Kitobni o'qish: «Нью-Йорк. Тайна двух столетий»

Пролог

20 декабря 2025 года, Нью-Йорк

— Я кое-что обнаружил, — сказал Рой своему заказчику по телефону. — И вам это не понравится.

— Говори, — отозвался Чжао.

— Это почти наверняка означает большие неприятности.

Рой сидел голый на неприбранной постели в квартире Луизы. Снаружи было сыро, но в комнате — душно до неприятности. Странная штука: он предпочитал лежать с холодным носом, зарывшись под одеяло, нежели спать в жаркой комнате. Впрочем, Луиза была голландкой и привыкла к иным температурам. Во всяком случае, он в это верил.

— Я хочу услышать это лично, — сказал Чжао. — Я ведь за это плачу?

Рой посмотрел на MacBook, балансировавший у него на коленях.

— Проблема слишком велика, чтобы просто взять и стереть её.

— Звучит неправдоподобно, — сухо заметил Чжао. Даже после десяти лет в Нью-Йорке его китайский акцент всё ещё проступал сквозь английскую речь, словно старый водяной знак.

— В Америке адвокаты за большие деньги решают проблемы и похуже.

— Верно. Но тогда заказчик должен сотрудничать.

Рой поёжился и натянул одеяло выше, почти до плеч. Он плохо спал: вчерашняя выпивка разбудила его раньше времени.

— Твоя команда это уже видела?

Чжао не ответил. С улицы донёсся тяжёлый запах раннего мусоровоза. Свет за окном понемногу менялся — вернее, не свет, а та бледная зимняя разновидность сумерек, которая в Нью-Йорке почему-то выдаёт себя за утро.

— Если это всплывёт, разрешения тебе не видать, — продолжил Рой. — А значит, никаких инвестиций. И никакого проекта в Нижнем Ист-Сайде.

Чжао вздохнул.

— Тогда моей мечте конец.

— Именно. Я хотел обсудить это с тобой лично. Но не по телефону.

— Где ты?

Рой подоткнул под спину подушку. Больше всего ему хотелось сказать правду: «В роскошной спальне моей любовницы в Вест-Виллидже». Последние четыре года он проводил всё больше времени в маленькой квартире Луизы. Старые деревянные полы, странные произведения искусства, кухня, собственноручно выкрашенная ею в голубой цвет, открытый камин, который она разжигала зимой почти каждый вечер. Никто не знал, где он бывает. И так должно было оставаться.

— Не дома, — сказал Рой, облизнув пересохшие губы, словно хотел проверить, осталось ли там что-нибудь от вчерашнего вечера. — Сможешь через полчаса быть в Вашингтон-сквер-парке?

— Постараюсь.

Рой закрыл MacBook.

— Отлично. Тогда у западной стороны, возле шахматных столиков.

Потом он выбрался из постели. Пол был холоден, и ступни сразу это поняли. Он захлопнул окно. Медленно встал, натянул рубашку со спинки стула и нашёл носки, наполовину спрятанные под тумбочкой.

Он взглянул на Rolex и принялся одеваться быстрее, словно его тело не вполне соглашалось с необходимостью уходить. Ленивое субботнее утро в постели с Луизой было куда заманчивее деловой встречи в парке. Но Чжао следовало увидеть. Дело было слишком серьёзным.

Рой уже три года был партнёром в «Слессер и Майерс». Если ему удастся аккуратно, без шума, закопать эту историю перед Рождеством, болтовня в конторе в новом году, возможно, окажется терпимой.

Он потёр виски. Почему вчера на открытии выставки он опять напился? Один бокал делал мысли подвижнее, два — веселее, три убеждали его, что четвёртый необходим, а дальше арифметика становилась ненадёжной. Луиза налила ему слишком много Woodford Reserve. Где она вообще пропадала с кофе? Кофе сейчас мог бы вернуть миру хотя бы часть его очертаний.

Неуклюже он снова надел смокинговую рубашку Turnbull & Asser и поморщился от слабого запаха пота. Луиза уже не раз предлагала оставить у неё несколько рубашек — чтобы после ночёвки ему не приходилось уходить в одежде вчерашнего дня. Он неизменно отказывался. Чем меньше следов его существования оставалось в её квартире, тем лучше. Ни лосьона Creed, ни собственной расчёски. Только зубная щётка Marvis на раковине — да и та, если вдуматься, могла принадлежать любому случайному постояльцу.

Рой прошёл в крошечную ванную, зажёг свет и несколько секунд смотрел на себя в зеркало. Виски стали ещё серее. Скоро Луиза, пожалуй, устанет от него и найдёт мужчину своего возраста. С её огненно-рыжими волосами, зелёными глазами и стройным спортивным телом это было бы нетрудно.

Он будет скучать по ней. Но дать ей то, чего она действительно хотела, он не мог.

Развод с женой Стейси даже не обсуждался. Он никогда не произносил этого вслух, но Луиза к настоящему времени должна была понять: свою настоящую жизнь он менять не собирается.

И на миг декабрь отступил. Он увидел её не здесь, в душной спальне, а на пляже, в том жёлтом бикини, уходившем вглубь чуть выпуклым мыском.

Луиза, сдвинув вытянутые ноги, лежала навзничь. Рой, облокотясь на песок, не отрываясь, смотрел на неё, на её руки и ноги, уже сплошь покрытые гладким солнечным лаком, на румяно-золотое лицо с облупившимся носом и только что накрашенным ртом.

Откинутые со лба волосы отливали рыжим блеском, раковина маленького уха мерцала песчинками, в желтизне лифа сквозили тёмные сосцы.

Рой высыпал из ладони горсть лёгкого песка на её втянутый живот. Луиза открыла глаза, замигала от солнца, улыбнулась, косясь на любовника, и зажмурилась снова.

Погодя она приподнялась и замерла в сидячем положении, обхватив колени. Теперь он видел её голую спину, перелив позвонков, блеск приставших песчинок.

— Постой, я смахну, — сказал он. Кожа у неё была горячая, шёлковая.

— Боже, — проговорила Луиза. — Какое голубое море!

Оно было действительно очень голубое. Когда поднималась волна, то на её блестящей крутизне кобальтовыми тенями отражались силуэты купальщиков. Мужчина в оранжевом халате стоял у самой воды и протирал очки. Откуда ни возьмись прилетел большой, разноцветный, как арлекин, мяч, прыгнул с лёгким звоном, и Луиза, мгновенно вытянувшись, поймала его, встала и бросила кому-то. Теперь Рой видел её, окружённую солнечной пестротой пляжа, которая, однако, была сейчас для него мутна, настолько пристально он сосредоточил взгляд на Луизе. Лёгкая, ловкая, с прядью вдоль уха, с вытянутой после броска рукою в сверкающей браслетке, Луиза виделась ему как некая восхитительная заставка, возглавляющая всю его жизнь.

Она близилась, он лежал ничком и наблюдал, как передвигаются её маленькие ступни.

Луиза нагнулась над ним и, весело крякнув, игривым жестом хватила его по хорошо набитым трусикам.

— Пойдём в воду! — крикнула она и побежала вперёд, ступая на пальцы и слегка припадая на одну ногу. Потом, раскинув руки, уже меся воду, замедленным шагом пошла всё дальше, дальше, и вот уже кудрявая пена начала подступать к её коленям. Она опустилась в воде на четвереньки, попробовала плыть, но захлебнулась и быстро встала, со смехом избегая Роя. «Ах-ах», — дышала она, улыбаясь, плюясь и отводя мокрые волосы с глаз. Вдруг, ладонью проехав по поверхности, она окатила Роя, и он ответил тем же, и так они долго друг в друга шарахали ослепительной водой и громко кричали.

Потом зеркало снова стало зеркалом, и в нём был только седеющий человек, которому через полчаса надлежало быть в парке.

Раздался звонок внизу.

Рой поспешил в узкий коридор к домофону.

— Это ты? — спросил он, излишне громко.

Не дожидаясь ответа, нажал кнопку. Хотя он всякий раз напоминал Луизе, она постоянно забывала ключ от общей входной двери. Она была рассеянна, вечно уносилась мыслями куда-то прочь и потому почти очаровательно забывала самые очевидные вещи.

Ему трудно было поверить, что в Амстердаме она когда-то считалась серьёзным искусствоведом.

Внизу щёлкнул замок, и Рой оставил дверь квартиры открытой. Затем вернулся в спальню и стал застёгивать рубашку.

Одна пуговица.

Луиза наверняка рассердится, узнав, что он уходит.

Две.

Он всегда надеялся урвать ещё хотя бы час.

Три.

Четыре.

Он услышал, как тихо закрылась входная дверь.

— Милая, ну наконец-то, — сказал он, не оборачиваясь. — Кофе хоть ещё горячий?

Ответа не было.

— Прости, милая Лу, тебе это не понравится. — Рой потянулся за брюками. — Но мне действительно пора. Работа, к сожалению. Я обещал...

