Kitobni o'qish: «Три крайности»

Позитив

Коляго Голь

В своей жизни я не жалею ни о чëм . Когда-то я бегал загорелым мальчишкой по улицам Богом забытого городка Ма Ла Росса, а теперь у меня красивая светлая кожа, великолепная причёска и миллионы баксов в кармане.

Поэтому, друзья мои, в любой непонятной ситуации курите папиросы и обязательно верьте любым слухам обо мне. Всë это чистая правда!

P.S. Не жалел ни о чëм, кроме формы носа.

* * *

Коляго Голь родился в бедном районе захудалого испанского городка Ма Ла Росса. Кем были его родители – доподлинно установить не удалось. Видимо, он был ничейный. Мальчика отыскали в гнилой капусте и старых газетах. До конца жизни он сохранил прозвище «Голь» в память о беспризорном нищем детстве.

В два года Коляго уже был главой собственной банды, которая держала в страхе весь район. В три он начал курить папиросы. В четыре украл свой первый миллион. В девять все уже поняли, что капуста, в которой нашли Голя, была на самом деле баксами.

К пятнадцати годам он стал самым богатым и влиятельном человеком Испании. Его боялись все, ведь Коляго виртуозно умел заговаривать зубы, до смерти утомляя человека бесконечными байками о жизни каких-то мелких чиновников и прочих разгильдяев. Своё богатство он нажил за счëт наркоторговли. Его товар вызывал у людей странные галлюцинации с какими-то чертями, панночками, утопленницами, ведьмами и прочими существами с опущенными веками.

Кроме испанского он знал лишь один выдуманный язык и постоянно выдавал на этом диком наречии меткие остроты, над которыми сам же смеялся до судорог.

Гордился тем, что за свою жизнь не прочёл ни одной книги, хотя был грамотен. Никогда не записывал свои байки и никому не позволял. Одна из его многочисленных любовниц однажды выпустила в свет автобиографическую повесть «Двухтысячная у Коляго», и Голь еë сжёг. Любовницу. Повесть он просто порубил на мелкие кусочки.

Являлся ярым атеистом, но говорили, будто бы своим богатством он был обязан некой сделке, заключённой с самим Князем Тьмы, для которого Коляго якобы поставлял души мертвецов, погибших от употребления его товара.

Внешне был не слишком красив, хотя имел большой успех у женщин (любовниц у него, действительно, набралось свыше десятка тысяч). Возможно, их привлекало каре Голя или его огромный нос. А, вероятнее всего, его несметные богатства.

Он никогда не выходил из дома днём, только ночью, боясь утратить свою бледность, равно презирал и алкоголь, и наркотики, но очень много курил. Коляго так и не смог избавиться от этой привычки.

Никто не знает, как он умер. Однажды Коляго просто навсегда исчез из Испании. Ходили слухи, что он потратил миллионы на создание машины времени, сменил имя, сбежал в Петербург девятнадцатого века и начал новую жизнь.

Скорее всего, это просто слухи, но как говорил сам Коляго: «Обязательно верьте любым слухам обо мне. Всë это правда».

Вечернее пианино за стенкой

Помню, тогда я снимала комнату у мисс Элис, маленькую такую душную комнатушку под самой крышей, с единственным круглым окном, пришпиленным к стене, словно пуговица к пальто какого-нибудь господина. Не бог весть что, конечно, была эта комната в сером доме на углу Призон-стрит, но ведь и хозяйка – маленькая старая дева с лицом совы – брала совсем недорого.

Две стены моего скромного жилища граничили с туманным воздухом лондонской улицы, третья выходила на лестничную площадку, а за четвёртой долгое время гуляла глухая пустота. Кажется, комнаты за стенкой тоже сдавались внаём, но в них никто не жил, и целый месяц моё уединение, можно даже сказать изгнание, ничем не нарушалось. Потом в комнату за стенкой въехало пианино.

Ну, разумеется, не только пианино. К нему, конечно же, прилагалась некая хозяйка, но именно по смеющейся вечерами за стенкой музыке я поняла, что у меня появилась соседка.

А музыка, музыка ведь и правда смеялась! Будто бы дразнила, будто бы играла со своими слушателями. Боже мой, что это были за песни, что это были за романсы, которые безликая девушка наигрывала по вечерам! Никогда и нигде не слышала ничего подобного! Ангельская песнь, не иначе!

