатные танцы от печки приведены лишь для того, чтобы понять истоки диссидентства в Советском Союзе и связанные с ними многочисленные случаи депортаций и эмиграции. Покидали страну одни из лучших ее умов. Гонения инакомыслящих и категорические запреты на свободу слова слились в СССР в единое целое. О том, как люди творческих профессий и при каких обстоятельствах покидали пределы Родины, и пойдет речь в данной книге – «Огни эмиграции». Хотя можно написать и иначе, как поссорились между собой строгая дама Идеология с легкомысленной дамой Литературой. Они, как выразился Андрей Синявский, стилистически не уживались. Стилистика тоталитаризма и стилистика свободы.

«Свобода приходит нагая», – восклицал Велимир Хлебников. «Нет, – говорили охранители, – извольте надеть штаны!»

Свобода слова – это свобода критиковать недостатки, обнажать проблемы и требовать справедливости. Жить не по понятиям, а по законам.

В «Апологии сумасшедшего» Петр Чаадаев откровенно писал: «Я не научился любить свою Родину с закрытыми глазами, с преклоненной головой, с запертыми устами. Я нахожу, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если ясно видит ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло, что теперь мы обязаны Родине истиной… Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм лени, который приспособляется все видеть в розовом свете и носится со своими иллюзиями и которым, к сожалению, страдают теперь многие дельные умы…»

Как ответило государство на эти высказывания Петра Чаадаева? Известно: ему приклеили клеймо «сумасшедший». В советские времена подобная практика применялась часто, о чем будет рассказано в книге.

В «Огнях эмиграции» представлена фактология, как власть боролась с инакомыслящими «критиканами», начиная с 60-х годов прошлого века. 60-е, 70-е, 80-е, 90-е, нулевые и далее годы. Писательские имена, книги, преследования, аресты, эмиграция – все через край, с трепетом и болью. Кто захочет узнать правду о недавнем прошлом, тот прочтет книгу. Кто живет с закрытыми глазами и замкнутыми устами, тот пусть отложит ее в сторону. Кому истина, а кому – блаженное неведенье.

Но тут не следует забывать еще одно важное обстоятельство: почти все мы перекормлены любовью к России. Нас распирает гордость за великую Россию, прекрасную литературу. Мы восторгаемся ее военными победами, ее героями и полководцами. Что ни имя – набат, колокол, звук литавр. Пушкин, Суворов и т.д.

А необъятные просторы России! А чудесная природа! А несметные богатства – нефть, газ, леса, пресная вода, золото, металлы… А наш народ – великий, великодушный, милосердный, добрый, справедливый… Обо всем этом постоянно пишут, говорят, слагают стихи и песни. Мы самые-самые. Мы самые лучшие в мире. И многие в это искренне верят.

Но, может быть, хватит любить Отчизну с закрытыми глазами, не видя многочисленные беды, несчастья и развал некогда великой державы? И может быть, пора наконец расстаться с жестоким режимом, с самодержавной монархией, с восточной деспотией и с вечным византийством Кремля?..

Собирая материал для книги, я вздрагивал и ужасался, погружаясь в историю России и ее литературы все глубже. Но при этом мне хотелось узнавать все больше. Увы, собрана и отражена только маленькая часть того, что было. Насколько это захватывает и цепляет или оставляет равнодушным (подумаешь, чем удивил?) – судить не мне. И утешает изречение Сенеки: Id facere laus est, quod decet, non quod licet (То делать похвально, что подобает, а не то, что дозволено).

12–13 июня 2017

Беглец Печерин: ненависть и любовь к России

Я родился в стране отчаяния…

Из письма В.С. Печерина

Вспомним персону, известную только историкам, литературоведам да книгочеям. Это Печерин. Не лермонтовский Печорин из «Героя нашего времени», а реальная личность.

Итак, Печерин Владимир Сергеевич. Поэт, переводчик, мемуарист, мыслитель. Родился 15/27 июня 1807 года в Киевской губернии, а окончил свои дни 19 апреля 1885 года в Дублине. По матери – русский дворянин. Отец – кадровый российский военный польского происхождения.

Владимир Печерин рос необычным ребенком, в детстве просил у Бога: «Возьми меня с собой туда, на Запад». То есть подсознательно испытывал генетическое стремление на родину, к праотцам. Вместо Запада родные увезли его в Петербург учиться, где он вскоре поразил учителей знанием иностранных языков и античной литературы. Перед молодым Печериным засияла блестящая карьера, а он ею пренебрег, более того, неожиданно для всех покинул Россию, по существу, став беглецом, добровольным эмигрантом.

Не так давно на Западе вышли две книги, посвященные его жизни: Елены Местергази «Печерин как персонаж русской культуры» и русской эмигрантки, живущей в США, Первухиной-Камышниковой «Эмигрант на все времена». Тут следует заметить, что и до революции феномен Печерина привлекал внимание, правда, писали о нем скупо и сдержанно. Пожалуй, его лучшая биография принадлежит перу Михаила Гершензона: «Жизнь Печерина», изданная в 1910 году. В ней автор отметил, что Печерин «хотя ничего не сделал, зато много и глубоко жил», что, разумеется, не всем удается.

В современной книге Елены Местергази педалируется решение Печерина покинуть Россию как-то чересчур по-женски: ему бы жениться! Возможно, житейские добрые обстоятельства наверняка смягчили его нарастающее недовольство собой и своей судьбой. Но Печерин избегал женитьбы, для него она была непозволительной роскошью. Бедность умеряла его желания. Сделаем и мы предположение: а возможно, Печерину, как «датскому Сократу» Серену Кьеркегору, женщина в доме – всего лишь помеха для умственных занятий. Да, и еще одна причина. Как признавался Печерин: «Состояние литературы наводит тоску. Ни светлой мысли, ни искры чувства. Все пошло, мелко, бездушно». Про царский режим и сложившееся при нем общество Печерин говорить спокойно не мог – только с содроганием. А раз так, то как жить дальше в России?! Только на Запад, в «страну святых чудес», как выражался его современник Алексей Хомяков.

Ну а теперь несколько штрихов из биографии Печерина. Его домашним образованием и воспитанием занимался немец-гувернер, поклонник Жан-Жака Руссо и принципов его педагогики по книге «Новая Элоиза». Именно заезжий гувернер привил юному Печерину идеи вольности и христианского равенства. Развил независимость суждений, избавил от многих иллюзий (как утверждал Руссо, «прекрасно только то, чего нет») и вместе с тем наполнил его душу максимализмом до краев… С таким багажом молодой вольнодумец и руссоист поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, где проявил себя с блеском. И как пытливый талантливый юноша-студент, и как начинающий поэт и переводчик. В частности, следует отметить его перевод поэмы Шиллера «Желание лучшего мира». К лучшему миру стремилась и душа самого Печерина.

В марте 1833-го Печерин среди лучших студентов был отправлен для продолжения образования и подготовки к профессорской деятельности в Берлин. За время пребывания за границей Печерин совершил пешеходное путешествие по Швейцарии и посетил Италию. За рубежом, и особенно в Берлине, Печерин столкнулся с неприязнью к русским, которых многие местные жители считали «гуннами, грозившими Европе новым варварством». Молодого Печерина угнетало противоречие между негативной репутацией России и казенным патриотическим славословием. Что русские – самые лучшие в мире. И, конечно, уваровская триада: самодержавие, православие, народность. Эта триада резко контрастировала с реальной жизнью европейских стран. Свои чувства Печерин отразил в письме на родину от 5 июня 1834 года поэтическими строчками, ставшими впоследствии громко знаменитыми:

 
Мне сладостно отчизну ненавидеть
И жадно ждать ее уничтоженья!..
 

В июне 1835-го Печерин возвратился в Петербург и стал трудиться в качестве преподавателя греческой словесности в Московском университете. Его карьера блестяще началась и сулила высокое продолжение, но неожиданно для всех окружающих Печерин в феврале 1836 года (за год до гибели Пушкина) отпросился в отпуск и в июле навсегда покинул Россию. Отправил сам себя в эмиграцию. Спустя годы признавался своему знакомому Чижову: «…я исполнил священный долг самосохранения, оставаться в России было бы равносильно самоубийству».

В своих «Замогильных записках» Печерин отмечал, что к решению остаться в Европе его подтолкнуло отвращение, которое внушила ему «грубо-животная жизнь» русских людей, «живущих лишь для того, чтобы копить деньги и откармливаться…». То есть «жить в брюхо», как сказал один из русских классиков.

О своем побеге из России Печерин писал в «Записках»:

«Не осуждайте меня, но войдите, вдумайтесь, вчувствуйтесь в мое положение!.. Молодой человек с дарованиями, с высокими стремлениями, с жаждой знаний, <…> один, без наставников, без книг, без образованного общества, без семейных радостей, без друзей и развлечений юности, без цели в жизни, без малейшей надежды в будущем!..

А вот и другая картина. В Англии, в Америке – молодой человек, преждевременно возмужалый под закалом свободы, уже занимает значительное место среди своих сограждан… все пути ему открыты: наука, искусство, промышленность, торговля, земледелие… – выбирай, что хочешь! Нет преграды. Даже самый ленивый и бездарный юноша не может не развиваться, когда кипучая деятельность целого народа ему кричит: вперед! go ahead! Он начинает дровосеком в своей деревушке и оканчивает президентом в Вашингтоне! А я в 18 лет едва-едва прозябал, как былинка, кое-как пробивался из тьмы на божий свет; но и тут, едва я подымал голову, меня ошеломляли русскою дубинкою».

Власть расценила отъезд Печерина как бегство и возбудила по поводу его невозвращения на родину судебное преследование, но он его проигнорировал, спокойно странствуя по Европе, от Парижа до Цюриха, от Базеля до Льежа, ища сообщества людей, вместе с которыми он мог бы бескорыстно служить человечеству по образцу первых христиан. Многим Печерин казался воплощением Дон Кихота или вторым Руссо.

Почти профессор Московского университета, Печерин поначалу в Европе вел жизнь бесприютного нищего, продавал гуталин, работал секретарем у какого-то английского капитана, примыкал к различным политическим группкам, то был коммунистом, то сенсимонистом, то подвизался в качестве миссионера-проповедника, благо в совершенстве знал иностранные языки. Однажды, наблюдая искрящиеся брызги низвергающихся сверху потоков воды, Печерин подумал: «Какое наслаждение – умереть в водах Рейнского водопада».

Но чем бы ни занимался Печерин в европейских странах, он не уставал размышлять о социальном переустройстве мира. Его герой в стихотворении «Торжество смерти» выражает крайнюю степень несогласия с установившимися порядками на земле:

 
И к богу кричит: «Я не хуже Тебя!
И мир перестрою по-своему я!»
 

О, сколько до Печерина, ну и после него, находилось таких переустроителей мира – и философов, и политиков, и ученых-экономистов, и что? Переустроили страны и перевоспитали народы, привели все в гармонический социальный рай?..

В 1840 году Печерин отказался от православной веры и принял католичество. А затем стал послушником монастыря Сен-Трон. Впоследствии Печерин совершил еще один поворот и в качестве миссионера отправился в Англию, и именно здесь началась активная переписка Печерина с Герценом. Оба сошлись на почве неприятия самодержавной России. А власть тем временем вновь предприняла попытку вернуть на родину вольнодумца-беглеца. В конце концов сенат в России вынес окончательное решение о лишении Печерина всех прав состояния и лишил его возможности когда-либо вернуться домой.

Живя в Лимерике (Ирландия), Печерин не порывал связей с Россией, регулярно читал «Колокол», переписывался с Герценом и Огаревым, верил в исключительное предназначение России («Пора нам удивить Европу»), возобновил писание стихов («Не погиб я средь крушения…» и др.). И главное – начинает писать мемуарную прозу «Замогильные записки» («Apologia pro vita mea»), то ли подражая французскому писателю Шатобриану, то ли полемизируя с ним. Стиль Печерина четкий, ясный, несмотря на признания в том, что он «почти разучился русской грамоте».

У Печерина было явно филологическое призвание. В биографическом очерке В. Мильдона (альманах «Лица», 4-1994) отмечается, что для Печерина филология была не профессией, а способом жизни; он жил как филолог – в словах, среди слов, и для него мироустройство определялось возможностями словоустройства, ибо в слове он видел суть и человека, и самой жизни. Печерин как-то обронил: «Вся моя жизнь сложилась из стихов Шиллера…»

Творчество – и свое, и чужое – было спасительным кругом в бушующем стихийном море. «Вот, – думал я, – вот единственное убежище от деспотизма! Запереться в какой-нибудь келье, да и разбирать старые рукописи» («Замогильные записки»).

Размышляя о судьбе России, Печерин не ищет каких-то особых путей ее развития, а считает, что ей следует идти «путем всемирного развития человечества». Славянофилы вызывали у него полное неприятие. Печерин утверждал, что время церквей прошло и «каждому человеку угодно, а государство должно полностью отказаться от всякого вмешательства в дела совести».

Выскажи кто-то эти идеи сегодня, то какая бы буря негодования и протеста поднялась. Но Печерин жил на свободном Западе и свободно высказывал свои мысли.

В Европе Печерин нашел родственную душу в лице князя Петра Владимировича Долгорукова (1816–1868), дерзнувшего «истину царям с улыбкой говорить», в частности потребовавшего освобождения крестьян с землей. У Печерина с Долгоруковым была длительная и интенсивная переписка по проблемам России, как ей развиваться дальше.

В июне 1864 года Печерин писал князю: «Почтеннейший Соотечественник…». И далее:

«Я никаких отрадных вестей не ожидаю из России, пока не переменят образа правления. Впрочем, я не знаю, что и думать о нашем народном характере. Граф де Метр сказал ужасную истину: «Chaque people a le gouveznement qu’elle merite – Каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает» (фр.).

Ведь самовластие кажется так по сердцу нашему народу. Как они любят прислуживаться, шпионствовать и пр. – как рукоплескать каждой мере жестокости! Вот что меня ужасало – вот от чего я бежал! Помилуйте! Если бы я остался в Москве, я бы теперь был почтенным профессором Московского университета.

 
И был толст, и был богат,
Носил бы стеганый халат
И пил бы за здоровье Муравьева!…»
 

Сноска для молодых читателей: Михаил Муравьев (1796– 1866), государственный деятель царской России, ярый крепостник, жестокий палач польского национально-освободительного восстания 1863 года. Вошел в историю под прозвищем Муравьев-Вешатель».

20 января 1855 года Печерин признается Долгорукову, что им «владеет чрезвычайный страх – страх сделаться старой женщиной. От этого страха я бежал из России… и этот страх заставляет меня оставить Дублин. А ведь кажется, в каком уголке земли я не мог бы жить спокойнее, независимее, комфортабельнее, чем здесь. Но ведь это безвыходная жизнь. Что сегодня и завтра, жизнь без ума и без борьбы. Мне не с кем поменяться мыслями…»

По Лермонтову:

 
А он, мятежный, просит бури,
Как будто в буре есть покой…
 

Печерин постоянно жаловался Долгорукову, что годы проходят и что жизнь наша быстро летит к роковому пределу. «Al termine vola (я лечу к своему концу – итал.), как говорил Dante».

Жизнь действительно летела к концу, и Владимир Печерин в конце концов нашел упокоение весною 1886 года на одном из старых кладбищ Дублина, немного не дожив до 78 лет. Удивительно, но русский человек Печерин похоронен в Дублине, а великий дублинец – писатель Джеймс Джойс, этот Одиссей и Улисс, окончил свой жизненный путь в Цюрихе. Превратности судьбы и мятежного духа.

Евгений Евтушенко посвятил Печерину строки:

 
Он Достоевским был замечен,
А может быть, на небесах…
 

Евтушенко прав: судьба Печерина перекликается со многими героями Федора Михайловича. Печерин как князь Мышкин, сбежавший из России от бесов и прочих российских упырей…

***

А теперь из далекого прошлого перенесемся в недавнее прошлое, свидетелями которого были многие сегодняшние люди, в основном пенсионеры, конечно, и оно, это недавнее время, уже затуманено в памяти. Немного проясним его. Вот краткая хроника 60-х годов (книга Юрия Безелянского «Огненный век», издательство «Пашков дом», 2001).

1960–1969

 
А что еще надо для нашей свободы? –
Бутылка вина, разговор до утра…
И помнятся шестидесятые годы –
Железной страны золотая пора.
 

Евгений Блажеевский

 
Невозвращенства в Россию нету.
Из сердца собственного не сбежишь.
 

Евгений Евтушенко

Писатели Петр Вайль и Александр Генис в связи с выходом своей книги «60-е. Мир советского человека», говорили, что 60-е годы были последним всплеском истинного коммунизма.

11 октября 1961 года закончил работу ХХП съезд КПСС, съезд «строителей коммунизма», как писали тогда газеты. Партийный форум принял новую программу партии, в которую был включен Моральный кодекс строителей коммунизма (его стали изучать в школах, институтах и по месту работы). По постановлению съезда из Мавзолея ночью вынесли мумию Сталина и захоронили ее у Кремлевской стены. Через год в «Правде» было опубликовано стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина», которое мгновенно стало знаменитым: «Покуда наследники Сталина есть на земле, мне будет казаться, что Сталин еще в Мавзолее».

12 апреля 1961 года – Юрий Гагарин в космосе.

Как писал Александр Твардовский:

 
Ах, этот день двенадцатый апреля,
Как он пронесся по людским сердцам.
Казалось, мир невольно стал добрее,
Своей победой потрясенный сам.
 

14 апреля состоялась встреча первого космонавта на Красной площади. Такого праздника не было с 9 мая 1945 года! И все десятилетие прошло под знаком космических побед. Герман Титов, Валентина Терешкова, Алексей Леонов…

Но международные дела были далеко не лучезарными. 1 мая 1960 года ракетчики ПВО сбили над Уралом американский самолет-разведчик U-2, этот инцидент привел к резкому охлаждению отношений между СССР и США. 23 сентября того же года Хрущев стучал ботинком по столу в ООН, и эта выходка нашего лидера обошлась советской делегации в 10 тысяч долларов штрафа.

В октябре 1962-го весь мир встал на уши: Карибский кризис! Противостояние двух великих держав! Планета похолодела от ужаса возможной ядерной войны из-за советских ракет, тайком доставленных на Кубу. Но, слава богу, у Хрущева и Джона Кеннеди хватило разума вовремя остановиться. Этого разума не хватило шесть лет спустя, в августе 1968-го, Брежневу и его соратникам. Правителей Кремля обуял страх перед Пражской весной – а вдруг она докатится и до нас? Согласно «доктрине Брежнева», советские танки вошли в Прагу. Решение о вторжении было принято на заседании Политбюро ЦК КПСС 17 августа, после того как угрозы, шантаж и выкручивание рук не заставили пражских реформаторов отказаться от построения социализма с человеческим лицом. Лишь через 21 год, в 1989-м, мы признали, что оккупация Чехословакии была ошибкой.

Еще одна кровавая страница истории была написана 2 марта 1969 года и в последующие дни: пограничная война на острове Даманский. Дембеля 1969 года распевали песню:

 
На Уссури под солнцем тает лед,
Весна смешала голубые краски…
Но кто, скажите, кто же нам вернет
Тех, кто погиб на острове Даманском?
 

У вождей тоже было все непросто. 17 апреля 1964 года шумно и торжественно отметили 70-летие Никиты Хрущева, а 14 октября, всего лишь через полгода, те, кто его обнимал, отстранили дорогого Никиту Сергеевича от власти. Заодно пострадал и зять Хрущева – главный редактор газеты «Известия» Алексей Аджубей. Он был одним из первых, кто пытался переделать советскую журналистику, превратить ее из ангажированной и скучной в свободную и интересную. Не дали.

60-е – это годы активного диссидентства. Днем рождения правозащитного движения считается 5 декабря 1965-го, когда на Пушкинской площади в Москве состоялась первая за время существования советской власти демонстрация под лозунгами «Уважайте Советскую Конституцию!», «Требуем гласности суда над Синявским и Даниэлем». Что натворили Андрей Синявский и Юлий Даниэль? Они опубликовали свои сочинения за рубежом – тогда это был страшный идеологический криминал.

1964 год – генерал Петр Григоренко помещен в психиатрическую больницу за смелое выступление на районной партконференции.

В 1968-м академик Сахаров не побоялся передать на Запад свои статьи «Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе».

25 августа 1968 года восьмерка отважных – Лариса Богораз, Вадим Делоне, Татьяна Баева, Павел Литвинов, Владимир Дремлюга, Константин Бабицкий, Виктор Файнберг и Наталья Горбаневская – вышли на Красную площадь, протестуя против вторжения советских войск в Чехословакию.

А несколько лет ранее был другой протест – рабочих Новочеркасска, которые вышли на улицы 1 июня 1962 года под лозунгом «Мясо, масло, повышение зарплаты!». Поводом стало очередное повышение цен. Против митингующих бросили солдат, итог: 24 человека погибли, 39 ранено, сотни людей арестованы. Печать об этом не распространялась, все держалось в тайне, и лишь спустя три десятилетия народ узнал правду. Кстати, нашелся один офицер – фронтовик, Герой Советского Союза Матвей Шапошников, который отказался стрелять в безоружных рабочих.

Экономику страны в 60-е лихорадило: постоянные реорганизации, неэффективное сельское хозяйство. С 1965-го начали проводить косыгинские реформы, но остановились на полпути и к середине 70-х получили полный застой.

Культурная жизнь – бурная. Спектаклем «Добрый человек из Сезуана» открылся 23 апреля 1964 года театр Юрия Любимова на Таганке. Вся Москва бросилась смотреть и обсуждать спектакли нового театра: «Антимиры», «Жизнь Галилея», «Пугачев», «Тартюф», «Час пик» – один злободневнее другого!

Был еще Манеж и крутой разговор с художниками, который провел Никита Сергеевич. Знаменитые «пидарасы и абстракционисты!».

Пожалуй, самая главная книга 60-х – новомирская повесть, появившаяся в ноябре 1962-го, – «Один день Ивана Денисовича». Никому еще тогда не известного Александра Исаевича Солженицына.

***

В приведенную выше хронику много можно чего добавить, к примеру факты из книги правозащитницы Людмилы Алексеевой «История инакомыслия в СССР» (1992, Вильнюс – Москва). В книге 300 страниц убористого текста. Есть даже стихотворные строчки:

 
На кладбище расстрелянных иллюзий
Уж не осталось места для могил.
 

Это из стихотворения украинского поэта-шестидесятника Василия Симоненко, умершего в 1961 году в 39-летнем возрасте.

Итак, несколько добавлений.

1 марта 1960 года в Малоярославце Калужской области умерла Ксения Каховская, женщина необычной судьбы: в 1907–1917 годах – политкаторжанка, в 1917–1918 – российская революционерка, член партии эсеров. В 18-м она организовала убийство командующего войсками на Украине фельдмаршала Германа фон Эйхгорна, попала в тюрьму к немцам, а после освобождения была арестована уже ЧК. Была освобождена по вмешательству Ленина, вождю понравилось, что Каховская замышляла убийство Деникина. На свободе пробыла недолго: с 1921-го по 1956-й находилась в тюрьмах, лагерях и ссылках. Всего в неволе и в изгнании Каховская провела 45 лет.

19 февраля 1965 года состоялась первая публичная акция творческого объединения молодых поэтов и художников СМОГ («Самое молодое общество гениев») – поэтический вечер и выставка в Москве в библиотеке имени Фурманова. Залы библиотеки были оформлены картинами смогистов, эпатирующих фрагментами из их манифеста и стихов. Власти преследовали молодых бунтарей – исключали из институтов, высылали из Москвы, помещали в психиатрические больницы. Объединение прекратило свое существование в 1966 году.

И еще.

В июне 1969 года в Москве на площади Маяковского был открыт памятник поэту. Молодежь сразу потянулась к нему почитать стихи. Москвичам это новшество понравилось, и вскоре чтение получило официальное признание. Впервые у памятника Маяковскому появились юные Владимир Буковский, Юрий Галансков и другие будущие знаменитые диссиденты. Власть все это поэтическое бунтарство терпела до определенного времени.

Вспоминает Буковский: «Все длилось год – с 1960-го по 1961-й. Собирались довольно регулярно: каждую неделю, обычно по субботам или по воскресеньям. Нас всех забирали часто, несмотря на все меры, которые мы предпринимали для того, чтобы уйти от «блюстителей порядка». А потом был такой период, когда они решили всех нас бить. Ловили по дороге домой – они уже примерно знали, где мы жили, когда расходимся, каким путем идем домой. Они ловят – и в машину, в свой подвальчик – бить. Несколько человек прошли через это. Били, а потом отпускали. Занимался этим комсомольский оперативный отряд. КГБ был как бы в стороне. Его люди были ведущими, оперативниками, разработчиками. Сами не лезли… Все закончилось осенью 1961-го, надвигался ХХII съезд. Памятник Маяковскому был закрыт – вокруг ездили уборочные машины, иногда стояли цепи милиции. Да и нам было не до того: начались аресты, допросы. Я тогда после суда уехал в Сибирь…»

Судьба только одного пострадавшего:

6 октября 1961 года был арестован Владимир Осипов и тут же исключен с 4-го курса истфака МГУ за протест против ареста органами КГБ его товарища и организацию встреч и дискуссий на площади Маяковского. Осипов был осужден по статье 70 УК РСФСР – «Антисоветская агитация и пропаганда» на 7 лет. Почти по Маяковскому: «И жизнь хороша, и жить хорошо».

Еще бы: освободился из ГУЛАГа и снова взялся издавать самиздатские журналы «Вече» и «Земля» (до этого были «Бумеранг» и «Феникс»). В 1974 году Осипова вновь арестовали и впаяли 8 лет…

Период диссидентства выпестовал многих отважных людей, о которых расскажем в дальнейшем по годам их эмиграции из Союза. А сейчас упомянем хотя бы Ирину Каплун (1950–1980), студентку филфака МГУ. Изготовляла листовки против ресталинизации, разоблачала методы психиатрии в политических целях. Разумеется, преследовалась. Погибла в автокатастрофе. И не она одна. Мераб Костава (1939–1989), музыковед. Боролся за права человека в Грузии. Дважды побывал в ссылке и в лагере. И тоже гибель в автокатастрофе. Неожиданные автокатастрофы. Еще ранее был убит подобным образом и большой артист Соломон Михоэлс.

Диссидентство

При жестоком режиме Сталина никакого диссидентства не было и в помине. Но после смерти диктатора и тирана наступила оттепель: ослабление гаек и дуновение ветерка свободы и, как следствие, зарождение диссидентства. Любопытно, как трактовалось это понятие в 1-м томе трехтомного Энциклопедического словаря (1963):

«ДИССИДЕНТЫ (инакомыслящие): лица христианских исповеданий, от личных до господствующего. В середине века Д. называли противников католицизма, а со временем Реформации – лиц, не придерживающихся государственной религии».

В иллюстрированном Энциклопедическом словаре (1995) диссиденты (от лат. Dissidents – несогласные) не только противники государственной религии, но и противники существующего строя:

«ДИССИДЕНТЫ – название участников движения против тоталитарного режима в бывших социалистических странах в конце 1960-х – середине 80-х годов. В разных формах выступали за соблюдение прав и свобод человека и гражданина (правозащитники), против преследования инакомыслия, протестовали против ввода советских войск в Чехословакию (1968) и Афганистан (1979). Подвергались репрессиям со стороны властей, многие были осуждены по сфабрикованным обвинениям в шпионаже, госизмене и т.п., принудительно помещены в психиатрические лечебницы («карательная психиатрия»), высланы или вынуждены эмигрировать (В. Буковский, П. Григоренко, А. Сахаров, А. Солженицын и др.)».

Думаю, что сегодня формулировки про диссидентов уже другие, резко отрицательные: «пятая колонна», «вашингтонский обком», отщепенцы, предатели и прочее, включая ненормативную лексику. И почему брань? Потому что инакомыслящие – это другие. Инакодумающие, инакоговорящие, иначе ходящие и не желающие ходить общим строем, нога к ноге, голова к голове, и горланить бодрые патриотические песни: «Броня крепка, и танки наши быстры!..», Вперед – на Берлин!..

Инакомыслие – это бунт против бездушной и злой государственной машины. А если отбросить метафору, то можно сказать социологически точно: «Задачи тоталитарного государства – полностью подчинить человека, подавить его инициативу. Что бы он ни пытался делать сам, государство говорит: «Низзя». Политикой становится то, что к политике, казалось бы, не имеет отношения. Но в тоталитарном государстве политика – все, в том числе быт и семья» («Новая газета», 15 июня 2017 – Алексей Бабий, председатель Красноярского общества «Мемориал»).

Но хватит о проблемах и о пугающих материях, таких как тоталитаризм, автократия, самодержавие и прочие госустройства. Скажем вульгарно: ближе к телу. Приблизимся к судьбам отдельных фигур – персон, лиц, людей, диссидентов.

Трудный вопрос, как их отбирать и по какому принципу. Я решил связать их 60-ми годами, когда в их жизни произошли судьбоносные повороты. В феврале 1966 года Валерия Тарсиса лишили советского гражданства и выдворили из Советского Союза.

В марте 1967-го Светлана Аллилуева, дочь Сталина, находясь в Дели (Индия), попросила политического убежища. Весной 1968 года Аркадий Белинков из социалистической Венгрии сбежал в капиталистическую Европу. В июле 1968-го Анатолий Кузнецов, будучи в командировке, остался на Западе. Все четверо стали эмигрантами.

К этой четверке прибавим Валерию Новодворскую, которая не сбежала на Запад и которую не депортировали, но власть много раз ее жестоко наказывала, а она при этом не прогибалась. А началось ее диссидентство 5 декабря 1969 года, когда 19-летняя студентка Лера отважно разбрасывала антисоветские листовки на праздничном вечере в концертном зале Кремлевского Дворца съездов в честь Дня Конституции СССР.

***

Заканчивая персоналии 60-х, следует вспомнить и еще одного беглеца. Как там у Лермонтова в поэме «Мцыри»: «Гарун бежал быстрее лани…»

Не гарун, а советский журналист – Леонид Владимиров (Финкельштейн, 1924–2015). Во время войны партизанил, попал в ГУЛАГ. А после войны – журналист, печатался в научных журналах, писал о космосе. Во время командировки в 1966 году остался в Англии. Работал на радио «Свобода», радиостанции русской службы «Би-би-си». Перевел на русский язык книгу Конквеста «Большой террор».

Алексей Костерин (1896–1968) – не сбежал на Запад. Он один из ярких диссидентов. Писатель, участник Гражданской войны, коммунист. Узник сталинских лагерей. Участник движения за права крымских татар. Вышел из КПСС в 1968-м. Умер в Москве.

Так что есть принципиальная разница между диссидентами и, соответственно, борцами за права человека и просто шестидесятниками, которые не боролись с властью напрямую, а пытались добиться свободы с помощью статей, книг и стихов.

Три слова о шестидесятниках

Есть расхожее мнение, что шестидесятники – истинные ленинцы и боролись они за социализм с человеческим лицом. Это и Юрий Трифонов, и Чингиз Айтматов, и Василий Аксенов, и Булат Окуджава, конечно, Евтушенко с Вознесенским и т.д. О многих шестидесятниках разговор пойдет в книге. Ленин хороший, а Сталин плохой? Какая чушь! Но так многие считали в 60–70-е годы. В статье «Шестидесятники» («ЛГ», 7 августа 2002) писатель Олег Михайлов отмечает, что круг шестидесятников был очень узким и при этом забывают другие знаковые имена: философа-полиглота Дмитрия Ляликова, знатока Фрейда и Юнга; спившегося блистательного прозаика Юрия Казакова; сгоревшего от невозможности проявить себя поэта Анатолия Передреева; погибшего в психушке русского Вийона Сергея Чудакова; рано погибшего Николая Рубцова… «Им было некуда эмигрировать, и они – в большинстве своем – эмигрировали в смерть».

Ну а часть шестидесятников не только выжили, но и преуспели. Короче, у каждого была своя судьба. И у меня, разумеется, тоже, у «неизвестного шестидесятника», как написала одна газета. Мне выпала судьба стать неким летописцем Пименом; хотя бы частицу того, что было, зафиксировать и отразить в книгах…

Валерий Тарсис: свидетель палаты № 7

Забытое, неупоминаемое имя – Тарсис.

Википедия дает сухую справку: Валерий Яковлевич Тарсис (1906, Киев – 1983, Берн). Советский писатель, переводчик, диссидент. А далее хочется изложить своими словами, теплее, эмоциональнее.

Тарсис родился 23 сентября 1906 года. По матери он украинец, по отцу – грек. Коктейль кровей и неординарный мальчик. Отец работал в Баку на нефтяных предприятиях «Братья Нобель». Был арестован советской властью и погиб в лагере. А Валерий жил с клеймом «сын врага народа», но тем не менее окончил среднюю школу, затем историко-филологический факультет Ростовского университета. Специализировался на западноевропейской литературе и защитил кандидатскую диссертацию на тему «Поэзия раннего Ренессанса». Очевидно, в той работе мелькали такие блистательные имена, как Ариосто, Камоэнс, Боккаччо, Эразм Роттердамский, Петрарка… Возможно, Тарсис цитировал строки крупнейшего представителя литературы Возрождения португальца Луиша де Камоэнса:

 
О, смена встреч, свиданий и разлук!
Ты к цели шел усердным пилигримом,
Ты верен был, но все уходит дымом.
Ни жертв не ценит Время, ни заслуг.
 