Выстрел прозвучал глухо.

Не громкий хлопок — скорее короткий сдавленный звук, будто кто-то ладонью ударил его между лопаток.

— Чёрт! — Рой пошатнулся. — Что ты?..

Он потянулся к кровати, руки на мгновение бессмысленно зачертили воздух.

Споткнувшись, он рухнул вперёд, задел стул и с грохотом повалил его на пол. Щека прижалась к холодным доскам. Изо рта потекла тёплая кровь.

Он хотел закричать, но лёгкие выдали лишь судорожный глоток воздуха.

Снова раздался этот короткий, почти будничный звук.

А затем — страшный удар в голову.

Над ним склонилась фигура, на мгновение заслонив потолочный свет, и снова выпрямилась.

Рой попытался пошевелить пальцами. Попытался открыть рот. Попытался остаться в живых.

Но ничто больше не слушалось.

Шаги удалились из комнаты.

И свет медленно погас.

Днём ранее, вечером в пятницу, 19 декабря 2025 года

— Ты его видела? — Ава ухватила Луизу за руку. — Виктор Ла Саль, кажется, уже собирается отойти от «Нежностей».

Луиза обернулась к начальнице.

— И что ты предлагаешь мне сделать?

— Иди к нему. — Ава нервно теребила ворот своего чёрного платья в стиле Чероки. — Ты ведь говоришь по-французски?

— Немного.

Ава слегка подтолкнула её в спину.

— Ну же, скорее. Договорись о продаже.

Уже второй раз за этот вечер Луиза направилась к вогнутому полотну Изабель Дюкро.

Это была её любимая вещь на выставке. Француженка с такой нежностью собрала коллаж из бумаги и лоскутков ткани, что изображение двух тесно сплетённых влюблённых всякий раз трогало Луизу. Ей почти не хотелось продавать эту картину.

— Можно нарисовать двух влюблённых, — без всякого вступления произнесла Луиза, обращаясь к самому знаменитому коллекционеру в мире. Она поставила бокал на пьедестал и встала рядом с полотном. — Но, по-моему, у Изабель Дюкро часто недостаёт нежности.

Поэтому она и выбирает такие хрупкие коллажи.

Месье Ла Саль нахмурил кустистые брови.

— Простите?

— Луиза Бесселс. — Она протянула руку. — Заместитель директора галереи и большая поклонница Дюкро.

Он не заметил протянутой руки и продолжал смотреть на картину.

— Это единственная её работа, которая у вас есть?

— Для нас большая честь показывать «Нежности», — сказала Луиза, указав на тонкую вышивку по краю. — Это шедевр. Французская художница всю жизнь собирает ткани со всего мира и...

— У неё нет отдельного выставочного стенда на «Арт-Базель»?

Он отвернулся от полотна и оглядел галерею, словно искал знакомых.

— А в Париже она, кажется, довольно заметна?

— Вы прекрасно осведомлены, — сказала Луиза быстро. Она видела, как мало времени он готов ей подарить. — Недавно у неё была великолепная персональная выставка в центре «Консорсьом» в Дижоне. Там показывали вещи, которые...

— Он уже покупал её работы? — перебил Ла Саль, кивнув в сторону Патрика Саатчи, разговаривавшего у бара с другим известным коллекционером.

— Конечно. И Али Мансури тоже, — добавила Луиза, потому что знала: он не единственный, кому нравилось коллекционировать имена.

Она попыталась вернуть его внимание к полотну.

— Посмотрите. Эти контуры из стираной ткани... Её работа одновременно магична и уязвима. Дюкро — открытие 2024 года...

— Я хочу её.

Ла Саль снова посмотрел прямо на неё. Глубокие складки его лица казались вырезанными морозом.

— Сто пятьдесят пять тысяч долларов, верно?

Луиза кивнула.

— При условии, что работу ещё разрешат показать на следующей Венецианской биеннале.

— Договорились.

Ла Саль снял с подноса проходившего официанта бокал вина.

— Но я заплачу сто пятьдесят тысяч.

— Скидка чуть больше трёх процентов меня не пугает, — сказала Луиза уже деловым голосом. — Поздравляю.

Он будто промычал «спасибо», но прежде, чем она успела снова протянуть руку, уже направился к бару и растворился в толпе.

Побеждённая и почему-то опустошённая, Луиза осталась возле картины. Самая трогательная вещь, когда-либо висевшая у них в галерее, скоро исчезнет в огромном собрании. Скорее всего, он небрежно уберёт её в хранилище и достанет лишь тогда, когда она подорожает вчетверо. Луизе казалось, будто она только что помогла совершить маленькое преступление.

— Ну? — Ава уже стояла рядом. — Получилось?

— Со скидкой, да.

Ава легонько коснулась её руки.

— Молодец. Рождественская премия у тебя в кармане. Ruinart?

Луиза покачала головой.

— Нет, спасибо.

На секунду ей захотелось сказать, что Виктору Ла Салю она эту вещь отдавать не хотела, но Ава всё равно не поняла бы.

— Я ещё пройдусь.

— Отлично. — Ава ещё раз пригладила свою безупречную причёску. Она была совершенно помешана на собственной причёске: точная копия Анны Винтур, знаменитой бывшей главной редакторши «Вог», хотя сама Ава бесстыдно это отрицала. — Может, тебе удастся продать ещё и натюрморт Джонаса Вуда?

— Кто знает.

Луиза слабо улыбнулась и быстро юркнула мимо громогласного русского клиента. Ей больше не хотелось подсовывать богатым стареющим мужчинам очередного талантливого художника. Она хотела домой. Между ослепительными гостями она незаметно искала Роя.

Огромный открытый зал бывшего промышленного здания был полон, жарок и из-за скверной акустики почти невыносимо шумен. Их рождественский вернисаж всегда привлекал множество публики, но в этом году, казалось, особенно. Возможно, чем тревожнее становился мир, тем охотнее современное искусство превращалось в народное паломничество.

На мгновение Луиза решила, что Рой уже ушёл, но затем увидела своего приятеля в углу, поглощённого разговором с двумя банкирами из «Морган Стэнли» возле длинной скамьи. В новом костюме Zegna он всё ещё слегка напоминал молодого Брэдли Купера, хотя линия волос заметно отступила, открыв просторный лоб.

Луиза схватила с бара три бокала Veuve Clicquot и подошла к мужчинам.

— Ну что, господа, наслаждаетесь искусством? — спросила она широкой улыбкой, протягивая им бокалы. — Уже что-нибудь выбрали?

Пока банкиры наперебой уверяли, что непременно найдут себе рождественский подарок, Луиза сказала Рою: — Можно тебя на минуту?

Он едва заметно кивнул и, когда они отошли, тихо сказал: — Закажу такси и выйду через минуту.

Не сказав Аве ни слова, Луиза скользнула в гардеробную, надела толстое зимнее пальто Max Mara и через запасной выход выбралась в тёмный переулок позади галереи. Ветер ударил ей в лицо и полез под шерстяной воротник. Старинное, конечно, с воротом из настоящего кроличьего меха.

Не впервые она стояла здесь, словно беглая преступница, среди вонючих мусорных баков. Даже после всех этих лет их связь оставалась тайной. Но крадущиеся выходы и вечная ложь начинали её утомлять. Хотя все её знакомые знали Роя, никто не знал его мира. Она сбросила высокие каблуки и вытащила из потрёпанной корзины в углу гардеробной свои поношенные Adidas Samba. Потом большими сердитыми шагами вышла к фасаду на Западной 23-й улице. Она всё ещё злилась на Роя; они иногда говорили о будущем — о детях, о доме в Бруклине, — но глубоко внутри у неё оставалось ощущение, что он с каждым разом звучит всё менее убедительно.

За углом она встала под козырьком соседнего дома, но ветер от Гудзона резал узкую улицу ножом. Луиза подпрыгивала с ноги на ногу, чтобы согреться. Несколько лет назад, когда она впервые прилетела в аэропорт Джона Ф. Кеннеди, мороз был таким же нестерпимым. Первой американской покупкой стала шерстяная шапка в «Уолмарт».

Если бы тогда она знала, как всё сложится, она без колебаний согласилась бы: прекрасная квартира в лучшем квартале Манхэттена, постоянная работа в знаменитой галерее и красивый нью-йоркский любовник. Только вот этой пустоты внутри она в договоре не заметила.

Чёрный Cadillac Escalade медленно проплыл по улице, явно выискивая номера домов.

Луиза махнула. Машина остановилась у края тротуара, и водитель поспешно распахнул заднюю дверь.

— Такси для Роя Стивенса? — спросил он.

Она забралась назад.

— Да. Барроу-стрит, 36.

— Это же Виллидж? — спросил водитель, который даже в темноте носил чёрные Ray-Ban.

Его лысая голова блестела в жёлтом свете фонаря.