Вечерами я часто перепечатывала тексты, которые забирала домой из конторы, и слушала, как играют в соседней комнате. Мне представлялось, что девушка сидит на мягком пуфике, чуть склонив голову над клавишами, а тяжёлые рыжие локоны разложив по плечам, и смеётся вместе со своей музыкой, смеётся надо всем миром с его глупыми, наивным проблемами, до которых лично ей нет никакого дела.

Я внимала каждому звуку этих мелодий и находила в них чудесные истории, которые рассказывала мне неизвестная девушка за стенкой. Одурманенная её игрой, я всю ночь видела во сне прекрасных рыцарей, мудрых фей, бушующие волны и дивные замки, а сама была отважной и хитрой принцессой, которая в любой момент готова сорваться с места и рвануть навстречу приключениям.

Я пыталась представить, как выглядит моя соседка, чем она живёт, с кем дружит. В отличие от меня, она никогда не носит строгих чёрных платьев с острым, впивающимся в горло, воротничком, не надевает тесных лакированных туфель, не затягивает узкий корсет, не собирает волосы в пучок.

Одевается она в яркие платья, на которых расцветают чудесные пёстрые цветы, на ногах у неё всегда аккуратные ботинки, а рыжие волосы заплетены в две тугие косы, одна из которых непременно получается толще другой. Иногда девушка может накинуть на плечи пёстрый платок, привезённый ей из чудесных стран красивым женихом – капитаном дальнего плавания. Они непременно должны пожениться будущей весной, когда он вернётся из очередного путешествия, с чемоданами, полными гостинцев и историй.

Она никогда бы не стала работать, как я, в серой и скучной конторе. Каждое утро она отправляется в маленький цветочный магазинчик где-нибудь в центре, чтобы весь день смеяться и болтать с покупателями, собирать новости, рассказывать забавные истории. А по вечерам возвращаться в свою комнату и сочинять музыку.

Стены в нашем доме были даже не картонные, а будто только две полоски обоев отделяли нас друг от друга. Стена, вместо того чтобы оберегать моё уединение и покой, не мешая звуку спокойно проникать в мою комнату, всё-таки дарила мне успокоение. Не знаю, как я выдержала бы этот год, полный серых стен и монотонного стука печатной машинки, без своей чудесной соседки. Как смогла бы носить эти бесконечные чёрные платья и тугие воротнички, если бы не слушала перед сном волшебные истории, которые так щедро дарила незнакомка.

Я представляла, что в её комнате много цветов и клетка с канарейкой, а на кровати – разноцветный плед, собранный из тысячи обрезков и лоскутков. А как могло быть иначе, как мог кто-нибудь другой, кроме этой девушки, нарисованной моим воображением, так играть? Кто?

Целый год я всё никак не решалась пойти и познакомиться с загадочной пианисткой. Несколько раз уже совсем была готова, уже подходила к двери соседнего подъезда, но не решалась войти. Что-то держало меня.

А потом она уехала. Выходя утром из дома, я увидела, как рабочие выносят старенькое пианино и выцветшую картину в тяжёлой раме.

– Чьи это вещи?

– Мисс Андерсон, – равнодушно ответили мне. – Да вон она сама!

Обернувшись, я увидела полную девицу в строгом длинном платье с тугим воротником. Её волосы были стянуты в аккуратный чёрный пучок.

Потом я узнала, что музыка была не её. По вечерам мисс Андерсон наигрывала одну оперетку, довольно популярную в то время, а в дневные часы давала частные уроки музыки, как раз когда я была на работе.

А в тот момент я просто развернулась и ушла, так и не познакомившись со своей соседкой.

Но вот о чём я думаю сейчас: ведь смогла же она привнести нечто личное, почти волшебное в эту музыку, которая, в сущности, была абсолютной безвкусицей, правда? Может быть, стоило заговорить тогда с ней? Может быть, моя фантазия всё-таки не полностью оказалась оторванной от реальности?

Почти месяц я тосковала по своей выдуманной соседке, по её канарейке и цветочному магазину. И особенно по её волшебной музыке.