По сути, стихи абсолютно не созвучные стране сиятельного социализма. А уж другие строки Камоэнса и вовсе антисоветские:

 
А в мире столько неполадок,
Как будто нас отверг Всевышний сам.
Все ясное, обычное, простое,
Все спуталось, и рухнули устои.
И жизни нет. Жизнь только снится нам.
 

Нет-нет. Это Тарсис уже тогда исповедовал антисоветизм. Какой Камоэнс и кому он нужен? Когда в стране радостно звучит «Шахтерский марш»:

 
От утра до утра
Веют в шахте ветра,
Звонкий уголь блестящ и кристален.
Мы победу в борьбе
Обещаем тебе,
Наш отец и учитель наш – Сталин!
 

Уверен: Тарсис таких песен не пел и даже легонько не подпевал. Он весь был устремлен в другую сторону, и неслучайно его первая книга была справочником «Современные иностранные писатели». В 1938-м в «Новом мире» вышла первая повесть – «Дездемона» Работал в 30-е годы Тарсис редактором в престижном издательстве «Художественная литература» – «Худлите», как тогда говорили. Тарсис владел шестью иностранными языками и много переводил. Переводческая поденщина. Переводил, в частности, Лао Цзы.

В Отечественную войну был корреспондентом армейской газеты. Участвовал в Сталинградской битве, был ранен и около года пролежал в госпитале. После войны Тарсис окончательно расстался с иллюзиями насчет того, в какой стране живет. Увы, несвободной. Вступил в конфликт с властями, добивался разрешения покинуть СССР еще в 1961 году.

«Он опускался по лестнице разочарований и, куда ни направлял свой взгляд, всюду видел ложь, фальшь, произвол и хамство» (Вл. Батшев. Журнал «Столица», 26-1992). Тарсис писал каждый день. Писал и складывал написанное в ящик стола. Рукописи фотографировал и тайно отправлял за границу. Он понимал: то, что он пишет, никогда не увидит свет в СССР. Тарсис не скрывал от близких и знакомых своих тайных желаний печататься «там». Кто знал об этом, пугались, другие посмеивались, третьи крутили пальцем у виска, мол, совсем спятил. Тарсис остался верен себе, он обратился к западным издательствам, и одной из первых книг за кордон попала повесть «Сказание о синей мухе».

Когда власть узнала о выходе книг Тарсиса на Западе, она крайне возмутилась. Хрущев лично распорядился, чтобы этого «пачкуна и хулителя нашей прекрасной страны» отправили в психбольницу имени Кащенко. Произошло это 23 августа 1962 года и вызвало на Западе волну возмущения: за что? За непонравившиеся книги? И многие ужаснулись повторению истории с Чаадаевым: в царское и в советское время, кто критикует власть, тот сумасшедший?

Общественность Запада заставила советское правительство в марте 63-го выпустить якобы сумасшедшего писателя из психушки. Валерий Тарсис, находясь, разумеется, в здравом уме и памяти, тут же объявил о своем выходе из КПСС и из Союза писателей СССР. А свое семимесячное пребывание в психбольнице красочно изложил в повести «Палата № 7».

Совпадение или нет, но в 1966 году Владимир Высоцкий написал «Песню о сумасшедшем доме»:

 
Сказал себе я: брось писать, -
но руки сами просятся…
 

И примечательные строки в «Песне»:

 
Вчера в палате номер семь
один свихнулся насовсем –
кричал: «Даешь Америку!..»
 

Валерий Тарсис предпочел Швейцарию, но это произошло позднее.

Но вернемся к книге Тарсиса. Изданная на Западе «Палата № 7» произвела эффект разорвавшейся бомбы. До этого за рубежом не знали, что психиатрию в Советском Союзе превратили в карательную и использовали для политических целей. Одна из английских газет написала: «Из «Палаты № 6» Россия перешагнула в «Палату № 7».

Власть поняла, что писатель неисправим в своих взглядах, и в 1968 году Тарсису предоставили право на выезд за границу. Разрешение подписано 7 февраля, а через 12 дней, 19 февраля, когда уже Тарсис находился в летящем самолете, вдогонку последовало решение лишить его советского гражданства и права на возвращение в Советский Союз «за поступки, порочащие гражданина СССР». Собственно говоря, за то, что он писал.

Был Тарсис – нет Тарсиса, и власть вздохнула с облегчением до появления нового возмутителя спокойствия в Датском королевстве. А Валерий Тарсис вначале обосновался в ФРГ, а затем перебрался в Швейцарию. К тому времени он расстался с первой женой Розой, племянницей командующего советской авиацией Алкниса. Во время войны она работала в госпитале, куда Тарсис попал из-за серьезного ранения, и, по существу, выходила его. Выздоровев, Тарсис женился на ней. Впоследствии их брак распался, вполне возможно, из-за диссидентских идей и затей писателя. Вторично Тарсис женился уже в Швейцарии на швейцарской подданной Ханни, которая взяла фамилию мужа, русского диссидента и бунтаря.

В эмиграции Тарсис прожил 17 лет, и умер Валерий Яковлевич 3 марта 1983 года у себя дома в Берне от разрыва сердца в возрасте 76 лет. Жил в Швейцарии тихо и мирно, вдосталь купаясь в своей творческой работе. Проблем с публикациями не было. Тарсис написал и издал немало книг: «Столкновение с зеркалом», «Недалеко от Москвы», «Флорентийская лилия». Две книги из девяти задуманной им серии «Рискованная жизнь Валентина Алмазова». Остался незаконченным роман «Мои братья Карамазовы».

Примечательно то, что все эти книги успеха не имели по сравнению с «Палатой № 7». Швейцарский уют и достаток не способствовали возникновению писательского драйва.

Светлана Аллилуева: дочь вождя

19 декабря 1966 года – последний день Светланы Аллилуевой в Советском Союзе. Возмездие судьбы: дочь Сталина не захотела жить на родине.

В книге «Только один день» (Принстон, США) Светлана Иосифовна писала:

«Я не думала 19 декабря 1966 года, что это будет мой последний лень в Москве и в России. И уж, конечно, не предполагал мой сын Ося, его жена Леночка, моя Катя и никто из друзей, зашедших в этот день повидать меня перед отъездом. День был очень холодным… «Правда ли, правда, что сегодня улетаешь?» Это было действительно невероятным, что мне разрешили отвезти в Индию прах моего мужа, поэтому многие не могли никак поверить… Это была моя первая поездка за границу, не считая 10 дней, проведенных летом 1947-го в гостях у брата, стоявшего с авиационным корпусом в Восточной Германии (у Василия Сталина. – Ю.Б.)…

…Аудиенция с Косыгиным закончилась в пять минут: мне разрешено было ехать при условии, что я буду избегать контактов с прессой. Разговор был неприятен нам обоим, и мы быстро его закончили…»

Тут следует сказать, что сначала Аллилуевой отказали увезти больного Брадежа Сингха на родину, в Индию, а потом, после долгих, очевидно, колебаний разрешение на поездку для оказания последних почестей все же было получено.

Далее последовал настоящий детектив с отъездом, в результате которого Аллилуева оказалась на Западе. Краткое время она находилась в Швейцарии, где сожгла советский паспорт и приняла православие (назло всем коммунистическим вождям в Кремле?..). Затем были Соединенные Штаты, где в публикации «Двадцать писем к другу» Аллилуева рассказала о своем отце, диктаторе и тиране, и о кремлевской жизни. В серии статей и телеинтервью осудила всю коммунистическую систему как бесчеловечную…

Ровно год спустя, 19 декабря 1967 года, за столиком в ресторане в Принстоне Аллилуева сказала своим новым американским друзьям: «А знаете, ведь только один год назад в этот день я уезжала из Москвы… Какая вьюга мела! Мой сын провожал меня поздно ночью в аэропорт. Мог ли кто-нибудь вообразить тогда, что я появлюсь в Принстоне и будем сидеть за столом с вами?» «Давайте выпьем за этот год свободы», – сказал Луи Фишер. И мы все трое подняли наши бокалы…»

Тут надо сказать, что Луи Фишер, американский кремлелолог, бывший коммунист и говорящий по-русски, стал очередным мужем Светланы Аллилуевой.

А кто был первым? В 16 лет Светлана влюбилась в сценариста и военного корреспондента Алексея Каплера, который был на 20 лет ее старше. Сталин, ненавидевший евреев, упек Каплера на 10 лет в ГУЛАГ. А первым официальным мужем Светланы стал студент МГИМО Григорий Морозов, тоже еврей. Сталин не пожелал ни разу увидеть своего зятя. От этого брака родился сын Иосиф, названный в честь грозного деда. Через два года Светлана развелась с Морозовым и вышла замуж за сына соратника отца Андрея Жданова – Юрия Жданова. Родилась дочь Катя. Потом был третий, гражданский брак, с Иваном (Джоником) Сванидзе, сыном Александра Сванидзе, соратника Сталина, им же и казненного.

В кремлевской больнице Светлана встретила индийского коммуниста-интеллигента Брадежа Сингха, почти на 30 лет ее старше. И новая любовь. Пыталась выйти за него замуж, но брак не разрешили, и вскоре Сингх умер… Очередным мужем, уже в Америке, и стал Луи Фишер, который причинил Аллилуевой ужасные страдания. После его смерти в 1970 году Аллилуева вышла замуж за американского архитектора Вильяма Лесли Петерса и в следующем году родила дочь Ольгу. На этом драматические перипетии не закончились. Петерс оказался хиппи и желал, чтобы его жена жила с ним в общей коммуне, и постоянно тянул из нее деньги. Брак развалился через два года.

Затем Аллилуева появилась с дочерью Ольгой в Москве.

16 ноября 1984 года состоялась в Москве встреча Светланы Аллилуевой с советскими и иностранными журналистами. Она рассказала, что «основной причиной совершенных ошибок и заблуждений – решение покинуть 17 лет назад Советский Союз – явилась слепая идеализация ею так называемого свободного мира. Аллилуева решительно отвергла всякие домыслы и спекуляции, распространяемые на Западе относительно ее возвращения в СССР якобы «под нажимом». «Мое решение вернуться на Родину к моим детям, внукам, многочисленным родным и к незабываемым друзьям есть решение лично мое, решение человеческое, а не политическое… Я не политик…. Даже мое «невозвращенство» в 1967 году было основано не на политических, а на человеческих мотивах… В те годы я отдала дань слепой идеализации так называемого свободного мира – того мира, с которым мое поколение совершенно не было знакомо… Там я попала в руки бизнесменов, адвокатов, политических дельцов и издателей, которые превратили имя моего отца и мою жизнь в сенсационный товар…»

«Все эти годы, – сказала Светлана Аллилуева, – меня не покидало чувство глубокой вины. Сколько я ни старалась вполне искренне жить так, как все американцы, и «наслаждаться жизнью», у меня этого не получалось… Моя 13-летняя дочь здесь со мной в СССР… Ее отец, архитектор Уильям Петерс, англичанин, женился на мне, надеясь на миллионы… Мой брак распался очень скоро… Прошу всех понять, что я вернулась в город, где родилась почти 59 лет назад. Здесь моя школа, мой университет, мои друзья, дети и внуки… Я наконец дома. ЧЕГО ВАМ ЕЩЕ?.. Нас приняли, как принимали блудного сына в библейские времена. Просьба о гражданстве удовлетворена быстро. Я надеюсь жить тихой частной жизнью…»

И обращаясь к иностранным журналистам, Аллилуева попросила: «Давайте же после этой встречи оставим друг друга в покое и займемся своими текущими делами» («Московские новости», 21 ноября 1984).

Но тихой мирной жизни не получилось. И надежды на близкие отношения с оставленными на родине детьми не сбылись. Да и отношения с советским правительством не сложились, и Аллилуева покинула Москву и поселилась в Грузии, где свое 60-летие отметила в помещении музея Сталина в Гори.

Но и в Тбилиси она не прижилась: через неполные два года в СССР Светлана Аллилуева написала письмо в ЦК КПСС с просьбой разрешить ей выезд за границу. После некоторых проволочек и мытарств в ноябре 1986-го ей было разрешено вернуться в США. Уехав, дочь вождя еще раз продемонстрировала свой резкий и непредсказуемый характер: она отказалась от гражданства СССР. Не будем спрашивать: а как же Родина, где школа, университет и все родное? Дело было, наверное, не только в неудаче человеческих контактов, но, очевидно, в общей атмосфере страны, от которой Аллилуева отвыкла.

Уехала Светлана Иосифовна и пропала. Ходили слухи, что живет она то ли в Англии, то ли в Америке, то ли в Швейцарии. Что перенесла инсульт. А потом следы ее обнаружились в Америке, в Висконсине, в «доме поддержки престарелых» города Мадисон под именем Ланы Петерс (это имя она взяла себе, когда вышла замуж в 1970-м за Уильяма Петерса). Живет дочь «брутального диктатора», как называют американские журналисты Сталина, в однокомнатной квартирке обособленно и одиноко. Читает книги, слушает радио, гуляет с палочкой (ноги болят). Не любит телевизор и яростно костерит советскую власть. Написала довольно жесткие мемуары о Сталине. Избегает общения с журналистами. Лишь в 2008 году ее уговорили сняться в документальном фильме «Светлана о Светлане».

Дочь вождя, диктатора и тирана, носившая в разное время разные имена и фамилии: Светлана-Фотина-Лана Аллилуева-Петерс, – скончалась 22 ноября 2011 года в доме престарелых в уже упомянутом штате Висконсин от рака в возрасте 85 лет. Затем по желанию дочери ее прах был отправлен в Портленд, штат Орегон.

Так завершилась жизнь дочери Надежды Аллилуевой (то ли покончившей с собой в далеком 1932 году, то ли убитой самим вождем) и Иосифа Сталина. А родилась она 28 февраля 1926 года.

«Смерть превращает жизнь в судьбу», – говорил Андре Моруа. В случае Светланы Аллилуевой – удивительную судьбу с драматическими поворотами.

Аркадий Белинков: легенда советской интеллигенции

И кто является этой легендой? Николай Островский? Александр Фадеев? Михаил Шолохов?.. Нет, нет и нет! Даже не Осип Мандельштам, не Ахматова и не Пастернак. И не бедная, зажатая в вечном гетто Марина Цветаева. Да, все они творили. Страдали. Строили свою жизнь, как им позволяла эпоха. Но они не бросали вызов судьбе, не боролись с властью, не выносили смертный вердикт режиму. А вот Аркадий Белинков бросил дерзкий вызов системе и вынес ей приговор, будучи обвиненным и жертвой, а отнюдь не прокурором и судьей.

«Безумству храбрых поем мы песню!» Это Горький. А Пастернак пытался определить безумца, взявшегося за слово как за сверкающий на солнце топор: «А сзади, в зареве, дурак, герой, интеллигент…» Белинкова можно определить именно так: человек не от мира сего, герой-одиночка и, конечно, истинно русский интеллигент с широким взглядом на порядок вещей. Он и своим внешним видом, манерами походил на старорежимного интеллигента в пенсне а-ля Чехов: неизменная шляпа, почти изысканная одежда, мягкая церемониальность в обращении с людьми: «Полноте, голубчик! Это же Россия!» Короче, необыкновенный, причудливый, экстравагантный человек – Аркадий Викторович Белинков.

Конечно, Белинков – легенда. Но легенда лишь для узкого литературного круга. Писатель, литературовед. Но писатель необычный, а литературовед вообще удивительный. Скорее даже не литературовед, а исследователь литературного процесса в контексте истории страны и государства, и избранный им способ повествования бесконечно далек от традиционного литературоведческого языка.

Но позволено ли сказать социуму то, что ты видишь и как понимаешь происходящее вокруг тебя и в мире? В советские времена – категорически нет! Увиденная картинка и подпись под ней непременно должны пройти цензурные ворота. И сезам может не отвориться… Это возмущало и даже бесило Белинкова. Возмущаясь, он терял свою интеллигентность и переходил на базарный крик.

Когда стало окончательно ясно, что Белинков кардинально разошелся с советской литературой, он написал страстное письмо в Союз советских писателей (20 июня 1968). Вот отдельные фрагменты из этого пылающего гневом документа:

«…Нужно было уничтожить все, что носило блеск дара, ибо дар нетерпим ко злу. Стране навязывали тягчайшее зло: царствование бездарностей, Союз писателей был придуман для того, чтобы управлять литературой (ставшей наконец «частью общепролетарского дела»)… Власти нужно было воспитать злобных и преданных скотов, готовых развязывать войны, убивать инакомыслящих и единомышленников, дуть в торжественную фанфару славы замечательного человека, которому удалось истребить самое большое количество людей на земле…

Советская власть неисправима, неизлечима. Ее смысл и цель – в безраздельном и безудержном господстве над людьми, и поэтому свое полное и совершенное выражение она получила в тиранах, из которых Ленин еще не все мог, потому что не успел уничтожить оппозицию, а Сталин мог все, потому что оппозицию уничтожил. Сталин стал самым чистым, самым высоким и самым выразительным воплощением советской власти. Он – ее символ, портрет, знамя…

…Нужна сильная личность, чтобы обуздать наконец этих вечных врагов полицейского государства – этих мальчишек, художников, поэтов, евреев. И сильная личность действительно начинает всегда с обуздания их…

Существа, стоящие во главе Советского государства, душат свободу, растаптывают человеческое достоинство и истребляют национальную культуру не только потому, что они плохие политики, но и потому, что они обречены душить, растаптывать и уничтожать…

Страна рабов, страна господ… Страшно с вами рядом, читать ваши книги, ходить по вашим улицам…».

И в конце письма:

«…без меня, без меня. Ни вам, ни мне разлука не принесет горечи и печали. А расправиться со мной вы успеете этой ночью.

Я возвращаю вам билет Союза писателей СССР, потому что считаю недостойным честного человека пребывание в организации, с собачьей преданностью служащей самому жестокому, бесчеловечному и беспощадному политическому режиму всех веков человеческой истории… бездарное и шумное, бьющее в неумолкающий барабан побед и успехов бесплодное и беспощадное государство».

Легко представить, как кто-то из руководителей Союза писателей читал письмо Белинкова, брезгливо морщился, нервно закуривал и негодовал: «Пасквилянт!.. Антисоветчик!.. Вражина!.. к стенке бы его и шлепнуть!..» Бросал папиросу и с раздражением нажимал кнопку звонка, вызывая секретаршу: «Принесите мне чай с лимоном!» Потом жадно пил большими глотками и, никак не успокоившись, включал радиоприемник. И снизошла партийная благодать: из радиоприемника зазвучал мощный и уверенный голос:

 
За столом никто у нас не лишний.
По заслугам каждый награжден.
Золотыми буквами мы пишем
Всенародный Сталинский Закон.
 
 
Этих слов величие и славу
Никакие годы не сотрут.
Человек всегда имеет право
На ученье, отдых и на труд
 

С каждым словом песни босс от литературы светлел лицом и, когда грянул припев, тихонечко стал подпевать, постепенно форсируя звук собственного голоса:

 
Широка страна моя родная,
Много в ней лесов полей и рек,
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек…
 

«Ай да Лебедев! Ай да Кумач! Какие прекрасные слова сочинил!» – громко, на всю комнату сказал руководитель Союза советских писателей, обращаясь к невидимой аудитории, и сбросил со стола письмо Белинкова…

Это, можно сказать, видение из прошлого. А ныне кто-то из молодых все свои эмоции от письма Белинкова сведет к короткому «Круто!». Круто – это почти ничего. Письмо Аркадия Белинкова – это монолог воина, идущего на смертельную схватку с Голиафом и точно знающего, что ему не победить. Но какая сладость – погибнуть в неравной схватке с сильным врагом…

И откуда берутся подобные смельчаки-смертники, от Аввакума до Белинкова? Отвечаю: из народных масс, они – дети обычных родителей и отнюдь не потомки греческих богов.

Аркадий Викторович Белинков родился 29 сентября 1921 года в Москве в семье рядовых еврейских интеллигентов. Мать, Мирра Наумовна, принадлежала к комсомолкам 20-х годов, никогда не держала в руках револьвера, но остро чувствовала правду и защищала справедливость. Педагог по образованию и сотрудница научного центра детской книги. А еще вела шахматный кружок при Доме юных пионеров. Отец, Виктор Лазаревич, неприметный и тихий экономист, работник Госплана и Наркомата легкой промышленности. Ничем особенно не выделялся. А вот сын!..

Аркадий Беленков с детства страдал пороком сердца, но это не помешало его творчеству. Начинал как романтик, но быстро расстался с романтическими мечтаниями. Учился в Ленинградском институте имени Горького и в МГУ. На фронт ушел добровольцем. В качестве корреспондента ТАСС входил в комиссию, занимающуюся расследованием разрушений, причиненных немецкими войсками историческим памятникам.

Но все годы войны Белинкова не отпускали чары любимой литературы. Он был рожден литературой, дышал литературой и жил ради нее. В качестве дипломной работы написал роман «Черновик чувств». И с удовольствием читал его знакомым и студентам. Естественно, нашлись доносчики и сообщили, куда следует.

«В ноябре-декабре 1942 года Белинков у себя на квартире читал мне рукопись романа «Черновик чувств» и отдельные свои стихи. В «Черновике чувств» Белинков протаскивает мысль, что у него с героиней во время войны должна быть личная жизнь и окружающие события и действительность его не интересуют… Роман написан в виде анекдотов и весьма вычурным языком. Белинков хвалился, что этот роман будто бы понравился писателям Шкловскому и Асееву…»

Роман «Черновик чувств» был аполитичным и нарушал все нормы и правила военного времени: где враг? Где доблесть сражающихся воинов? Где патриотические призывы?.. Ничего этого нет. А что есть? Главные герои – Аркадий (полное совпадение героя романа и его автора) и две дамы – Марина и Литература. С Мариной герой ведет разговоры о книгах, о живописи, о музыке и философии. А Литературой постоянно восхищается.

«Я был разрушителем и понимал, что если бы я родился 35 лет назад, то, вероятно, стал бы революционером. Хотя бы из одного чувства оппозиционности. Но теперь, из тех же соображений, я никак не могу быть революционером.

– Милый мой! Милый! Вас непременно посадят! Конечно, посадят! Господи! Сколько вы говорите лишнего! И с кем! С половыми о декадентах…»

Не случайно, а сознательно Белинков взял эпиграфом к своему «Черновику» слова Пастернака:

 
Опасно в дни великого совета,
Где высшей страсти отданы места,
Оставлена вакансия поэта,
Она опасна, если не пуста.
 

Понимая и предчувствуя все это, Белинков смело двинулся по краю бездны. Шел 1943 год, полыхала война, а он вытащил на свет свой «Черновик чувств» и вызвал, естественно, совсем иные чувства у правильно мыслящих людей. Сначала Белинкова выгнали из комсомола. На общей проработке мятежного молодого писателя директор Литинститута напомнил ему о работе Ленина, о партийности и массовости литературы, на что Белинков дерзко ответил: «Я с Лениным не согласен». 29 января 1944 года последовал арест. На допросах Белинков продолжал упорствовать и утверждать, что литература должна быть оторванной от действительности и не зависеть от нее:

«Литература должна развиваться по своим собственным, свойственным ей законам, не зависящим от действительности и социальной среды».

У охранительных органов было другое мнение, они посчитали роман Белинкова, стихи и другие изъятые у него бумаги, а также то, что он вел литературный кружок, «антисоветской деятельностью» с беспощадным приговором: расстрел!.. За талантливого молодого человека вступились Алексей Толстой и Виктор Шкловский, и им удалось смягчить приговор: всего лишь 8 лет лагерей.

В лагере под Карагандой Белинков проявил себя стойко, не прогнулся и не застрессовал. У этого изящного, миниатюрного «гнилого» интеллигента оказалась крепкая мужская суть. В лагере он прошел все общие работы, потом был определен в помощники фельдшера и даже тайно писал рассказ «Человечье мясо», пьесу «Роль труда в процессе превращения человека в обезьяну» (вызов дарвинизму и марксизму), едкий памфлет «Россия и Черт».

Бдительные надзиратели обнаружили рукописи, и Белинкову вынесли 28 августа 1951 года новый приговор: 25 лет заключения. За то, что «занимался изготовлением и хранением рукописей антисоветско-террористического содержания». И Белинков был отправлен в лагерь строгого режима в Спасске. Итого 33 года жизни без свободы, в неволе…

Но история сжалилась над ним и другими жертвами режима: в марте 1953 года умер Сталин, и из тюрем и лагерей по амнистии стали возвращаться невинно осужденные люди.

Осенью 1956-го получил свободу и Белинков. Ему исполнилось 35 лет. Он вернулся в Москву спустя 13 лет. Был восстановлен в Литературном институте. Ему предстояло пройти четыре курса, сдать госэкзамены, защитить диплом. Все это Белинков сделал меньше чем за полтора месяца. В течение трех недель он сдал на пятерки все зачеты и экзамены, причем сдавал не готовясь – все, что нужно было знать, он прочел и запомнил еще до войны. Сдавал по несколько экзаменов в день. Выпускные – по истории русской и советской литературы и по политическим дисциплинам – тоже сдал в один день. Оставался диплом. Конспект написанного в лагере «Тынянова» на 100 страницах Белинков набросал за неделю. Защита прошла на ура, и ему вручили диплом с отличием.

Нового преподавателя студенты встретили восторженно и слагали о нем легенды на свой лад, что на фронте заслужил награды и критиковал самого Сталина за неумелое руководство Красной армией. Но больше всего студентам импонировало то, что Белинков обладал феноменальной эрудицией и такой же феноменальной памятью: слушать его лекции было захватывающе интересно. А самого Белинкова тянуло к другому, к письменному столу. И он целиком сосредоточился на научно-исследовательской работе. В частности, подготовил статью об Александре Блоке для первого тома Литературной энциклопедии. Но главное для Белинкова, конечно, своя книга.

О любимом Юрии Тынянове Белинков начал писать еще в лагере в голове, полагаясь исключительно на память; выйдя на волю, записал то, что было уже сделано. Тынянов был для Белинкова кумиром еще со студенческих лет. В герое тыняновского романа «Смерть Вазир-Мухтара» Белинков видел писателя, который «восстал против мнения света» и восстал «как прежде» один, потому что «восстают только те, кто обладает простым и редким даром честно смотреть на то, что делается окрест, и кто обладает самоотверженностью и силой сказать, что делается что-то непростительное». Кафкианская новелла Тынянова «Поручик Киже» притягивала Белинкова темой всевластия бюрократии, всевластия мнимости, призрачности, миража, всеобщей подмены. В своей книге о Юрии Тынянове он писал о том, что и его волновало в обществе и что объединяло с Тыняновым. Разница была одна: Белинков писал резче, чем Тынянов, как бы наотмашь.

Книга о Тынянове вышла в 1960 году и повторно – в 1965-м. И была встречена большинством читателей с восторгом. «Талантливо!» – так отозвался в «Литературной газете» Виктор Шкловский, а Корней Чуковский определил Белинкова как литературоведа № 1.

Своей книгой Белинков широко раздвинул рамки привычного литературоведения и вписал жизнь в кипящий исторический ряд. Книга была написана ярко, темпераментно, искрящимся русским языком. А как же иначе: книжник о книжнике.

Вслед за Тыняновым Белинков приступил к книге об Юрии Олеше и назвал ее снайперски точно: «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша». На примере Олеши Белинков разбил в пух и прах господствующий в те годы конформизм, показал, как революция обернулась для многих интеллигентов подлинной трагедией. Олеша пошел в услужение новой власти и сразу потерял свой волшебный писательский дар. Сдача в плен закончилась гибелью…

Две главы «Сдачи и гибели» были опубликованы в журнале «Байкал», что стоило главному редактору должности. А в издательстве «Советский писатель» рукопись была заморожена. Внутренние рецензии были полны негодования против Белинкова: что он себе позволил?! Называли Белинкова Васисуалием Лоханкиным. Лишь проницательный Самуил Маршак понял направление инвектив Белинкова, отвечая на нападки: «А при чем тут Олеша? Разве книга об Олеше?.. Ведь это же Герцен!»

Венгерские события 1956 года и советские танки в Будапеште разъярили Белинкова, и он возложил часть вины за эту агрессию на своих коллег-писателей, покорных прислужников режима, не способных поднять свой голос против. Даниил Данин вспоминал, как в тот период Белинков кричал в исступлении: «Я листовочник! Я уничтожу Олешу, Каверина, Шкловского. Я буду уничтожать нашу интеллигенцию-потаскуху!» То есть доминантой творчества Белинкова являлась ненависть к неправой власти, к тоталитарной системе правления и ее обслуге, среди которой выбрал именно Олешу, хотя тот был не самым ретивым из конформистов и лизоблюдов.

«Но ведь надо как-то жить» – это не философия Белинкова. Это сдача художника в плен. Это пораженчество!..

Рукопись «Сдачи и гибели советского интеллигента. Юрий Олеша» не превратилась в книгу. Более того, на репутации Белинкова выжгли клеймо антисоветчика. Предыдущую книгу о Тынянове изъяли из всех библиотек страны. Опальный автор лишился всякой литературной работы. Умолк телефон. От Белинкова на улице шарахались как от прокаженного. Так называемые патриоты называли его «антисоветской сволочью».

Разумеется, так долго продолжаться не могло. Заметно пошатнулось здоровье Аркадия Викторовича, и весной 1968 года Белинков с женой поехали в Венгрию немного подлечиться. Удивительно, как его выпустили. Из Венгрии Белинков перебрался в Югославию, а там свободные границы, и… Белинков эмигрировал на Запад, тем более что ему сообщили, что в Москве в доме прошел обыск и увезены все его бумаги и архив на предмет внимательного изучения. Белинков понял, что возвращение смерти подобно, и рванул на Запад.

Побег сквозь железный занавес дался Белинкову нелегко. Уже в Америке (Спринг-Вэлли, штат Миннесота), куда он попал через Мюнхен и Рим 9 апреля 1968 года, буквально накануне подавления Пражской весны, Белинков написал то ли рассказ, то ли исповедь и назвал его «Побегом». Вот один из отрывков:

«…Кривая роста сталинизма все настойчивее выпрямлялась и встала угрожающе прямо. Как палка… Нужно было понять, решиться понять, что мое странное существование в советской литературе кончено… Я сообщил своим друзьям на Западе, что теперь нужно печатать мою книгу «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша», рукопись которой была отправлена за границу сразу же за тем, как издательство потребовало от меня переделок, которые могли бы удачно превратить ее в другую книгу – «Победа и возрождение советского фашиста. Михаил Шолохов».

Решив печатать несомненно враждебную советской власти книгу в свободной стране, я счел свои взаимоотношения с советской литературой законченными. И поэтому мое пребывание в Союзе писателей Кочетова и Федина, Софронова и Шкловского, Ермилова и Славина совершенно противоестественно, и я должен из этого Союза уйти…»

Белинков решил не только уйти из Союза писателей, но и уехать из страны, «где тебя из корысти, страха и преданности выдаст первый пионер, последний пенсионер…».

И продолжая «Побег»:

«Когда поезд тронулся, я заглянул в паспорт. В голубоватом его небе висел черный орел Федеративной Республики Германия…

– Куда мы едем? – синея от страха и бешенства, просипел я.

– В Федеративную Республику Германия, – как мне показалось, пошутила Наташа. – Все переменилось. Я забыла тебе сказать. Между прочим, шведских уже не было. Расхватали.