Луиза кивнула.

— На углу с Бликер. Но нам ещё надо дождаться моего мужа, — сказала она нарочно, желая хотя бы на минуту почувствовать, каково это — быть настоящей супружеской парой.

— На улице — чёртова морозильная камера.

— Не то ещё будет. — Она согрела ладони дыханием. — На выходных обещают снежную бурю.

Мужчина покачал головой.

— Ненавижу снежные бури. Опять долбаная пробка, снова часы стоять.

Или оставайся дома на диване, хотела сказать она, но вовремя передумала. Этот человек вполне мог не позволить себе не работать даже один вечер. Она ещё не встречала водителя такси, которому не приходилось бы подрабатывать ещё в одном-двух местах, чтобы просто выжить.

— Как у вас со снегом?

— О боже, нет. Моё тело этого не выдерживает. В Судане всегда солнце.

— Вы из Хартума?

— Что? — В зеркале заднего вида на его тёмном лице появилась широкая улыбка. — Ты знаешь этот город?

— Однажды я навещала молодого художника в вашей столице.

— Это фантастика! — Он от удовольствия хлопнул ладонью по рулю. — Ну и как? Я сам из Кассалы. Очень тепло, дождей почти нет. Красивые горы. А у вас? У вас тоже пустыня и зимы?

Она улыбнулась.

— В Нью-Йорке все всегда спрашивают, откуда ты родом. Даже если родился на Манхэттене, тебя всё равно относят куда-нибудь ещё. В Амстердаме мы редко говорим о разных национальностях.

— Как здорово, я однажды...

Дверь распахнулась, и рядом с ней сел Рой.

— Прости, милая, это затянулось. — Он поцеловал её. — Симпатичные ребята, даже дали мне наводку насчёт проекта в Чайна-тауне. Можем ехать, слышишь?

Луиза прикусила губу. Ей по-прежнему было неловко от высокомерия Роя с таксистами, но, по его словам, именно таков Нью-Йорк: все спешат, и беседа в такси обычно обходится дороже, чем стоит твоё время.

Водитель, кажется, не заметил его тона, и тяжёлая машина мягко покатилась по асфальту, едва чувствуя ямы. Рой заказал такси самого дорогого класса; Луиза считала это расточительством, но сегодня роскошь пришлась кстати, и она опустилась глубже в кресло.

— Я вымоталась.

— Неудивительно. Было битком. Много иностранных коллекционеров. — Он потёр её колено. — И почти весь нью-йоркский высший свет. Молодец. Я даже видел Эби Розена — совсем растолстел. Что-нибудь продала?

Она безрадостно кивнула.

— «Нежности» Дюкро. Ла Салю, за сто пятьдесят тысяч. Но радости от этой продажи никакой.

— Почему?

Они ехали теперь на юг по Девятой авеню, мимо закрытых магазинов и мигающих неоновых вывесок. Город всё меньше приглашал к прогулке; мусор носился по улице.

— Ему наплевать на искусство.

Рой рассмеялся.

— Дорогая, тебе надо поддерживать свою галерею, а не всю художественную сцену Нью-Йорка. Он сжал её руку.

— В последнее время ты всё чаще сердишься на коллекционеров. Но благодаря им неизвестные художники тоже могут прославиться. Разве тебе не нравится их покровительство?

— Милое объяснение. — Она улыбнулась. — Но мы говорим на разных языках.

— Капиталистический американец против социалистической европейки?

За окном проплывали уютные огоньки «Канун» — палестинского ресторана, куда они ещё никогда не ходили. Рой подробно описывал каждое блюдо и не переставал рассуждать о поджаренных овощах. Луиза вдруг поняла, что голодна. Может быть, дома ещё остался кусок пирога. Он заслуживал хотя бы того, чтобы его разогрели.

— Может, не будем снова начинать эту большую дискуссию? — усмехнулся он.

Она покачала головой.

— Лучше не надо.

— Тогда перекусим где-нибудь?

— Я хочу домой.

Он посмотрел на неё.

— Уже?

— Да.

— Вообще-то это неплохая идея.

Он наклонился ближе; от него пахнул алкоголем.

— Я скучал.

Водитель не отрывал глаз от дороги, но Луиза почувствовала: он всё видел.

— Рой... — прошептала она.

— Что? — Его губы были у самого её уха. — Ты сказала, что хочешь домой.

— Да, но не...

— Нет? — Его ладонь скользнула под её свитер. Он поцеловал её шею. — Ты уверена?

Она засмеялась.

— Я тоже по тебе скучала... но не здесь.

— Почему?

— Водитель.

— Он не смотрит.

— Откуда ты знаешь? — Она мягко оттолкнула его руку.

Рой вздохнул и снова сел прямо.

— Ладно. Тогда дома.

Машина остановилась на красный у 14-й улицы. Над перекрёстком поднимался пар из решёток метро; мужчина в ватной куртке глубже прятался в шарф. На тротуаре рысью бежала дрожащая собака — тоже домой. Никто не хотел оставаться на улице.

Луиза увидела резкий отблеск фары на углу и громко пробормотала: — Мы можем ещё что-нибудь заказать поесть.

— Где ты хочешь заказать? Суши? Или...

— Сэр. — Водитель снял очки и посмотрел через плечо. — Вы знаете эту машину?

Рой повернул голову.

— Какую?

— Ту, что позади нас.

Они одновременно обернулись. Тёмно-синяя «Тесла» стояла прямо у их бампера.

Разглядеть водителя было невозможно.

— Понятия не имею, — сразу сказал Рой. — Почему?

— Она ехала за нами уже от Челси.

— Ты уверен? — спросила Луиза.

— Абсолютно. — Водитель снова поймал её взгляд в зеркале. — В Кассале иначе не бывает. Я такое узнаю сразу.

— Может, он просто живёт рядом, — сказала Луиза.

— Что ты имеешь в виду?

— Я думала о Стейси... о твоей жене.

Челюсть Роя напряглась. Он снова посмотрел в окно, но ничего не сказал. Луиза сглотнула. Они нарушили свой код. В открытую о его жене не говорили. Одного имени Стейси было достаточно, чтобы воздух в машине стал ледяным.

— Прости. — Она положила руку ему на рукав, но Рой не ответил. Только постучал пальцами по крыше, и водитель снова тронулся.

Рой был несчастен в любви, несчастен и неудачлив, несмотря на привлекательную наружность, на весёлость обхождения, на живой блеск синих, чуть выпуклых глаз, — несмотря также на умение образно говорить (он слегка заикался, и это придавало его речи прелесть), несмотря, наконец, на унаследованные от отца деньги. В студенческие годы у него была связь с женщиной много старше, тяжело его обожавшей. Затем была история с женой одного врача: довольно хороша собой, томна и тонка, но с той тайной хворью, о которой в гостиной не говорят. Наконец, уже в Нью-Йорке, была некрасивая, навязчивая женщина, приходившая к нему ночевать три раза в неделю и подробно, длительно пересказывавшая всё своё прошлое, без конца возвращаясь к одному и тому же, скучно вздыхая в его объятиях и повторяя при этом единственную французскую фразу, которую знала, в переводе: «Такова жизнь».

Рой женился на Стейси по любви, хотя теперь говорил о ней без особого волнения. Она была миловидной женщиной со светлыми волосами, бесцветными глазами и прыщиками на переносице. Кожа у неё была так нежна, что от малейшего прикосновения оставались розовые отпечатки. Но одной любовью дело не ограничивалось. Рою нравился статус, который этот брак давал ему в Нью-Йорке: Стейси знала всех, и одного её слова хватало, чтобы дверь открылась или навсегда закрылась. Их сблизила поездка в горы — вместе с её братом и необыкновенно спортивной тёткой, которая в конце концов сломала ногу в Колорадо.

Вскоре она забеременела, заходила вразвалку, пристрастилась к снегу, который ела пригоршнями, когда никто не смотрел. По утрам Стейси рассматривала в зеркале свой конусообразный живот, удовлетворённо и таинственно улыбаясь. Наконец её увезли в клинику. Она рожала очень долго. Рой ходил взад и вперёд по длинному коридору, отправлялся курить и потом опять шагал. Наконец из её палаты вышел ассистент и угрюмо сказал одной из сестёр: «Роды закончились. Ребёнок родился мёртвым». У Роя перед глазами появился мелкий чёрный дождь, вроде мерцания очень старых кинолент. После этого они уже не ссорились: ссорятся те, у кого ещё есть общая комната. Стейси заперла детскую, которой так и не случилось, и ключ опустила в ящик, куда складывала приглашения. Рой понял, что дверь в её спальню закрыта тем же ключом. Они по-прежнему выходили вместе, улыбались одним и тем же людям и расходились по разным концам квартиры, словно между ними лёг не мёртвый ребёнок, а длинный, ярко освещённый коридор.