А однажды утром я не пошла на работу в серую контору, выехала из своей каморки под самой крышей и сняла комнату за стенкой. Перекрасила волосы в рыжий цвет и запела их в косы, одна из которых получилась толще, чем другая. Продала чёрное платье и купила другое, всё усыпанное пёстрыми цветами. Устроилась работать в цветочный магазин неподалёку от центра, целыми днями болтала с покупателями и много смеялась.

Однажды к нам зашёл один капитан дальнего плавания. Будущей весной мы поженимся, а пока я частенько накидываю поверх платья большой яркий платок – его подарок.

У меня есть канарейка, покрывало, сшитое из лоскутков, комната, уставленная цветами и старенькое пианино. Каждый вечер я сажусь за него и сочиняю всё новые и новые истории. И, наверное, там, за стенкой, живёт скромная девушка в чёрном платье, которая – я верю в это – не может заснуть, если не услышит их перед сном.

Дневник невнятной лесной хренотени

01.06.****

Разверзлись ворота Мрачной Бездны, Адские Твари повыползали из Преисподней… В общем, вот она я, встречайте!

16.06.****

Что ж, привела свои дела в порядок, неплохо обустроилась в этом лесу. Ель хорошая, раскидистая, тень создаёт. Не люблю свет, кожа портится, здоровье подрывается…

Мда, со времени моего последнего визита тут ничего почти не поменялось. Люди всë те же, объект для изучения из них интересный, продукт питания – ещë более.

Утолила многовековой голод четвёркой заблудших в тёмных лесах. А вот не надо было сворачивать с главной дороги, всë равно особенно сильно путь себе этим не укоротили. Разве что жизненный.

Вообще-то вру, совсем не наелась, это так, лёгкая закуска. Я ищу себе добычу поприличнее, поаппетитнее. Что-нибудь такое да разэтакое, чтобы и кровь голубая, и мышечная масса не нулевая…

18.06.****

Любовалась на своё отражение в луже на дороге. Зрелище так себе, честно говоря, не зря они меня боятся! Что ж, любовь внушить я вряд ли кому-нибудь сумею, зато страх и ужас – запросто. Но клешня, растущая из задницы, мне кажется, является странным и ненужным дополнением к общей конструкции моего тела. Хватать ей не очень-то удобно, ну да ладно.

Кстати, я, похоже, нашла себе подходящую жертву. Пока решила не есть, ещë успеется, лучше понаблюдаю. Я, знаете ли, в отличие от большинства своих сородичей не подчиняюсь низменным инстинктам плоти, заботясь только о насыщении тела. Во мне есть и созерцательность, и любопытство. Да.

В общем, мой выбор пал на некоего молодого рыцаря, проезжающего через лес почти что каждый день. Да, на этот раз я подобралась поближе к главной дороге и укрылась в кустах. Сегодня я насчитала тридцать шесть прохожих и проезжих разных полов и габаритов. Там, за лесом, знаете ли, расположен большой город, вот они все туда и прутся сквозь дебри, к моему превеликому удовольствию. Некоторые олухи даже пытаются срезать через чащу, что вообще прекрасно!

Но из всех сегодняшних посетителей меня заинтересовал только один: темноволосый рыцарёк с крючковатым носом, сопровождаемый своим хорошеньким голубоглазым оруженосцем. Благороден, горд, отважен. Совершает подвиги и не совершает ошибок. Идеально.

По обрывку разговора между рыцарем и слугой я поняла, что в большом городе (Нуроваль, кажется) проживает некая леди Джейн, барышня строгих нравов и чрезвычайно приятной внешности, внимания которой молодой человек безуспешно, но энергично добивается вот уже более трёх недель, отматывая почти ежедневно огромную дистанцию от своего рыцарского замка до еë дома. К тому же, упоминалась и некая Мариэтт, дочь трактирщика, девушка, не отличающаяся строгими нравами и умопомрачительной красотой, зато щедро выказывающая своё расположение второму спутнику.

Из этого я заключила, что мне ещë представится не один шанс познакомиться с этими господами поближе, хотят они того или нет. Так что пока можно спокойно нагуливать аппетит.

23.06.****

Итак, сэр Элинар и его оруженосец Грэм с каждым днём становятся мне всë более и более интересны. Приходится красться за ними через кусты, чтобы подслушивать разговоры. Ты то, что ты ешь, поэтому мне хочется сначала изучить характер моего рыцаря, дабы понять, чем я стану, когда отобедаю им.