Уходила, убывала, таяла земля великой России, гениальной страны, необъятной тюрьмы. Из этой страны-тюрьмы пытался бежать Пушкин и бежал Герцен. Прощай, прощай, прощай, Россия. Прощай, немытая Россия. Прощай, рабская, прощай, господская страна…

Я десять раз видел смерть и десять раз был мертв. В меня стреляли из пистолета на следствии. По мне били из автомата на этапе. Мина под Новым Иерусалимом выбросила меня из траншеи. Я умер в больнице 9-го Спасского отделения Песчаного лагеря, и меня положили в штабель с замерзшими трупами; я умирал от инфаркта, полученного в издательстве «Советский писатель» от советских писателей, перед освобождением из лагеря мне дали еще 25 лет, и тогда я пытался повеситься сам. Я видел, как убивают людей с самолетов, как убивают из пушек, как режут ножами, пилами и стеклом на части, и кровь многих людей лилась на меня с нар. Но ничего страшнее этого прощания мне не приходилось пережить. Мы сидели вытянутые, белые, покачивались с закрытыми глазами…»

Вдогонку Белинкову понеслось шипение «Литературной газеты», что «теперь он может свободно клеветать на свою родину, лежа на канапе, вслух предаваться размышлениям о собственной роли в истории русской интеллигенции». И вновь затертое сравнение с Лоханкиным…

В цитированном уже письме от 20 июня 1968 года Белинков писал:

«Я не состою в вашей партии. Не пользуюсь большими привилегиями, нежели те, которыми пользуется всякий работающий человек в вашем государстве. У меня нет ваших чинов и ваших наград. Не стыдите меня высшим образованием, квартирой и поликлиникой, августейше дарованными вашей властью. Не попрекайте меня хлебом, который я ем, и салом, которое я не люблю. Я отработал ваш хлеб, ваш кров 13 годами тюрем и лагерей, номером 1-Б-860, которым вы меня наградили. Для того чтобы учиться, получить кров и хлеб, необязательно еще иметь и советскую власть с тюрьмами и цензурой. Все это имеют даже народы, стонущие под игом империализма. Но вы не можете ни хвастать, ни попрекать, ни судить, ни уничтожать. Вы сожгли мои старые книги и не издаете новые…»

И в итоге:

«Я возвращаю вам свой билет Союза писателей СССР…»

В другом письме, конгрессу ПЕН-клуба, Белинков выразил свой протест западным русистам, которые охотно принимают приглашение приезжать в СССР и не хотят видеть ни язв, ни пороков социалистической системы. Пребывают в иллюзии, что все хорошо и замечательно. Белинков потребовал от русистов Запада активной позиции неприятия советского тоталитаризма. «Советскую власть уничтожить нельзя. Но помешать ей вытоптать все живое – можно. Только это мы в состоянии сделать. И это стоит того, чтобы бороться и умереть».

Аркадий Белинков был человеком «прямого текста» и никаких фиг в кармане не складывал. Все напрямую, все начистоту, в лоб. Недаром его кумирами были Радищев и декабристы. В нем самом был заложен мощный заряд мессианства: он считал своей сверхзадачей сокрушить советский режим как несправедливый, построенный исключительно на лжи. И тут Белинков смыкался с Солженицыным, призывающим «жить не по лжи».

Вырвавшись на Запад, Белинков не получил, однако, ни покоя, ни неги. Лишь некоторое благополучие и комфорт. Преподавал в Йельском и Индианопольском университетах. Но душевного спокойствия не обрел, ибо Запад, по свидетельству жены Льва Копелева Раисы Орловой, Белинкова не принял. Запад в смысле интеллектуальной среды, пребывающей в иллюзиях относительно Советского Союза и считавшей СССР «форпостом свободы». И это оказалось для Белинкова страшным ударом. Его больное сердце не выдержало этого испытания, и 14 мая 1970 года в возрасте 49 лет Аркадий Викторович Белинков умер в Нью-Хейвене, штат Коннектикут.

Сразу после смерти Белинкова два издательства – американское и голландское – разорвали контракт на издание его книги о Юрии Олеше. И только благодаря титаническим усилиям вдовы Натальи Александровны Белинковой-Яблоковой книга «Сдача и гибель» увидела свет спустя шесть лет. Книга вышла в Мадриде в 1976 году крошечным тиражом. Ее заметили, хвалили, но, как справедливо заметил Бенедикт Сарнов, художнику комплименты не нужны. Ему нужно понимание (а мертвому вообще ничего не нужно). До настоящего понимания смысла и характера своего труда Аркадий Викторович, увы, так и не дожил.

Белинкова поняли и оценили по прошествии многих лет, когда было напечатано все, что осталось неуничтоженным из его архива. Вдова Наталья в 1985 году добилась получения из архива ФСБ рукописи «Черновика чувств», наброски из книги об Анне Ахматовой и ряда других произведений Белинкова.

Конечно, очень жаль, что не была завершена трилогия о писательских судьбах. Юрий Тынянов благополучно проскочил и имел успех. Книга о личности, которая сумела сохранить себя и тихо вписаться в контекст эпохи. Вторая книга – это об Юрии Олеше, талантливом человеке, который сам себя сгубил, избрав дорогу конформизма. А третья книга осталась неосуществленной. Идея – писатель, сопротивлявшийся системе, отстаивающий своя «Я», бросающий вызов режиму. Белинков долго выбирал героя, то Ахматову, то Булгакова, то Солженицына, и наконец остановился на последнем, сумевшем противостоять давлению мощного тоталитарного государства и остаться самим собой. Главный посыл трилогии Белинкова – несовместимость свободы творчества с целями тоталитарного монстра, несовершенство революции, которая на первых порах обещает свободу, а затем эту свободу грубо попирает ногами. И нельзя не привести отрывки из одной вещицы Аркадия Белинкова под названием «Яйцеживородящая проехидна».

Первый отрывок о революции:

«Концепция была такая: революция преображает историю, но революция всегда стоит перед угрозой перерождения, спрятанного едва заметного сначала, а потом все более обнажающимися изменениями политики, быта, взаимоотношения людей. Государство начинает существовать самостоятельно и вступает в непримиримое противоречие с первоначальным замыслом. С этого времени приобретают решающие значения силы, которые ставят под угрозу завоевание революции – свободу. Когда революция завершается, то исчезает все – свобода, равенство, национальное обновление, – делавшее революцию такой привлекательной, столь заманчивой для тех, кто был задушен самодержавием, цензурой, чертой оседлости, торжеством бездарности и победоносным шествием жандарма…

…Обойденные революцией люди начинают понимать, что вооруженный переворот лишь передал власть из одних рук в другие, не изменив природы самой власти, всегда обращенной против свободы, равенства и национального обновления…»

О системе:

«В чреве системы не завязывается чужой плод. Яйцеживородящая проехидна не может произвести даже ветвистоустого жибронога. Яйцеживородящая проехидна может произвести только яйцеживородящую проехидну. Деспотическая система быстро и яростно рождает деспотов…

Литература не однажды отмечала, что народ сам строит для себя тюрьмы, возводит виселицы и выкармливает околоточных надзирателей…

Тиранические системы неисправимы, не должны быть и не могут быть исправлены. Они могут быть только уничтожены. Важно понять, что тиранические системы не бывают хуже или лучше: они бывают только омерзительны…»

О вождях, лидерах, генсеках и президентах:

«…Многие исторические деятели видят смысл своей жизни в убийствах, обмане, удовлетворении своего тщеславия, подавлении других людей, в попрании чужих прав и унижении человеческого достоинства, в уничтожении людей, думающих иначе…

Эстеты и снобы не могут этого стерпеть. Они возмущенно восклицают, делая при этом разнообразные жесты:

– Ах, какие они дураки! Ах, какие ничтожества! Ах, какие у них хари! Мы этого не можем вынести.

Тут все неверно, кроме блестящего по точности наблюдения над красотой харь.

Обладатели упомянутых харь не дураки и не ничтожества. Они лучшие представители своего общества, общества толстяков. Ничтожно их общество, а они часто хорошие, иногда даже замечательные исполнители гнусного дела своего ничтожного общества.

И ума им довольно. И хари у них замечательные. У них именно такой ум и ровно такие хари, какие нужны их времени и их системе».

О режиме:

«Самый гнусный самодержавный режим никогда не бывает всегда во всем и для всех гнусен…

Замечательные теории, удивительные машины и поразительные рекорды – это лишь сверкающие перстни на пальцах режима. Пальцы же, унизанные перстнями, могут душить так же прекрасно, как пальцы без перстней…»

О конфликте между поэтом и обществом:

«Из-за чего возникает конфликт между поэтом и обществом?

Из-за того, что поэт по своим физиологическим и профессиональным свойствам и обязанностям наблюдает за обществом, видит, каково оно, и рассказывает, что видит. Общество же не хочет, чтобы рассказывали о том, как оно отвратительно…

Между художником и обществом идет кровавое, неумолимое, неостановимое побоище: общество борется за то, чтобы художник изобразил его таким, каким оно себе нравится, а истинный художник изображает его таким, какое оно есть…»

Но, к сожалению, истинных художников чрезвычайно мало. Художников – борцов за правду, истинных реалистов насчитывается единицами. В условиях цензуры, запретов и табу им тяжко не только писать, но и дышать. И что делать? Как жить? Задавал вопросы Белинков и размышлял об альтернативах:

«Это значит, что в годы, когда все запрещено, задавлено, заперто и забито, когда не видно просвета и в ночи лишь с гиканьем проносятся оруженосцы и запевалы режима, давя все, что подвернется под копыта, нужно сидеть и горько покачивать головой? Или, может быть, спотыкаясь, бежать за оруженосцами и запевалами режима? Неужели остается лишь покачивать головой и бежать?»

Именно отсюда проистекает «сдача и гибель советского интеллигента Юрия Олеши». Он решил действовать согласно давним российским традициям: «Вот они! Вот они! Королевские стукачи, тамбурмажоры, барабанщики империи! Вот они, не сгибаясь, идут по дорогам империи». И какая пестрая «кавалькада-толпа: российские мракобесы, жандармы режима, повара обожания, лакеи уважения, золотари прогресса, обозники веры, все черное, серое, грязное, что за века накопила империя, обдавало грязью, травило и оплевывало Запад, который создал «Декларацию прав человека и гражданина», «Энциклопедию, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел», который в июле 1789 года снес Бастилию, а в 1830-м сверг Бурбонов, в 1848-м – Орлеанов, в 1870-м – Бонапартов: с осатанением рычало на Запад с ненавистным его парламентом, с мерзкой его конституцией, с проклятой ихней свободой печати, с гнусным его благоговением перед личностью и достоинством». Примерно так писал о Белинкове незашоренный публицист Игорь Дедков в апреле 1991 года в киногазете «Зеркало».

Разбилось «Зеркало», ушли из жизни Белинков и Дедков, но проблема ненависти к Западу осталась и заполыхала сильней и ярче в 2014 году. И каждый интеллигент решает, как ему быть: бить в барабан и петь в общем хоре осанну власти или стоять в стороне, погружаясь в себя, чтобы не слышать, как «грохочут сапоги» истории. Этих «или» много, и надо выбирать по своим интеллектуальным и психологическим параметрам. И не обязательно повторять опыт и путь Аркадия Белинкова. Или уподобляться Юрию Олеше, тончайшей «ветви, полной цветов и листьев», но не выдержавшей холодных ветров.

Выбор – это камень на шее каждого.

октябрь 2014

Анатолий Кузнецов: пропавший шестидесятник

Так называлась публикация в «Независимой газете» (13 ноября 1999) с подзаголовком «Почему не любят вспоминать о писателе Анатолии Кузнецове?».

Сам я вроде и читал пару книг Анатолия Кузнецова, но помню их смутно, биографией его никогда не интересовался и потому целиком доверяю автору «НГ» Андрею Лученкову и изложу фактуру, как говорится, с его подачи. Итак.

Кузнецов Анатолий Васильевич (Киев, 18 августа 1929 – 13 июня 1979, Лондон). Юный Толя жил на оккупированной немцами территории. Ходил по Бабьему Яру и находил там человеческие кости расстрелянных фашистами жертв. И увиденное было его крестом, он стал свидетелем не человеческого суда – Высшего. И это позволило ему создать роман-документ «Бабий Яр», даже в резанном цензурой виде потрясший читателей не менее «Архипелага ГУЛАГ» Солженицына. А прозвучала книга еще и потому, что тема эта была закрытой для советских людей. А что удивляться? Даже материалы Нюрнбергского процесса в Советском Союзе так и не были полностью опубликованы…

А начинал свое писательство Анатолий Кузнецов в «Пионерской правде», где получил премию за короткий рассказ в 1946 году. Далее работал на стройках гидростанций в Каховке и Иркутске. Описал жизнь молодых рабочих в книге «Продолжение легенды. Записки молодого человека» (1956), которая принесла ему широкую известность. Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Георгий Вадимов, Анатолий Кузнецов – литературные звезды 50–60-х годов. И заметим в скобках: все в будущем эмигранты… Кузнецов считался родоначальником «исповедальной прозы» и, разумеется, был принят в Литературный институт, которой и окончил в 1960-м.

Автор «НГ» считает, что Анатолий Кузнецов – персонаж оруэлловский, как и герой романа «1984», он ненавидел советскую власть исподтишка. В официальной же жизни сидел в президиумах партсобраний, произносил не только дозволенные, но и излишне хвалебные речи, пользовался всеми благами, что ему причитались.

Никаким диссидентом он не был, лишь в личной жизни проявлял себя подчеркнуто богемно. Из Москвы по неизвестным причинам переехал в Тулу и жил там несколько лет в трехкомнатной квартире (что уже ого-го!) и возглавлял партийную организацию тульского отделения Союза писателей. В квартире собирались местная знать и приезжая богема из Москвы – писатели, актеры развлекались в компаниях милых девушек. Окна частенько не зашторивались, и изумленные туляки видели свободно расхаживающих обнаженных женщин. По рукам ходили номера запрещенного в СССР журнала «Плейбой», да и сам Кузнецов увлекался эротическими фотосъемками.

С первой женой Ириной Марченко Анатолий Кузнецов расстался, гражданской женой и литературным секретарем являлась Надежда Цуркан. После побега Кузнецова Надежду лишили материнских прав и отобрали ребенка, сына Анатолия. Она из Тулы переехала во Львов, но и там ей мстили местные органы, в итоге ей удалось эмигрировать в США.

Ну а теперь о главном беглеце.

Автор публикации в «НГ» задает вопрос: что же случилось? А то, что первый известный советский писатель попросил политического убежища. Удар под дых Системе, которая была уверена, что именно этот с крючка не сорвется. А Кузнецов не просто сбежал: он вещал на весь мир – разоблачал себя в сотрудничестве с КГБ и развенчивал советскую власть.

Кузнецов вывез на Запад микропленку, на которой были сохранены вырезанные цензурой куски из «Бабьего Яра». В последующем английском издании писатель выделил эти выброшенные куски и дописал еще какие-то дополнительные. В Англии он написал роман «Попытка спасения», но не дописал его до конца. Выступал с комментариями по радио, но ничего значительного литературного не создал. Кстати, писал под псевдонимом – А. Анатоль. А в основном прожигал жизнь – путешествия, женщины… Женился на польской журналистке, которая родила ему дочь. И умер загадочной смертью. Власть всегда мстила своим политическим врагам самыми разнообразными способами, от удара ледорубом по голове (Лев Троцкий), с устройством замыкания электропроводки (Александр Галич) или отравлением радиоактивным полонием (в случае с Александром Литвиненко). Советские спецслужбы грубо или изощренно расправлялись с изменниками родины….

Биографов у Анатолия Кузнецова нет, не все архивы открыты, и остается Анатолий Кузнецов неугодной фигурой в советской литературе.

В 2003 году вышла книга Георгия Анджапаридзе «Не только о детективе», в ней есть глава, связанная с Кузнецовым. В июне 1969 года Кузнецов возглавил маленькую делегацию в Лондон, куда входил и молодой аспирант Анджапаридзе. Цель командировки – собрать материалы о II съезде РСДРП, проходившем в Лондоне, благодатная тема в связи с грядущим 100-летием Ленина. И в первый же вечер пребывания в английской столице Кузнецов предложил своему молодому коллеге пойти посмотреть стриптиз (всегда хочется того, чего нет в своей стране).

В один из дней июля у Кузнецова возникла идея посетить Музей восковых фигур мадам Тюссо, потом он отказался от нее, вернулся в отель. А затем куда-то отправился из него и… пропал. Пошел прогуляться по лондонскому дождичку и назад не вернулся. На следующий день с экранов телевизора объявили: «Сегодня советское посольство в Лондоне официально обратилось в Министерство внутренних дел и в Скотланд-Ярд в связи с исчезновением вчера вечером советского писателя Анатолия Кузнецова».

Кузнецова показали по телевизору только через две недели. В своем интервью он понес какую-то жуткую околесицу: ради того, чтобы иметь возможность ездить за границу, он стал осведомителем КГБ и писал доносы, в частности на Евгения Евтушенко. Кузнецов мог сказать что-то более весомое, типа: «Я был убежденным коммунистом, но агрессия СССР против Чехословакии в 1968 году открыла мне глаза, и я разочаровался…» Но Кузнецов ничего подобного не сказал, а отметил лишь свои доносы на коллег и желание на надувной лодке переплыть Черное море. Мол, было такое желание, но помогла именно поездка в Лондон…

Выскажу свою версию. Очевидно, Анатолий Кузнецов был слабым человеком, не бойцом, какими были многие советские диссиденты той поры, как Анатолий Марченко или генерал Григоренко. Когда на него наехали соответствующие инстанции за дерзость написать про «Бабий Яр», он тут же взялся за роман «Огонь» – о строительстве металлургического комбината. И ему постоянно казалось, что за ним все время следят, пасут органы т т.д. А когда вызвали в КГБ да приперли к стене, то он легко сломался. Там умели ломать и стальных людей, а Кузнецов был далеко не из стали.

Борис Полевой приманивал его работой в журнале «Юность», но Кузнецов не клюнул. Бросил свою библиотеку и отдал свой партийный билет приятелю по писательской организации Тулы Александру Лаврику со словами: «Береги его, это самое ценное, что у меня есть». И это что? Издевательство или насмешка? Или кирпичик в свою твердокаменную биографию?.. Короче, некоторые признаки паранойи: не все выдерживают двойную жизнь – верность режиму на людях и внутреннюю оппозиционность в душе. Огонь инакомыслия сжег Анатолия Кузнецова изнутри. Хотя, возможно, это было и не совсем так…

Что делал Анатолий Кузнецов на Западе? С ноября 1972 года работал в лондонском отделении радио «Свобода», выступал в еженедельной программе «Писатели у микрофона». Писал роман, но так и не закончил его. Регулярно поддерживал связь с матерью Марией Федоровной и отправлял ей чуть ли не ежедневно почтовые открытки, которые впоследствии были собраны его сыном в книгу «Между Гринвичем и Куреневкой. Письма Анатолия Кузнецова матери из эмиграции в Киев» (2002).

В начале осени 1972 года Анатолий Кузнецов слег с инфарктом. После того как его выходили английские врачи, он вышел на работу на радио. Снова слег и 13 июня 1979 года скончался у себя дома от остановки сердца, не дожив до 50 лет.

В 2009 году в Киеве был открыт памятник Анатолию Кузнецову. Он представлен в виде мальчика, читающего при свете фонаря указ фашистов в период оккупации о сборе евреев с вещами и ценностями. Слившиеся воедино писатель и трагический Бабий Яр.

К сожалению, я не видел этот памятник. Но я хорошо помню прекрасный рассказ Анатолия Кузнецова «Актер миманса» (1968). Сам автор рассказа на роль солиста в литературе и политике не потянул. Лишь мелькнул в общем мимансе, поучаствовал в политических подтанцовках в период холодной войны между СССР и Западом.

Валерия Новодворская – вечный диссидент

Вот только несколько заголовков из газет и журналов: «Орлеанская дева во гневе», «Орлеанская дева России – патриот Америки», «Инсургент из Марьиной Рощи», «Меня можно только убить», «Валерия Новодворская – самая романтическая девушка нашего времени», «Антисовок», «На баррикадах отчаяния»…

О Новодворской в либеральных салонах отзывались с пренебрежительным смехом: ну куда лезет? чего добивается?.. Сытые и прикормленные обыватели с издевкой утверждали: чокнутая. Ей приклеивали ярлыки, обидные прозвища: Жаба, Сада Мазохистова. Есть такая пассия и т.д. Но только после ее смерти прозвучали нормальные достойные слова. На похоронах Алексей Венедиктов, главный редактор «Эха Москвы», сказал: «Она соединяла в себе два качества, которые кажутся несовместимыми: веселость и бесстрашие. Я больше таких людей не знаю!..»

Родовые корни

Предки Новодворской находились на разных ступеньках социальной лестницы: купцы, столбовые дворяне, революционеры. Один дед организовал первую социал-демократическую типографию в Смоленске, другой родился в сибирском остроге, в Гражданскую войну воевал в Первой Конной армии под командованием Буденного. Более дальние предки состояли в рыцарях Мальтийского ордена и т.д.

Родители отца Новодворской – Борух и Софья Бурштын – переехали в Советскую Россию из Варшавы в 1918 году (эмигранты). Ну а родители Валерии – уже советские люди: Илья Бурштын – инженер, участник Отечественной войны, после войны работал в одном из оборонных НИИ. Мать – Нина Новодворская – педиатр. Родители развелись в 1967 году, когда Лере было 17 лет, она осталась жить с матерью и бабушкой.

Ранние годы

Валерия Ильинична Новодворская родилась 17 мая 1950 года в белорусском городке Барановичи, куда родители приехали на отдых к своим близким. Лера росла болезненным ребенком и лечилась в санаториях. Но главное – характер. В одном из интервью Новодворская говорила:

«Я воспитывалась в семье среди взрослых. С детьми мне было неинтересно. Чуть став постарше, любила играть в д’Артаньяна, в Миледи – никогда. Подруг у меня не было. Росла мальчиковой девочкой…»

В другом интервью:

«Как это ни смешно сейчас звучит, но еще в нежном младенческом возрасте во мне проявился такой антиколлективизм и такой редкостный индивидуализм, что меня не взяли ни в ясли, ни в сад и даже выгоняли из всех детских санаториев, где меня лечили от астмы… В школе была совершенно аналогичная ситуация. Я училась сама по себе, как бы отдельно от советской системы образования. А когда меня в порядке трудового обучения школьников заставили обучаться шитью, то я наотрез отказалась. Это была, пожалуй, первая акция гражданского неповиновения. Но в школе были порядочные учителя, и мне многое прощалось за отличные отметки…»

Читать Лера научилась в 5 лет. За ее пристрастие к определенным серьезным книгам бабушка называла внучку революционеркой Лялечкой. В 16 лет Лялечка прочла полное собрание сочинений Ленина и почувствовала себя противницей вождя. И далее Новодворская:

«На танцы я не бегала и до сих пор не могу понять, как люди могут увлекаться такими глупостями. Зато усиленно занималась фехтованием, парашютным спортом и стрельбой. Но разведчицей так и не стала, а стала инсургентом».

На вопрос, сильная ли она женщина, Новодворская ответила одному из журналистов с вызовом: «А я не женщина. Я инсургент. А для повстанца пол не важен. Мы с товарищами – в одном партизанском отряде. У нас впереди баррикады, а на войне как на войне. Для врагов и для друзей женское или мужское естество у борца – это не имеет значения».

А кто враги? Коммунисты и фашисты. И с ними надо бороться. А как же любовь? «До 16 лет в мое время любовью не принято было заниматься. К сожалению, мне не посчастливилось, как тургеневской Елене, встретить в юности восставшего болгарина. А позднее пришлось выбирать: любовь или революционная деятельность? Я предпочла второе…»

Валерия Новодворская окончила среднюю школу с серебряной медалью. Затем училась в Московском институте иностранных языков имени Мориса Тореза (французское отделение). С учебой пришло окончательное осознание, что страна не свободна (ГУЛАГ, процесс Синявского и Даниэля, ввод войск Варшавского договора в Чехословакию и т.д.). И Валерия решила спасать родину и организовала подпольную студенческую организацию, поставив перед собой цель – свержение государственного строя. «Тогда мне казалось, что надо бороться не с властью, а со всем строем».

В одном из интервью:

«Лет в восемь я стала антисоветчицей, потому что познакомилась с казарменным бытом в детском санатории «Чайка» в Анапе. В 15 лет я осознала всю ненависть к советской власти. Все завершило введение войск в Чехословакию. Стало понятно, что с этой властью надо бороться. Свобода – самая дорогая вещь в мире!..»

Диссидентство и заключение

Итак, Новодворская организовала группу студентов из 10 человек для борьбы с коммунистическим режимом за свободу и демократию. Помимо политических диспутов на семинарах по истории КПСС Новодворская подбила своих «заговорщиков» на публичную акцию: пойти 5 декабря 1969 года на праздничное представление оперы «Октябрь» в Кремлевский дворец и там, с балкона, разбрасывать листовки. Текст от руки написала сама Новодворская, что-то вроде сатирических строк: «Спасибо, партия, тебе за все, что сделала и сделаешь. За нашу нынешнюю ненависть, спасибо партии за все!..» Однако единомышленники отказались от этой опасной затеи, и Новодворская одна направилась в Кремлевский дворец и разбросала несколько десятков листовок. Как там у Максима Горького: «Безумству храбрых поем мы песню…»

Работники КГБ петь дифирамбы не стали, а 19-летнюю бунтарку Леру скрутили и арестовали, поместили в одиночную камеру Лефортовской тюрьмы. Полковник-психиатр из института Сербского хотел узнать, откуда у отважной студентки такой напор ненависти к партии, на что Новодворская объявила, что он – «инквизитор, садист, коллаборационист, сотрудничавший с гестапо». Новодворскую этапировали в Казань, а потом поместили на принудительное лечение в специальную психиатрическую лечебницу с диагнозом «вялотекущая шизофрения».

«Мне не было страшно, – вспоминала Новодворская. – Я ведь и в аресте, пытках и в казни видела свой долг. Просто по-обывательски жить было нельзя. Бессовестно, невозможно…»

Позднее она напишет:

«Советская действительность – это же предельное унижение. Даже когда борешься с советской властью, испытываешь отвращение, потому что это все равно что бороться со спрутом – что-то скользкое и омерзительное.

В 1972 году Новодворская вышла на свободу, устроилась работать педагогом в детском санатории, затем воспитателем детского сада, библиотекарем. Но отнюдь не перековалась в «нормального» советского человека. Она продолжала заниматься распространением самиздатских изданий. А еще успела окончить в 1977 году вечерний факультет иностранных языков МОПИ имени Крупской. И, конечно, что-то писала, пыталась организовать подпольные партии. За свою неуемную борьбу подвергалась обыскам, допросам, арестам, снова попадала в психиатрические больницы. И все это многократно.

8 мая 1988 года Новодворская приняла участие в создании первой оппозиционной партии в СССР «Демократический союз». Затем отколовшаяся часть ДС объединилась в «Демократическую Россию». И еще одно партийное новообразование – «Демократический выбор России». Все партии оказывались нежизнеспособными, и партийное строительство кончилось тем, что Новодворская стала помощником депутата Госдумы Константина Борового, своего политического симпатизанта. Перечислять все политические акции Новодворской можно еще долго: акции в защиту интересов Литвы, поддержка Грузии, выступления против войны в Чечне и т.д.

На членском билете Демсоюза были написаны строчки из «Петербургского романса» Александра Галича:

 
И все так же, не проще,
Век наш пробует нас –
Можешь выйти на площадь…
В тот назначенный час?!
 

У Новодворской никогда сомнений не было: она выходила, она призывала, она постоянно боролась.

– Вы не устали бороться, быть бойцом? – спрашивали Новодворскую. Она отвечала:

– Нет, не устала. Это форма моего существования. И цель. Покуда в мире есть фашизм, по Шварцу: «Не люблю драконов, видеть их не могу!»

А раз борьба, то сразу ЧП, но для пассионарной Валерии Новодворской это не Чрезвычайные Происшествия, а Чрезвычайно Привычное. «Бой, борьба – это уже удача!..» – разве может так сказать какой-нибудь диванный политик? Конечно, нет.

А Новодворская говорила…

Последние ее деяния: 9 октября 2010 года выступление на митинге «За Россию без произвола и коррупции», а 4 февраля 2012-го – на митинге «За честные выборы и демократию». 15 марта 2014 года приняла участие в «Марше мира против вооруженного вмешательства России во внутренние дела Украины». Новодворская вышла с плакатом «Банда Путина – геть в Нюрнберг!». И это, можно сказать, лебединый вскрик бесстрашной и непримиримой Валерии… Да еще попытки по созданию партии «Западный Выбор».

12 июля 2014 года Новодворская была госпитализирована (флегмона левой стопы).

И смерть от инфекционно-токсического шока.

Гибель бойца

«Мне никогда не было страшно за свою жизнь, – однажды призналась Валерия Новодворская. – Я ей не дорожу. Душа мне тоже не доставляет хлопот. Вот тело и его болезни неприятны. Хорошо, если бы тела вообще не было и люди состояли бы из одной души! Тогда бы я порхала как бабочка!»

Валерия Ильинична покинула белый свет в возрасте 64 лет. Превратилась ли она в беззаботную бабочку? Не будем гадать. 16 июля тысячи людей пришли проститься с Новодворской в Сахаровский центр. Многие выступили с прощальными речами, но примечательно: собравшиеся не захотели заслушать телеграмму соболезнования от президента.

Борис Немцов в своем выступлении напомнил, что Новодворская страдала диабетом. «Но при этом она обожала конфеты и пирожки. Я ей говорил: «Ты с ума сошла?» Лера безумно обрадовалась бы, если бы узнала, сколько людей пришло на ее похороны. Новодворская рассказывала, как хочет, чтобы они были организованы: «Я лежу в Сахаровском центре. Моего портрета нет, а есть портрет Егора Гайдара и написано аршинными буквами: «Свобода. Собственность. Законность». Лера была очень крутая. Ее часто обвиняли, что она не любила родину, но это чушь! Она ненавидела рабство!..»

Гроб с телом Новодворской провожали скандированием «Россия будет свободной!». Затем состоялось отпевание в Николо-Архангельском крематории. Прах Валерии Новодворской был захоронен на Донском кладбище.

Зарубежные радиостанции единодушно отметили, что Новодворская постоянно выступала с критикой политической системы, выстроенной в России Владимиром Путиным. Новодворская считала, что политический режим в России практически не менялся всю ее жизнь, менялись лишь люди, возглавлявшие режим. По ее мнению, лишь с начала президентства Ельцина и до начала первой чеченской войны предпринимались попытки изменения режима, но они не принесли желаемого результата…

Взгляды, оценки, суждения

В своих высказываниях Валерия Новодворская была бескомпромиссна и радикальна.

О России

«У России та судьба, которую она заслуживает. Она ничего не сделала для того, чтобы обеспечить себе другую судьбу. Из-под российской судьбы надо выбираться, как из-под завалов, а не воспевать ее величие. Россия должна изменить национальный менталитет, систему ценностей, стереотипы, реально смотреть на себя и на весь мир. Убрать весь тот туман, который сами на себя напустили…»

«Россия, как всегда, с упоением голосует за самозванцев, за проходимцев…»

«Что же касается соотношения между Лениным и Сталиным, то все рассуждения на этот счет смехотворны! Ленин гораздо более опасный тиран, чем Сталин. Ленин в общем-то все сделал, Сталин же всего-навсего – довершил. Сталин, конечно же, щенок и «приготовишка» по сравнению с Владимиром Ильичем. Ибо заложить такой фундамент, так грамотно все это построить, причем на века, мог только человек, который (вопреки Пушкину) великолепно совместил в себе гения и – злодея!..»

В начале 90-х Новодворская, оглядываясь вокруг, говорила:

«У нас демократического лагеря пока еще нет, у нас есть концентрационный лагерь.

А его раскачивать стоит. И Горбачев, и совдепы, и КГБ, и Калугин; и Ельцин, плохо полинявший большевик, который вовремя бросил партийный билет в набежавшую волну; и Попов, который вводит нэп на уровне «военного коммунизма», и (самый умный из них) наместник коммунистической власти Собчак, который достаточно хорошо скрывает свои намерения, – это не демократический лагерь. Помилуйте, это все атрибуты нашего вечного советского концлагеря, нашей несвободы…»

Из интервью спустя некоторое время:

«…Я ненавижу фашистов, ненавижу нацистов, ненавижу совков, фундаменталистов любого плана – как христианских, так и мусульманских. Я ненавижу фанатов – вообще всех фанатиков. Все, что находится за рамками свободы, гуманности и хорошего вкуса (а свобода и гуманность есть хороший вкус), все, что порабощает и обманывает человека и рано или поздно его насилует, – все это я ненавижу…»

Корреспондент не без ехидства: «И давно это у вас?» Новодворская, не замечая тона: «С детства».

На вопрос о любви к России:

«Если считать Россию государством, то я ненавижу ее, не имею к ней никакого отношения и являюсь классическим государственным изменником. Если же считать Россию страной, то это другое дело… Россия глубоко несчастна. Она инвалид, она ноет, она обиженный и больной ребенок. Ее некому пожалеть, потому что она сирота. Я отношусь к России как к инвалиду. Я как врач у постели больного. Я обязана ее беречь, воспитывать, реабилитировать… возможно, в этой любви есть элемент мазохизма. Но настоящая любовь такой и бывает: она причиняет больше мучений, чем радости».

«Моя Россия была страстотерпицей, она была бедная, заплаканная, серая, грязная, это была Россия Есенина и народников, в ней цвела одна только картошка, шли дожди, ее срочно надо было спасать, и я влюбилась в нее по уши, как Дездемона – за муки, и понимала, что меня непременно должны задушить из-за моей непомерной любви, когда я потеряю платок…»

Что можно сказать по поводу подобных высказываний? Только одно: любовь Новодворской к России носит отпечаток литературной образности.

О себе

Говоря о собственной персоне, Новодворская и тут безжалостна и откровенна, без позы и кокетства, но с изрядной долей самоиронии.

«Я не политик, я безработный профессиональный революционер, и за неимением народа, гражданского общества и революционной ситуации – правозащитник, в общих чертах. Скорее всего, вольнодумец широкого профиля. В трудовой книжке у меня много чего написано: журналист, историк, писатель и так далее».