Но Луиза не жалела о сказанном. Она была права: Стейси оставалась на заднем плане.

Не то чтобы жена сама ехала в «Тесле» — этого почти наверняка не было. Но она вполне могла нанять частного детектива, который после изучения фотографий, телефонных геолокаций и поездок на такси пришёл бы к неизбежному выводу: у её мужа уже много лет любовница.

Её удивило бы только одно: если бы Стейси до сих пор не знала. Вероятно, знала давно, но теперь хотела твёрдых доказательств. Может быть, потому, что сама собиралась разводиться. По словам Роя, они уже много лет жили скорее как брат и сестра.

Они пересекли Хадсон-стрит и проехали мимо маленького парка, где несколькими месяцами раньше вместе ходили на баскетбол. Они ели мороженое в «Джоннино» и делились закусками. Та интимная лёгкость теперь казалась далёкой.

Луиза потёрла его руку.

— Мы почти приехали. Может, разожжём камин?

Рой криво улыбнулся.

— С тобой голой на овечьей шкуре перед огнём? Не звучит как наказание.

Они свернули на Бликер-стрит, и Луиза с облегчением подумала, что вечер всё-таки закончится спокойно. С самого начала их связи они идеально подходили друг другу в постели. Рой наслаждался близостью со своей «европейской богиней», как называл её во время секса. По его словам, американки слишком часто играли в порнофильмах — много шума, мало страсти. Она же особенно любила его комплименты и обаятельное внимание.

Голландские мужчины, по её мнению, слишком часто принимали любовь за бытовую привычку.

Через пять минут они остановились ровно у её дома из бурого песчаника, номер 36. Она дружески сжала водителя за плечо.

— Продолжайте мечтать о Кассале, — тихо сказала она. — Спокойной ночи.

— Спасибо, мадам. А вы продолжайте кататься на коньках.

Поднимаясь по лестнице к своей двери, Луиза с тревогой заметила «Теслу» на углу Бликер-стрит; на заднем стекле белела наклейка с орлом. Вместо того чтобы предупредить Роя, она взяла его лицо в ладони и поцеловала. Рой достал свой ключ и нарочито неторопливо открыл дверь, словно хотел, чтобы из машины это заметили.

20 декабря 2025 года

— Два латте, один на миндальном молоке. И два круассана? — Джек повторил её заказ.

Луиза кивнула.

— Но не спеши.

— Я не тороплюсь. — Джек указал на очередь позади неё. — Ты же знаешь, по субботам здесь всегда сумасшедший дом.

Луиза оглядела крошечную кофейню. Окна запотели, и внутри пахло мокрыми пальто, молотыми зёрнами и чем-то сладким — корицей, вероятно. Народу и правда было полно, главным образом соседей. Жена ветеринара углубилась в чтение «Нью-Йорк таймс» на телефоне. В углу юноша с фанатической сосредоточенностью строчил что-то в блокноте.

Мистер Фэллон из книжной лавки, кажется, снова забыл, что очередь позади него всё ещё существует.

Двое за Луизой узнали её. Но это были, несомненно, нью-йоркцы: оба держали на руках сонных карликовых такс и сделали вид, будто не заметили её.

Она перегнулась через стойку.

— Не можешь взять паузу?

— И разочаровать всех этих людей? — На лбу Джека блеснули капельки пота. Лицо было цвета копчёной камбалы; на широком носу — червоточины от подростковых прыщей.

Кудри непокорны, но руки работали спокойно и точно: кофе, пар, чашки, снова кофе. Всё происходило почти само собой, словно пальцы жили отдельной жизнью. — Даже не думай.

— Пять минут.

— Хочешь поговорить сегодня вечером? — Он ухмыльнулся. — Ты ведь знаешь, что носить пижаму на улице запрещено законом?

Луиза посмотрела вниз и увидела полосатые штанины, торчавшие из-под длинного пальто.

— Я думала, Америка — страна свободных. Ах да, две минуты?

— Ладно, ладно. Одна сигарета.

Он сунул два круассана в пакет.

— Мэдди, подменишь меня?

Девушка с золотым кольцом в носу и фиолетовыми прядями высунула голову из кухни.

— Конечно. Иди, Джек. Не волнуйся.

Джек прижал крышки к стаканам, отдал Луизе пакет с круассанами, накинул куртку и вышел из-за стойки.

— Пойдём. Пройдёмся.

Они протиснулись мимо очереди. Джек придержал ей дверь. Снаружи они втиснулись под узкий навес, почти плечом к плечу.

— Ты сегодня рано, — сказал он, выуживая сигарету из внутреннего кармана.

— Я не могла спать.

— Рано проснулась или поздно легла?

Она натянула шапку ниже на уши.

— И то и другое, кажется.

Сложив ладони лодочкой, он прикурил и глубоко затянулся.

— Ах, испорченный воздух, — сказал он с довольной улыбкой. — Полезно для лёгких.

— Ты ненормальный.

— Верно. — Его тёмные глаза весело блеснули. — Но не больше тебя. Этот страшный тип снова был у тебя в постели? Хотела поговорить об этом?

Она пожала плечами.

— Может быть. Не знаю... Я чувствую себя такой пустой.

— Ну, я-то знаю. — Он провёл рукой по кудрям, и дым на мгновение закрыл его лицо. — Рой делает тебя несчастной. Сколько ты уже здесь торчишь только потому, что чувствуешь себя одинокой и неуверенной? Выкинь его. Пожалуйста.

— Я его люблю.

Джек покачал головой.

— Нет... нет. — Он мягко взял её за подбородок. — Посмотри на меня, Лу, и скажи ещё раз честно. Ты любишь секс. Не его.

Джек стряхнул пепел в жестяную крышку.

Луиза встретила его взгляд. При своих почти двух метрах Джек вполне мог сойти за голландца. Его рост почему-то успокаивал.

— И это тоже. Но он правда милый.

— Милый, милый... Моя бабушка милая. Этот парень никогда не бросит жену.

— Он уже много лет не спит со Стейси.

Джек наклонил голову и изучающе посмотрел на неё.

— И ты в это веришь?

— Зачем ему врать? Рой может слишком многое потерять, если останется со Стейси. Она светская львица, знает здесь всех. За минуту может уничтожить его репутацию.

— Тогда ты должна поверить ему?

Луиза отпила кофе.

— По-моему, она за нами следит.

— Она?

Луиза рассказала про синюю «Теслу» и про то, как Рой нарочно открыл ей дверь своим ключом, когда машина была ещё в поле зрения.

Джек ухмыльнулся.

— Ой, какая низость. Мне нравится.

— Да, я сама не совсем понимаю, что на меня нашло. Но это как-то ужасно одиноко.

— Хм. — Джек затушил окурок о бетонный бортик. Летом здесь нельзя было курить на террасе, но в такой холод никто не сидел. — Наконец-то ты начинаешь просыпаться. И что дальше?

— Я расскажу ей.

Джек пожал плечами.

— Ни за что. Этот брак не твоё дело. Просто скажи этому ублюдку правду. Всё кончено.

— Может быть. — Мимо пронёсся курьер на толстых шинах, упакованный так, словно собирался в полярную экспедицию. — Я подумаю. Обещаю.

— Чего тут думать? Просто сделай.

— Сейчас?

— Да, сегодня утром.

Джек отпустил её, поцеловал в щёку и кивнул в сторону двери.

— А если не сделаешь, я больше не желаю о нём слышать. Жалуйся тогда своему шит-маару. Она слабо улыбнулась.

— Сурово. Ты становишься настоящим голландцем.

— Для афганца я считаю это огромным комплиментом. — Он распахнул дверь, и наружу выплыл тёплый сладкий запах. — Пока, дорогая. Удачи.

Луиза поставила два стаканчика кофе на ступеньку перед своей дверью, засунула пакет с круассанами в карман пальто и стала искать ключи. В одном кармане — ничего, в другом — телефон. На экране iPhone уже было сообщение от Роя: «Я люблю тебя. Всегда». Странная фраза для такого раннего утра. Она убрала телефон. Но важнее было другое: где, чёрт возьми, ключи?

Наконец она нашла их в складке шарфа и открыла дверь. В подъезде было почти тропически тепло. Как всегда, когда отопление в её квартире отказывало, радиаторы в общем коридоре будто стремились искупить это за весь дом. Хозяин Стэн уверял, что всё дело в городском отоплении, хотя Луиза понятия не имела, что именно это должно объяснять.

Она подозревала скорее древнюю систему отопления, пережившую ещё Позолоченный век. Нью-Йорк конца девятнадцатого века умел обновляться с размахом; спустя сто с лишним лет значительная часть этого великолепия держалась на ржавчине, привычке и чьей-то молитве.