Элинар, не имея привлекательной наружности (горб, сальные волосы, крючковатый нос), всë-таки привлекает женщин своим красноречием и отличным голосом, а также несравненным талантом к сочинительству и исполнению баллад, песен и прочих мадригалов. Несмотря на угрюмый вид, нрава он живого и весёлого, но, тем не менее, покорить суровое сердце прекрасной леди Джейн он не может.

Его оруженосец, напротив, необычайно хорош собой, но при этом замкнут, молчалив и мрачен. В отличие от своего господина, он очень серьёзно относится к жизни, рыцарской чести и оружию.

Ах да, забыла записать самое главное: сэр Элинар – Избранный. Вселенная указала на него ещë при рождении, были знаки в виде пролетевшей мимо кометы, закричавшей совы, родимого пятна в форме меча на ладони младенца и тому подобных неоспоримых доказательств особого предназначения ребёнка. Правда, что именно он должен совершить, пока никто не знает. Возможно, убить мрачную хренотень из-под ёлки?

Во всяком случае, Избранными я ещë не закусывала!

28.06.****

Леди Джейн поставила нашему рыцарю условие: либо он совершает какой-никакой, но подвиг в еë честь, либо никогда не быть им вместе. Ну и правильно, вот что я скажу! А то куда это годится: благородный рыцарь, да без подвигов!

Игра становится интересной!

12.07.****

Несколько съеденных путников за последнюю неделю – и обо мне уже поползли плохие слухи. Вечер перестаёт быть томным, а за мою голову в Нуровале назначили награду. Есть чем гордиться в этой жизни!

14.07.****

Леди Джейн подбила Элинара поучаствовать в борьбе за мою смерть. Это просто замечательно, а то носятся тут всякие, уже надоели! Лучше уж пусть обед сам ко мне доставится.

20.07.****

Ну и денёк, до сих пор оправиться не могу! С чего бы начать…

Сегодня я решила наконец-то получить свою законную добычу и награду, сожрав Элинара со всеми потрохами, так сказать. Нет, ну а сколько можно? Я на него давно глаз положила, а он всë ещë бегает по миру живой и здоровый, непорядок! Наигралась я с ним, в общем.

Всë по правилам, по кодексу монстров с больших дорог: подкараулила рыцаря с его оруженосцем в кустах, выскочила им навстречу, даже не со спины напала, потому что на благородных рыцарей со спины нападать вроде как не принято. Пусть уж сразится со мной один-на-один, как чудовище с героем.

Но что бы вы думали, этот благородный рыцарь разинул рот, закричал, развернул коня и поскакал прочь от места предполагаемого сражения, так и не обнажив меча. Тоже мне Избранный…

Я, конечно, обалдела знатно, ну не ожидала я от него подобной слабости, честно говоря! Всë-таки мне представлялось, что это смелый воин, а не тряпка в латах.

Я так растерялась, что совсем позабыла про второго всадника. Зато Грэм-то не растерялся, выхватил меч и… Ох, мне больно об этом говорить, больно во всех смыслах слова, вы понимаете! В общем, он оттяпал мне ту самую уродскую клешню, что росла из задницы! Ладно, она мне никогда не нравилась, но ведь обидно!

Лучше бы я съела их сразу, но моя гордыня меня в очередной раз погубила! В очередной раз, но, к счастью, не до конца! Я страдаю и зализываю раны.

25.07.****

Несмотря ни на что, я всë-таки уважаю этого Грэма! Представляете, он притащил мою клешню в Нуроваль и представил местным властям как доказательство моей смерти. Ему выдали обещанную награду и, кажется, посвятят в рыцари за избавление города от мерзкой твари!

А Эльнар уехал из этих краёв. Что ж, видимо, и мне пора покинуть свой лес, хотя за избавление города от страшного чудовища в рыцари меня, увы, не посвятят! Я отправляюсь обратно в Бездну.

Кстати, в конце августа состоится свадьба сэра Грэма и леди Джейн. Похоже, она разочаровалась в своём предыдущем ухажёре, над которым теперь потешается весь Нуроваль. Оруженосец, по-видимому, не стал молчать о позоре своего господина. Что ж, это его право!