И далее:

«Дайте мне американский народ, и я переверну Россию!.. Америка стоит на ногах, Россия – на голове… Надо же этим безнадежным двоечникам на кого-то свалить то, что они не могут сдать ни одного экзамена и остаются по четыре года в одном классе. Каково же смотреть на американских отличников!.. Главные достоинства американского народа – индивидуализм, ответственность, умение и готовность стоять на собственных ногах. Полная несклонность к социальному иждивенчеству, внутренняя свобода и привычка расширять вокруг себя эту свободу. Свобода – это для них высшее достоинство, высший приоритет, остальное приложится…»

Так говорила Валерия Новодворская – патриот Америки, которую арестовывали 17 раз при Брежневе, Андропове и Горбачеве.

«Я не считаю себя счастливым человеком, нет. Но я свободный человек. Счастье и интеллект в России не совпадают. В России счастливым может быть только скотина…»

После таких слов Новодворской так и хочется замычать: му-у-у!..

О личном

«Возможности выйти замуж и родить детей меня лишил КГБ еще в 1969-м… Человек, который обрекает себя на борьбу, не может отвечать за детей и их судьбу. Он их делает заложниками… Да и секс, по-моему, никчемное занятие. Спала со своим котом Стасиком – он не мешал мне спать. На секс, говорят, надо много времени, а у меня его нет! К тому же я абсолютно не нравлюсь мужчинам. Да и мне не в кого было влюбиться. Я дураков не люблю… Ну, можно было бы влюбиться в Джохара Дудаева. В Наполеона или Георгия Жукова – никогда! Один – тупой сталинист и неудачник, второй – авторитарный правитель, запустивший цепочку войн, которые привели к двум мировым. Удел свободного человека в несвободной стране – это одиночество».

Еще одно откровение Новодворской:

«Если говорить о теле, то это не моя стихия. Я больше интересуюсь духовной сферой. Мой идеал – Лунарий из романа Уэллса «Первые люди на Луне». Такая большая голова на тонких ножках… Мое тело мне всегда было безразлично. Никакими диетами и гимнастикой никогда себя не изнуряла. Диета – это занятие для приземленных, а духовные хрумкают, чавкают все с удовольствием, не задумываясь о последствиях».

О других

Ленин. «Это злодей. Люцифер. Очень умный: крупный, превосходящий своих противников на голову. Гений зла. Теоретический уровень его крайне высок, хотя и не глубок. Не то, что нужно для этого адского ремесла. Он знал».

Владимир Маяковский. «Самый нужный в моей жизни мужчина. Мне подарили его бюст на 16-летие. С тех пор мы вместе. Тогда мне нравились его стихи, конечно, не стихи «О советском паспорте». А сейчас я использую бюст строго по назначению – им очень удобно кнопки забивать и орехи колоть. Бюст гораздо удобнее, чем молоток. Владимир Владимирович идеален…»

Егор Гайдар. «Мы должны быть ему вечно благодарны…»

Геннадий Зюганов похож на шкафчик типа «Гей, славяне».

Владимир Жириновский. «Жирик вызывает у меня ассоциацию с фольклорным фашизмом».

Мавзолей Новодворская воспринимала как «скотомогильник». И с негодованием отмечала, что «скотомогильник на Красной площади не убран вместе с главным вампиром страны. Эта мумия еще кусается. Ее надо хоронить не на кладбище, а вместе с радиоактивными отходами».

Литературно-журналистский облик

Валерия Новодворская осталась в памяти как умная, начитанная, эрудированная женщина, а не только как эпатажная диссидентка и отважная правозащитница. Она была еще и полиглотом: владела английским, итальянским, немецким, французским языками, еще древнегреческим и латынью. Написала несколько книг: «Над пропастью во лжи», «Мой Карфаген обязан быть разрушен», «По ту сторону отчаяния», «Прощание славянки», «Поэты и цари», многочисленные публикации – статьи, комментарии о текущей политической ситуации. Ее формулировки были отточены по стилю и точны по мысли. Вот маленький пассаж из комментария, написанного в ноябре 1990 года:

«Тоталитаризм имеет задачу уничтожения личности и создания непобедимого государственного монолита во все сферах. И выполняет его ее жесткой рукой в мягкой перчатке: если власть не прибегает к предельной форме репрессий, так это не потому, что она стала менее тоталитарной, более «демократической». А потому, что такие репрессии уже не функциональны. Дрессура оказалась столь успешной, что теперь можно обойтись без хлыста, «оппозиционеры» добровольно прыгают через обруч…»

Добавим от себя: а еще генетический страх 1937 года – «Большого террора».

В заключение отметим, что точную оценку жизни и борьбы Валерии Новодворской дать сложно: ее и любили, и ненавидели. Ненавистников было больше, многие воспринимали ее русофобкой, как журналист Максим Шевченко. Он считал, что «политически она дискредитировала оппозиционное движение своим чрезмерно экстравагантным поведением и превращением политических дискуссий в некую клоунаду, в некий такой цирк… Жириновский, Новодворская, Митрофанов – это, знаете, были такие персонажи, которые были специально рассчитаны на дискредитацию любого серьезного политического разговора».

У Максима Шевченко такой взгляд, у других – иной. «Диссидент среди диссидентов», – считал Леонид Радзиховский. «Мужественная, храбрая, доверчивая и нежная» – мнение Николая Сванидзе.

И совсем уж напоследок добавим: бескомпромиссная, безапелляционная, безоглядная Валерия: «Кто не борется за свободу и равнодушен к судьбе Отечества, тот бревно».

Ну а жить среди бревен невыносимо тоскливо. И пусть расцветают сто цветов! Это кто сказал? Новодворская? Нет, председатель Мао. Тоже был большой оригинал на этом свете. Не диссидент. Лидер Китая. Успешно боролся с врагами и инакомыслящими.

18 июня 2017 года

1970–1979

 
Лечь бы на дно,
как подводная лодка.
 

Владимир Высоцкий

 
Портвейн – в бутылке,
Как письмо – в бутылке
Читай и пей! И пусть чужой режим
Не дышит в наши чистые затылки.
 

Евгений Блажеевский, 1976

В очередное десятилетие насаждался новый культ. Подхалимы из окружения, из свиты активно «играли короля». На него награды и звания: полковник времен Великой Отечественной войны Леонид Брежнев стал маршалом. Хотели, злословил народ, присвоить даже звание генералиссимуса, но при условии, что он выговорит это слово. С каждым годом у Леонида Ильича было все хуже и хуже с дикцией. «Бровеносец в потемках парил над страной, а ей оставалось только чувство глубокого удовлетворения».

Весной 1970 года состоялся ХХVI съезд КПСС, на котором Брежнев заявил, что «создана новая историческая общность людей – советский народ». А народ тем временем шутил и ерничал по поводу разных сиятельных достижений в стране:

 
Люблю тебя, страна чудес,
И мать твою – КПСС.
 

21 декабря 1972 года в Кремлевском дворце прошло торжественное заседание, посвященное 30-летию образования СССР. «Ветер века, – сказал в докладе Брежнев, –ветер истории своим могучим дыханием наполняет паруса корабля социализма. И корабль наш неудержимо идет все дальше, вперед – к сияющим горизонтам коммунизма!»

Корабль-то шел, но именно в 70-е годы он налетит на рифы кризиса.

7 октября 1977 года была принята новая Конституция СССР, брежневская, взамен сталинской 1936 года. И снова – красивая Конституция на бумаге, а в жизни, на практике – нарушение прав человека, упорная борьба с инакомыслием, ссылки без суда и следствия, психушки – именно в эти годы славно потрудился КГБ во главе с Юрием Андроповым. По стране прокатились судебные процессы над Буковским, Якиром и другими правозащитниками, шла травля генерала Григоренко. В феврале 1974-го из страны выслали Александра Солженицына. 15 сентября 1974 года бульдозерами уничтожили выставку молодых художников-нонконформистов на пустыре близ станции метро «Беляево». Правда, две недели спустя, 29 сентября, из-за громадного международного скандала выставку разрешили. Она проходила в Измайлово, и назвали ее «Полдня свободы».

Гонения, запреты, скандалы… В связи с постановкой «Пиковой дамы» в парижской Гранд-опера нещадно ругали Любимова, Шнитке и Рождественского за якобы искажение музыки Чайковского; ретивые наскоки на альманах «Метрополь» («состояние ползучего испуга»), вынужденная эмиграция Виктора Некрасова, Максимова, Бродского, Ростроповича, Вишневской, Галича.

70-е – это диссидентство открытое и скрытое, глухой ропот и смелый вызов системе, подавляющей человека (бунт на корабле «Сторожевой» под командованием Валерия Саблина в ноябре 1975 года). Горячительное чтение книг, особенно тех, что приходили тайком с Запада: «Архипелаг ГУЛАГ», «Жизнь и необычайные приключения солдата Ивана Чонкина», мемуары Хрущева (он умер 11 сентября 1970 года). А еще – «Прощание с Матерой» Распутина, «Москва – Петушки» Ерофеева. «Что ж, я Россию люблю, – говорил Веничка. – Она занимает шестую часть моей души».

На 70-е годы пришелся первый успех Аллы Пугачевой (кто не любит Пугачеву, тот не любит Родину, говорили про нее). Начало пугачевского бума, которому, кажется, нет конца. А Владимир Высоцкий! Такая же грандиозная популярность! «Страшно, аж жуть!», «Идет охота на волков, идет охота…». Все подтексты, все иносказания, в обход цензуры. Но все прекрасно понимали, о чем идет речь.

Но хватит о культуре. Поговорим об экономике. 70-е годы – это чудо-нефтедоллары. Экономист Николай Шмелев писал: «Мы самым бездарным образом, просто, как бурсаки Помяловского, продаем свои недра. За те деньги, которые мы получили за нефть после 1973 года, можно было покрыть страну дорогами от Владивостока до Бреста, построить хранилища, заводы по переработке сельхозпродукции. А мы просто меняли тонну нефти на тонну зерна…»

Бездарное хозяйствование – вот что такое 70-е и последующие годы в нашей стране. Коммунисты оказались плохими экономистами, они полагались в основном на принуждение и энтузиазм масс. А это привело к чудовищной и бессмысленной растрате сил и средств. Тому пример – БАМ. Первый отряд добровольцев уехал в тайгу в апреле 1974 года прямо из зала заседаний, где шел XXVII съезд ВЛКСМ. Всего на магистрали было задействовано 200 тысяч человек. «Время звенит: БАМ», как пели тогда. А итог этого звона? Проект стоил астрономическую сумму и изобиловал грубейшими ошибками.

Но главная ошибка уже не экономическая, а политическая, была допущена в декабре 1979 года, когда узкий круг «дорогих товарищей» (Брежнев, Устинов, Андропов, Громыко и Черненко) на даче у Леонида Ильича принял роковое решение о вводе советских войск в Афганистан. Свыше девяти лет продолжалась эта никчемная война.

Чем еще запомнились 70-е? Гибелью космонавтов (Добровольский, Волков, Пацаев) в 1971-м, обменом Буковского на Корвалана в 1976-м.

 
Обменяли хулигана
На Луиса Корвалана,
Где б найти такую б…,
Чтоб на Брежнева сменять?
 

15 февраля 1977 года горела гостиница «Россия»… Да мало ли что происходило на нашей великой и вместе с тем несчастной родине. Как писал Николай Рубцов:

 
Россия, Русь – куда я ни взгляну…
За все твои страдания и битвы
Люблю твою, Россия, старину,
Твои леса, погосты и молитвы,
Люблю твои избушки и цветы.
И небеса, горящие от зноя,
И шепот ив у омутной воды,
Люблю навек, до вечного покоя…
 

Леса, цветы – все замечательно. Но в те же 70-е годы закладывались и «основы» будущей экологической катастрофы – результат безумного и варварского наступления на природу.

* * *

Немного добавим к хронике.

1970 год

В феврале вынудили Александра Твардовского уйти с поста главного редактора журнала «Новый мир». А в 8 октября Александру Солженицыну присудили Нобелевскую премию по литературе.

Если вспоминать старых эмигрантов, то 11 июня 1970 года в Лондоне в возрасте 89 лет умер Александр Керенский. Ушел из жизни осуждаемый двумя противоположными сторонами: большевиками как «лакей буржуазии», а правыми – как человек, «сделавший победу большевиков возможной».

И обязательно надо вспомнить, что 19 марта 1970 года Андрей Сахаров, Валентин Турчин и Рой Медведев написали открытое письмо на имя Брежнева, Косыгина и Подгорного, тогдашних руководителей страны, с призывом провести демократизацию режима. Власти на это не пошли. Никто из руководителей не хотел даже помыслить, что агония советской империи не за горами.

1971 год

Никто в тот год из известных имен не эмигрировал на Запад, а эмигрировал в вечность 19 января 35-летний прекрасный поэт Николай Рубцов (был задушен любимой женщиной). В стихотворении «Элегия» Рубцов писал:

 
Отложу свою скудную пищу.
И отправлюсь на вечный покой.
Пусть меня еще любят и ищут
Над моей одинокой рекой.
Пусть еще невозможное благо
Обещают на той стороне,
Не купить мне избу над оврагом
И цветы не выращивать мне…
 

Чудесный русский поэт, не вписавшийся в социалистический реализм. Никаких гимнов, танков и ракет. Не имперский поэт. Родину любил исключительно лирично:

 
Тихая моя Родина!
Ива, реки, соловьи…
 

Не оптимистичный, без пафоса, пронизанный мотивами усталости:

 
И сдержанный говор печален
На темном печальном крыльце,
Все было веселым вначале,
Все стало печальным в конце.
 

И еще одна дата из 1971 года – 26 февраля законсервирован фильм Василия Шукшина о Разине.

– Я правду найду, – кипятился Шукшин.

– Где ты ее найдешь, Вася?

– Найду! Я ее, как Стенька Разин, обязательно выведу наружу.

Однако Шукшин ничего, конечно, не добился. Через три с половиной года его не стало.

* * *

Выше я написал, что в 1971 году никто из знаковых людей или, как нынче говорят, медийных, никто не уезжал, и ошибся. А Севела?

Прозаик и сценарист Эфраим Евельевич Севела осенью 71-го переехал в Израиль, а 1976-м перебрался в США. Жил какое-то время в Берлине, а после перестройки в СССР регулярно посещал покинутую родину.

Эфраим Севела родился в марте 1926 года в Бобруйске. Учился в Минске, работал журналистом в Вильнюсе. С 1956 года жил в Москве и занимался кино. Написал восемь сценариев кинофильмов, в которых участвовал как режиссер и актер. Будучи по национальности евреем, Севела организовал первую демонстрацию русских евреев, направленную против антисемитизма и отстаивавшую право на выезд. 4 мая 1971 года он выехал в Израиль….

Севела – плодовитый автор. К 1994 году тираж его книг превысил миллион экземпляров и насчитывал 118 изданий произведений во всем мире. Знаменитые книги – «Легенды инвалидной улицы», «Викинг», «Моня Цацкес – знаменосец», «Остановите самолет – я слезу», «Почему нет рая на земле?», «Зуб мудрости», «Все как у людей» и т.д. Почти все книги посвящены жизни евреев в Белоруссии, Литве, Израиле, Германии и США. Но при этом Севела всегда затрагивает и мировые общечеловеческие проблемы.

В 2017 году режиссер Павел Чухрай снял фильм «Холодное танго» по роману Севелы. Картина повествует о двух влюбленных, живших в реалиях агрессивного, жестокого мира, где убивают друг друга, люди разделены идеологией, национальной ненавистью, неприятием чужой культуры. Режиссер считает, что «Холодное танго» сегодня весьма актуально, ибо мир буквально зашкаливает от агрессии, переполнен религиозной и национальной ненавистью, культурными предрассудками, и все это выливается в международный террор. Холодное танго конца света…

1972 год

В отличие от предыдущего года 1972-й принес многие интеллектуальные и культурные потери: Иосиф Бродский, Есенин-Вольпин, профессор Восленский, семья Переца Маркиша вынуждены были покинуть Советский Союз, в ГУЛАГе погиб Юрий Галансков. И это только часть утрат…

Иосиф Бродский: «тунеядец», ставший нобелевским лауреатом

Последний великий поэт ХХ столетия. Символ свободы. Певец империи и провинции. Определений Бродского, как и мнений и оценок, существует множество, от эмоциональных («Иосиф есть совершенство» – Белла Ахмадулина) до рассудочно-аналитических («Бродский сумел сделать то, что не удавалось еще никому: возвысив поэзию до философской прозы, он истончил прозу допоэтической лирики» – Петр Вайль).

Бродский – это марка. Бренд. Пароль в истинную поэзию. Миф и легенда. Писать о нем чрезвычайно трудно, поэтому заранее прошу у читателей прощения, что пишу неполно, не так и, может быть, даже не о том, словом, сумбур.

Несколько штрихов биографии. Иосиф Александрович Бродский родился 24 мая 1940 года в Ленинграде. Отец – военный моряк, после демобилизации – фотокорреспондент. Мать – Мария Вольперт – бухгалтер. С юности Иосиф был рыжим с конопушками. Один его знакомый говорил: «Что такое Бродский? Это чахлое еврейское растение…» Чахлое и непоседливое.

Бродской не окончил 8-й класс и ушел из школы в «большую жизнь»: фрезеровщик на заводе, прозектор в морге, сезонный рабочий в геологических экспедициях, картограф, кочегар, матрос, смотритель маяка. Сделал попытку стать подводником, но во 2-е Балтийское училище его не приняли, скорее всего, из-за еврейского происхождения. А вот посещать лекции в ЛГУ разрешили.

Но перебор профессий – не главное. Главное, что Иосиф Бродский ощущал себя поэтом. Он бредил стихами. Знакомые шутливо и снисходительно называли Бродского «ВР», что означало «великий русский поэт». Они шутили, но Бродский верил в свое величие с ранних лет.

Евгений Рейн вспоминает, как в их компанию молодых поэтов ворвался однажды юный Бродский, и Леонид Ентин молил Рейна: «Бога ради, спаси! Пришел мальчик, который не дает нам спокойно выпить. Все время читает свои стихи…» Позднее Бродский вошел в круг молодых ленинградских поэтов, которым покровительствовала Анна Ахматова, назвавшая их содружество «волшебным хором» (Рейн, Бобышев, Найман).

В 21 год Иосиф Бродский написал замечательный «Рождественский романс»:

 
Плывет в тоске необъяснимой
среди кирпичного надсада
ночной кораблик негасимый
из Александровского сада.
Ночной кораблик нелюдимый,
на розу желтую похожий,
над головой своих любимых,
у ног прохожих…
 

И провидческая концовка – надежда:

 
как будто жизнь начнется снова,
как будто будут снег и слава,
как будто жизнь качнется вправо,
качнувшись влево.
 

Она и качнулась сначала влево. И тут следует вспомнить, что становление Бродского проходило после того, когда закончилась оттепель и пошли андроповские заморозки. Вписаться в советскую поэзию с ее надрывным патриотизмом и крикливым оптимизмом Бродскому было трудно: он не испытывал никаких «верноподданнических сантиментов». Он пытался быть самим собой, что уже было подозрительным для власти. Первая публикация Бродского – «Баллада о маленьком буксире» (журнал «Костер», ноябрь 1962) да несколько переводов. Но и этого оказалось вполне достаточного для гонения. Газета «Вечерний Ленинград» разразилась статьей «Окололитературный трутень». И началось позорное судилище.

Первый привод в суд состоялся 18 февраля 1964 года (Бродскому шел 24-й год).

И сразу звонкий ярлык: «Тунеядец!», окрик: «Бродский, сядьте прилично!» и вопрос, преисполненный государственного пафоса: «А что вы сделали полезного для Родины?!»

Судья Савельева никак не могла понять, что такое подстрочник: «Вы перевели книги «Кубинская поэзия». Вы что, кубинский знаете? Не знаете? Значит, вы пользовались чужим трудом».

И зубодробительный судейский вопрос: «А почему вы вообще считаете себя поэтом? Кто вас им назначил?» Бродский ответил, что это от Бога. Судья взвилась до потолка. Приговор: 5 лет ссылки за «тунеядство».

Ссылку Бродский отбывал в деревне Норинская Архангельской области. Работал напряженно над собой. У него была фантастическая способность. Он выучил английский язык, читая поэзию Джона Леннона со словарем. Через полтора года под давлением общественности Бродский был освобожден и вернулся в Ленинград, где его по-прежнему игнорировали газеты и журналы, об издательстве и речи не могло быть. Но Бродского заметил благосклонный Запад, и в 1965 году в Нью-Йорке выходит первая книга стихов.

4 июня 1972 года поэт выехал из Советского Союза и больше никогда не возвращался на родину. Покидая отчизну, Бродский письмо написал Брежневу «с просьбой позволить… присутствовать в литературном процессе в своем отечестве». Эта просьба была наивной.

А дальше потекла жизнь американская. Бродский начал работать в Мичиганском университете. Потом шесть лет преподавал в колледже Маунт-Холиок в штате Массачусетс. Еще – Нью-Йорк. На вопрос «Бродский был счастлив в Америке?» его друг Виктор Голышев ответил: «Его жизнь висела на нитке, ему два раза перешивали околосердечную артерию. При этом он каждую неделю ездил из Нью-Йорка в Массачусетс преподавать и жил один в профессорском доме – а по ночам его часто прихватывало…»

Преподавал, занимался активным творчеством («Скрипи, скрипи, перо, переводи бумагу»), выпустил немало книг («Часть речи», «Конец прекрасной эпохи», «Римские элегии», «Мексиканское романсеро», «Урания» и другие). Освоил почти в совершенстве язык и писал на английском эссеистику (сборник «Меньше единицы», 1986). Сборник «Less thаn one» произвел большое впечатление и сразу был переведен на многие языки, что явилось важным аргументом в пользу Бродского в Нобелевском комитете. В книгу вошли 18 эссе, два из них автобиографические. Одна только фраза из эссе: «Надежная защита от зла – это предельный индивидуализм».

Советы Бродского исполнены мудростью раввина. Американским студентам он советовал:

«Старайтесь не обращать внимания на тех, кто пытается сделать вашу жизнь несчастной. Таких будет много – как в официальной должности, так и самоназначенных. Терпите их, если не можете их избежать, но, как только вы избавитесь от них, забудьте их немедленно».

И еще:

«Всячески избегайте приписывать себе статус жертвы… Каким бы отвратительным ни было ваше положение, старайтесь не винить в этом внешние силы, историю, государство, начальство, расу, родителей, фазу луны, детство, несвоевременную высадку на горшок и т.д.».

Жизнь в Америке складывалась интересно, тяжело и бурно, с приступами одиночества: «Все мы приближаемся к поре безмерной одинокости души», – говорил он. Когда в Америку приезжали русские поэты, Бродский непременно вел их ресторан, всем давал деньги, выступал на вечерах даже у тех, кто ему не нравился, и говорил, какие они хорошие. Виктор Голышев отмечал: «В этом смысле Бродский был замечательно беспринципен: человеческое существование он ставил выше своих личных оценок. Это очень редкое свойство среди пишущих людей».

Бродского частенько видели в ресторане Романа Каплана «Русский самовар». 3 декабря 1995 года там за столиком он набросал строки:

 
Зима! Что делать нам в Нью-Йорке?
Он холоднее, чем луна.
Возьми себе чуть-чуть икорки
и водочки на ароматной корке –
погреемся у Каплана.
 

В 1987 году разорвалась «бомба»: эмигрант и изгнанник Иосиф Бродский получил Нобелевскую премию. В СССР многие взвыли: как Бродский?! А я? Да кто он такой?! Александр Межиров резонно заметил одному из возмущавшихся, Евтушенко: «Чего вы хотите, Женя? Бродский отдал поэзии сто процентов, а вы – только пять!» И еще одну награду получил Бродский: звание поэта – лауреата США.

Русские литсобратья негодовали (Эдуард Лимонов назвал Бродского «поэтом-бухгалтером»). Негодовали и власти. Бродскому отказали во въезде в Россию, и когда умерла мать, и когда ушел отец. Мстительно и жестоко.

А о чем говорил Бродский в своей Нобелевской речи? «Я совершенно убежден, что над человеком, читающим стихи, труднее восторжествовать, чем над тем, кто их не читает». И далее: «Я не призываю к замене государства библиотекой, хотя мысль эта неоднократно меня посещала, но я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших правителей на основании читательского опыта, а не на основании их политических программ, на земле было бы меньше горя».

В 28 лет Бродский поклялся себе, что увидит Венецию. В 1972 году, в 32 года, он реализовал свою мечту. В Венеции он жил и писал о ней стихи:

 
Шлюпки, моторные лодки, баркасы, барки,
как непарная обувь с ноги Творца,
ревностно топчут штили, пилястры, арки,
выраженье лица…
 

Венецианский аристократ, граф Джироламо Марчелло отмечал: «Бродский был венецианцем, да, настоящим венецианцем. Его стихи – это как вода в городе: бесконечный прилив – отлив, то выше – то ниже».

Там Бродский чувствовал себя как дома: ему нравилась влажность Венеции и ее горделивая, водная стать, здесь он был персоной. Кто-то из друзей поэта пустил остроту про «Бродский треугольник»: Ленинград – Нью-Йорк – Венеция.

После получения Нобелевской премии стихи и прозу Бродского стали публиковать на родине – в «Новом мире», «Знамени», «Неве». Первая книга, вышедшая в Москве, – «Пересеченная местность», затем появились многие другие и, наконец, – четырехтомное собрание сочинений. У меня хранится маленький сборничек «Назидание» (1990). Одно из сильнейших стихотворений – «На смерть Жукова».

А тем временем сердце Иосифа Бродского работало все хуже и хуже – трудно дышал, быстро уставал, нужна была еще одна операция. В ночь с 27 на 28 января 1996 года поэта нашли мертвым на полу, у двери. Ему не хватило четырех месяцев до 56 лет.

По нью-йоркскому радио сообщили: «Сегодня в Бруклине во сне умер русский поэт, нобелевский лауреат Иосиф Бродский…»

Газета «Правда» выступила со злобной заметкой «На смерть поэта», где Бродскому противопоставили русских поэтов Пушкина и Есенина. «А Бродского в лучшем случае можно назвать «русскоязычным», да и то с натяжкой, поскольку в последние годы он все больше на английском писал. И похоронят его не в Санкт-Петербурге, а в Венеции. Так какой же он «русский»? А может, не мучиться и назвать Бродского «великим еврейским поэтом?!»

Что ж, и это надо помнить…

Бродского похоронили на венецианском острове Сан-Микеле, там же, где похоронены Стравинский и Дягилев. На мраморном памятнике надпись: «Иосиф Бродский. 24.V.1940 – 28.I.1996. Joseph Brodsky».

Это эссе было опубликовано в мае 2005 года в русско-американо-израильском журнале «Алеф». Позволю себе кое-что добавить.

Иосиф Бродский считал себя евреем, русским поэтом и американским гражданином. И чем дальше его жизнь отдаляется от нас, тем больше о нем пишут. В 2015-м в серии ЖЗЛ вышла книга о Бродском Владимира Бондаренко. Вот отрывок из нее:

«В 80-е годы при всех своих внешних успехах, даже Нобелевской премии, при американской премии Гениев, при получении звания поэта – лауреата США, при непрерывном присуждении почетных званий докторов тех или иных университетов в своей личной жизни он был несчастен и одинок. Его не удовлетворяли окружавшие женщины, хоровод женщин, его вечно любимая Марианна Басманова по-прежнему была далеко, а все остальное, думаю, он всерьез не принимал.

Думаю, он готов был сменить и нобелевскую славу, и ворох наград на простое семейное счастье. Сколько же можно сидеть в президиумах, скитаться по городам, странам и знать, что дома никто не ждет?

 
Я одинок. Я сильно одинок.
Как смоква на холмах Генисарета.
В ночи не украшает табурета
ни юбка, ни подвязка, ни чулок.
 

Конечно, меня будут опровергать его многочисленные подружки и поклонницы, уверяя, что их Иосиф никогда не знал одиночества. Я не хочу ни в чем упрекать милых дам, они делали все, что могли. Можно даже проследить за той или иной хроникой его поездок.

Внешне все было хорошо. Он гонял на машинах («И какой русский / в особенности еврей / не любит быстрой езды?»), любил вкусно и обильно поесть, особенно обожал восточную кухню, китайские ресторанчики. Ценил русскую водочку, особенно хреновую и кориандровую…»

Таков взгляд Владимира Бондаренко, который отмечал и то, что русскость Бродского оказалась ненужной и русским патриотам, и критикам либерального направления. Лично я в этот спор не вступаю…

В связи с нарастающим градусом патриотизма в России последнего времени «охранители» и «запретители» требуют не давать школьникам тексты писателей-эмигрантов (и прежде всего – Набокова и Бродского), ибо «в текстах… обильно приведены сцены жестокости, образ России освещен односторонне, откровенно предвзято. Эмоциональный тон текстов исполнен пессимизма, отчаяния». И вывод нынешних ура-патриотов: детям надо показывать прекрасное, а не безобразное («МК», 4 июня 2015).

 
Надо мне в огромном мире
жить, работать, умирать.
Быть примерным гражданином
и солдатом – иногда.
Но в окне широком, длинном
тлеет узкая звезда.
Освещает крыши, крыши.
Я гляжу на свет из тьмы:
не так громко, сердце, тише –
тут хозяева не мы.
 

Это не Бродский, это молодой поэт Борис Рыжий (1974– 2001), покончивший с собой в 27 лет.

На родине Бродский не бросал вызов власти, не проходил по списку диссидентов, но тем не менее власть чувствовала в нем чужака, скрытую «контру» и делала все, чтобы вытолкнуть его за пределы страны.

 
И когда бы меня схватили в итоге за шпионаж,
подрывную деятельность, бродяжничество, менаж-
а-труа, и толпа бы, беснуясь вокруг, кричала,
тыча в меня натруженным указательным: «Не наш!» –
я бы в тайне был счастлив, –
 

писал Бродский в стихотворении «Развивая Платона». В конце концов его вытурили, и сохранилась фотография: аэропорт, где поэт неприкаянно сидит на чемодане. 4 июня 1972 года Бродский по израильской визе вылетел из Советского Союза и больше никогда не возвращался на родину, только в стихах хотел возвратиться на Васильевский остров.

«Туристом? – спрашивал Бродский. – На место преступления возвращаются, но не туда, где тебя унизили».

Вспоминал о родине? Иронически в «Письмах римскому другу»:

 
Посылаю тебе, Постум, эти книги.
Что в столице? Мягко стелют? Спать не жестко?
Как там Цезарь? Чем он занят? Все интриги?
Все интриги, вероятно, да обжорство…
…. Если выпало в Империи родиться,
лучше жить в глухой провинции у моря.
И от Цезаря далеко, и от вьюги.
Лебезить не нужно, трусить, торопиться.
Говоришь, что все наместники – ворюги?
Но ворюга мне милей, чем кровопийца.
 

Добавления к прекрасному Иосифу

О Бродском издано много книг, и соревноваться с ними бессмысленно. Есть даже и такая – «Бродский среди нас», где воспоминаниями о нем делятся его друзья, знакомые и те, кто столкнулся с ним случайно. Выделим: Бродский и женщины. Тема, конечно, клубничная. Но в данной книге так много серьезного и даже рыдательного, что надо немного и расслабиться.

Итак, женщины. Они для Бродского были развлечением и спортом, но иногда брезжило и ожидание любви. Он не считал, что соблазнение влечет за собой ответственность. Когда женщина его привлекала, он жил моментом и готов был сказать и сделать все, чтобы ее соблазнить. Иногда даже верил сам в свое чувство.

В его глазах любая привлекательная женщина, даже жена приятеля, была желанной добычей. Его эротика была некоторым противоядием от страха смерти, любовь как продолжение жизни. С женщинами был ревнивым собственником. И бросая женщину на полгода, потом удивлялся, что она вышла замуж за другого, и изображал из себя отвергнутого. С женщинами порой вел себя цинично и безжалостно. У него были женщины на день, на месяц и год. Но в стихах его присутствует только одна женщина – Марианна Басманова. У нее тоже был трудный характер, и в конечном итоге они расстались. Подробности в иных книгах…

У Бродского в стихотворении «Конец прекрасной эпохи» (декабрь 1969 года) есть строки:

 
Жить в эпоху свершений, имея возвышенный нрав,
к сожалению, трудно. Красавице платье задрав,
видишь то, что искал, а не новые дивные дивы.
И не то чтобы здесь Лобачевского твердо блюдут,
но раздвинутый мир должен где-то сужаться, и тут –
тут конец перспективы…
 

И далее строки:

 
То ли пулю в висок, словно в место ошибки перстом,
то ли дернуть отсюдова по морю новым Христом….
 

Он не хотел дернуть, его дернули и вытолкнули из страны. Он не стал «новым Христом», но стал нобелевским лауреатом по литературе, и это оказалось достаточным, чтобы Бродского многие пожелали распять хотя бы словесно, от зависти к неординарному таланту.