Медленно поднимаясь по лестнице, Луиза думала, что, возможно, ей действительно нужно поговорить с Роем и предложить немного отдалиться. На Рождество она всё равно уезжала к семье. После Нового года они могли бы спокойно решить, что дальше. Или — ещё лучше — есть ли вообще у этого «дальше» будущее. Одна мысль об этом принесла ей почти неприличное облегчение. Она больше не могла отрицать: в последнее время она была несчастна. Даже когда он посылал ей милые сообщения.

На последней ступеньке она вдруг подпрыгнула.

— Чёрт!

Перед ней лежал толстый таракан, совершенно расплющенный. Кто-то наступил на него огромным ботинком. Луиза смахнула насекомое к перилам носком кеда, чтобы Рой потом не заметил. Он и так считал, что она живёт в старой развалюхе, что отчасти было правдой. Дом стоял с 1876 года и держался на магии. Но зато улица была прекрасной — старые деревья, неожиданные лавочки и кафе. И всё это совсем не было переоценено — особенно если сравнивать с квартирой у Грамерси-парка, где жил он.

В коридоре она увидела свою дверь приоткрытой.

Неужели Рой уже встал? Может, решил, что она забыла ключи, и заранее открыл?

Свет включился автоматически, отчего сразу стали видны ещё три закрытые двери. Она знала не всех жильцов, но мужчин на её этаже знала. Студенты, почти каждые выходные «уезжавшие из города» — к семьям в Хэмптонсе или дальше на север штата, в долине Гудзона. Сейчас стояла мёртвая тишина. Даже из её квартиры не доносилось ни звука.

— Рой? — позвала она, подходя к двери. Не потому, что ей хотелось: он наверняка стоял под душем. Но она хотела пошуметь. Внезапно тишина стала тяжёлой, неестественной.

— Милый, я принесла кофе.

Снова ничего. Она нажала выключатель, но свет не загорелся. Очень странно — ещё вчера он работал. Несмотря на тепло в коридоре, её передёрнуло. Мёртвая тишина. Темнота. Сердце застучало быстрее. Она медленно толкнула входную дверь и осталась стоять на пороге.

— Любимый, ты уже проснулся?

На кухне света не было, в гостиной тоже; лишь из спальни просачивалось слабое сияние.

— Эй, я вернулась.

Она шагнула в темноту к выключателю у двери, но руки дрожали слишком сильно, а стаканчики мешали. Её колено задело что-то.

— Что это?

— Рой? — крикнула она громче. — Скажи хоть что-нибудь.

Мёртвая тишина.

Снаружи с дребезгом проехал скутер, и Луиза вздрогнула. Но всё-таки пошла дальше, оставив дверь за собой открытой. На всякий случай.

— Рой! — Сердце билось всё быстрее. — Милый?

Ни звука. Может, он уже ушёл?

— Ты ещё здесь?

Шаг за шагом она приблизилась к спальне. Дверь была приоткрыта, и рядом стояли его туфли. Значит, он должен быть здесь. Он никогда не ушёл бы без них. Но где же он?

Душ тоже молчал.

— Ты где-то прячешься, что ли? — Она толкнула дверь шире. На кровати лежало скомканное влажное полотенце. — Я ещё круассаны принесла, хочешь...

И тогда она увидела его.

Он лежал на полу перед окном.

— Эй? Что ты там делаешь?

Потом она увидела кровь. Повсюду кровь: на рубашке, под головой, на ноге, на стене.

Она застыла. Не могла даже закричать — только смотрела. Увидела ямочки возле его глаз. Маленький порез на подбородке от бритья. Его руку, лежавшую под невозможным углом. Обручальное кольцо отсутствовало. Вероятно, лежало где-то в кармане.

Он лежал совершенно неподвижно. Грудь не поднималась. Мир медленно опустился туда, где стояла она.

И только тогда Луиза закричала: — Помогите!

Это был голос, которого она сама не узнала — высокий, тонкий, безнадёжный.

— Помогите мне, пожалуйста! — кричала она снова и снова. Три раза. Четыре. — ПОМОГИТЕ!

Позади раздался грохот. Двери распахивались. Шаги приближались.

— Что случилось? Пожар? Есть огонь? — Стэн ворвался внутрь, его руки были забрызганы цементом, и он застыл на пороге. — О боже.

Следом прибежала соседка Кэти, всё ещё в халате.

— Чёрт, позвони 911. Лу? Я звоню в полицию. Лу!

Пока вокруг неё суетились люди, звонили, говорили, выкрикивали её имя, Луиза стояла неподвижно посреди комнаты.

У её ног лежал человек, с которым она четыре года была вместе, и она не чувствовала ничего. Ни слёз. Ни боли в животе. Ни страха. Словно жила уже в другой вселенной, а этой больше не существовало.

Декабрь 1885 года, Нью-Йорк

Мэгги чуть отодвинула тяжёлую бархатную портьеру. Мелкие снежинки медленно кружились вниз, иногда взмывая обратно в ледяном ветру. Тонкий белый слой лежал, словно полупрозрачная глазурь, на домах Пятьдесят второй улицы, а конные экипажи оставляли в свежем снегу тусклые, быстро исчезавшие следы.

Рабочие, уже несколько месяцев возившиеся с бальным залом семейства Морганов напротив, складывали инструменты. Она не могла их винить: новое здание скользило под снегом, и гладкие леса, казалось, только и ждали человеческой ошибки. Впрочем, мистер Морган наверняка не дал им официального разрешения закончить работу раньше.

Мэгги отвела взгляд от лесов и снова посмотрела на снег. Наконец-то он начал ложиться на город всерьёз. Постоянный грохот, визг пил и молотки раздражали её всё сильнее.

Её муж Людвиг, напротив, шум называл «симфонией прогресса». Даже писал об этом — о непрерывном гуле декадентского расточительства. Всё больше, дороже, выше. Она даже слышала, будто Морган собирается провести во всём доме электрический свет. Бесстыдство новых богачей не переставало её поражать.

Не то чтобы кого-нибудь интересовало её мнение.

— Миссис Вайзе? — дверь спальни с тихим скрипом приоткрылась. — Обед подан внизу.

Мэгги повернулась к горничной.

— Спасибо, Роуз. Сейчас спущусь.

— Молодой мистер Вайзе будет к обеду. Его гувернантка сегодня простужена.

— Прекрасно, спасибо.

Она расправила высокий ворот нового платья от Ворта. Парижский мастер специально к Рождеству отделал тёмно-фиолетовую шерсть персидским ягнёнком. Горничная вчера пыталась чуть перешить корсет, но итальянская шерсть словно имела собственную волю. К счастью, складки атласа бронзового оттенка сегодня ложились ровно там, где следовало, и каждый её шаг выглядел безукоризненно.

— А мистер Вайзе? Он уже вернулся из конторы?

Роуз смутилась.

— Сэр уехал из города. В Филадельфию. Он сказал, что вы знаете. И что сегодня утром напомнил вам.

Конечно, ничего подобного он не делал. Именно потому, что Людвиг часто обвинял её в забывчивости, последние месяцы Мэгги стала внимательнее. Он сказал только, что отправится в контору на совещание с банком — обсуждать вложения в сталелитейный завод в Чикаго. Она спросила нарочно подробно, чтобы потом воспроизвести каждое слово.

— Должно быть, я запамятовала, — ровно сказала она. — Долго его не будет?

— Как обычно. — Роуз слегка прищурилась. — Одну ночь.

Почему горничная говорила так коротко? Из презрения? Тон был вежлив, но Мэгги всё чаще казалось, что на кухне вместе с остальной прислугой Роуз посмеивается над ней. Мэгги понятия не имела, правда ли это; но уже дважды спрашивала, начищено ли серебро и выглажено ли её платье, и оба раза встречала эти сжатые глаза — почти усмешку презрения.

— Это верно. — Мэгги прошла к середине спальни; пол под ногами слегка скрипнул. — Подтяни мне корсет ещё немного.

Роуз встала за ней. Пока Мэгги чувствовала, как китовый ус впивается в рёбра, в зеркале мелькнуло что-то ещё — лицо Роуз. Один миг превосходства. Или Мэгги лишь вообразила?

Возможно, Роуз считала себя умнее хозяйки потому, что лучше знала настоящую жизнь — ту, что происходила снаружи. Или воображала, будто понимает, что случилось с Перлингами и почему она стала видеть призраков?

— Не могла бы ты сегодня забрать мои новые туфли? — спросила Мэгги, стараясь придать голосу как можно больше серьёзности и веса. Было бы полезно вернуть Роуз на её место в иерархии. — Мне нужно примерить их после обеда.

— Разумеется, мадам. — Ещё один рывок корсета. — Я позабочусь.

— И попроси мистера Уоллеса немедленно смазать дверные петли. Этот скрип невозможен.

— Конечно, мадам.

Роуз затянула корсет намертво. Мэгги с трудом вдохнула, но теперь уже не могла позволить себе уступить.

— Спасибо, Роуз. Сейчас спущусь.