Похороны леди Хелен

– Тобиас, – старая графиня сама разлила по чашкам холодный мятный чай и протянула одну юному метису. – Ты не представляешь, как я рада тебя здесь видеть!

– Мир воистину тесен, – молодой человек с лёгкой улыбкой склонил темноволосую голову.

– Да-да, – нетерпеливо ответила пожилая дама. – Хотела бы выразить свои соболезнования. Очень-очень жаль, что я не смогла приехать на похороны твоей госпожи. Но ведь не стала бы я мчаться в Англию с другого конца света только потому, что старушке Хелен пришло в голову отдать Богу душу!

– Не волнуйтесь, графиня, – в карих глазах Тобиаса появилось какое-то по-мальчишески озорное выражение. – Вы можете самолично присутствовать на похоронах леди Грим, если пожелаете!

– Как так? – удивлённо вскинула брови его собеседница. – Объясни, я не понимаю!

Она сидела в плетёном кресле, вся такая прямая и правильная, с идеально ровной осанкой, несмотря на свои семьдесят три. «И как только эти две женщины могли дружить столько лет?» – промелькнуло в голове Тобиаса.

– Сейчас я вам объясню. Вы ведь знаете, госпожа была весьма оригинальной женщиной, можно даже сказать «экстравагантной».

– Кому, как не мне! – сухо вставила графиня.

– Да, да, конечно. Тогда, наверное, вам нетрудно будет представить, что за завещание она оставила?

– Даже боюсь об этом думать! Кому же отошло наследство?

– В том-то и дело: никому! – торжествующе ответил Тобиас. – Она всё вложила в собственные похороны!

– Это невозможно! Неужели она приказала выстроить себе мавзолей, а ты здесь для того чтобы изучить особенности местной архитектуры и набраться идей?

– Ну что вы! – он широко улыбнулся. – Леди Грим ни за что бы не позволила заключить себя в каменную коробку и оставить там до второго пришествия! Как вы знаете, графиня, она очень боялась замкнутых пространств. А ещё хотела навсегда сохранить свою свободу, даже после смерти.

– И как же ей это удалось?

– Она приказала сжечь своё тело, а пепел развеять в тех местах, где она когда-то была счастлива!

Графиня, всплеснув руками, воскликнула:

– Сжечь? Её, христианку? Боже мой, какая нелепая блажь!

– А заняться этим она поручила вашему покорному слуге. Вот на это и пошло всё её наследство!

– Я начинаю понимать! – рассмеявшись, сказала пожилая дама. – И где же была счастлива наша покойная Хелен?

– О, вы знаете её легкий оптимистичный характер! – на смугловатых щеках юноши заиграли ямочки. – Легче перечислить, где она счастлива не была! Сначала счастье ей дарил родной дом в Ирландии, потом их с лордом Гримом поместье в Йоркшире. Ещё немного порадовали её Ницца, Канны, Неаполь, Мадрид, Афины, Лиссабон… А во время её вдовства много счастья госпоже принесли Франция, Голландия, Бразилия, Мексика, Австралия, Российская Империя, Япония, Китай, Вьетнам, Индия, Турция…

– О да, Хелен, как никто умела быть счастливой! – покачала головой графиня. – Особенно после ранней смерти бедного Чарльза Грима! И повсюду ты рассыпал её прах?

– Что вы, я ещё не объездил и половины мест, некогда осчастлививших мою госпожу!

– Как вижу, ты не торопишься!

– Мне были даны чёткие инструкции. Я остаюсь в каждом месте на строго определённое время, и лишь после этого развеиваю пепел. Она позволила тратить столько её денег, сколько мне заблагорассудится! Здесь, на Шри-Ланке, она, кажется, была особенно счастлива, потому что приказала мне провести на острове целых полгода!

– Ах, Хелен, Хелен! – с грустной улыбкой тихо проговорила графиня. – Правила всегда были созданы не для тебя!

– Что ж, не смею больше отнимать у вас время, – Тобиас встал и, отвесив поклон собеседнице, направился к двери.

Графиня чересчур резко поднялась с места и дрогнувшим голосом спросила:

– Хелен тебе когда-нибудь говорила, кто твой отец?