Александр Есенин-Вольпин – человек, который не боялся

В мае 1972 года Вольпину предложили покинуть Советский Союз. И он эмигрировал. У нас он был Вольпиным, а в Париже его записали как Есенин-Вольпин. Младший сын Сергея Есенина – Александр Есенин-Вольпин (1924, Ленинград – 2016, Бостон) – был рожден вне брака. Когда Сергея Есенина не стало, ему был всего лишь один год. Из всех четырех детей поэта Александр больше всех напоминал отца и внешностью, и темпераментом. К тому же он унаследовал поэтический дар и явное неравнодушие к спиртному…

 
От отца родного ль я рожден
Или непосредственно от славы? –
 

задавал вопрос Есенин-Вольпин. В стихотворении «Пьяница» откровенно признавался:

 
… И безнадежный алкоголик,
Придя домой,
Я ставлю зеркало на столик
Перед собой,
И каждый раз мне очень грустно,
В глазах – слеза,
И я никак не нагляжусь
                     в свои глаза.
 

А глаза-то Есенина-Вольпина были явно с сумасшедшинкой, впрочем, как и его жизнь. Философ и математик, он мог бы спокойно сидеть в каком-нибудь советском НИИ и заниматься какими-нибудь абстракциями. Он ими и занимался в ВИНИТИ, но при этом жаждал общественной свободы и был активнейшим диссидентом. Однажды на конгрессе по математической логике в Одессе к нему подошел иностранный корреспондент и спросил: «Как вы относитесь к советской власти?» Вольпин ответил: «У советской власти один недостаток: ее не существует». Ответ как вызов. И он без всякой боязни публиковал свои стихи на Западе и «крамольные», с точки зрения власти, мысли изложил в «Вольном философском трактате». После чего начался накат критики, и штатный хулитель Илья Шатуновский опубликовал в «Огоньке» фельетон «Из биографии подлеца». Известная формула: кто не с нами, тот против нас. Враг и подлец.

Когда арестовали Синявского и Даниэля, Вольпин встал на их защиту и написал «Гражданское обращение», участвовал в организации демонстрации протеста на Пушкинской площади. Исходил из принципа «Долой инстинкт самосохранения и чувство меры!». Чуть позднее он написал «Юридическую памятку для тех, кому предстоит допрос».

За такие вольности Вольпин был отправлен в психбольницу Кащенко, а затем переведен в Белые Столбы. Принудительное лечение, воздействие на непокорный ум. За него боролись многие советские ученые-академики. В конце концов под давлением мировой математической общественности власть была вынуждена отступить. Выйдя на волю, Есенин-Вольпин с новой силой продолжил борьбу, вступив в Комитет прав человека в СССР.

Укротить сына поэта оказалось невозможно, вот тогда весной 1972 года ему и предложили покинуть Союз. Есенин-Вольпин уехал и оказался там, «где свободный об искусстве не подсуден разговор». Искусство, свобода, математика – три кита Есенина-Вольпина. И он вскоре превратился в крупнейшего ученого Бостонского университета. Но вот его стихи при жизни никогда не публиковались в СССР.

Александр Сергеевич Есенин-Вольпин умер 16 марта 2016 года, на 92-м году жизни. Его заслуга в том, что он во всеуслышание заявил, что и в тоталитарном государстве нужно «не бояться».

Что касается психиатрии, самый точный диагноз ему поставил Владимир Буковский: «патологическая правдивость». Такая патология встречается крайне редко. Именно Есенин-Вольпин предложил обществу простую и достойную схему поведения: не врать. Но быть правдивым и не врать оказалось самым трудным для многих миллионов его сограждан.

Есенин-Вольпин – мужественный и твердый человек, прошедший весь ад психбольниц и других карательных учреждений. Первый раз «на Лубяночку» – он именно так и сказал – Есенин-Вольпин попал за чтение своих антисоветских стихов в далеком 1949 году.

Интересно, что Есенин-Вольпин ставил стихи своего отца Сергея Есенина выше творчества Блока и Гумилева. И в заключение несколько строк самого Есенина-Вольпина.

 
И одна только цель ясна,
Неразумная цель: свобода.
 

(31 августа 1946 года)

 
….А самый главный молчит всегда,
И так в молчанье идут года –
И нет вопроса: за что, к чему
Тебя – за Волгу, меня – в тюрьму!
 

(11 июня 1960 года. Ленинград. Тюрьма №2 (Психбольница))

***

Еще один отъехавший – Игорь Голомшток (1929, Калинин – 2017, Лондон). Критик, журналист, искусствовед. С причудливой судьбой: подвалы, этажи, виражи, миражи… Его отец был арестован в 1934 году, и мать, чтобы быть с ним рядом, завербовалась врачом на Колыму. Там мальчик Голомшток рос и учился. Вернулся в Москву в 1943-м. Попытался поступить в МГУ на искусствоведческое отделение филфака – даже документы не приняли. Пошел в финансовый институт – туда брали всех. Нелегально посещал лекции в МГУ и наконец поступил на вечернее отделение. Многолетними друзьями Голомштока стали супруги Синявские – Андрей и Мария. Друзьями и единомышленниками. Вместе с Андреем написали брошюру о неизвестном доселе в советской стране Пабло Пикассо. Но 100-тысячный тираж пустили под нож: крамола!.. Потом все же выпустили маленьким тиражом и продавали только в Москве и Ленинграде.

Когда велось дело Синявского – Даниэля, Голомшток отказался давать показания против своих духовно близких людей, за что, естественно, подвергся давлению карательных органов. Был приговорен к полугоду принудительных работ, уволен с работы и лишен возможности печататься. Но, к счастью, не препятствовали выезду за границу, что он и сделал в 1972 году. Поселился в Лондоне. Работал на «Би-би-си», на радиостанции «Свобода», преподавал в Оксфорде. И изучил сложные нравы русской общины в Англии: нетерпимость, взаимные обвинения, обиды, подозрительность, но это процветало и на родине, в СССР, особенно среди интеллигенции.

Еще любопытное обстоятельство: в России Игорь Голомшток числился евреем, а за рубежом воспринимался исключительно как русский. В эмиграции Голомшток написал сравнительное исследование о коммунистическом и нацистском искусстве («Искусство тоталитаризма», Лондон, 1990). А затем выпустил книгу с примечательным названием «Занятия для старого городового. Мемуары пессимиста».

***

Журналист Вадим Белоцерковский (1928, Москва – 2017, США). Сын известного сталинского писателя Билля-Белоцерковского, который прославился пьесами «Шторм» и «Лево руля» и переписывался со Сталиным. Так вот, сын крутанул руль не влево, а вправо. Выпускник МГУ, он был успешным советским журналистом, но его попутал бес: он вовлекся и увлекся движением за права человека. И в итоге эмигрировал в 1972 году из СССР. Работал на радиостанции «Свобода». Публиковал на Западе социологические труды, разумеется, антисоветской направленности.

***

Такая же история произошла с другим выпускником МГУ – Михаилом Восленским (1920, Бердянск – 1997, Бонн). Знаменательное начало карьеры – переводчик на Нюрнбергском процессе в 1946-м. Профессор Московского университета имени Лумумбы для студентов из Африки, Азии и с Ближнего Востока. В 1972 году, находясь в командировке, остался на Западе и был лишен советского гражданства. Имя Восленского прогремело, когда в 1984 году в Лондоне вышла его книга «Номенклатура: господствующий класс Советского Союза», которая ярко показала, как выродился социализм в стране и в чьих руках оказалась власть в стране рабочих и крестьян. Стиль книги – научный сарказм. Восленский был экспертом по политике Кремля и часто выступал на западных радиостанциях. Проживал в Бонне.

Одна лишь короткая цитата из книги «Номенклатура», глава «Класс-Тартюф»:

«Номенклатура заливает общество сладким потоком лжи о своей святости и льстит народу мыслью о святости его, народа, исторической миссии».

Прошло 30 лет. Распался Советский Союз. В России утвердилась иная власть взамен коммунистической. Исчезло понятие «номенклатура», которую беспощадно критиковал профессор Восленский. В России ныне, и тут, конечно, возникают затруднения с определением, но скажем условно так: самодержавно-олигархический режим с опорой на православие. Что касается класса чиновничества, то он непомерно расплодился, обзавелся собственностью и вцепился в нее мертвой хваткой. Характерен комментарий Александра Минкина в «МК» от 22 июня 2017 года «Бесстыдство в законе», в котором автор вспоминает многие бесстыжие законы, принятые Государственной думой. И о последнем законе: «Закон, накрывающий собственность высших чиновников черным колпаком государственной тайны, – рекорд бесстыдства».

Простым языком: нельзя узнавать и публиковать данные о том, чем владеют высшие мандарины и бонзы (а они нахапали бессметные богатства), в противном случае лишение свободы сроком от 3 до 7 лет.

А в итоге что есть? Страна супербогачей и нищего народа. Именно за это боролись рабочие, крестьяне и революционные солдаты и матросы в Октябре 1917 года?

 
Мы наш, мы новый мир построим!
Кто был ничем, тот станет всем!
 

И приехали через сто лет. Здравствуйте, барин!.. Профессор Восленский отдыхает: такого он не предполагал…

Судьба семьи Переца Маркиша

В 1972 году эмигрировали из страны вдова и сын Переца Маркиша, уничтоженного сталинским режимом поэта в так называемую ночь убитых поэтов 12 августа 1952 года – Эстер и Давид Маркиши.

Эстер Ефимовна Маркиш (1912–2010), писательница, родилась в Екатеринославле (Днепропетровске). Окончила Московский ИНФЛИ. Вышла замуж за Переца Маркиша.

А когда случилось несчастье, то как жена врага народа была выслана в Казахстан с двумя сыновьями. Вернулась в Москву после смерти Сталина в 1954 году. Опубликовала много литературных переводов. Выехала из СССР в Израиль (как уезжали – отдельная песня). В Израиле выпустила книгу «Как их убивали» (1982).

Давид Перецович Маркиш, младший сын (1939). Вернувшись после ссылки в Москву, окончил Литературный институт и Высшие курсы сценаристов и кинорежиссеров. Публиковал стихи и прозу. В Израиле за свои романы и сборники рассказов получил несколько литературных премий. В своем первом романе «Присказка» (1978) описал свою казахстанскую ссылку и то унизительное положение, в которое они попали с матерью. Всего Давид Маркиш написал несколько романов, один из них – «Пес» (1984) – о судьбе русского эмигранта, ищущего твердое пристанище и разочаровавшегося в свободе, которую не осознают люди свободного мира…

Старший сын Переца и Эстер Симон (Шимон) Перец (1931– 2003) успел до ссылки в Казахстан окончить МГУ по классической филологии. А вернувшись, выпустить несколько книг, но все равно чувствовал себя неуютно в стране, где убили его отца. В 1970 году выехал в Венгрию, а оттуда – в Швейцарию, где стал профессором русской литературы.

Если бы отец, поэт Перец Маркиш, награжденный орденом Ленина, узнал судьбу своих сыновей, Симона и Давида, он наверняка бы гордился ими. А так, перед расстрелом, он с горечью думал, что станет с его мальчиками…

***

В 1972 году кому-то удалось эмигрировать, кого-то депортировали или, говоря простонародным языком, выпихнули из страны. А кого-то умертвили на родной земле. И среди последних – Юрий Галансков, поэт, диссидент, правозащитник. Он умер в лагере в Мордовии 4 ноября 1972 года в возрасте 33 лет. В возрасте Христа?!.

Юрий Тимофеевич Галансков родился 10 июня 1939 года в Москве. Был из наиболее активных диссидентов. Соратники называли его непримиримым. Писал стихи для самиздата и редактировал самиздатовский журнал «Феникс-66». Его неоднократно помещали в психиатрические заведения (как говорят в народе, в дурдом). В 1968-м на «процессе четырех» приговорен к 7 годам лагерей. В заключении и умер. Пытали, били, травили, морили? Остается за скобками.

В память о Юрии Галанскове приведем строки из его стихотворения «Шиповник» (1956) из сборника «Самиздат века»:

 
…У шиповника розовый цвет
и густы у шиповника ветки.
Но цветов его в вазочках нет
и в руках у людей очень редки.
Ты попробуй его оборви –
будут руки твои
                  в крови…
 

Финальный аккорд 1972 года

Для разнообразия впечатления и воспоминаний отметим шедевры кино, вышедшие на Западе. «Шепоты и крик» Бергмана, «Последнее танго в Париже» Бертолуччи, «Крестный отец» Копполы, «Кабаре» Боба Фосса. Жизнь – это кабаре? Скажем иначе: грандиозное историческое шоу с кровью и потом.

В журнале «Вопли» («Вопросы литературы») в августе шла дискуссия на тему «Современный герой, каков он?». Уж точно не диссидент и не правозащитник… Среди новых книг, вышедших в 72-м, знаковые: книга Мариэтты Шагинян «Семья Ульяновых» («Четыре урока у Ленина»), отмеченная Ленинской премией. Книга избранных стихов Николая Заболоцкого и «Взгляд» Андрея Вознесенского.

Приведем лишь четыре строки из стихотворения Заболоцкого «Одинокий дуб»:

 
Вглядись в него: он важен и спокоен
Среди своих безжизненных равнин.
Кто говорит, что в поле он не воин?
Он воин в поле, даже и один.
 

1973 год

В 1973 году из Советского Союза эмигрировали поэт Наум Коржавин, писатель и литературовед Андрей Синявский с женой Марией Розановой, ученый-биолог Жорес Медведев, философ Александр Пятигорский, писатель Аркадий Ровнер. Покончил с собой поэт и диссидент Илья Габай…

С кого начать? Пожалуй, с Коржавина. В недавно вышедшей книге «Наум Коржавин. Все мы сукины дети. Байки и истории про Эмку Манделя, собранные Лешей Перским» (М., 2017) приводятся воспоминания Бенедикта Сарнова:

«Перед самой эмиграцией Эмка пошел к Ильину, секретарю Союза писателей, генералу КГБ… И тут Эмка вдруг сказал: «Вы можете поручиться, Виктор Николаевич, что меня больше не будут никогда тягать? Союз писателей обязан меня защищать!»

И тогда генерал КГБ, который сам в свое время уже отмотал срок, сказал: «Наум! Я сам себе не могу за это поручиться! Не могу же я отменить для вас все законы этой страны. В стране нет ни одного человека, который мог бы поручиться, что его никто никогда не вызовет! Всегда могут вызвать любого и спросить!»

И в октябре 1973 года Наум Коржавин покинул родину. А теперь предлагаю читателям свое эссе о нем, написанное несколько лет тому назад.

Наум Коржавин, русский поэт с еврейской кровью

У поэтов всегда особая судьба. Короткая, как вспышка света, как промельк метеора, как сверкнувшая на небе радуга. Или долгая жизнь со всеми перепадами, от восторженных иллюзий до печального скепсиса. С многочисленными драматическими моментами. Примеров приводить не буду, каждый может подобрать свой перечень имен. Но редко бывает, чтобы поэт-долгожитель не изменил себе за долгие годы и сохранил в душе то поэтическое чувство, с которым начал свою творческую жизнь. О взглядах и говорить не приходится. Таким, мне кажется, и является Наум Коржавин. Конечно, старый, за 90 лет, вдрызг больной человек, но с неугасимым интересом и жаждой жизни. Или, по-современному, с драйвом. Преодолевающий болезни, суету, проблемы и в своей сути почти не изменившийся.

 
Высшая верность поэта –
Верность себе самому.
 

Согласитесь, это большая человеческая заслуга. Но при этом никакой гордости и выпячивания. В стихотворении «Землячкам» Коржавин писал:

 
Я ищу вас везде.
Я такой же, как вы, киевлянин, –
Та же южная кровь,
Лишь обдутая ветром Москвы…
 

И еще о себе развернутое:

 
Я не был никогда аскетом
И не мечтал сгореть в огне.
Я просто русским был поэтом
В года, доставшиеся мне.
 
 
Я не был сроду слишком смелым
Или орудьем высших сил.
Но если знал, что делать, – делал,
А было трудно – выносил.
 
 
И если путь был слишком труден,
Суть в том, что я в той службе служб
Был подотчетен прямо людям:
Их душам. И судьбе их душ.
 
 
И если в этом – главный кто-то
Откроет ересь – что ж, друзья,
Ведь это все была работа,
А без работы жить нельзя.
 

Итак, русский поэт Наум Моисеевич Мандель (Коржавин – это псевдоним), родившийся в Киеве 14 октября 1925 года. Поэт русский, но кровь еврейская, внук цадика. С детства и в юности его сознание было расколото. Вокруг все было напоено революционным пафосом:

 
А в голове крутилось и вертелось
От множества революционных книг.
 

А потом начались репрессии и расстрелы, и

 
Насквозь неискренние люди
Нам говорили речи о врагах…
 

Как так? Сначала революционеры, а потом враги? Юный Мандель недоумевает:

 
И я бродил в акациях, как в дыме,
И мне тогда хотелось быть врагом.
 

И именно тогда, в конце 30-х – начале 40-х годов, Мандель-Коржавин захотел разобраться в хитросплетениях и туманностях русской истории…

 
И, поблуждав в круженье тем,
Прослушав разных мнений много,
Переставали верить всем…
И выходили на дорогу…
 

В 19 лет Коржавин пишет стихотворение «Зависть» о том, что «никто нас не вызовет на Сенатскую площадь». Помните выражение «декабрист без декабря»? Так вот Коржавин был бунтарем без бунта. Негодовал, кипел, анализировал, но не более того. Скажем иначе, он был просто общественно активным молодым человеком. За темперамент и неравнодушие его и любили. Друзья звали его не Наумом, Эмой. «Эма, Эмка, Эмочка, ты уже не деточка» – так начала одно стихотворное поздравление Елена Боннер.

В победный 45-й Наум Мандель (будущий Коржавин) поступил в Литературный институт (как белобилетник по зрению, на фронт он не был призван). Илья Эренбург вспоминал о нем: «Приходил студент Литинститута Мандель, который после многих мытарств стал поэтом Коржавиным. Он был чрезвычайно сумбурным, порой нелепым, вступал в споры с преподавателями, писал стихи для друзей и для себя… его арестовали… сослали… Он продолжал писать, но не хочет зависеть от вкуса редакций…»

До ареста был обыск. Его спросили: «Оружие есть?». Он огрызнулся: «Пулемет под кроватью». На него прикрикнули: «Не острите. Отвечайте на вопрос».

«Арестовали меня 20 декабря 1947 года. Это, оказывается, был день чекиста…» – вспоминал Коржавин. Самое интересное в момент задержания то, что Коржавин был сталинистом, верил в советскую власть и в необходимость мировой революции. Прозрение пришло не сразу. Но пришло благодаря природному критическому уму. Изучая русскую и советскую историю, сопоставляя факты, он сделал неутешительные выводы. И в отличие от очень многих советских писателей Коржавин перешагнул «рубеж запретной темы», как выразился Твардовский.

В 1972 году написал иронико-сатирическое стихотворение «Памяти Герцена» о том, что «декабристы разбудили Герцена. Он недоспал. Отсюда все пошло…».

 
Был царь убит, но мир не зажил заново,
Желябов пал, уснул несладким сном.
Но перед этим разбудил Плеханова,
Чтоб тот пошел совсем другим путем.
 
 
Все обойтись могло с теченьем времени.
В порядок мог втянуться русский быт…
Какая сука разбудила Ленина?
Кому мешало, что ребенок спит?
 

И в конце стихотворения:

 
Ах, декабристы!.. Не будите Герцена!
Нельзя в России никого будить.
 

А за 12 лет до этих строк Коржавин написал «Вариации на Некрасова»:

 
Столетье промчалось. И снова,
Как в тот незапамятный год,
Коня на скаку остановит,
В горящую избу взойдет.
Ей жить бы хотелось иначе,
Носить драгоценный наряд…
А кони – все скачут и скачут.
А избы горят и горят.
 

Коржавина арестовали в 1947 году, а могли и раньше. Подслеповатый юноша в очках, в шинели и стоптанных валенках, а невесть откуда взявшейся буденновке на голове, часто дерзил в стихах, выступая в Коммунистической аудитории МГУ или в общежитии на Стромынке.

 
А может, пойти и поднять восстание?
Но против кого его поднимать?
 

И все же революционно настроенного поэта арестовали. Он отбывал ссылку в деревне Чумаково в Новосибирской области. Затем было предписано жить в Караганде, где он в 1953 году окончил горный техникум и получил профессию штейгера. Реабилитирован был в 1956 году, вернулся в Москву и окончил Литературный институт. Продолжал писать стихи и выступал в защиту гонимых – Даниэля, Синявского, Галанскова, Гинзбурга и других диссидентов.

 
Ах ты, жизнь моя – морок и месиво.
След кровавый – круги на воде.
Как мы жили! Как прыгали весело -
Карасями на сковороде.
Из огня в небеса ледовитые…
Нас прожгло. А иных и сожгло.
Дураки, кто теперь нам завидует,
Что при нас посторонним тепло.
 

Коржавин написал немало пламенных стихов о России и народе. И специально об интеллигенции. Одно стихотворение так и называется – «Русской интеллигенции»:

 
Ты в кровавых исканьях металась,
Цель забыв, потеряв вдалеке,
Но всегда о хорошем мечтала –
Трижды ругана, трижды воспета.
Вечно в страсти, всегда на краю…
За твою необузданность эту
Я, быть может, тебя и люблю.
Я могу вдруг упасть, опуститься
И возвыситься, дух затая,
Потому что во мне будет биться
Беспокойная жилка твоя.
 

О себе Коржавин говорил так: «По происхождению я еврей. По самоощущению – русский патриот. По взглядам – либерал и государственник. Сторонник, по выражению русского философа Федотова, «империи и свободы». Впрочем, либерализм без государственности и патриотизма – это тоже бессмыслица. Свободным человек может быть только в свободном государстве, обеспечивающем ему свободу…»

 
А что в итоге?
Стыд – на всех. Мы все такие.
Все от Бога мы ушли.
Все друг друга и Россию
Мы до ручки довели…
Нам покаяться бы, люди, –
Раскопать в душе ключи
Недосуг. Все лезем в судьи,
А иные – в палачи…
 

В 35 лет, в 1960 году, Коржавин написал программное стихотворение «Инерция стиля»:

 
Стиль – это мужество. В правде себе признаваться!
Все потерять, но иллюзиям не предаваться…
 

Характерная черта Коржавина: ни грана самоуспокоенности и никогда – самолюбования. Только раздумье, только сомнение и немного грусти с тоскою:

 
Но куда же я сунулся?
Оглядеться пора!
Я в годах, а как в юности –
Ни кола ни двора,
Ни защиты от подлости,
Лишь одно, как на грех:
Стаж работы в той области,
Где успех – не успех…
 

Нет, Наум Коржавин не лирик Степан Щипачев: никаких вздохов на скамейке и прогулок при луне. Для него жизнь – «царство лжи и греха». И постоянные трудности и преграды.

 
Что ни скажешь, все кажется всуе.
Я мешок потрохов.
Я привык. Я лишь только тоскую.
 

Коржавин – поэт гражданской боли, неотделимый от интеллигенции и народа. Мыслящей интеллигенции. И думающего народа.

И живя в Америке, Коржавин все вспоминал и вспоминал былое.

 
Ах, Россия, Россия, –
На плакатике голубь… –
 

так начинается его «Поэма причастности». И о народе:

 
Да – тоской исходили.
Да – зубами скрипели.
Все равно – допустили.
Все равно – дотерпели…
 

А вот советская власть не захотела долго терпеть поэтические вольности и дерзости Коржавина. И поэта стали методично прессовать. По его воспоминаниям, «выдавливали, вытесняли… Вокруг была свинцовая ложь, а надо было делать вид, что это правда… Я знал, что было постановление ЦК о задушевности в голосе диктора. У советских дикторов была своя поучительная задушевность, этот голос меня доводил до исступления».

«Главная борьба в моей жизни была не политическая, а за подлинность поэзии. За подлинность мысли. Вообще – подлинность… Подлинность – это гармония», – признавался Коржавин. А вся послевоенная история СССР – сплошная имитация. Имитация свободы, имитация литературы, искусства и т.д. За «подлинность» (подлинность как инакомыслие, инакочувствование) могли и арестовать. И Коржавин принял решение эмигрировать в Америку. Отъезд состоялся 31 октября 1973 года. Коржавин только что отметил свое 48-летие, и ему пошел 49-й год… Не мальчик, а муж. Не Эма Мандель, а Наум Коржавин, зрелый поэт с уже состоявшимся именем. И пошла волна эмигрантских стихов-переживаний:

 
То свет, то тень,
То ночь в моем окне.
Я каждый день
Встаю в чужой стране.
В чужую близь,
В чужую даль гляжу,
В чужую жизнь
По лестнице хожу…
 

«Мне нравится Америка. Мне не нравится средняя американская интеллигенция. Впрочем, как и средняя российская…» – одно из первых впечатлений Коржавина на чужбине. Обустроившись в Бостоне, он все переживал свою прошлую жизнь и советско-российские реалии:

 
Я все на свете видел наизнанку,
Я путался в московских тупиках…
А между тем стояло на Лубянке
Готическое здание ЧК!..
 

Кажется, первый раз после отъезда Коржавин приехал в Москву в 1989 году. Выступал в различных клубах и всегда имел успех. Слушатели с большим пониманием приняли его стихотворение «Встреча с Москвой», написанное в 1952 году и воспринимаемое как написанное сегодня:

 
Ты продаешь все спокойно: и совесть, и жизнь, и любовь.
Чтоб никто не тревожил приятный покой прозябанья –
Прозябанье Москвы, освященный снабженьем обман,
Так живешь ты, Москва! Лжешь, клянешься, насилуешь память
И, флиртуя с историей, с будущим крутишь роман…
 

И слова как приговор каждому в зале:

 
Время? Время дано.
     Это не подлежит обсужденью.
Подлежишь обсуждению ты,
     разместившийся в нем.
 

И вспоминая времена культа личности, Коржавин говорил: «Сталинщина – не заблуждение. Сталинщина – добровольное рабство. Всестороннее. И оглупление народа. И вот от этого я освободился». Другие не только верили, но и неистово служили режиму.

 
Грех не мал.
Но – не сужу… Я сам причастен.
Я это тоже одобрял –
 

вот позиция Коржавина относительно «великого прошлого».

Ну а в Бостоне Коржавин жил совсем другой жизнью, но по-прежнему оставался острым шутником и ерником. Однажды с друзьями зашел разговор, верит ли он в Бога. «Ну вам-то, Наум Моисеевич, нечего Страшного суда опасаться. Вы столько хороших стихов написали». На что Коржавин ответил: «Ошибаетесь, там гражданские заслуги не учитываются». Посты Коржавин решительно не соблюдает, считая, что «Бог – не диетолог». По поводу своих книг: «Я не делю людей на тех, кто читает мои стихи, и тех, кто не читает. У меня нет комплекса секс-бомбы: что все меня должны любить…»

Все было даже неплохо, но – возраст и соответствующие ему недуги. И главное – глаза. Перенес несколько операций и… потеря зрения. Но даже в таком положении не сдается и даже шутит: «Напрягусь! Хоть и старый хрен, но все-таки надо вспоминать молодость… А если не молодость, то, как говорят доходяги, «если ветра не будет, пойдем по бабам». Господи, какие бабы?!.

Во время своего очередного приезда в Россию осенью 2007 года Коржавин выступал в Малом зале ЦДЛ. Помимо чтения стихов отвечал на многочисленные вопросы. Сказал, что Запад капитулирует перед исламом. Что мало в мире происходит положительного, все больше «в смысле распада». И по поводу родины: «Я очень не хочу, чтобы Россия оказалась жемчужиной Китайской империи…» А когда зал загудел, то добавил: «Дай Бог, чтобы наша Родина спаслась…»

Старый поэт обеспокоен проблемой сохранения цивилизации. Он продолжает мыслить глобально.

 
Все тот же мир… И пусть темно
В душе, как в склепе,
«We will be happy!»… все равно:
«We will be happy!»
 

Призыв «Будем счастливы»? Или просто очередная шутка Наума Коржавина, шутка от отчаяния? Повторение завета Козьмы Пруткова: «Если хочешь быть счастливым, будь им»?..

Нет, главное другое, и об этом не раз говорил Наум Коржавин: «Главное – быть самим собой, что-то в себе нести, что-то нужное тебе самому и другим…»

Истину. Правду. Искренность. Веру и любовь…

22 июня 2018 года пришла горестная весть: умер Наум Коржавин на 93-м году жизни.

***

В это давнее эссе можно добавлять и добавлять. Так и просятся строки из стихотворения-признания «Наивность»: Наивность взрослых – власть стихии.

 
Со здравым смыслом – нервный бой.
Прости меня. Прости, Россия,
За все, что сделали с тобой.
За вдохновенные насилья,
За хитромудрых дураков…
…Живой страны душа живая
Молчала в обмороке сна.
Но от побед бывают беды,
От пораженья… Мысль проста.
Но их бедой была победа, –
За ней открылась – пустота…
 

Много лет спустя Коржавин напишет жестче и грубее:

 
Мы о том, что вся Европа –
Это полное говно,
Репортаж ведем из жопы,
Где находимся давно.
 

Журналистка Зоя Ерошок побывала в Америке и провела 10 вечеров с 90-летним Наумом Коржавиным, о чем поведала «Новой газете» в двух номерах (октябрь 2015 года). Естественно, предварительно с ним созвонившись, услышав знакомый голос: «Старый хрен слушает!» Приведем отрывки из высказываний юбиляра:

«Россия может выжить, только если она со стыдом изрыгнет Сталина… Россия после Сталина – это женщина, изнасилованная сифилитиком…»

О советских людях: «Вместе с грамотностью освоили людоедство».

О стране: «Я считаю, что наша страна – очень хорошая страна. При всех своих недостатках – очень хорошая. Круг спасения – великая русская литература. От Пушкина до кого угодно…»

«Свобода слова не должна превращаться в свободу свинства».

Любимый коржавинский тост: «Давайте выпьем за уцеление России».

«Коржавин просит «супченко». Любаня приносит ему суп. Он: «Любанечка! А где ложка? – И с нежностью: – Я капризный. Без ложки суп не ем».

Шутка и юмор – спасительные круги на волнах жизни. Как утверждал Коржавин в «Тарусских страницах» (Калуга, 1961):

 
Нету легких времен.
     И в людскую врезается память
Только тот, кто пронес эту тяжесть на смертных плечах.
 

И в заключение о Любане. Это вторая жена Коржавина – Любовь Семеновна Верная. Училась в Кишиневе. Окончила филфак. Работала в библиотеке. Была замужем и растила дочь. В начале 60-х в Кишинев приехал Наум Коржавин выступать со стихами. Выступил и в библиотеке, где работала Любаня. Она увидела, услышала и сказала себе: «Это – мое!»

Любаня развелась с мужем и уехала к Коржавину в Москву. Он тоже развелся, и они стали жить вместе. Жить любовью, литературой и борьбой за свободу слова. Вместе и эмигрировали. В 1990-м Коржавин крестился, а Любаня приняла католичество, но это нисколько не помешало им обоим. «Любанечка – это вся моя жизнь!» – неустанно повторял Коржавин, а она в преклонных годах говорила: «Умирать не боюсь. Мне только Эмочку жалко». Любовь Верная (Мандель) умерла в Бостоне в январе 2014 года.

Мы поклоняемся мифу, хотя это была и реальность, женам декабристов. А жены диссидентов, поэтов, изгнанников, эмигрантов, разве они не те же верные жены декабристов? Но, к сожалению, они часто остаются в тени истории.

Андрей Синявский под маской Абрама Терца

В 2005 году в Москве прошла международная конференция под названием «Андрей Синявский – Абрам Терц: облик, образ, маска».

Удивительный человек – Андрей Донатович Синявский (8 октября 1925 года, Москва – 25 февраля 1997, Париж). Примерный советский литератор, благополучный профессор филологии захотел писать не канонические тексты, а еретические, за что и поплатился. Аввакумство на Руси всегда чревато преследованием и гонением. Народу, массе всегда нужен враг, чтобы кричать: «Ату его!» Вот и «гуманист» Михаил Шолохов предлагал поставить Синявского-Терца к стенке. А что церемониться? Враг. Вражина!..

Писать своевольные тексты в СССР было нельзя, поэтому возникла у Синявского идея печататься на Западе. Но как? Конечно, под псевдонимом. Вспомнилась веселая песенка, разумеется, одесская: «Абрашка Терц, карманник всем известный…» И вот на Западе появился новый писатель Абрам Терц. Все с интересом стали читать его первые рассказы: «В цирке», «Суд идет», «Пхенц», «Графоманы», повесть «Любимов» и другие. Все гадали: Терц – это кто? Эмигрант из Польши?.. Нет, это был научный сотрудник Института мировой литературы, член Союза писателей СССР, преподаватель Школы-студии МХАТ, один из критиков «Нового мира», московский профессор Андрей Донатович Синявский.

Его друг Юлий Даниэль, тоже решившийся тайно печататься на Западе, будучи евреем, взял русский псевдоним Николая Аржака, а русский Синявский превратился в еврея Абрама Терца И не случайно, ибо еврейство – это особый знак неприкаянности, изгойства, выделение и отделение от толпы. И конечно, Синявский хорошо помнил строки Марины Цветаевой:

 
В сем христианнейшем из миров
поэты – жиды.
 