Золотые часы на мраморном камине пробили два раза, расколов тишину безупречно холодной гостиной. Нужно будет попросить Уоллеса добавить угля в печь. Мэгги кивнула сыну Фредерику, и тот сразу убрал руки со стола. Ему было тринадцать; он прекрасно понимал, что дозволено за столом, а что нет. К счастью, одного взгляда всё ещё хватало, чтобы вызвать послушание.

— Сегодня я иду в Общество помощи детям, — сказала Мэгги, складывая салфетку вдвое и спокойно кладя её на стол. — На этот раз в Нижнем Ист-Сайде.

— Почему эти иммигранты не могут помочь себе сами? Их там и так достаточно. Это словно крысиное гнездо.

— Фредерик! — Мэгги прикрыла рот ладонью. — Это трудолюбивые люди. Нельзя так говорить.

— Отец сам всегда говорит: помогая людям, делаешь их ленивыми.

Мэгги сглотнула. Как бы ей хотелось возразить мужу — хотя бы теперь, через сына.

Людвиг, между прочим, сам был американцем лишь во втором поколении. Только благодаря ей его имя оказалось в списке четырёхсот семейств, которые действительно имели значение в Нью-Йорке. Её собственная семья принадлежала к старой городской аристократии. Он был всего лишь нуворишем, хотя она никогда не осмеливалась сказать ему это в лицо.

— Приличные люди помогают тем, кому повезло меньше, — спокойно объяснила она. — Благотворительность благородна. Особенно когда речь идёт о бедных детях.

Фредерик пожал узкими плечами. Астма делала его тело хрупким, но дух оставался упрямым. Во всём он пытался угодить отцу и подражать ему в манерах.

— Вы снова идёте в этот трущобный район? Отец считает это крайне неразумным.

— Джордж отвезёт меня и будет ждать на углу. Не беспокойся.

Мэгги слишком резко поднялась и тут же судорожно втянула воздух. Опять захотелось, чтобы корсет был чуть свободнее. Она провела рукой по животу.

— После обеда будь добр позаниматься французским.

— Французским? — Фредерик отодвинул стул.

— У тебя скоро занятия.

— Нет, и вы это знаете. — Он нахмурил тёмные брови. — Отец ясно сказал, что сегодня после обеда придёт мистер Нельсон — учить меня скрипке. Что, по-моему, совершенно бесполезно. Гораздо разумнее было бы изучать алгебру. Или геометрию. Это понадобится мне потом в отцовских предприятиях. Зачем мне музыка?

Мэгги прикусила губу. Она не приглашала Нельсона. Она знала, что Фредерик ненавидит скрипку. Неужели Людвиг нарочно устроил урок, а потом «забыл» предупредить её?

— Очевидно, произошло недоразумение. Но музыка, полагаю, успокаивает дух, — сказала она с натянутой бодростью. — Даже молодому человеку это не повредит.

Фредерик надулся.

— Наверняка будем репетировать рождественские песни.

— Тогда после обеда сможешь прекрасно оживить наш рождественский обед, — сказала она. Может быть, от урока всё-таки будет польза. Рождественская песня в его немецкой школе казалась ей очередным испытанием. — Отец будет гордиться.

Только теперь на бледном лице сына появилась улыбка. Они почти не походили друг на друга, если не считать привычки добиваться своего. Тонкие черты, светлые волосы и голубые глаза он унаследовал от отцовской семьи.

— Я попрошу мистера Нельсона научить меня «Тихой ночи».

— Превосходная мысль. — Она похлопала его по плечу. — До свидания, мальчик. Удачи с репетицией.

Фредерик кивнул и выбежал из столовой. Его шаги затихли на мраморном полу вестибюля.

Мэгги быстро ослабила корсет. На мгновение перед глазами стало просторнее, и она глубоко вдохнула. Постепенно головокружение отступило.

Двери салона раздвинулись, и Уоллес, дворецкий, сдержанным шагом вошёл в столовую.

— Миссис Вайзе, Джордж уже ждёт у экипажа. Через полчаса, возможно, начнётся сильный снегопад. Я счёл разумным выделить вам дополнительное время.

— Спасибо, Уоллес. — Она провела ладонью по животу. — Позови Роуз, пожалуйста. Если пальто уже починили.

Уоллес коротко наклонил голову.

— Проверю. Возможно, вы хотите ещё немного пройтись по месту?

Мэгги подумала, что единственный человек в доме, действительно желавший ей добра, кажется, стоял перед ней; затем по новому, вручную связанному персидскому ковру прошла к передней части дома. Она отодвинула витражную створку и увидела, что снег уже прекратился. Улица выглядела так, словно её перемешали с коричневой кашей: мокрый снег, конский навоз, угольная пыль и влажная обёрточная бумага. Молодой человек с большим пакетом в руках скользил через дорогу.

Она читала в газете, что, по прогнозам, улицы Нью-Йорка через тридцать лет станут непроходимыми из-за избытка конского навоза. Мэгги подозревала, что это случится гораздо раньше. Но и здесь, конечно, никто не ждал её мнения. Только в Обществе помощи детям, казалось, её взгляд действительно кого-то интересовал. Оттого вторник становился вершиной её недели.

— Мадам?

— Да, Уоллес. — Улыбнувшись, она задвинула витраж. Кто бы мог подумать, что дочь одного из самых знатных семейств города, чьи предки ещё на «Мейфлауэре» прибыли в Америку, будет с нетерпением ждать поездки в доходные дома Нижнего Ист-Сайда. — Я сейчас же выйду.

20 декабря 2025 года

Луиза стояла на тротуаре перед полицейским участком — шестым участком полиции Нью-Йорка на 10-й улице, напротив ресторана «Л’Артузи», где ещё на прошлой неделе ужинала с Роем. Ветер резал сквозь пальто. Она дрожала; на ней всё ещё была пижама.

Полиция приехала так быстро, что ей не дали ни времени принять душ, ни возможности переодеться. Через несколько минут квартира наполнилась полицейскими. Ей позволили лишь натянуть джинсы, после чего немедленно увезли в участок. Они настояли на допросе, но теперь она хотела домой.

Голос детектива Питерса всё ещё звучал в голове. «Ужасное совпадение, правда? Вы выходите за кофе, возвращаетесь — а ваш приятель лежит убитый на полу». Его руки были широко разведены, когда он говорил это. «Позвольте мне пока не слишком верить в случайности».

Под столом она так сильно сжимала ладони, чтобы не потерять самообладание и терпеливо отвечать на его наводящие вопросы. «Совершенно нелогично превращать собственный дом в место преступления. Если бы у меня были такие планы, разве анонимное место не было бы куда разумнее?»

«Может быть, вам вдруг надоело постоянно плясать под его дудку. Он платил вам за время, проведённое с ним и однажды решил прекратить?» — продолжал Питерс. — «Это вас разозлило?»

«Я полностью финансово независима, — спокойно объяснила она. — И сомневалась я как раз в наших отношениях, не он».

Питерс нахмурил тяжёлые брови. «Опять удачное совпадение. Конечно, он был старше вас на двенадцать лет. От такого мужчины иногда устают. Пуля ведь тоже решает проблему».

«У меня даже нет оружия. Вы его нашли?»

Питерс покачал головой. «Не волнуйтесь. Обычно мы находим такие вещи довольно быстро. Пока мы говорим, все мусорные баки уже проверяют. Кто-нибудь может подтвердить вашу историю?»

Она сказала, что начальница могла подтвердить её финансовое положение. «А мой лучший друг знает о моих сомнениях».

Даже произнося это, Луиза чувствовала, будто предаёт Джека. Нелепость: он не сделал ничего плохого.

Её начало колотить; глаза наполнились слезами. В нескольких метрах, за столиком у окна, Рой несколько дней назад заказал ньокки с трюфелем. Он дал ей попробовать кусочек, потому что считал: ей непременно понравится.

А теперь он был мёртв. Эта кровь. Эти пустые глаза. Он никогда больше не прижмёт её к себе, никогда не рассмешит, никогда они не разделят десерт.

Слёзы медленно покатились по щекам. Она сказала детективу, что любит Роя. Что никогда не причинила бы ему вреда. Что они говорили о совместном будущем. Что ей страшно больно. Но он, кажется, не поверил ни единому слову. Только когда она рассказала про Стейси и про синюю «Теслу», ехавшую за ними, он пристально посмотрел на коллегу в форме, чьего имени Луиза так и не расслышала.

Потом вопросы вдруг стали другими: насколько счастлив был его брак, какие отношения были у него с клиентами. Она могла честно сказать лишь, что ничего об этом не знала. То, что Рой так строго разделял две свои жизни и что она никогда не спрашивала его о таких вещах, теперь казалось Луизе нелепым.

Она проглотила ком в горле, порылась в сумке и достала телефон. Направляясь к Хадсон-стрит, позвонила Джеку.

— Не мог бы ты скучать по мне чуть меньше, милая? — спросил он, едва ответив. — Всего несколько часов прошло.