Так Синявский стал Терцем. Когда все это открылось, многие кричали: раздвоение личности. Но было и иное мнение: удвоение личности, расширение духовного мира. Соединение русскости с еврейством – очень благодатный и эффективный сплав.

В статье «Диссиденство как личный опыт» (1982) Андрей Синявский писал:

«С самого начала литературной работы у меня появилось, независимо от собственной воли, своего рода раздвоение личности… Это раздвоение между авторским лицом Абрама Терца и моей человеческой натурой (а также научно-академическим обликом) Андрея Синявского. Как человек я склонен к спокойной, мирной, кабинетной жизни и вполне ординарен. Соответственно, и люди чаще всего ко мне как к человеку доброжелательно относятся… Мой темный писательский двойник по имени Абрам Терц, в отличие от Андрея Синявского, склонен идти запретными путями и совершать различного рода рискованные шаги, что и навлекло на его, и соответственно, и мою голову массу неприятностей. Мне представляется, однако, что это «раздвоение личности» не вопрос моей индивидуальной психологии, а скорее проблема художественного стиля, которого придерживается Абрам Терц, – стиля ироничного, утрированного, с фантазиями и гротеском».

Это подтверждает Мария Розанова, жена Синявского-Терца, его боевой и литературный товарищ:

«Абрам Терц и Андрей Синявский – это разные стилистики. В парижской Сорбонне читает лекции профессор Синявский – человек достаточно занудливый, несколько косноязычный, академичный, переполненный цитатами, ссылками и сносками. А Абрам Терц – это веселый, очень жесткий герой, способный пройтись по любому потолку. И общее у них только одно: оба косят на левый глаз… Я вообще считаю, что человек и писатель – это разные люди».

Коротко о корнях Андрея Синявского: отец Донат Евгеньевич – из дворянской семьи, со студенческих лет ушедший в революционное движение. Был эсером. В советское время арестовывался трижды. Ну а сын как яблочко, недалеко откатилось от яблони.

В 1956 году Андрей Синявский для рукописи, которая ушла на Запад, взял псевдоним Абрама Терца и под этим именем стал популярным автором в Европе. Эта игра с огнем, эти жмурки Синявского с Терцем продолжались 10 лет, и сбылось то, что предрекали Синявскому в его веселые студенческие годы:

 
У Андрюши есть один пробел:
Он еще по тюрьмам не сидел!
Знаем – сядет, не иначе,
Ведь характер что-то значит,
Понесем Андрюше передачу!
 

Это пелось тогда на мотив песни «Гоп со смыком». И вот спустя годы Андрея Синявского, не студента, а профессора, доблестные чекисты вычислили и арестовали. Неслучайно Мария Розанова постоянно записывала одно и то же: «Ждем публикации и ареста…» 8 сентября 1965 года Синявского арестовали у Никитских ворот, когда он ехал читать лекцию в Школу-студию МХАТ (одним из студентов которой был Владимир Высоцкий). «Два мордатых сатрапа, со звериным выражением, с двух сторон держали меня за руки. Оба были плотные, в возрасте…»

Арестовали Синявского и подвергли судебно-психиатрической экспертизе: не сумасшедший ли? Ну как Чаадаев… Нет, согласно заключению, Синявский никаким психическим заболеванием не страдал. Вполне вменяемый. По своему характеру не деятель, а созерцатель. Ладно, психика психикой, а как вот то, что он пишет? Брежневский режим боялся каждого слова, тем более критического. И параллельно с психиатрами засели за работу писатели-эксперты, глубоко копая тексты арестованного профессора. И выяснили, что «для всех художественных произведений А. Терца характерны претенциозность, манерничанье, мнимое глубокомыслие…». И – «художественное творчество А. Терца в целом несостоятельно и стилистически…». Окончательный вывод: «А. Синявский и А. Терц – одно лицо».

В газетах был выдан мощный залп – «Перевертыш» (статья Дмитрия Еремина) и «Наследники Смердякова» (Зоя Кедрина). Проходили повсюду собрания, и все гневно осуждали Синявского и Даниэля. Даже Светлана Аллилуева, дочь Сталина, заявила по поводу Андрея Синявского: он нам наплевал в лицо… Общее место всех выступлений: «Это лай из подворотни, а не литература». И коронный патриотический взрыд: «Родина его воспитала, все ему дала, а он, а он!» Короче: предатель, государственный преступник!

10–14 февраля 1966 года проходил судебный процесс. Впервые в истории судебных процессов в СССР подсудимые своей вины не признали. Андрей Синявский упрямо твердил, что у него с советской властью не идеологические, а эстетические расхождения. В своем последнем слове на суде он говорил: «Вот у меня в неопубликованном рассказе «Пхенц» есть фраза, которую я считаю автобиографической: «Подумаешь, если я другой, так уж сразу ругаться…» Так вот: я другой… В здешней наэлектризованной фантастической атмосфере врагом может стать любой «другой» человек. Но это не объективный способ нахождения истины».

Справедливости ради надо сказать, что многие честные писатели поддержали Синявского и Даниэля (письмо 62 писателей, включая Паустовского и Лидию Чуковскую). По многим странам мира прошла волна протеста против процесса и приговора. А приговор был таков: Синявского приговорили к семи, а Даниэля – к пяти годам лагерей строгого режима.

Свой срок заключения Синявский отбывал в мордовских лагерях на тяжелых работах. Зигзаг судьбы: после Мордовии Синявский оказался в Париже, в Сорбонне. Однажды его спросили, где было труднее: в лагере среди заключенных или в Париже среди русской эмиграции? Синявский ответил: «Среди эмиграции. В лагере я себя чувствовал свободнее».

Все годы заключения Синявский писал, именно там, в Мордовии, он начал свои скандально знаменитые «Прогулки с Пушкиным». Писал письма жене. Мария Розанова вспоминала: «Синявский отправлял свои эпистолы 5-го и 20-го числа каждого месяца… За лагерные годы я получила от А.С. 127 писем и написала ему 885…»

В лагере, на зоне писателю удалось написать три книги: «Голос из хора», «Прогулки с Пушкиным» и «В тени Гоголя».

«Голос из хора» – особая книга. Лагерь, по Синявскому, – «весь Советский Союз вокруг тебя, в миниатюре и в сгущенном виде». Тут встретились писатель и народ – и, соответственно, неочищенный, неполированный язык. Вот несколько таких речений:

«Под ножом каждая даст. Но еще вопрос – будет ли она подмахивать».

«О «Декларации прав человека» начальник отряда сказал: «Вы не поняли. Это – не для вас. Это – для негров».

Ну и прочие замечательные перлы:

«В Ленинграде все дома – архитектурные! Заходи в любой подъезд и любуйся на голых ангелов».

«Просто по своей скромности я не решаюсь вас послать на три буквы».

«Я человек надрывистый!»

«Все одеты в шляпах» и т.д.

Хор, окружавший Синявского, был разноязыкий и пестрый, и писатель наслаждался его голосами.

А тем временем Мария Васильевна Розанова билась за освобождение мужа, и 8 июня 1971 года Андрей Синявский был досрочно освобожден без признания вины – помилован Президиумом Верховного Совета РСФСР.

Дальше – воля. Работы не нашлось, возможностей для публикаций не было, и в 1973 году по приглашению французских славистов и с согласия советских властей Синявский с женой и сыном Егором (до ареста он успел его, крохотного, подержать на руках) уезжает во Францию. И поселился в пригороде Большого Парижа – В Фонтене-о-Роз. Начались годы эмиграции…

«Ведь почему я эмигрировал? – объяснял Андрей Донатович. – По единственной причине: хотел остаться собою, Абрамом Терцем, продолжать писать. Вы говорите возвратиться в Россию. А зачем возвращаться? За материалом? Материала у меня хватает. Писать там? Вроде бы свобода слова, но уж очень зыбкая. Кроме того, я считаю, что писателю все равно, где его тело находится, ежели он продолжает работать…»

Это было сказано в июле 1991 года, за месяц до развала СССР.

Итак, Синявский утверждал, что ему, как писателю, все равно, где писать: на Западе или в России. Но что удивительно, как в свое время он стилистически разошелся с советской властью, и власть его отвергла, точно так же он разошелся и с эмиграцией. Он оставался чужим среди русских в Париже. Чужой среди своих. Удивительно!..

Но невзирая ни на что Синявский продолжал работать. Читал курс русской литературы в парижском университете «Гран Пале». Сотрудничал с журналами «Континент» и «Синтаксис». Разъезжал с лекциями по странам, был удостоен звания почетного доктора Гарвардского университета. Не расставался со своей «утрированной прозой». Но после выхода в свет «Прогулок с Пушкиным» в 1975 году (первое издание в Лондоне) разразился грандиозный скандал. Почти все были возмущены, как можно поднять руку на «наше всё» и так непиететно писать о светиле русской поэзии. Одна только фраза о «тоненьких эротичных ножках» Пушкина взбеленила многих, а некоторых пушкинистов после этого почти хватил удар.

Давний эмигрант Роман Гуль тут же написал отповедь Синявскому: «Стыд и срам, товарищ Абрам!» Негодовали не только на Западе, но и в России. Получилось так, что Синявского атаковали со всех сторон. Стреляли все, от генералов с Лубянки до еврейских активистов, и даже близкий друг писателя Алик Гинзбург метал громы и молнии в адрес Синявского. А он упорно отстаивал свою позицию: «Некоторые считают, что с Пушкиным можно жить. Не знаю, не пробовал. Гулять с ним можно». И погулял. Раскованно, по-моцартиански. Без пафоса перед гением.

В статье «Диссидентство как личный опыт» Андрей Донатович с горечью писал:

«В эмиграции начал понимать, что я не только враг советской власти, но и вообще – враг. Враг как таковой. Метафизически, изначально. Не то чтобы я сперва был кому-то другом, а потом стал врагом. Я вообще никому не друг, а только – враг… В Советском Союзе я был «агентом империализма», здесь, в эмиграции я – «агент Москвы». Между тем я не менял позиции, я говорил одно и то же: искусство выше действительности. Грозное возмездие настигает меня оттуда и отсюда. За одни и те же книги, за одни и те же высказывания, за один и тот же стиль. За одно и то же преступление…»

Любопытное свидетельство Сергея Довлатова после первой встречи с Синявским в мае 1981 года:

«Андрей Синявский меня разочаровал. Я приготовился увидеть человека нервного, язвительного, амбициозного. Синявский оказался на удивление добродушным и приветливым. Неловкий и даже смешной. Походил на деревенского мужичка. На кафедре он заметно преображается. Говорит уверенно и спокойно. Видимо, потому что у него мысли…»

В быту Андрей Синявский выглядел не героически: действительно был похож на старичка-лесовичка с большой седой бородой. Добродушный и мудрый, почти сказочный гном. Рядом с ним неизменно присутствовала Мария Васильевна Розанова, супруга, отважная и неуемная. «Мы с Марией Васильевной по характеру очень разные, – говорил Андрей Донатович. – В взглядах сходимся, а характерами – нет». «Независимость – моя идея фикс», – не раз подчеркивала Розанова. Как они уживались, об этом она рассказала в своих мемуарах «Абрам да Марья».

30 декабря 1988 года в Москве умер Юлий Даниэль. Синявский рвался из Парижа на похороны друга («Как часто он меня выручал!..»). Но власти не пустили. Впустили чуть ли не на сороковой день. Первые дни на родине Андрей Донатович ходил как потерянный. «Что с вами?» – спросил сопровождавший его Дмитрий Крымов. «Кругом русская речь», – ответил Синявский.

Москва поразила: множество ночных клубов – «Казанова», «Титаник»… «Неужели они ничего не знают о судьбе «Титаника»?» – удивился Синявский. О новых ценностях в своем последнем интервью он выразил недоумение: «Ну богатеют… Какой здесь идеал?..»

В 1993 году Синявский резко осудил расстрел Белого дома. Он был одним из первых, кто почувствовал запах грядущей тоталитарной системы. Публично ругал старую и новую Россию, спорил с ура-патриотами, дразнил демократов. И все время пел не в унисон со всеми.

Не уставал работать. Среди написанного – «Иван-дурак. Очерки российской народной веры». В них Андрей Синявский утверждал, что «все-таки самое главное в русском человеке – что нечего терять… Спьяна, за Россию, грудь настежь! Стреляйте, гады! Не гостеприимство – отчаяние». И на эту же тему в одном из интервью: «Пьют из потребности как-то чудесно преобразить мир. Если угодно, воровство и пьянство – это тоже тяготение к искусству».

В декабре 1996 года, когда Андрей Синявский закончил роман «Кошкин дом», он уже знал, что неизлечимо болен (рак легких). В нем много грустного. «Рукопожатие смерти. Ни с того ни с сего рука или нога выходят из строя, из повиновения, их почему-то скрючивает и начинает мелко трясти… Пальцы перекручены и не могут попасть в собственную прорезь. Пуговицы не слушаются. Все шиворот-навыворот. Вечно не тот номер… Действительно, пока до Бога дойдешь, все ноги обломаешь…»

25 февраля 1997 года Андрея Донатовича Синявского (Абрама Терца) не стало. Он умер на 72-м году жизни. Его похоронили на кладбище Фонтене-о-Роз. Андрей Вознесенский высыпал на могилу из пакета несколько горстей земли – с могилы Бориса Пастернака, с Переделкинского кладбища.

В Москве в храме святой мученицы Татианы прошла панихида по усопшему. Отец Владимир Вигилянский сказал: «Андрей Донатович был одним из самых смиренных людей, которых я знал, и при этом был дерзновеннейшим писателем». Литературным бунтарем Абрамом Терцем.

«Отпели Донатыча» – так начал свое стихотворение Андрей Вознесенский (Андрей об Андрее):

 
… А он отплывал пиратствовать
в воды, где ждет Харон.
Сатана или Санта-Мария
встретят его паром…
 

И далее вопрос: «Стилист? Хулиган? Двурушник?..» Действительно, кем же был «Андрей Фанатович»?..

Кем он все же был? Искусником для искусства? Стилистом-эссеистом, любящим дразнить гусей, а заодно и живых двуногих? Человеком, который упорно шел своей дорогой, наперекор общественным вкусам, привязанностям и ожиданиям? Можно сказать так, а можно иначе. Но главное – он БЫЛ. И мы с благодарностью его вспоминаем.

Мария Розанова: сторонница матриархата, Кассандра и немножко ведьма

Так себя представляла Мария (Марья) Розанова (настоящее имя – Майя Кругликова, 1929, Витебск). Искусствовед, публицист, издатель.

Представляя Андрея Синявского, нельзя не упомянуть его жену Марью Васильевну Розанову (Абрам да Марья), как нельзя отделить Пушкина от Натали Гончаровой, Льва Толстого – от Софьи Андреевны, Маяковского – от Лили Брик, а Набокова – от Веры Слоним. Сплетенные судьбой пары. Но что интересно: Розанова не под Синявским, а скорее над Синявским, ибо независима, сильна и самодостаточна, а муж ей был нужен просто как интересный человек, как занимательный собеседник, как личность. С Синявским ей не было никогда скучно, а ему – с ней. Хотя Андрей Синявский однажды заявил, что «моя жена – ведьма, но она единственная моя опора и помощница».

Марья Васильевна вспоминала: «В самом начале я честно сказала Синявскому, что носки штопать не собираюсь и обед будет далеко не всегда. Могу гарантировать только одно – со мной не соскучишься». Вот это нескучание и помогло им позднее выжить в эмиграции.

Любопытно феминистское высказывание Розановой: «В своей жизни я защищала трех женщин – Наталью Гончарову, Софью Андреевну и Ольгу Ивинскую (последнюю женщину Бориса Пастернака. – Ю.Б.). Вот этих трех баб мне безумно жалко, поскольку – при всем обожании Александра Сергеевича – все-таки он был чудовищный крокодил!»

О себе Розанова: «Я устала быть самой умной». Борис Носик писал о Марье Розановой, что она далеко не нимфа, а более похожа на ведьму, и приводил анекдот о ней: когда она покупала метлу, то продавец, внимательно посмотрев на нее, спросил: «Вам завернуть или сразу полетите?»

По приезде в Москву из эмиграции и вникая в новую жизнь, Розанова призналась: «Я боюсь умереть от раздражения. Основная беда моего отечества в том, что это колоссальный детский сад. А я привыкла быть взрослой, я не могу жить в этом детском саду, где люди давно разучились принимать самостоятельные решения…»

Вспоминая свои ранние годы, Розанова признавалась: «Я была откровенной хулиганкой, невероятно свободомыслящей и шкодливой…» (Замечу в скобках: один материал о ней был даже озаглавлен как «Королева шкоды».) «Я была, – продолжала Розанова, – невероятно активной пионеркой, потом комсомолкой. «Мы так вам верили, товарищ Сталин, как, может быть, не верили себе», – абсолютно искренние слова для многих из нас…»

Но постепенно пришло прозрение. Поступив в МГУ, она увидела, что «мне – человеку с двумя русскими фамилиями, Розанова-Кругликова, прогульщице, двоечнице – ставят отметки лучше, чем моей приятельнице Майке Рубинштейн, которая занималась сутками и знала все наизусть. Стыд перед ней я забыть не могла. Этот эпизод можно считать поворотным. Короче говоря, споткнулась на евреях…»

Евреи, Сталин, космополитизм, социализм – много чего было, обо что можно было споткнуться и крепко задуматься: а почему?!. Вопросы Розанова любила задавать прямо в глаза и при этом сама говорила, всегда высказывала суровую правду. Отчего остряки переименовали ее фамилию Розанову в Стервозанову. Стервозанова (или Стервозина), не переносившая вранье, а от лжи – впадавшая в гнев.

А потом в ее жизни появился Андрей Синявский, с которым было интересно и непредсказуемо. А затем рядом встал третий – Абрам Терц, литературный псевдоним Синявского, и они каждый Новый год встречали неизменно втроем: Розанова, Синявский и Терц. Тайный псевдоним для власти будоражил кровь…

Старая история: все тайное становится явным – псевдонимы Андрея Синявского и его друга Юлия Даниэля были раскрыты, последовали в 1965 году аресты, а на следующий год состоялся суд, а далее лагерь…

Мария Розанова, с маленьким ребенком на руках, с Егором, могла пропасть, но не пропала – не таков характер! Она освоила профессию ювелира и стала принимать заказы на украшения, сделанные своими руками. Не теряя юмора, шутила: «Я – Мастер, а Синявский – моя Маргарита». И Мастер бился за свою Маргариту, и в конечном счете она добилась досрочного освобождения писателя-мужа-гения.

8 августа 1973 года, как вспоминала Розанова, «поезд увозил нас во Францию».

В эмиграции Марья Васильевна была опорой Андрея Донатовича, стала издательницей и в течение многих лет выпускала в Париже журнал «Синтаксис». «Синтаксис» возник, рассказывала Розанова, когда прошла первая эмигрантская эйфория и выяснилось, что Синявскому опять негде печататься, что ему легче попасть в «Новый мир» Твардовского, чем в парижскую эмигрантскую газету «Русская мысль».

Это открытие оказалось тяжелым: рвались на свободу, и что в итоге? Розанова как-то спросила Синявского: «Скажи честно, когда тебе было легче: в первый год в лагере или в начале жизни в Париже?» Он ответил: «Первый год в лагере было легче».

А потом на родине произошли кардинальные перемены: исчезла цензура, появилась гласность, Советский Союз развалился, и в эти годы супруги Синявский – Розанова неоднократно приезжали из Парижа в Москву и охотно давали интервью различным изданиям.

Комментируя книгу Синявского «Основы советской цивилизации», Розанова заявила: «Кто сказал, что Софья Власьев-на (советская власть. – Ю.Б.) скончалась? Мы сегодня живем в эпоху реставрации, и многие приметы торжества Софьи Власьевны налицо. Мы идем большими шагами в наше светлое прошлое: живем уже при старом гимне, при парадах, при очередной колониальной войне. Книга Синявского становится опять актуальной, потому что эта книга не столько история советской власти, советской цивилизации, сколько ее метафизика. Книга повествует не о том или ином событии в Стране Советов, а том, как это случилось, что есть это…»

И последнее. Я видел Марью Васильевну всего лишь один раз, в студии перед записью одной из программ ТВ (кажется, «Апокриф») в здании АПН на Зубовской. Она выглядела старенькой, совсем не похожей на загадочную ведьму. Сидела на стульчике смиренно и тихо, перебарывая усталость. Мне очень хотелось с ней поговорить, но рядом клубились люди, и это меня остановило – хотелось один на один и по душам. Короче, разговор не состоялся…

Зато с газетной полосы «МК» вынырнула беседа с Егором Синявским, сыном Андрея Синявского и Марии Розановой. Он французский писатель Гран (по фамилии жены, тоже русской).

Когда Андрея Донатовича арестовали, Егору было всего 9 месяцев. Без отца в 5 лет он начал писать под влиянием Стивенсона, в основном про пиратов и индейцев. В «МК» Егор вспоминает, как увидел вернувшегося папу в 1971 году, Синявскому было 46 лет, но выглядел он на 20 лет старше: сгорбленный, почти без зубов – настоящий старичок. «Я в него влюбился буквально через 10 минут. Показал все свои игрушки, а потом свои первые романы…»

Рассказал Егор Синявский и о том, как в дом Синявских в Москве приходил с гитарой Владимир Высоцкий и пел песни. Бывал Высоцкий и у них в пригороде Парижа и тоже «горланил свои песни». Разные, в том числе и «Песню о судьбе»:

 
Морока мне с нею –
Я оком грустнею,
Я ликом тускнею
И чревом урчу,
Нутром коченею,
А горлом немею, -
И жить не умею,
И петь не хочу!..
 

Маленький Егор слушал рассказы Андрея Донатовича с раскрытым ртом, и ему очень нравилось «иметь папу – такого бандита, уголовника». И от детства к взрослости и серьезно: «Знаю, что без папы я не стал бы писателем». От мамы Егор унаследовал «храбрость и умение улыбаться в самых тяжелых обстоятельствах».

Парадокс: Егор Гран – писатель французский, а сын русский. Его книги, написанные по-французски, Марья Васильевна не в состоянии прочитать.

О себе Егор Гран заявил: «Я не ощущаю себя ни русским, ни французом. Считаю себя гражданином мира. Мне интересны все страны. Чем больше я сейчас смотрю на Россию, которая стала центром определенной ненависти к миру, тем меньше я ощущаю себя русским. Мне стыдно за то, что там сейчас происходит, за русскую церковь, которая стала исчадием ада. Значит, я чуть-чуть русский. Иначе мне не было бы стыдно» («МК», 4 апреля 2016).

Странный человек Александр Пятигорский

Каждый человек – исключение.

Кароль Ижиковский, польский писатель

Почему пишущий человек хватается за перо или стремительно садится за пишущую машинку или компьютер? Ему хочется самовыразиться, поделиться с кем-то чужим своими мыслями, наблюдениями или размышлениями. А иногда бывает другая причина, спонтанная, по какой бросаешься к бумаге и мараешь ее белизну четкими машинными буквами или собственными каракулями: вдруг захотелось….

В один из вечеров я включил телевизор, канал «Культура», и вбухался в программу «Больше, чем любовь». Об Александре и Людмиле Пятигорских. Но не любовь заинтересовала меня (а была ли любовь? Может быть, просто настоящее понимание друг друга, а это действительно больше, чем любовь).

Итак, что я увидел на экране? Смешной старый человек с поблекшими чертами мужской привлекательности (а может быть, даже немного Казановы), в белой панамке, глубоко одетой по самые уши. Очки, за которыми поблескивали живые, лукавые не по возрасту глаза. Раздувающиеся ноздри. Специфически еврейский нос. И все вместе образовывало что-то нелепое и почти смешное. Но стоило этому нелепому и смешному человеку в белой панамке открыть рот, как вычеканенные фразы выдавали в нем человека необычного, он сразу притягивал к себе внимание и даже магнетизировал. Это как раз то, что называется магией личности, обаянием интеллекта. С ним хочется общаться. Его хочется бесконечно слушать. Таким был философ, филолог, интеллектуал Александр Пятигорский.

Мне сразу захотелось узнать о нем побольше, но вечная проблема нехватки времени не позволила мне искать и нырять в биографию и творчество Пятигорского. Только немного. Чуть-чуть, но все равно даже короткое прикосновение к личности Пятигорского приятно и, думаю, полезно.

В телевизионных кадрах полноватая женщина средних или выше средних лет, Людмила Пятигорская, со следами былой миловидности, рассказывала о своем ушедшем муже почти что со слезами. С его уходом, признавалась она, потерялся смысл жизни, а, когда он был жив, то жизнь играла всеми красками, все кругом имело смысл, и каждый день он удивлял ее чем-то, нет, не подарками материальными, а своими интеллектуальными разговорами, тонкими наблюдениями, неожиданными парадоксами. С ним всегда было интересно.

И еще один телевизионный эпизод меня заворожил. Париж, кладбище Пер-Лашез, могила Марселя Пруста. И около мраморного надгробия Александр Пятигорский, он положил цветы на могилу и открыл бутылку вина, чтобы помянуть своего любимого писателя, который с философским упорством занимался «поисками утраченного времени». Пруст был близок Пятигорскому, и Александр Моисеевич разделял мнение французского писателя о любви к женщине, что это «любовь не к ней, а любовь ко мне, мое внутреннее состояние». А может быть, в печальной тени Пер-Лашез Пятигорский вспоминал строки Георгия Шенгели:

 
Удушливый вечер бессмысленно пуст,
Вот так же, в мученьях дойдя до предела,
Вот так же, как я, умирающий Пруст
Писал, задыхаясь…
 

Но это мое предположение, и, возможно, Пятигорского теснили совсем другие мысли и воспоминания, ведь он покинул Россию и жил на Западе. Но давайте по порядку…

Александр Моисеевич Пятигорский родился 30 января 1929 года в Москве в семье инженера-сталелитейщика, и сразу напрашивается параллель «Как закалялась сталь». Нет, иное: как формировался филолог и философ. Годы выпали не самые лучшие. Когда Саше было 12 лет, началась война, и пришлось с семьей покидать Арбат и Москву и эвакуироваться в Нижний Тагил, на Урал. Потом возвращение в столицу.

В возрасте 22 лет, в 1951 году, Пятигорский окончил философский факультет МГУ.

О том далеком времени Пятигорский позднее издал книгу «Философия одного переулка» (Лондон, 1989). Она полна воспоминаний о старых переживаниях, былых рассуждениях и спорах на кухне и в курилке Ленинской библиотеки. И, разумеется, самым главным, что будоражило всех, – спасением души в условиях, когда, казалось бы, все – Государство, Система, История – вознамерились стереть человека в пыль, превратить его в тварь дрожащую, в мусор, в материал для переплавки. То были тяжелые времена, и после смерти диктатора и тирана не стало кардинально лучше, и поэтому молодые люди оттягивались кто как мог. Пятигорский нашел свою нишу в друзьях, музыке и книгах.

По окончании МГУ Пятигорский уехал в Сталинград, куда получил назначение его отец. Работал учителем в средней школе. Вернулся в Москву и в 1956 году поступил на работу в Институт востоковедения, его руководителем стал сын великого художника Рериха – Юрий Рерих. Новый этап жизни – Пятигорский защитил кандидатскую диссертацию на тему «Из истории средневековой тамильской литературы». Пятигорский с головой уходит в новое для него дело – в чуждую философию, язык. Создает тамильско-русский словарь, читает лекции по индийской и буддийской философии (смерти нет – есть концепция бесконечных перерождений; реальность мира – это, по существу, нереальность, пустота; необходимость избегать крайностей, например влечения к чувственным удовольствиям и т.д.). Пишет книги. Он увлечен, он вне политики. На день его рождения друзья пишут ему стихи:

 
Он беспартийный,
Он одноглазый,
Он двоеженный,
Он троедетный,
Он Пятигорский.
 

Все так, и главное в его жизни – это разговор, все осознать, определить и найти истину. Но тоталитарное время (60–70-е годы) – это не время для истины и правды, короткая оттепель не в счет, многие находились тогда в тоске, отчаянии и запое. Как писал Владимир Рецептер:

 
Сижу и молчу, опершись на кулак,
Для тех и для этих изгой и чужак.
 

Подобная пассивная позиция не соответствовала общественному темпераменту Пятигорского, и он влился в правозащитное движение. Но вначале был Тарту, местный университет, куда Пятигорского пригласил Юрий Лотман, и вместе они участвовали в исследованиях по семиотике, открывая новые горизонты в филологической науке.

Но оставим в стороне семиотику и вернемся к проблемам социума. Однажды Пятигорский сказал одному из своих старых друзей: «Старик, добро сильнее зла потому, что у них разные задачи: зло хочет непременно искоренить добро, а добру надо всего лишь сохраниться».

Философия – это в конечном счете наука о добре, о добродетелях и смыслах.

И власти эта философия не нужна, она ей как мешающая кость в горле. Невольно вспоминаются слова Николая I, обращенные к офицерам Измайловского полка: «Господа, займитесь службою, а не философией: я философов терпеть не могу, я всех философов в чахотку вгоню».

Вот и советская власть не жаловала философов, а особенно таких непонятных, изучающих буддизм и индуизм. Препоны на пути изучения чуждой философии плюс постоянные угрозы, связанные с правозащитной деятельностью, все это привело к вынужденному отъезду Пятигорского на Запад. В 1973 году он эмигрировал из СССР в ФРГ, а на следующий год перебрался в Великобританию и стал профессором Лондонского университета. Философу шел 45-й год.

На Западе Пятигорский продолжил активную работу. Выступал с лекциями во многих странах мира о своем пути в философию, о буддизме, о политической философии, о тоталитаризме и т.д. Его постулат «У тебя есть только один враг – ты сам, который сейчас…» шокировал многих. Еще писал книги, одна из них, написанная совместно с Мамардашвили, «Символ и сознание», вышла в Иерусалиме в 1982 году. Пятигорский сочинял и художественные произведения и занимался эссеистикой («Философия одного переулка», «Вспомнишь странного человека», «Рассказы и сны», «Непрекращаемый разговор» и т.д.). Мало? Тогда еще: Пятигорский – кино и ТВ: снялся в роли магараджи в фильме Отара Иоселиани «Охота на бабочек», принимал участие в съемках документального фильма «Гитлер, Сталин и Гурджиев» и т.д.

Насыщенная, напряженная жизнь истинного интеллектуала, что не мешало ему частенько праздно разговаривать (глагол «болтать» боюсь употребить) на темы высокого бытия и низменного быта, о чем так горько горевала его последняя жена Людмила.

В феврале 2006-го Пятигорский посетил Москву и прочитал цикл лекций по политической философии. В сентябре 2009-го принял участие в съемках фильма Иоселиани «Шантрапа», а 25 октября того же года Александр Моисеевич Пятигорский скончался от сердечного приступа в своем доме в Лондоне в возрасте 80 лет.

Такова краткая канва жизни. А теперь кое-что добавим.

Из выступления перед студентами:

«В России, чем бы вы ни занимались, это всегда культурно значимо. Я первые 45 лет своей жизни провел все-таки в этой стране – в России. И в Москве, конечно, если человек занимался Шанкарой или Буддой – это звучало гораздо интереснее, чем Тютчев. Опять же, с какой-то абстрактной точки зрения это была чистая дешевка. С другой стороны, мне хотелось этим заниматься. Это была любовь к разного рода интересным вещам, интересным по чуждости…»

Еще один пассаж из лекции:

«Процесс американизации, который происходит сейчас (а это было сказано в августе 1992 года. – Ю.Б.) нельзя назвать американизацией – это тоже глубоко ложное понятие. На самом деле когда человек поет идиотские американские песенки вместо идиотских русских песенок, то мера идиотизма абсолютно одинакова. Мы принимаем американское, потому что это нечто другое; хотя это эротическое тяготение к тому другому, которое на самом деле расположено на том же культурном уровне – чрезвычайно низком. Все это скрывает какую-то изначальную интенцию каждого нормального человека, его усталость от клише, усталость, которую он не способен разрешить иначе как в форме принятого другого клише… Да, в каждый исторический период та или иная культура (французская, английская) берет на себя универсальную функцию клиширования…»

Далее Пятигорский приводил пример из истории Третьего рейха, когда Фридриха Ницше объявили главным фашистским философом, то есть создали определенное клише, а он был на самом деле самым антифашистским философом из всех философов своего и последующего времени. Шопен и Моцарт – тоже клише, а уж какое клише «Битлз».

И что же предлагал Пятигорский?

«Собственно, дело нормального человека – осознать феномен клиширования и воспринимать любое явление культуры в его абсолютной уникальности. Во всяком случае – препятствовать самому себе этому клишированию. Это очень трудно…»

И уже обращаясь индивидуально к одному из своих слушателей со своим неизменным mon cher, Пятигорский говорил: «Да, трудно, но надо…»

Оригинальны оценки и мнения Пятигорского о разных знаменитых личностях и прежде всего – о философах. Он читал Сократа и Гегеля, при этом отмечал, что Гегель был абсолютно прусским патриотом и способствовал укреплению прусской монархии. Гегель и гегельянцы «были сукины дети с какой-то точки зрения, но работали феноменально и сделали свою работу в системе школьного и университетского образования». Что касается русских мыслителей, то Пятигорский выделял Чаадаева, Хомякова и Соловьева. Ну и, конечно, обожаемого им Василия Розанова, «но у него категорически не хватало времени, по его словам, потому что надо было на семью зарабатывать». А вот Льва Шестова и Флоренского Пятигорский зачислил в плохие философы. Флоренский – ученый, теолог, но не человек «свободного философского мышления». В плохие философы, по оценке Пятигорского, попал и Бердяев.

Тепло вспоминал Пятигорский своего друга и единомышленника по работе в Тартусском университете Мераба Мамардашвили. Он отмечал, что их дружба началась, когда они нашли друг в друге философа. «Мы оба очень не любили спорить. Мы любили рассуждать…». Мамардашвили, по воспоминаниям Пятигорского, удалось (а это мало кому удается) не только писать, думать и говорить, но и жить как философ. Пятигорскому это не удалось. Мамардашвили был человеком европейской дисциплины, внутреннего порядка, а Пятигорский – нет: «Я человек крайне хаотичный, беспорядочный и безответственный» (ни грана самолюбования, напротив, самоуничтожающая критика). Было и некое идеологическое противостояние. Мамардашвили был явно евроцентричным человеком. «Грубо говоря, он был западником, а я – как бы славянофилом. Это очень смешно. Он – российский грузин, а я – старый московский еврей… Но это действительно мы всегда странным образом обнаруживали… «Мы часто не соглашались друг с другом. Но эти несогласия были гораздо менее важны, чем рассуждения…»

Главное – рассуждать. История давала много поводов для рассуждений, параллелей и выводов. Когда Пятигорский приехал в новую Россию после большого перерыва, то, осмотревшись, заявил: «В России уже некому тоталитарно управлять и тоталитарно управляться». Но его взгляд не зацикливался на России, он размышлял о современном мире в целом и приходил к печальному выводу: «Все главы государств риторически безграмотны. Послушайте их выступления. Это речи не политиков, а недоучившихся второгодников. С такой риторикой в Древнем Риме их моментально бы освистали… Им не хватает культуры…».

Это мнение человека с высокой философской кафедры, но политики – не философы, у них другая задача: пасти свое стадо. О недовольстве масс, о волнениях и революциях Пятигорский не высказывался. Но он часто обращался к фигуре Георгия Гурджиева, гуру и оккультиста, грека, родившегося на Кавказе и сумевшего привлечь на свою сторону многих сторонников восточной мистикой и йогой. В одной из лекций Пятигорский так говорил о Гурджиеве:

«Он считал, что нож есть у каждого порядочного человека, и он упрекал людей, что у них не было сил к активному сопротивлению. Это был необыкновенный человек. Когда союзники освободили Париж, его арестовали за сотрудничество с немецкими властями и посадили в тюрьму. Посыпались тысячи писем. Оказалось, что, пользуясь связями, он спас сотни людей, прятал их у себя (его дом не обыскивали); он прятал евреев, английских десантников, несчастных партизан… Гурджиев – это совершенно удивительный, странный случай мистической диалектики: с одной стороны, он считал, что ни один человек не должен давать себя убить, как баран, с другой – он определенно осуждал партизанское движение, считая, что оно приводит к тому, что партизаны больше убивают друг друга и мирное население, чем немцев… Он считал, что единственный вид сопротивления злу, который возможен, – это индивидуальное сопротивление. Но, будучи апологетом индивидуального сопротивления, он ненавидел войну и терроризм…»

Представляя с большой симпатией Гурджиева, Пятигорский всегда говорил в аудитории: «Но я не гурджиевец».

Что еще сказать в заключение?

На одной из лекций Пятигорскому заметили: «Ваши книги и лекции рассчитаны на очень маленький процент думающих людей». На что профессор мгновенно ответил: «Я очень надеюсь, что после моих лекций люди начнут думать. А вот в том, что меня слышат и понимают, я нисколько не уверен. Не буду лукавить: я читал эту лекцию исключительно для себя».

Для себя… Странный человек этот Александр Пятигорский. Странный. Но побольше бы таких людей, оригинально мыслящих и прекрасно говорящих, ибо в голове у большинства одни клише, пропагандистский мусор и замшелые догмы, о тараканах даже не упоминаю.

И хочется вспомнить один рассказ Исаака Бабеля про еврея из Житомира, старика Гедали, который горько сетовал: «Ай! В нашем городе недостача, ай, недостача! Привезите добрых людей, и мы отдадим им все граммофоны…» (Граммофон был символом богатства, следует заметить.) Гедали хотел видеть и слышать добрых и умных людей, таких как Александр Моисеевич Пятигорский. Но где они? Ау!..

Братья-близнецы: Жорес Медведев эмигрировал, а Рой Медведев остался в Москве

Братья родились 14 ноября 1925 года в Тбилиси в семье партийного работника. Жорес Медведев окончил Московскую сельскохозяйственную академию. Биолог и геронтолог. В самиздате резко критиковал режим Лысенко в советской науке при Сталине. Также в самиздате опубликовал очерк о советской цензуре, который был переиздан на Западе. Жореса Медведева арестовали в 1970-м и поместили в психиатрический госпиталь в Калуге. Под давлением международного научного сообщества выпущен на свободу. В 1973 году эмигрировал в Англию. Живя в Лондоне, написал несколько книг, некоторые из них совместно с братом Роем: «Кто сумасшедший?», «Хрущев: годы у власти» и другие. И еще одну книгу следует выделить: «Десять лет после одного дня Ивана Денисовича».

Это справочно и коротко. Более подробно о братьях-близнецах и о семье Медведевых написал журнал «Семья и школа» (октябрь-ноябрь, 1988). Оттуда кое-что извлечем.

Семья Медведевых русско-еврейская. Отец – русский, мать – еврейка, виолончелистка. В 20-е годы возникла мода давать своим детям необычные имена. Рой и Жорес были названы в честь известных революционеров – индийского и французского. Отец, Александр Медведев, – красный комиссар, а после Гражданской – красный профессор… Когда отца арестовали, то семью выкинули из академического дома. Дворник и милиционер выносили вещи во двор, складывая их прямо на снег… Мебель тут же продали за бесценок… Несколько месяцев Рой и Жорес жили (им было по 13 лет) у родственников в переулке рядом с Бутырской тюрьмой, где больше полугода подвергали пыткам отца, но они об этом узнали позднее…

Еще до ареста Александра Медведева сгустились тучи. Жореса и Роя неожиданно исключили из академического пионерского лагеря. Дети были, конечно, не самыми послушными из пионеров, но и никаких особых проступков за ними не было. На машине детей привезли в Москву. Родители не удивились их приезду и как будто бы ждали их. Отец был уже уволен из академии и демобилизован из армии. «Ничего, – говорил он жене, – проживем. Я буду больше читать лекций». Он благодушествовал, но в душе понимал: дело плохо…

23 августа 1938 года в квартире на Писцовой улице раздался громкий и настойчивый стук. «Проснувшись от стука, – вспоминал Жорес, – я услышал голос отца: «Что же вы так поздно, товарищи?» Гости прошли в кабинет, и я снова уснул. Когда я проснулся, было уже светло, но очень рано… Вдруг в дверях детской комнаты появился отец. На нем была гимнастерка, но почему-то без ремня и без столь привычного ромба в петлицах. Рой тоже проснулся и сидел в кровати с испуганным видом. Неожиданно отец быстро подошел к нашим кроватям, обнял нас сразу вместе двумя руками, прижал с обеих сторон к колючему небритому лицу и, не говоря ни слова, вдруг заплакал. Это было так страшно, что мы тоже заплакали, а мать, также вошедшая в комнату, громко зарыдала. Недалеко от двери я увидел военного с петлицами НКВД. Все мгновенно стало понятно. Отец поцеловал каждого из нас и вышел. Через несколько мгновений хлопнула входная дверь.

Мы долго сидели, не зная, что делать. Мать плакала. Затем она достала из буфета бутылку вина, налила полный стакан и выпила. Потом опять долго сидела, молчала. Не замечая ничего. Очнувшись, минут через тридцать, она заговорила срывающимся голосом: «Ваш отец ни в чем не виновен… Это ошибка… Это Чагин и Пручанский оклеветали его… его должны отпустить, он скоро вернется…»

Спустя месяц новый обыск. На машине увезли все рукописи, тетради, картотеку, переписку. Жорес вспоминает: «Отец всегда много писал, но почти ничего не публиковал. Он был старшим преподавателем философии в Военно-политической академии имени Ленина и считался лучшим лектором… Он был арестован за связь с троцкистами».

Приговор – 8 лет заключения с правом переписки. И Медведев активно этим пользовался: писал письма родным, причем всем отдельно: Рою, Жорису, Тасе, жене. Сыновьям советовал больше читать, записывать поразившие их мысли, факты, стараться размышлять.

Медведев-отец попал на Колыму. На тяжелых работах получил травму руки и умер от саркомы в начале 1941 года. Одним из трех доносчиков, которые оклеветали его, был Борис Чагин, эксперт по философским работам Ленина. Чагин в отличие от Медведева дожил до 90 лет и умер в 1987-м, но так и не стал академиком, о чем мечтал. Никакой светлой памяти о себе не оставил…

Мать Жореса и Роя умерла в марте 1961 года в возрасте 59 лет. Погибла, угорев от печки. Произошло это в Тбилиси…

В войну оба брата, тощие 17-летние юноши, не доучившись в 10-м классе, отправились на фронт защищать свою родину, которая так безжалостно обошлась с их отцом. Путь в военное училище для детей репрессированных был закрыт, но в военкоматах находились особые папки «ПМС» («Политически и морально сниженные»), и таких «сниженных» ребят можно было посылать на фронт в качестве рядовых. И братьев Медведевых послали. Рой в войну остался целехоньким, а Жорес на Таманском фронте был ранен и осенью 1943-го был демобилизован по инвалидности. Ну а далее мирная и не совсем мирная жизнь…

В одной из книг Рой Медведев писал: «Я с горечью убедился, что быть честным философом и историком было тогда почти невозможно. К счастью, я рано усвоил уроки разумной осмотрительности. Я стремился овладеть профессией отца, но не торопился разделить его судьбу. При поступлении в Ленинградский университет в графе о родителях в анкете и в автобиографии я написал про отца: погиб в 1941 году. Я никогда не обманывал, просто не написал, где именно погиб мой отец… Но я всегда думал об отце, когда писал свои книги».

Несколько слов о Рое Медведеве. Он окончил ЛГУ по отделению философии (марксизм). Работал в разных НИИ. Редактировал самиздатовский «Политический дневник» и альманах «ХХ век». Участвовал в спасении Жореса от психиатрического заключения. Сам неоднократно преследовался КГБ. Но благодаря поддержке академиков избежал ареста и тюрьмы. Безбоязненно поддерживал отношения с братом, жившим в Лондоне. И свои исторические исследования публиковал главным образом на Западе: «Книга о социалистической демократии», «К суду истории: генезис и последствия сталинизма», «Они окружали Сталина» и т.д.

Вернемся к Жоресу Медведеву. После того как его работа «Биологическая наука и культ личности» (1962) появилась на Западе, он стал объектом повышенного внимания со стороны органов. Однако Жорес смело вел атаку на Трофима Лысенко, на создателя лженаучного «мичуринского учения», и боролся за сохранение отечественной генетики. Но Лысенко пользовался доверием власти, и за свою «антилысенковщину» Жорес был наказан: его уволили из Тимирязевский академии. Более того, его объявили ненормальным и упекли в психушку с диагнозом «ипохондрических бредовых состояний». За Жориса заступились и наши ученые, и западные. Ну а дальше – эмиграция.

Подводя итог, можно сказать, что Жорес Медведев, его брат Рой и другие диссиденты внесли свою долю (хотя и не основную) в разрушение коммунистического Карфагена. Все они, как пастухи Давида, как сказано в библейских текстах, одолели великана Голиафа. Честь им и хвала!..

Аркадий Ровнер: еще один эмигрант

Ровнер покинул СССР 30 декабря 1973 года, в самый канун Нового года. Аркадий Борисович Ровнер (1940) – москвич, поэт, прозаик, философ, редактор русско-американского литературно-философского журнала «Гнозис». 20 лет прожил в США, преподавал в американских университетах и вернулся на родину.

 
Где же ты, где ты, мой дом?
Может быть, ты за углом?
Может быть, ты за горой?
Может быть, ты за стеной?
 
 
Может быть, ты на Неве?
Может быть, на речке Москве?
Может, в чужом рукаве
Или в моей голове?..
 
 
…День вожделенный настал,
Час вожделенный настал,
Лысый, горбатый, хромой,
Я возвратился домой.
 

А когда уезжал, то писал иначе, прощался без горечи: «Прощай, Ордынка и Таганка, Лефортово, Охотный Ряд, Воздвиженка и Самозванка и изувеченный Арбат…» А все потому, что «скрипят большие жернова».

Аркадий Ровнер – типичный шестидесятник. Учился на филфаке. Диссидентствовал, но все же в 1965-м получил диплом. Затем годы творчества, самопознания и, конечно, инакомыслия. По-настоящему развернулся в Америке, где в организованном им журнале вместе со своей женой – писательницей Викторией Андреевой опубликовал запрещенную в СССР «Розу мира» Даниила Андреева, а еще два тома антологии 100 авторов – поэтов, прозаиков, художников 70–80-х годов.

Когда Ровнер вернулся в Россию, его пытали журналисты:

– Скажите, Аркадий, у вас русский, еврейский или американский менталитет?

– А хрен его знает! – отвечал Ровнер чисто по-русски. И продолжил:

– Как это ни странно прозвучит, но по мне не проехали ни советская, ни американская идеология. Я никогда не состоял ни в одной партии. Мне удалось избежать армии, психушки, тюрьмы, лагеря. Я живу в слове.

Счастливое вербальное существование? На это у Ровнера есть строки:

 
Я живу мучительно светло,
Мне легко и странно тяжело.
 

Позиция философа. Что подтверждается и другим высказыванием Аркадия Ровнера: «Жизнь коротка, а глаза наши покрыты плотной пеленой заблуждений. Но если даже все в мире обман, я предпочитаю быть обманутым двумя побуждениями: стремлением к истине и состраданием к человеку».

Почти каждый писатель – прогнозист будущего. Аркадий Ровнер не исключение. Он верит, что, «когда будет восстановлена иерархия ценностей и главенствовать будут сердце и голова, а не ноги и кулак, тогда выпрямится и производство, и сельское хозяйство, и кошмар сегодняшних, казалось бы, неразрешимых противоречий постепенно отступит. Это возвращение нормы неизбежно…»

Прекрасное будущее. А пока по Ровнеру: «В стране царят морока и летаргия духа. Искусство, литература искажены в силовых полях враждующих или тотально довлеющих идеологий… деформированы души и умы целых поколений, обесценены понятия и чувства, это болезнь продолжается и усугубляется…» («Литературные новости», 50-1993).

Илья Габай: «А для чего? Зачем идти на крест?..»

Илья Янкелевич Габай (1935, Баку – 1973, Москва, самоубийство). Поэт, диссидент. Среди диссидентов много поэтов, и, как заметил Евтушенко, поэзия – сестра милосердия. Га-бай был готов за свои убеждения, за идеалы свободы идти в тюрьму, в лагерь. Приведем фрагмент из стихотворения (или поэмы) «В последний раз в именье родовом…» (1968):

 
…А для чего? Зачем идти на крест?
Зачем тебе – в огне, в крови, в железе –
Унылый мир, где каждый чист и Крез
И все поэты пишут «Марсельезы»?!
 
 
И то сказать: на взвинченном пути,
Где весь словарь улегся в слово «порох», –
Есть авторы листовок. Есть статьи.
Но нет поэтов. И не жди их скоро.
И горько знать, но если бы не казнь
И если б старость – в охах, вздохах, склоках, –
Ты только и сумела б, что проклясть
Паденье нравов и ненужность Блока.
 
 
Идет отсчет. И цель, как смерть, проста.
И далеко. И не дожить до Блока.
И, стало быть, такая есть дорога,
Есть путь такой, поверить
в смерть, как в Бога,
И так же: до конца и до креста.
 

То есть сомнение в необходимости борьбы было, но была и решимость идти до конца. Неслучайно, что, будучи узником кемеровского лагеря, Габай писал на волю друзьям: «Мне стыдно, что я жив, когда творят правеж безжалостность и жадность, ложь и вошь».

Илья Габай, чистый гуманитарий, по профессии учитель словесности, выпускник Московского пединститута. Работал в пионерлагере, в колонии для малолетних преступников, в археологических экспедициях. В январе 1967 года был арестован за участие в правозащитной демонстрации на Пушкинской площади в Москве и четыре месяца провел в Лефортовской тюрьме. Вышел и стал создателем «Хроники текущих событий» – самиздатовской летописи борьбы и гонений. Га-бай одним из первых поднял голос в защиту прав крымских татар. В 1970 году его приговорили к трем годам лагерей в Кемерово «за клевету и распространение ложных измышлений, порочащих советский государственный строй» – была такая формулировка в Уголовном кодексе.

Вернувшись на волю, Габай жил под бдительным вниманием органов и в ожидании нового ареста. В 1973 году, 20 октября, не выдержал нервного напряжения и покончил жизнь самоубийством в свои 38 лет. Выбросился с балкона 11-го этажа.

В начале 2016-го в издательстве «НЛО» вышли письма Ильи Габая из сибирского лагеря. Удивительные письма, похоже, что написаны они не на нарах, а на скамеечке приморского курорта. Письма, полные света и оптимизма. Нет, Габай не был упертым фанатиком, он был скорее идеалистом и романтиком. В письмах он писал все больше о книгах, о фильмах, о театральных постановках. Не лагерный быт его интересовал, а мир мыслей Монтеня, Плутарха, Томаса Манна, Камю, стихи Тютчева, Верлена, Лорки…

В лагере, когда выпадало свободное время, он много читал и писал поэму «Выбранные места».

В письмах жене Галине Илья объяснял, почему в его посланиях так много оптимизма: «…Дело в том, что достаточно разочек распустить себя – и начнется поток саможалости – состояние скверное…»

Дмитрий Бавильский в рецензии на книгу в «НЛО» справедливо отмечает, что «именно высокая культура внутренней жизни, заставляющая писать стихи, вести дневники и обширные переписки, а также ненасытно читать, позволяет сохранить человеческий облик и собственное достоинство даже в пограничных условиях».

Я не знаю обстоятельств жизни Ильи Габая и не могу предположить, что было бы с ним, если бы его депортировали из страны и он оказался бы на чужбине. Этого не произошло. И не изгнали, и он не сбежал, как, скажем, Анатолий Кузнецов или Аркадий Белинков (а может, и возможностей к бегству не было никаких). Илья Габай родился на этой земле и себя добровольно лишил жизни на ней. Под вольнолюбивые и сладенькие песенки, повести и романы шестидесятников. Поначалу Габай в них верил:

 
…Мы с тобой считали: Заратустры.
Оказались: просто либералы.
 
 
Это нам, щенкам, бросали кости
Их несмело смелые таланты,
Чтобы легче было даже космос
Рвать по лоскутам на транспаранты.
 
 
Чтоб опять нашествием бессменным
Воцарился гул трещоток, шествий,
Потому что всем нам, добрым, смелым,
Как-то легче жить без Чернышевских.
 

Ну, это тот, Николай Гаврилович, который звал Русь к топору.

Р.S. Написал о Габае, поставил точку, а потом, роясь в своем архиве, обнаружил страничку из еженедельника «Новое время» (27-1995) с названием печальной участи «Трех евреев».

Илья Габай выбросился с балкона своей московской квартиры, Тоша Якобсон повесился уже в Иерусалиме, Юрий Карабчиевский принял смертельную дозу снотворного. Тоша Якобсон свел счеты с жизнью в Израиле, Карабчиевский – вернувшись из Израиля в Москву, а Илья Габай получил вызов от мнимых израильских родственников, но все медлил и медлил, чтобы им воспользоваться. До Израиля так и не доехал. Что-то его останавливало, возможно, речь шла о сути – не благополучной безмятежности на чужбине, а о подлинности существования на родине, в страданиях и борьбе. Хотя Габай много писал о своей прародине: «Еврейские мелодии», «Зарубабель», «Книги Иова»…

И закончим об Илье Габае его стихотворением «О нас – о себе».

 
С надеждой уточнить,
С надеждой опровергнуть…
 
 
Встают направо и разбой.
Но иллюстрации к утру там
Не разглядеть – не разгадать нам:
Мы слишком заняты. Собой.
За безопасностью оград
Храним мы лучшие из качеств:
Мы – регистраторы палачеств,
Зоилы дачные неправд.
Нам надо многое сберечь:
Свою – особенную – муку,
Свою семью, свою науку,
Свою – особенную ж – речь.
Нам позволяет наша честь
Особо знать и значить дневи,
Раз слезы по распятом древле
Нам затмевают казни днесь.
Нет мира бедствий, чтоб пробить
Твердыню зрелища и дела!
Жить с нами – значит: жить несмело,
Быть с нами: нетчиком пребыть.
Пожалуй, что теперь за счет,
Когда кругом в одних уликах?
Звучит по-эллински: элита.
Ползет элита… Доползет?..
 

Что будет с элитой, с правящей верхушкой, грозит ли кому-нибудь из правящих злодеев Нюрнберг или Гаага, трудно сказать… А вот посмертная судьба Ильи Габая известна. В январе 1974 года урна с прахом поэта и правозащитника была похоронена в Баку, на еврейском кладбище, памятник Габаю создал Вадим Сидур. Вдова Габая с сыном и дочерью в 1974-м эмигрировала в США. А спустя годы начали выходить книги о погибшем Габае.

***

Без трагизма сложилась судьба Вадима Крейда, поэта и литературоведа (10 сентября 1936, Нерчинск). Предки его жили в Сибири – очевидно, царские ссыльные, там же жили родители. Сам Крейд окончил филфак Ленинградского университета. Публиковаться было трудно, лишь короткие рецензии. Пришлось подрабатывать на жизнь слесарем, грузчиком и другими физическими работами. Вадим Крейд эмигрировал в 1973 году и с февраля 1974-го обосновался в США. Защитил диссертацию и стал профессором университета Айовы. В Америке публиковался много и легко: стихи, проза, различные антологии, восстанавливал историческую память. Занимался творчеством Георгия Иванова и Гумилева. Представляет интерес повесть Крейда «Сознайтесь, гражданин Блок» (1985).

Ю.Б.: «Мой первый Запад»

Немного личного. Поехать и посмотреть западный мир – це що такое?!.. я даже не мечтал об этом, как не мечтал полететь в космос. Хотя слово «Париж» часто слетало с языка.

– Хочется в Париж.

– Вы были в Париже?

– Нет, но опять хочется.

Кажется, с конца 60-х можно было поехать за границу в качестве передовика производства и за свои деньги. В основном в соцстраны. И об этом иронически пел Высоцкий.

Будучи работником Гостелерадио, я получил право поехать в капстрану, да и гонорары позволяли. И я оформил поездку. Первую в жизни, в 41 год, на Запад, в «страну святых чудес». До этого в журналистских командировках побывал в разных городах и уголках Союза. Вот только некоторые: Иваново, Могилев, Краснодар, Симферополь, Рига, Киев, Рязань, Куйбышев, Волгоград, Челябинск, Киров, Воронеж, Черкассы, Тула, Львов, Таллин, Ялта, Вологда, Ташкент…

Вернулся из своего первого Запада (страны Бенилюкса: Бельгия, Голландия, Люксембург) и написал отчет-эссе на 100 машинописных страницах в стол. Печатать в газетах такое было нельзя. Рассказывая в этой книге о разных людях, выехавших и депортированных, наверное, имеет смысл и поведать о своем заграничном краткотуристическом опыте, о том, как увидел этот «гнилой» Запад своими глазами. Опять же, оживляя книгу, а то в ней перебор печальных эмоций.

Итак, выдержки из старых воспоминаний (прошло 44 года).

***

3 июля 1973 года перед посадкой в ТУ-124 лихорадочно листал выданный нам справочник: «Бельгия маленькая, но цветущая страна: более 9 млн жителей. По плотности занимает одно из первых мест в мире… Слишком часто великие державы решали свои споры на бельгийской территории…»

Первое, что бросилось в глаза на поле брюссельского аэропорта Завентем, – яркие машины компаний «Шелл» и «Эссо». Первые капиталистические спруты. Огромный зал здания аэропорта. Разноцветная, разноязычная толпа. Много негров. Людская масса движется, снует, жует. Сверкают киоски и магазинчики. В середине зала разыгралась жанровая сценка: заплакал малыш, и мама выдала ему пару шлепков. «Плачет, – умиленно сказал кто-то из нашей журналистской группы, – как у нас». И вот это ощущение, что в чужой стране так же, как и у нас, живут такие же люди, они так же плачут и смеются, сразу придало всем нам уверенность.

Еще одно удивление: при паспортном контроле жандарм берет наш краснокожий паспорт не «как ежа и не как бритву обоюдоострую», а совершенно спокойно и чересчур даже равнодушно. Советские? Ну и что?..

Из аэропорта бело-кремовый туристический автобус мягко мчит нас в Льеж. Шофер Жорж, гид Роже, которого с ходу я атаковал всяческими вопросами, за что через пару дней получил прозвище Юра Вопросович.

«Мы едем в Льеж, – вещал Роже по микрофону в автобусе, – в нем издавна происходила борьба и смута, льежцы всегда боролись против авторитетов. Они обладали демократическими правами задолго до Французской революции… Это самый сердечный народ, в то же время самый беспорядочный, и у него много грéхов».

Роже сделал смешное ударение в последнем слове… В Льеже группу расселяют в гостинице «Серебристый лебедь», где нам предстоят две ночи. Я широко раскрывал глаза, будто мне 14 лет и я впервые попал на новогоднюю елку в Колонном зале после голодных военных лет. Все в диковину: двери, лестницы, ковры, вазы. Основали эту гостиницу в 1350 году. У входа вывешен диплом и сонет, славящий хозяина как искусного винодела. Меня и Сашу Кутейницына из журнала «Здоровье» селят в 21-м номере.

Обед, который венчает десерт – клубника с мороженым, не описываю. До 1973 года я так никогда обильно и вкусно не обедал ни разу.

Первая прогулка по городу. От архитектуры зданий отвлекают все время разложенные на улице на столиках и на вешалках товары, которых в Москве не купишь. И обилие товаров угнетает… У каждого из нас выданные на руки 562 франка, но что на них можно купить: дамскую сумочку или электроутюг?..

Далее музеи: старинного оружия и там же – спальня Наполеона Бонапарта и музей изящных искусств. Дамочка из группы, некая Зоя, щебетала вокруг картин: «Посмотрите, какой интересный Мазорель. А Утрилло?! Какой чудесный Утрилло! А это – Фламинк. Какая чудная работа!..»

А меня лично поразил спокойно сидящий на постели скелет на картине неизвестного мне Поля Дельво – вот уж точно не соцреализм, а настоящий сюр…

После – прекрасный обед с мозельским вином. «Пейте сколько хотите, тут бесплатно», – щедро приглашал Роже. И одна моя коллега с Всесоюзного радио, раскрасневшаяся от вина, чисто по-советски обратилась ко мне: «Старик, скажи честно, ты не тот участок, на котором я могу баллотироваться, да?» Я отверг ее кандидатуру…

А потом снова длинный поход: Дворец конгрессов, Льежское радио, редакция газеты «Ла Валлония», где мои коллеги задавали один и тот же вопрос: а сколько получают бельгийские журналисты?..

Вечером 4 июля променад по городским улицам и бульварам. Вышли на улочку, где в окнах на первом этаже мерцали розовые окна, а в них за стеклом сидели в различных позах очаровательные шлюшки. Сидели, никого не зазывая, но выглядели как изваяния соблазнительного порока. «Ах, эти дамочки за стеклом, – писал Альбер Камю в повести «Падение». – Это мечта, доступная даже бедняку, мечта о путешествии в Индию. Эти куколки надушены морскими пряностями. Вы входите, они задергивают занавески, и вы уже в пути…»

Наше мужское трио (предписание – ходить втроем) ошарашено торговлей живым товаром. «Как?» – спрашиваем мы у сопровождавшего нас Роже. А он спокойно ответил: «Проституция здесь легальная. За 30 минут удовольствия в среднем берут 500 франков».

С улицы ангелов (падших ангелов?) перебрались еще в один льежский музей. Мы смотрели на старинный фарфор, на Евангелие Х века и не видели их. Гид уловил наше настроение и строго спросил: «Вы волнуетесь об искусстве или о девочках?!» Потом подумал и добавил: «Но какое искусство может обойтись без девочек…»

На следующий день – на колесах: Клерво, Люксембург, Намюр. В Клерво побывали в монастыре Святого Бенедикта. Здание утопает в зелени. Тишина. Пение птиц. Полное отрешение от мирских забот и суеты. И вспоминаются мудрые слова раввинов о человеческой судьбе: «Начало его прах и конец его прах: он подобен разбивающемуся черепку, высыхающей траве, увядаемому цветку, проходящей тени».

К вечеру добрались до «Плас-отеля» в Брюсселе. А утром – в путь. Роскошный городок Малин (Махелен). Городская ратуша – шедевр позднеготической архитектуры. Кафедральный собор Сен-Ромбо. Его строили 250 лет. И посещение международной школы звонарей, расположенной во дворце каноника Бюслейдена (1470). Нас рассадили на раскладных стульчиках на лужайке перед дворцом, и мы прослушали необычный концерт.

«Прелюдия Рахманинова, опус драй», – объявил Роже. Повисла пауза, и вдруг из высокой колокольни дворца вылетело музыкальное облачко. Потом из него выпали и разбежались по траве отдельные звуки, чистые и хрустальные. Еще миг – и все потонуло в малиновом перезвоне. Звонарь исторгал из колоколов нежнейшие переливы, они звенели, как ручейки в солнечный весенний день, и струились, как тонкие серебряные нити в руках прелестной молодой женщины. Под чарующим пением колоколов исчезали из сознания визы и паспорта, государства и границы – все это представлялось тленом и мороком. Душа очищалась от всего наносного и рвалась в небо, ввысь, к Богу, туда, где вечная гармония, счастье и блаженство…

У Мандельштама есть строки:

 
Забытье неутоленное –
Дум туманных перезвон.
 

Возвратясь в Брюссель, посетили Королевский музей изящных искусств. Пиршество для глаз и души: картины Дирка Боутса, Рубенса, Питера Брейгеля-старшего, Яна Брейгеля «Бархатного», Хальса и, конечно, доставил удовольствие певец фламандского реализма – Якоб Иорданс, одно лишь полотно «Аллегория плодородия» чего стоит!.. Далее политика: посещение общества бельгийско-советской дружбы. Напоследок я выступил с речью в стиле «а-ля Фидель», на которую живо откликнулся бывший московский корреспондент газеты «Драпо руж»: «Оратор! Дипломат! Громыко!..»

Вечером после ужина в ресторане «Шеерс» обсуждение, какой лучше смотреть фильм. Одна из наших женщин терзалась: «А что смотреть мне?» Я обозлился и сказал: «Вам, милочка, лучше всего смотреть отечественный боевик «Хозяин тайги»… А мы тем временем маленькой группкой пошли на фильм «Великая жратва» («La Grande Boufef ») Марко Феррери. Фильм двух моих спутниц шокировал, и они почти всю картину прикрывали руками глаза, чтобы не видеть непристойных для советского человека сцен.

7 июля – площадь Гранд-плас, гильдейские роскошные дома, которые много раз разрушали, а они, по выражению Роже, «возрождались, как птица Феникс, из пепельниц». Роже иногда удивительным образом коверкал русский язык. «А вот балкон, – продолжал просвещать нас Роже, – с которого Карл Маркс впервые прочитал «Манифест коммунистической партии». Но больше, чем балкон с манифестом, нашей группе понравился писающий мальчик – «Манникен-пис» – мальчик-фонтанчик.

Для воспоминаний всего увиденного нужна специальная книга, а поэтому только мельком: кафедральный собор Сен-Мишель, окончательно построенный в 1225 году; китайский павильон и японская красная пагода – причуды короля Леопольда II и т.д. и т.п. Мне наиболее интересным было знакомство с Ватерлоо, со знаменитым полем сражения, где Бонапарт потерпел решающее поражение. Естественно, музей и груды товаров и сувениров с инициалами Наполеона.