— Он мёртв.

— Что? Что ты сказала?

— Убит.

— Кто убит? — теперь Джек почти кричал. — Господи, Лу... кто?

— Рой. — Она снова разрыдалась. — Они... они застрелили его... в... в моей спальне.

— Что? Боже... Лу! Где ты?

— Везде была кровь... Я не могу домой, эта кровь.

— Где ты? — повторил Джек уже спокойнее. — Успокойся. Я приеду.

— Возле шестого полицейского участка на 10-й улице. Они думают, что я...

— Жди у участка, Лу. Буду через пять минут.

В такси она прижалась к Джеку. Он обнял её.

— Скажи хоть что-нибудь, — прошептал он. — Потом поговорим.

Обычно она смотрела бы в окно, объяснила бы водителю, что самый короткий путь к квартире Джека на Ладлоу-стрит в Нижнем Ист-Сайде идёт через Стэнтон-стрит, чтобы объехать вечные дорожные работы. Но теперь она не хотела видеть внешний мир. Сознание оставалось затуманенным. Она чувствовала холод, слышала обвинения, ощущала напряжение в его мышцах и усталость в собственной голове. Всё остальное словно выключили.

Лишь когда она вслух повторяла себе, что Рой мёртв, это становилось чуть реальнее, но до конца всё равно не доходило. Прошлой ночью они ещё спали вместе, его тяжёлое тело лежало рядом, мягкое похрапывание щекотало ей шею.

Он ещё сказал ей, как счастлив. Что выбрал для неё прекрасный рождественский подарок. Что после Нового года они улетят на длинные выходные в Майами. Ей не хотелось этой поездки, но теперь выбора уже не было. Теперь вообще ничего не было.

— Почему они тебя отпустили? — Джек выпрямился.

— Что ты имеешь в виду?

— Детективы. — Он осторожно погладил её по плечу. — Если они подозревают тебя в убийстве, почему просто позволили уйти?

— Я рассказала о машине, которая ехала за нами. И смогла показать по банковскому счёту, что платила у тебя в кафе. Ещё сказала, что в коридоре лежал раздавленный таракан — возможно, на нём осталась ДНК с обуви или что-нибудь такое.

— Умно. — Джек задумчиво кивнул. — Но то, что ты любила этого человека, для них недостаточная причина считать, что ты никогда не причинила бы ему вреда?

Она легонько ткнула его кулаком в бок.

— Я сказала, что больше не хочу об этом говорить. Но нет... любовь сама по себе не оправдание. Мне велели не уезжать из Нью-Йорка. Они считают, что у них достаточно причин. И ещё вернутся ко мне.

Он снова притянул её к себе.

— Хорошо. Пока я не буду заставлять тебя говорить. Пусть всё немного уляжется. Лу... мне правда ужасно жаль тебя, даже если он и не был моим любимчиком.

Она лишь кивнула. Поднималась туманная головная боль; Луиза закрыла глаза. Рядом с Джеком она чувствовала себя дома — единственное место, где ещё оставалась в безопасности.

После переезда из Нидерландов и окончательного разрыва с семьёй она довольно быстро познакомилась с ним. Они оба работали в «Рауль», популярном ресторане в Сохо: она мыла посуду, он занимался бронированиями.

Ей нравились его юмор, умение не придавать всему чрезмерного значения, его страсть к искусству. Днём он учился на художника в Купер-Юнион и часами рассказывал о своих идеях. Тогда он ещё не создавал гигантских инсталляций, которыми занимался теперь, но Луиза сразу поняла: он талантлив.

Однажды вечером она спросила у туалетной служительницы — той, что раскладывала мятные конфеты, — нельзя ли познакомить её с Джеком. Женщина расхохоталась, оглянулась и сказала вполголоса, будто передавала уже ходовую байку: «Ты что, не слышала? Говорят, он не по этой части». Кто говорил и с чего взял, она не объяснила. Луиза пожала плечами: в ресторане так говорили о многих, и почти никогда это не сходилось.

Позже она просто познакомилась с его приятелями и ни разу не спросила, правда ли была та сплетня.

— Ещё одна мелочь? — Джек погладил её по волосам. — Нейв сейчас живёт у меня. Его хозяин выгнал его из дома. Без причины. Ничего страшного? Не возражаешь против дивана? Она покачала головой.

— Конечно нет. Я и так много раз прекрасно на нём спала.

Это было правдой: во время киношных вечеров у Джека она нередко засыпала на диване. Но теперь, когда там жил Нейв, это немного раздражало. Он не казался ей подходящим другом для Джека. Нейв был слишком шумным и, по её мнению, слишком мало интересовался работой друга. Слишком много времени уделял собственному делу: организовывал мероприятия, что-то смутное, или, может быть, печатал рисунки на футболках.

Она толком не знала. Но Нейв всегда умел представить всё так, будто речь шла о деле чрезвычайной важности. Как это часто делали американцы со своей карьерой. На самом деле они просто раздували всё вокруг себя. Нейв постоянно подчёркивал, насколько он успешен. Тогда почему он поселился у приятеля, когда его выселили? Разве не мог оплатить гостиницу?

Луиза потёрла виски. Головная боль медленно продвигалась вперёд и заползала за глаза. Зачем она вообще сейчас думала о Нейве? Роя убили сегодня утром. В её доме. У изножья её кровати. И она понятия не имела, кто это сделал.

Самой очевидной виновницей казалась Стейси. Но Луиза даже не была уверена, что та вообще знала об их романе. О Рое она поняла лишь одно: его жена — жёсткая, холодная женщина. Типичная высокомерная представительница белой англосаксонской протестантской элиты, как он сам нередко говорил.

Луиза знала, что Рой женился на ней не только по любви. Ему нравился социальный статус, который брак со Стейси дал ему в Нью-Йорке. Но Стейси вовсе не казалась женщиной, способной в порыве страсти задумать преступление. К тому же месть была бы бессмысленной. Луиза любила Роя прежде всего за то, что он был человеком, которому она доверяла.

Но кто тогда превратил её спальню в место преступления? Недовольные клиенты Роя?

Наверное. Детектив Питерс указывал, что MacBook Роя исчез. Может быть, исчез и телефон

— хотя она уже не успела его искать. Значит, это могло быть обычное ограбление, вышедшее из-под контроля. Большинство преступников в городе имели оружие, хотя штат Нью-Йорк обладал одними из самых строгих законов об оружии в Америке.

— Спасибо. Можете высадить нас здесь, на углу, — сказал Джек, наклоняясь вперёд. — Улица перекопана, дальше вам придётся слишком неудобно разворачиваться.

— Хм, — пробормотал молодой водитель. Ни разговора, ни благодарности. Но Луизе было приятно, что Джек всё равно обращался с ним вежливо. И вдруг ей снова захотелось плакать. Никогда больше она не сможет сердиться на Роя, никогда не сможет строить с ним планы, никогда не сможет снова забраться к нему в постель.

Она потянула за ручку, но дверь машины не открылась. Её затошнило, но в животе было пусто.

— Ах, милая. — Джек взял её за руку. — Подожди, я обойду.

После того как он помог ей выйти из машины, Луиза шла по улице, словно старая женщина, согнувшись и шаркая против холодного ветра. У двери дома Джека стоял Нейв с большой коробкой.

— Привет. Хорошо, что вы пришли. — Нейв махнул Джеку. — Я не могу попасть внутрь.

— Ты снова взял не тот ключ? — спросил Джек, поддерживая Луизу при переходе через улицу. — У меня дом крошечный, эй.

— Всё новые вещи... такие красивые.

Нейв поставил коробку на тротуар и только теперь, кажется, заметил Луизу.

— Ох, Лу, мне так жаль. Джек уже всё рассказал. Соболезную.

Она слабо улыбнулась и прижалась к Джеку.

— Спасибо.

— Сначала отведу Лу наверх, потом помогу тебе, — строго сказал Джек.

Нейв кивнул и натянул шапку ниже на уши; ветер трепал тёмные влажные пряди, выбившиеся из-под шапки. Затем он вдруг достал телефон.

— Кстати... ты знаменитость.

Он пролистал страницу вниз и показал публикацию на странице «Подслушано в Нью-Йорке», собравшей 1,7 миллиона подписчиков. Заголовок гласил: «Муж Стейси Астор убит в постели любовницы». Над ним была фотография Стейси в красном вечернем платье Valentino на красной дорожке. Рой, широко улыбаясь, смотрел прямо в камеру, Стейси держала его за руку.

Луиза долго смотрела на экран. Кружилась голова. Вспомнился коктейль, который Нейв подал ей наверху. На диван, одеяло — и, пожалуйста, какое-то время вообще не просыпаться.