В конце насыщенного дня Олег, работник журнала «Человек и закон», с горечью объявил: «А что у нас? Никто ничего не хочет делать, одна лишь мысль: что еще можно пропить?..» Никто ему не возразил, а я вспомнил строки Евтушенко:

 
Люди, синие от стужи,
Обнимают фонари,
Сорок градусов снаружи,
Сорок градусов внутри…
 

Вечером, еле живые от усталости и впечатлений, добирались до отеля через «розовый район». Мужественный «человек и закон» фронтовых, кандидат юридических наук, бывший народный судья, отец двух сыновей удивлялся и бушевал: «Братцы, я такого никогда не видел!» Он припадал к витринам с девочками, тяжело дышал и переживал, когда шторка задергивалась, и с грустной завистью объявлял: «Идет сеанс!»

8 июля – сказочный город Брюгге, музей Гронинге, Зейбрюгге и набережная вдоль Северного моря, казино в Кнокке, выставка Поля Дельво. Далее Гент, удивительный кафедральный собор Святого Бавона (Павла). Уникальный гентский алтарь, росписи Губерта и Яна ван Эйка. И к вечеру мы уже были в Антверпене, где остановились в отеле Billard Palace. Кругом чувствовались достаток и порок. Мой сосед по номеру зло бросил, глядя на преуспевающих джентльменов в жилетках, играющих в бильярд: «У, толстосумы!», – и устремился в писсуар…

9 июля. Экскурсии начались с осмотра дома типографов Плантена и Моретуса. Старинная типография, старинные наборные машины, которым 400 лет, но они вполне пригодны к работе и поныне. На стене висит сонет, набранной такой старой машиной:

 
Хорошо иметь удобный дом и красиво возделанный сад,
Есть фрукты и пить превосходное вино,
Иметь немного богатств, мало детей
               и одну верную жену…
Необходимо дисциплинировать страсти,
Сохранять свободный ум
И в саду спокойно ожидать смерти.
 

От Платена в музей Рубенса. Дом-палаццо художника и дипломата в идеальном состоянии. Помимо картин коллекция медалей, монет, драгоценных камней и античных скульптур. Конечно, интересно, но еще интересней оказался парк Мидделхейм – музей скульптуры на открытом воздухе. В создании и этого уникального музея принимали участие скульпторы Генри Мур и русский эмигрант Осип Цадкин. И никаких табличек «По газонам не ходить!» и «Руками не трогать!». Красотища!..

10 июля попрощались с Бельгией. Утром вышли, чтобы еще раз посмотреть на Антверпен, на мировой центр гранения алмазов и торговли бриллиантами. Как живет город в утренние часы? В Москве час пик, когда все сломя голову несутся на работу: переполняя собой метро, автобусы и троллейбусы. А в Антверпене тихо. Стоит маленькая кучка каких-то служивых людей и ждет раскрашенно-рекламного трамвая. Кто-то крутит колеса велосипедов. И всё. Мы в недоумении: когда же начинают работать антверпенцы? Трудно сказать, открыты ли офисы, но открыты все бары и таверны, тихо звучит музыка – разудалый джаз и кто-то уже потягивает кружки с пивом или бокалы с вином. Нет, Антверпен – не наш город…

Прощаемся с бельгийским гидом и едем в Голландию, в Роттердам. На прощание Роже сообщил, что скоро у него отпуск и он не знает, где еще можно подработать. Почти все бельгийцы испытывают неуверенность в завтрашнем дне. Получается парадокс: у них все есть – дома, машины, телевизоры, но нет счастья. Общество потребления не гарантирует человеческого счастья?.. А у нас общество тотального дефицита и есть ли счастье?..

Роттердам сильно пострадал во Вторую мировую войну: в мае 1940 года в результате воздушного налета за 40 минут центр города был превращен в руины. Но был выстроен заново по самым современным градостроительным проектам и стал более прекрасным, чем был.

Нас размещают в отеле «Савой», и мы меняем чеки на гульдены. Вместо Роже нас сопровождает голландка Марсела.

11 июля. Знаменитая фаянсовая фабрика в Делфте. Далее по городу, чтобы «почувствовать Делфт ножкам», как выразилась Марсела. Больше всего поразил Матюродам – макет Голландии в 1/25 натуральной величины. Игрушечное забавное царство. Матюродам – это уже Гаага. Осмотры, все как полагается, а еще отечественным туристам надлежит побывать у советского консула. Он сообщил группе о последних международных новостях и в заключение успокоил: «Не беспокойтесь, товарищи, дома все хорошо, урожай в этом году отличный, всего много, перебоев в снабжении продуктами нет, и пламенный привет всем вам от нашего посла, товарища Романова. Адью!..»

Какая забота со стороны дипломатов! И тут же разомлевшую от внимания группу отвезли в пригород Гааги на ночлег в гостиницу «Дайнхотел». Вечером прогулка вдоль Северного моря: до береговой кромки расположились уютные домики, утопающие в зелени. Все дорожки выложены кафелем. И рядом прогулочная набережная с яркими красочными ларьками и магазинчиками. Игрушечный медведь в витрине пускает мыльные пузыри. Крутится карусель. Товаров и сувениров сверх крыши. Кругом разлита атмосфера полноты жизни, и даже штормящее море не портит общей благостной картины.

12 июля. С утра вышел к морю и увидел несколько рыбачек в черном длинном одеянии и с золотой розой в волосах. Традиция? Мода? «Вы интересная чудачка, но дело, видите ли, в том!» – и сразу вспомнились «шаланды, полные кефали», родина, где ожидается «хороший урожай».

Заезд в Гаагу в музей Маурицхёйс. И снова шедевры: Рубенс, Мемлинг, Рембрандт – «Анатомии доктора Тульпа», групповой портрет Амстердамской гильдии хирургов; Иорданс, Вермеер – «Девушка с жемчужной сережкой» и т.д.

В 12.50 въехали в Амстердам, в «Северную Венецию» – 90 островов, разделенные 60 каналами. Разгрузились в гостинице «Наполеон». Не люкс, но жить можно… И сразу осматривать город. Очень много молодых, непривычных нам, хиппи – неопрятных, нечесаных юношей и девушек. Лежат в парках, балдеют… Вышли на музей восковых фигур мадам Тюссо. В приоткрытую дверь видны знаменитости: Черчилль с неизменной сигарой, председатель Мао в строгом френче и другие. Покупать билеты в музей никто не решался: гульдены берегли для подарков. Крохи денег и нет богатых родственников, о чем говорил в свое время Маяковский:

 
У тебя совершенно нету дядей,
А если есть, то небогатый, не мрет
и не в Америке…
 

Однако когда попали в магазинные ряды, группу настиг хватательный зуд. Чудовищно много всего, чего нет на родине или является редким дефицитом. «Человек и закон» увидел россыпь разноцветных теннисок и потерял дар речи. Справился с изумлением и стал покупать одну за другой, благо стоили они недорого. Набирал и складывал в сумку, как коробейник. И глаза его были полны детского восторга. «Для детей», – пояснил он мне.

Если бы Достоевский дожил до наших дней, то он написал бы продолжение своих «Бедных людей» – «Бедные советские люди».

Набитые товарами магазины, блошиный рынок, секс-шопы – все это ошеломило. Одно дело – читать об этом дома, сидя на диване, совсем другое – видеть перед глазами и даже пощупать руками. Две большие разницы, как говорят в Одессе.

13 июля. Продолжение знакомства с Амстердамом. Много надписей на домах, на одном – «Повышение квартплаты – никогда!». Осмотрели морской порт – впечатляет. Далее музей Анны Франк. К сожалению, следует признать, что коллеги по журналистскому цеху в музее были невнимательны и горячо, не к месту, обсуждали свои покупки, переводя при этом гульдены во франки, франки в рубли. Короче, о времена, о нравы!..

В городском парке натолкнулись на лежбище хиппи. Власти относятся к ним терпимо: не трогают, не тормошат, не гоняют… Амстердам – столица международного хиппизма. Это совсем не то, что у нас, никаких строительных отрядов с романтическими песенками: «А я еду, а я еду за мечтами, за туманом и за запахом тайги…» У хиппи пристрастие к другим запахам. Достаточно красноречива картинка из парка: здоровенная Джульетта в обтянутых штанах сидит рядом с лежащим Ромео и сладострастно поглаживает его попу…

Недалеко от городского парка знаменитый Рейксмузеум. Там много чего прекрасного и чудесного, но настоящее сокровище – обширная коллекция Рембрандта и самая выдающаяся картина «Ночной дозор» (1642) во всю стену. Групповой портрет стрелков роты капитана Ваннинга Кока. Стрелки погружены в золотое мерцание, и картина полна настоящего биения жизни.

Биение и шевеление было в одном из секс-шопов, куда мы нырнули привычной четверкой, чтобы наглядно узнать, как разлагается Запад. Почтенные отцы семейства спокойно, по-хозяйски листали откровенные журналы. И если в Бельгии интимные места прикрывали звездочками, то в Амстердаме все было натурально и без всякого прикрытия, более того, как можно крупнее и «глыбже». Сексуальная революция в полном разгаре. И какой-то сосунок объяснил своей юной подруге, как действует вибратор – механический заменитель мужской доблести.

Вечером на той же секс-волне пошли на фильм Бертолуччи «Последнее танго в Париже». Марлон Брандо и Мария Шнайдер. Фильм шел на французском языке, и реплики ничего не говорили для нас. Но общее впечатление от «ласт танго» было сильнейшим. Из серии «такого у нас показывать не могли». Фильм закончился в 12 часов ночи, а город весь светился и продолжал предаваться развлечениям и пороку.

14 июля. Вместо Марселы нас сопровождала гид Вера. Во время войны, будучи школьницей в Симферополе, была вывезена в Германию. После войны попала в Голландию, вышла замуж за голландца. Несколько раз приезжала к родственникам в Крым, но ее неизменно тянуло назад, в Голландию, где она живет уже 30 лет. Ну а ее дочь – совсем голландка, окончила университет, недавно вышла замуж и, конечно, не за русского… Вера рассказала немало интересного про жизнь в Голландии: безработные получают пособие в размере 80% от бывшей заработной платы, голландцы на черную работу не идут, ею занимаются одни приезжие и т.д.

За рассказами соотечественницы Веры подоспел Заандам, маленький городок, в который ранним утром 16 августа 1697 года прибыл Петр I под именем Петра Михайлова. Учился кораблестроению. В городке дом-музей Петра. Рядом деревушка. Боже, таких в России нет: все ухожено, комфортно и блестит!.. Еще один поселок-сувенир – Волендам, но удивляться-восхищаться уже нет сил. Все ясно до блеска, умопомрачения.

После автобуса пересели на прогулочный корабль и быстро поплыли по каналам, под мостами, любуясь видами и брезгливо посматривая на загрязненную воду. Поплавав, вступили на грешную землю Амстердама и снова очутились в районе порока – Олег, Левон, Саша и я. Секс-шопы были на каждом шагу, словно мастерские по ремонту обуви на Ленинградском проспекте Москвы. И реклама: «100% порно. Гарантия». В рекламных витринах секс представлен так, что это не тайна двоих, а выставленная на продажу цветная капуста или репа на каком-нибудь нашем колхозном рынке.

Ох уж эта сексуальная революция и ее теоретики. Один из них, профессор Герберт Маркузе, считает, чтобы стать истинно свободными, достаточно отказаться от моральных запретов, и чувств вины, и совести, подчинившись голосу инстинктов, ибо будущее принадлежит «новым людям», которые «перестанут стесняться самих себя». Короче, айда в Эльдорадо радостей и утех!..

Мы, советские, смущены и чувствуем себя не в своей тарелке. А Марселе все это привычно и буднично, и в автобусе она даже прочитала строки, непонятно кем написанные:

 
Осмотрелись немного и в ночные дозоры
Мы отправились снова, как встарь.
Посмотрели в окошко, как живописные крошки
Зажигают призывно фонарь…
 

А в СССР секса нет. Официально, а так, конечно, есть помаленьку. Саша рассказал, как в редакцию «Здоровья» приходят тысячи писем, в которых просят помощи и советов по запретной постельной теме. На почве незнания льются ночами невидимые слезы, разыгрываются трагедии непонимания, рушатся семьи… Главное у нас – это доблестный труд во имя процветания родины. А секс? Извините! Пережиток прошлого. Тяжелое наследие царского режима. Ату его!..

В конце веселой улочки представитель «Здоровья» увидел книжный магазин и среди вороха иностранных газет что-то обнаружил и радостно завопил: «Смотрите! Наша «Правда»!» Действительно, на столике расположилась наша партийная «Правда», а рядом с обложек журналов насмехались на нее голые женщины с аппетитным попками и тяжелыми грудями. Но хватит об этом!..

15 июля. Как говорил Горацио, «но вот и утро в розовом плаще росу пригорков топчет на востоке». Появившаяся на завтраке в отеле Марсела объявила: «Сегодня воскресенье. Все закрыто, кроме девочек». И после эффектной паузы: «Но голландцы к ним не ходят». И нам было предложено поехать в Амерсфорт, на кладбище советских воинов. Поехали и подивились идеальному порядку и почтительной памяти голландцев.

Из Амерсфорта до Сафари 60 км. Сафари – это Африка в миниатюре. Жирафы, страусы, львы и другие животные. Некоторые из представителей животного мира спокойно подходили к автобусу и пытались его укусить или клюнуть. Было забавно…

16 июля. Последний, 14-й день пребывания в Бенилюксе. За завтраком Вера из Всесоюзного радио причитала: «Я не купила фужеры, и это разрывает мне сердце».

Последнее посещение – музей Винсента Ван Гога. 230 полотен и 500 рисунков. Ну и, конечно, рассказ о том, как Ван Гог после ссоры с Гогеном отрезал себе ухо, как будто это главное, что повлияло на творчество художника…

От Ван Гога в аэропорт Схипхол. Взревели турбины Ту-154, и откуда-то пошел дым, и тут же к самолету помчались пожарные машины. «Идут учения», – сказал кто-то. Увы, какое-то ЧП, видимо, с двигателем. Нашу группу выгружают из самолета и везут в аэропорт, сажают за второй «ланч», чтобы все успокоились. Затем после напрасного ожидания устранения чего-то неисправного везут в дорогущий «Гранд отель Краснопольски» и объявляют, что отлет переносится на следующий день. «Жизнь полна случайностей», – философски рассуждал я и вспомнил Мандельштама:

 
Кто может знать при слове «расставанье»,
Какая нам разлука предстоит.
 

17 июля. Дополнительное утро в Амстердаме. Последняя прогулка по торговой улице. И опять эти зазывные секс-шопы. Впору жаловаться, как жаловалась мадам Шварц у Бабеля: «Сегодня животные штучки, завтра животные штучки…» Хватит. В аэропорту нас ждал новенький Ил-62. В 13.17 он воспарил над порно-грешной землей Нидерландов. В салоне шел оживленный разговор, что удалось купить там, на Западе, и что не удалось. Баланс был плачевный. А какая-то еврейская пара все время полета усиленно молилась и просила Бога о мягкой посадке. Она состоялась в Шереметьево в 18.10 по московскому времени.

На проходе таможенник строго спросил, кто такие и где были. Хором прозвучал ответ: «Журналисты… в Бенилюксе…»

– Журналы, газеты покупали?

– Нет! – ответствовал дружный хор.

– Проходите! – последовал ответ.

А далее дом, близкие, разбор сувениров и подарков, кругом все привычно-советское. Лишь кот Тяпка сделал «глаза во флюгере» и спрятался под столом от чужого заграничного дяди, от которого попахивало элементом капиталистического Запада.

Отпуск продолжался в дождливом Софрино. Но как признавался Александр Вертинский: «Все пальмы, все восходы, все закаты мира, всю экзотику далеких стран, все, что я видел, все, чем восхищался, – я отдаю за один самый пасмурный, самый дождливый и заплаканный день у себя на родине».

Если говорить честно, то я был настроен не так восторженно патриотично, как Александр Николаевич.

В 1976 году мне удалось побывать, опять же в составе группы советских журналюг, в Швеции и Дании. Но это уже перебор для книги…

1974 год

В культурной и общественной жизни советской страны в 1974 году много чего происходило. Но не будем ничего вспоминать и перечислять. Только одно событие: на экраны страны вышел фильм Василия Шукшина «Калина красная». И одна из фраз этой картины мгновенно стала культовой и расхожей: «Народ для разврата готов!..»

Он, оказался, готов был и для изгнания и эмиграции. Парад имен: Александр Солженицын, Владимир Максимов, Александр Галич, Виктор Некрасов и многие другие, включая и баламутного Эдуарда Лимонова. О них и пойдет речь.

Солженицын – летописец архипелага ГУЛАГ

Александр Исаевич Солженицын (по отцу Исаакович, Кисловодск, 11 декабря 1918 – Москва, 4 августа 2008). Человек-глыба. Лауреат Нобелевской премии (1970). Его небольшая повесть «Один день Ивана Денисовича» (1962) стала первым описанием трагедии лагерей ГУЛАГа. А затем последовал трехтомный труд «Архипелаг ГУЛАГ», по-новому осветивший историю Советского Союза. Был советским офицером. Как воевал, как попал в лагерь, как работал в «шарашке», как находился под прессом КГБ, как требовал, что надо «жить не по лжи», и прочие акции Солженицына – об этом рассказано не раз.

Приведу любопытный отрывок из книги бывшего члена политбюро Виктора Гришина «От Хрущева до Горбачева»:

«Кроме повести «Один день Ивана Денисовича» другие произведения Солженицына на так называемую лагерную тему у нас не печатались. Однако через посредство иностранных корреспондентов и дипломатов «Архипелаг ГУЛАГ» и другие подобные произведения попали за рубеж, где стали печататься большими тиражами, в том числе и на русском языке. Они засылались в нашу страну и ходили по рукам.

А. Солженицын имел в Москве широкие связи с иностранцами на антисоветской основе. Как говорил Ю.В. Андропов, с Солженицыным велось много разговоров о вреде его деятельности для Советского Союза, но это не имело никакого воздействия. Он усиливал свои связи с иностранцами, снабжал их враждебными нашей стране материалами. Тогда КГБ СССР, по согласованию с прокуратурой, Президиумом Верховного Совета СССР и ЦК КПСС, принял решение выдворить его за пределы страны и лишить советского гражданства.

Потом Ю.В. Андропов рассказывал, что, когда вызвали Солженицына в КГБ, он пришел в старом полушубке, грубых башмаках и шапке, как для отправки в колонию. В КГБ ему сказали, что такой маскарад не нужен. Он был переодет в нормальный костюм, отвезен в аэропорт и на самолете доставлен в Западный Берлин, откуда потом переехал на постоянное жительство в США».

12 февраля 1974 года писателя арестовали и лишили советского гражданства. 13 февраля он был выслан за пределы СССР. Выдворен в наручниках на специальном самолете под присмотром конвоя – в Германию, где его встретил Генрих Белль.

Народ живо откликнулся на необычное выдворение из страны и с удовольствием смаковал кем-то сочиненную шутку:

 
Самолет по небу катит.
Солженицын в нем сидит.
«Вот те нате – хрен в томате!» –
Белль при встрече говорит.
 

Тут следует отметить, что личность Александра Исаевича с его неординарной судьбой была весьма растиражирована среди интеллигенции. Недоброжелатели Нобелевскую премию называли не иначе как Шнобелевской. По поводу гонения Солженицына ходил анекдот:

«– Какой лауреат Нобелевской премии служит дворником у лауреата Ленинской премии?

– Солженицын. Будучи в опале, он проживал на даче у Ростроповича».

Владимир Войнович в романе «Москва 2042» спародировал Солженицына в образе Сим Симыча Карнавалова. Короче, за Солженицыным вился шлейф уважения, восторга, критики и насмешки. Как водится, нет пророка в родном отечестве.

Депортированный Солженицын жил сначала во Франкфурте-на-Майне, затем в Цюрихе (аналогия с Лениным). В 1976–1994 годах обитал в небольшом имении в штате Вермонт, США.

27 мая 1994 года Солженицын вернулся на родину – уже не изгнанником, а полноправным членом новой России. Его вроде бы окружили почетом: была учреждена литературная премия его имени, получил высшую награду – орден Андрея Первозванного. Превратился в культовую фигуру. Эволюционировал: бунтарь превратился в государственника, от критики перешел чуть ли не к восхвалению власти – и такие бывают метаморфозы. Но все оказалось не таким уж благостным: его передачу на ТВ закрыли «за низкий рейтинг», а статью-размышление «Как нам обустроить Россию», хотя и прочитали все, но никто не сделал своей программой. Его книги не изменили природу власти, и напрасно «теленок бодался с дубом» – дуб остался дубом, раскидистым и зловещим. А имя Солженицына, на мой взгляд, с каждым годом теряет свое сияние (и значение) и потихоньку меркнет. Любой урок России, даже солженицынский, не идет впрок. Россия продолжает жить во лжи, в перевернутом мире и во мраке. Но когда умер Александр Исаевич, на несколько дней и недель Россия вздрогнула и задумалась.

Вдова Солженицына Наталья Дмитриевна поведала: «Все случилось так, как он хотел. Он хотел умереть дома, а не в больнице, и летом, а не зимой. Он умер на руках у меня и сына Степана. До 90 лет он не дожил полгода».

Эти слова вдовы писателя были помещены на первой полосе номера «МК» от 5 августа 2008 года, а на второй полосе блистал репортаж путешествия президента Медведева по Волге под названием «Президент отдохнул с косорыловкой» о посещении Мышкина и Углича. Косорыловка – это настойка на мышиных хвостиках, и Дмитрий Анатольевич выпил три рюмки, послушал хор «Вниз по матушке, по Волге». При посещении Богоявленского собора президента России поприветствовала группа немецких туристов – они махали руками, кричали «Ура!..».

Лично я воспринял этот благостный репортаж о президенте как курьез.

«Комсомольская правда» посвятила Солженицыну несколько полос о его жизни, в том числе как после 20 лет изгнания Солженицына сначала привезли на Колыму, и он встал на колени и поцеловал магаданскую землю… «Комсомолка» поместила и несколько зарубежных откликов. Газета «Индепендент» назвала Солженицына «одиноким голосом стремившегося говорить правду». Газета «Таймс» – «смельчаком, обнажившим подлинный масштаб сталинских лагерей». И, наконец, «Нью-Йорк таймс» – «мастером обличительного слова, обжигающего подобно кислоте». «Электрошок для мозгов» – это уже «Фигаро»…

И два мнения. Дмитрий Быков о Солженицыне: «Это реинкарнация Достоевского». Александр Проханов, «певец Генерального штаба», заявил, что Солженицын – это «антисталинист, он сыграл огромную роль в разрушении СССР». «Союз добили не танковые колонны и не бомбардировки, а смыслы. Солженицын со своим ГУЛАГом, используя поддержку Запада, разрушил мифы и базовые ценности». И далее: «Когда Солженицын вернулся в Россию, с надеждой, что станет пророком, духовным лидером, современным Достоевским, у него ничего не получилось… Он умер в глубоком внутреннем разочаровании. Он всю жизнь, борясь за свои идеалы, играл чужую игру и оказался в стране, которая, став тоже результатом чужой игры, ему не нравилась…»

«Он шарахнул по СССР», – высказался Проханов одиозно, в своей красно-коричневой манере.

Газеты были полны различных оценок. Вспомнили и Анну Ахматову, которая отзывалась о Солженицыне так: «Светоносец!.. Мы и забыли, что такие люди бывают… Поразительный человек… Огромный человек…»

Иосиф Бродский: «Мне кажется, в Солженицыне Россия обрела своего Гомера. Он сумел открыть столько правды, сумел сдвинуть мир с прежней точки…»

Михаил Бахтин: «Я представляю его величиной формата Достоевского».

Людмила Сараскина: «Солженицын… Имя-крик, имя-скрежет, имя-протест, ожог сознания. Скальпель офтальмолога, снимающий катаракту с глаз, раскрывающий угол зрения. Артиллерист, вызывающий огонь на себя. Один в поле воин…»

Да, много хороших, заслуженных и даже громко пафосных слов было сказано. При прощании в зале Академии наук удивил многих Станислав Говорухин, который назвал четыре фигуры, повлиявшие на судьбу России в ХХ веке, – это Петр Столыпин, Владимир Ленин, Иосиф Сталин и Александр Солженицын. Господи, хочется воскликнуть, что в голове у г-на Говорухина!.. Но, к сожалению, следует отметить, что в последние годы Солженицын отступил от самого себя и декларировал идеологические постулаты, очень схожие с партией «Единой России». И это, конечно, не могло не печалить…

На похоронах людей было мало, свидетельствовал журналист Сергей Баймухаметов в «Московской правде». Молодежи не было, потому что она Солженицына не знает. «Кто ж был? Старые и пожилые, в непрезентабельных пиджаках и плащах. Остатки советской интеллигенции, которая в 60-е годы читала «Новый мир» и «Роман-газету» с «Одним днем Ивана Денисовича», а потом доставала самиздат, слушала «Архипелаг…» по западным радиоголосам. Уходящая натура…»

Поэт Юрий Кублановский считает, что «трагизм последних лет Солженицына в том, что главное его произведение, которое он писал многие годы в Вермонте – «Красное колесо», до сих пор остается в России широким читателем не прочитанным. Отчасти это оттого, что такие объемы прозы сейчас уже мало кто читает. И все-таки время прозаика Солженицына придет…»

Добавлю: исторические «узлы» Солженицына еще придется развязывать не одному поколению россиян.

Ну а нынешнее поколение, точнее – его часть, которая не может избавиться от влюбленности в Сталина и гордящаяся советским прошлым, продолжает бесноваться над Солженицыным и теми, кто боролся за свободную Россию. В октябре 2016 года какие-то подонки повесили чучело Солженицына. Как написал Александр Минкин в «МК» (11 октября 2016, в комментарии «Переписать историю России. Дешево»): «Шпана, которая повесила чучело Солженицына, глумилась над прахом человека, который заслужил награды во время Великой Отечественной войны…» Кто-то настойчиво хочет «закрыть музей, поджечь библиотеку, сжечь «Архипелаг», снести лагеря, следы которых остались еще на Колыме, снести кладбища – чтоб в нашей истории вообще никто не умирал. И начать ее, историю России, с 2000 года».

«Предатели и лжецы» – так назывался злобный комментарий в прохановской газете «Завтра» (42-2016): «…Книги Солженицына – это сознательно собранная, отобранная самая мерзкая грязь про СССР, помои в прямом смысле этого слова. Цель их описания совершенно очевидна – опорочить советский строй, представить советскую Россию как исчадие ада, империю зла…»

Владимир Максимов: «Чужим я чувствую себя везде»

Так мог сказать только человек с изломанной трудной судьбой. Такая судьба выпала на долю Владимира Максимова, прозаика, драматурга, публициста.

Владимир Емельянович Максимов (на самом деле – Лев Алексеевич Самсонов, 1930, Москва – 1995, Париж). Его отец был репрессирован в ходе «охоты на троцкистов». И подросток, получая паспорт в 16 лет, решил изменить свои имя и фамилию. О себе Максимов рассказывал:

«Я родился в Москве, в Сокольниках, в рабочей семье. Отца моего посадили рано – в 1927-м, заметьте: не в 1937-м, а именно в 1927-м, как троцкиста, сразу после высылки Льва Троцкого из советской России. Отец являлся членом какой-то там троцкистской организации. Таких организаций в Москве было несколько – на фабриках, на заводах. Потом его выпустили, снова посадили. В 1933 году его посадили совсем. К счастью, он выжил, и, когда Берия сменил Ежова, отец был одним из немногих счастливцев, кого освободили. Это было в 1940 году. А на следующий год он ушел добровольцем на войну и вскоре погиб… Довольно нищая семья у нас была. Я, рано начитавшись всяческой литературы, ушел из дома. Был беспризорником, бродягой, занимался мелким воровством. Был в шести колониях, из которых часто сбегал. Но в 16 лет, когда я вышел из Шекснинской детской колонии, началась другая жизнь.

Окончил ФЗО по специальности штукатура и каменщика, завербовался на Север, работал в клубе речников в Игарке, в колхозе на Кубани. Напечатал в районной газете первые стихи, весьма патриотические, поступил в редакцию. В 1956-м вернулся в Москву. Переводил поэзию с языков народов СССР по подстрочникам, сочинял дежурные стихи для газет и сотрудничал в редакциях как журналист. Судьбу свою – серьезную, литературную – отсчитываю с «Тарусских страниц», с первой публикации моей прозы: с повести «Мы обожаем землю».

В 1963 году Максимов был принят в Союз писателей. А через 10 лет его исключили из-за опубликованной на Западе книги «Семь дней творенья» – роман о старом большевике, который на склоне жизни переосмыслил свою судьбу. Этот роман Максимова был самым радикальным отрицанием революции. В ответ на критику Максимов написал открытое письмо в Союз писателей и назвал его «вотчиной мелких политических мародеров, литературных торгашей». Разумеется, Максимов тут же был определен как «оголтелый антисоветчик», и жизнь его как писателя в СССР стала невыносимой. В феврале 1974 года Владимир Максимов эмигрировал и жил в Париже до конца своих дней.

В эмиграции Максимов написал несколько вещей, в том числе роман о Колчаке – «Заглянуть в бездну». Его последний роман «Кочевание по смерти» (1995) был удостоен российской премии «Вехи» – «за выдающийся во вклад в понимание России, ее истории, ее души». Во Франции писатель основал журнал «Континент», который приобрел мировую известность как трибуна вольного русского слова в изгнании. В «Континенте» печатались лучшие литературные силы, от Солженицына до Галича. А еще Бродский, Аксенов, Коржавин, Эжен Ионеско, Милован Джилас и другие громкие имена. Всего вышло 70 номеров. В течение долгих лет журнал финансировал Аксель Шпрингер, крупнейший издатель Западной Германии. На последний номер скидывались всем миром, в том числе и русские художники-эмигранты Олег Целков, Оскар Рабин и другие.

В 1990 году Максимов впервые после 17-летнего отсутствия приехал в Советский Союз. И на всех встречах, и в выступлениях говорил, что у него одна историческая концепция: в том, что случилось с народом, виноваты все и никто. «Мы одновременно жертвы и палачи. И нечего искать виноватых ни в Сталине, ни в Ленине, ни в ком…»

Про себя: «Всегда и везде остаюсь россиянином». На Западе Максимов резко полемизировал с левыми интеллектуалами.

В «Литературке» 28 февраля 1990 года было опубликовано письмо Максимова из Парижа «Нас возвышающий обман» о слепой вере русского народа. «Общество наше продолжает жить разрушительными иллюзиями. Находясь в тяжелейшем похмелье после 70-летнего наркотического запоя, общество наивно надеется… что чуть ли не завтра обретет трезвость мышления и сказочное изобилие…» «Пора перестать искать виноватых в Сталине, в Ленине или в жидомасонах. Пора отдать наконец себе отчет, что, кроме нас самих, никто и ничто не спасет. Система изжила себя, и она требует скорейшей замены, но замены требует и наше собственное сознание, сознание потребителя и нигилиста. Сказать, что все плохо, – это еще не значит что-либо изменить. Попытаться возродить в себе созидательное, а не разрушительное начало гораздо труднее, чем бороться с идеологическими тенями… Давайте наконец хоронить свои мифы – или мифы похоронят нас».

Общество, элита, народ услышали Максимова? Куда там! Мы никого не хотим слушать, только собственные прожекты и химеры…

И еще на одну опасность указывал Максимов – на наступление «банализации зла». Это когда зло становится заурядным, привычным, банальным явлением, оно уже не удивляет и не возмущает. Нечто подобное происходит в лагере или на фронте…

Можно привести сотни тысяч примеров, а можно лишь один пример из жизни того же Максимова. Когда он вынужден был уехать за границу, его лишили гражданства и конфисковали квартиру. Потом гражданство восстановили, но жилья никто не вернул.

А власть в насмешку предложила ему выкупить свою бывшую квартиру. Зло в паре с хамством и цинизмом…

Когда после многих лет изгнания Максимов смог приезжать в Москву, его непременно спрашивали: а что будет дальше со страной? На что Максимов неизменно отвечал: «Не вижу Моисея, который вывел бы нас из пустыни».

О своей позиции: «Я боролся с коммунизмом, а не с Россией».

И про чужбину: «Мы не в изгнаньи, мы в посланьи…» Впрочем, так любил говорить и Александр Галич. А кто сказал это первым? То ли Зинаида Гиппиус, то ли Зинаида Шаховская?..

Интересное признание Максимова: «Когда я возвращаюсь во Францию, то вздыхаю с огромным облегчением. Грешно так говорить, но вот самолет приземлился в Париже, и я испытываю облегчение. Дети выросли там, для меня прошла целая эпоха, в каком-то смысле я уже действительно привязан к этой жизни. Но проходит время, и снова меня начинает тянуть в Россию… Я почти каждый вечер захожу к своим друзьям, у них телевизор принимает первую программу. Потом не спишь. Думаешь: «Ну почему ты здесь, а не там». Потом приезжаешь для того, чтобы удивить, наговориться и опять уезжать с облегчением… Я вот и сейчас, наверное, с облегчением вздохну на Северном вокзале, а потом меня снова будет тянуть сюда…» («Русский курьер», 19-1991).

Владимир Максимов умер в Париже 26 марта 1995 года на 65-м году жизни. Был похоронен на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа, а так как там очень тесно – то в могиле летчика русской авиации Александра Руднева…