Декабрь 1885 года, Нижний Ист-Сайд

Холод висел в помещении тяжёлым облаком; масляная лампа едва освещала класс на втором этаже. Снаружи, на Хестер-стрит, телеги с треском катились по уже подмёрзшей бурой жиже. У внутренней стены комнаты зияла дыра — похоже, другую стену наскоро заделали досками.

Мэгги крепко обхватила ладонями жестяную кружку с чуть тёплым чаем, но изо рта всё равно вырывались облачка пара. Она не сняла пальто, застёгнутое до самого горла. Девочки тоже сидели в верхней одежде; в ткани виднелись прорехи, зашитые лоскутами, края были обтрёпаны. Три польские сестрёнки даже не сняли вязаных шалей, туго обмотанных вокруг костлявых плеч.

Они по очереди, с мучительным усилием, читали короткий текст.

— Это... тот... самый... дом, — произнесла младшая, с толстой косой, держа книжку так близко к лицу, что нос почти касался бумаги.

— Хорошо, — сказала Мэгги, решив, что однажды всё-таки заставит доктора Макмаллена проверить девочкам глаза и послушать лёгкие. Многие дети кашляли. В этом душном, переполненном доме ничего удивительного. — Следующая, пожалуйста... Эльза, твоя очередь.

Светловолосая девочка с чепчиком на волосах испуганно вздрогнула. Вероятно, прошлой ночью она снова работала на обувной фабрике. Хотя девочки сидели на деревянных скамьях, они то и дело засыпали — изнурённые работой, дурными ночами в переполненных постелях и вечным недостатком свежей пищи.

Мэгги ещё раз посмотрела на незнакомое лицо в заднем ряду. Эта тихая девочка была старше остальных и сидела безупречно прямо, аккуратно сложив руки на коленях. Две тяжёлые косы лежали поверх пальто. Чёрные волосы и ярко-голубые глаза — сочетание, которое Мэгги встречала нечасто.

Когда гречанка Алтея рядом с ней запнулась на слове «сад», новенькая наклонилась и что-то прошептала ей на ухо. Алтея повторила слово уже правильно.

После чтения Мэгги попросила положить книги на полку и увидела облегчение на детских лицах. Они хотели учиться, но им было тяжело. Одна из польских сестёр тут же схватила варежки и выбежала из класса. Остальные последовали за ней.

Мэгги прошла в конец комнаты, где девочка с косами всё ещё читала.

— Добро пожаловать. — Она дружелюбно посмотрела на неё. — Я миссис Вайзе. Как тебя зовут?

— Мария, мадам.

— Ты недавно приехала в Нью-Йорк?

— Нет, летом. Но раньше у меня не было времени.

Мэгги согрела ладони дыханием.

— Где ты живёшь?

— Здесь, на Хестер-стрит, у отца. Он хотел, чтобы я ходила в школу.

— А твоя мать?

Девочка на мгновение посмотрела в сторону подоконника, где остался кусочек мела.

— Она умерла на корабле, — тихо сказала Мария. — Незадолго до того, как мы доплыли до Нью-Йорка.

Мэгги медленно кивнула.

— Сколько тебе лет?

— Почти десять.

— А по-английски ты уже говоришь так хорошо.

Впервые Мария чуть улыбнулась.

— Отец раньше читал мне английские книжки.

— Ты будешь приходить сюда и дальше?

— Очень хочу.

— Тогда сможешь помогать мне с младшими.

— О да, мадам. — Она встала и аккуратно придвинула стул. — Я умею заботиться о маленьких детях.

— До следующего раза. — Мэгги взяла мел и положила его в деревянный ящик. Пальцы у неё покалывало от холода. — До свидания, Мария.

Убрав класс, Мэгги медленно спустилась по узкой лестнице к задней двери. За ней начинался чужой квартал, который с каждым посещением становился ей всё ближе.

На улице, несмотря на скользкие тротуары, было ещё многолюдно. Ручные тележки, телеги и закутанные в толстые одежды люди осторожно обходили друг друга; в воздухе висел жирный запах костров, гниющих овощей и забитого скота. Мэгги подняла юбку и увидела Джорджа на углу, уже сидевшего на козлах.

Глубоко втянув голову в воротник, с вожжами в руках, он ждал, пока лошадь выпускала пар из ноздрей. Увидев её, приподнял подбородок, но не спустился. Ещё нет: он знал её привычки.

Шаркая, Мэгги перешла улицу. Ноги в сапогах казались деревянными — тяжёлыми и холодными. И всё же усталость была приятной. Она чувствовала непривычное удовлетворение.

Вдруг сквозь резкий смрад пробился сладкий запах. Анис, с лёгкой примесью лимона. В подвальном помещении рядом деревянная дверь стояла приоткрытой. Над ней красовалась надпись «Итальянская пекарня», выведенная завитушками. Окна на уровне улицы запотели, но Мэгги успела заметить одну из кос Марии.

Поддавшись внезапному порыву, она спустилась по ступенькам и толкнула дверь шире.

Внутри было жарко и тесно: десятки женщин стояли плечом к плечу, некоторые с младенцами на руках, другие — с детьми за руку. Они перекликались на разных языках и обменивались быстрыми улыбками. Мэгги узнавала немецкий, французский и итальянский.

Она сразу почувствовала колющие взгляды. Женщины изучали её дорогой фиолетовый плащ с горностаевым воротником, шляпку с тонким страусиным пером и мягкие кожаные перчатки. Они не то чтобы разглядывали её украдкой, как привыкла Мэгги, — они толкали друг друга локтями и без стеснения глазели. И, пожалуй, справедливо: здесь она была чужой.

По другую сторону прилавка стоял мужчина с широкими плечами под белой курткой пекаря. Рукава были закатаны, волосы — тёмные, вьющиеся и влажные от работы. Он нарезал хлеб, складывал буханки в пакеты и отдавал их так быстро, будто его преследовали. Говорил спокойно, с лёгким итальянским акцентом.

— Пожалуйста, сударыня, две буханки. — Он сунул пакет в руку пожилой женщине. — И ещё фунт печенья?

Только теперь Мэгги заметила, что смотрит на него. Извиняясь за своё любопытство, она наблюдала за его спокойными движениями и дружелюбным взглядом. Рядом стояла Мария — поверх платья фартук, рукава закатаны. Она держала большой пирог, посмотрела вверх и только тогда заметила Мэгги. На мгновение испугалась, но всё же помахала.

Смущённо, мило.

— Здравствуй, Мария. Это твой отец? — спросила Мэгги.

— Да, мадам. — Мария потянула отца за куртку. — Папа, это учительница.

— Добро пожаловать, мадам. Чем могу служить?

— О, здравствуйте, теперь моя очередь, — проворчала женщина рядом с Мэгги.

Но отец Марии не обратил внимания на протест и кивнул Мэгги.

— Хотите что-нибудь?

Логичный вопрос, на который у неё не было ответа. Она никогда не бывала в пекарне и уж тем более не входила туда из простого любопытства. Покупать она ничего не собиралась.

— Одну буханку... — сказала она почти вопросительно.

— Конечно. — Мужчина едва заметно улыбнулся и взял с полки круглую буханку. — Я только нарежу. Корочка ещё тёплая.

Она сняла перчатки и взяла хлеб. От тепла кончики пальцев сразу закололо.

— Спасибо. — Она поискала в сумочке монеты, не будучи уверенной, что вообще взяла деньги. — Сколько с меня?

— За счёт заведения, — сказал мужчина и обнял дочь за плечи. — Мария уже рассказала о вас.

— Это очень любезно. — Она прижала хлеб к себе. Тепло пробивалось даже сквозь тонкую бумагу. — Она способная ученица.

— Я очень горжусь.

Мэгги увидела это сразу: его взгляд был полон любви и доверия. Людвиг никогда так не смотрел на Фредерика.

— До следующего занятия, Мария, — сказала она. — И вам доброго вечера.

Выйдя на улицу, Мэгги заставила себя не оборачиваться и не смотреть ещё раз в те добрые глаза. Как только она оказалась снаружи, холод снова резанул по щекам. Прижимая хлеб к груди, она поспешила к углу.

— Вы купили хлеб, мадам? — удивлённо спросил Джордж.

— Впервые, — почти гордо ответила она. — Он так хорошо пахнет.

Джордж промолчал, но с широкой улыбкой распахнул дверцу экипажа. Мэгги села, положив тёплую буханку на колени, и почувствовала себя легче, чем когда-либо после смерти Корнелии.

Экипаж остановился у их дома на 52-й улице. Снег уже лежал гуще, чем утром. Фонари горели, а дым из труб закручивался к тёмному небу. Джордж открыл дверь, и Мэгги вышла, всё ещё прижимая хлеб к себе.

На крыльце, перед тем как подойти к входной двери, она снова посмотрела на две чёрные пуговицы пальто. Она ведь просила Роуз заменить расшатавшиеся пуговицы зелёными? Да, именно того оттенка ткани, который специально для неё красили в Париже. Чёрный был слишком груб.