Тобиас обернулся, и она увидела печальную улыбку на его губах:

– Нет, для неё это было совершенно неважно. Да и для меня тоже, нам вполне хватало друг друга, – с этими словами он вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь.

– Конечно, неважно, – пробормотала почтенная дама, опускаясь в кресло. – Сколько их было-то у неё? Французские лакеи, венецианские гондольеры, испанские тореадоры… Она всегда отличалась неуёмным характером! Рано или поздно кто-то должен был подарить ей наследника, раз уж не смог бедный Чарльз. Абсолютно бесправного наследника, для которого она не смогла сделать ничего, кроме как устроить при себе слугой. Но Хелен всё-таки нашла выход, хотя, боже мой, как же она рисковала, фактически оставляя всё наследство лакею! А ямочки на щеках Тобиас взял от неё! И глаза тоже, и руки.

История одного облома

– Захар! – крикнул Илья Ильич Обломов.

– Иду я, иду!

Захар прошаркал к комнату, в одной руке держа бутылку водки, а в другой – гранённый стакан.

– Посмотри в холодильнике, Ольга должна была оставить котлеты, – посоветовал Обломов.

Захар был его давним и задушевным собутыльником. Захар жил в соседней квартире, любил слушать и водку, водку больше, за водкой он готов был слушать о чëм угодно и кого угодно. Обломов питался, в основном, духовной пищей, хотя при этом как-то ухитрился наесть солидное брюшко. А ещё он очень любил разговаривать. Эта пара идеально подоходила друг другу.

Илья Ильич возлежал на диване и выглядел весьма величественно в своей растянутой серой майке и выцветших трениках. Поверх этого костюма алкоголика был накинут неизменный широкий халат, привезённый Штольцем из Абхазии в подарок.

Илья Ильич возлежал на диване вот уже двенадцать лет, с тех пор, как с отличием закончил философский факультет. За это время он вполне свыкся с этим утомительным положением тела и духа.

Ольга, которая полностью преобразовала квартиру по своему вкусу, не решилась трогать диван и его окрестности. За эту область Обломов стоял горой и капитулировать не собирался. Несмотря на всю свою колоссальную энергию, вскоре она бросила тщетные попытки оторвать сожителя от любимого предмета мебели: диван стал уже как бы частью Обломова, а Обломов – необходимой деталью дивана, друг без друга они не могли.

Ольга решила оставить Илью Ильича лежать, где лежит, но уж пусть лежит с пользой и по делу. Как извлечь пользу из его лежания, она пока не решила.

Время от времени забегал Штольц, лучший друг и бывший однокурсник Обломова. Штольц был бизнесменом, потому что вместо философского заканчивал экономический. Штольц всë мечтал разбогатеть, но пока как-то не удавалось: он постоянно одалживал деньги у Обломова.

У Обломова деньги завелись почти что без его ведома. Однажды Илье Ильичу подарили на день рождения лотерейный билет. Выигрышный. Так именинник стал обладателем миллиона. Очень расстраивались потом друзья, которые подарили ему этот билет. По совету Штольца Обломов вложил выигрыш в одно предприятие и не прогадал. Теперь он существовал безбедно. Сам Штольц на этом деле прогорел.

С Ольгой Илью Ильича тоже познакомил Штольц. Она пела в баре по вечерам, а днëм работала продавщицей в вино-водочном, очень удобно. Штольц надеялся когда-нибудь разбогатеть и жениться на Ольге, но Обломов своим вечным лежанием сумел заинтриговать и переманить девушку к себе, ничего особенного, собственно говоря, не делая.

Друг сымитировал прощение и решил продолжить развитие бизнеса. Бизнес выходил каким-то недоразвитым и жрал денег больше, чем давал. Но Штольц, по несчастью, был оптимистом и верил в успех. Терпенье и труд всë перетрут, так ведь?

– Раз уж лежишь и философствуешь, то философствуй с пользой! – сказала однажды Ольга и подсунула Илье Ильичу ноутбук.

С тех пор он стал изливать свои рассуждения о жизни и её устройстве не только перед собутыльником, но и перед всем YouTube. Интернету понравилось. Через месяц поступило предложение от одного из лучших университетов мира. Нужно было вести лекции по философии, можно онлайн, не сходя с дивана, так сказать. А Обломову что, а ему не трудно. Лежи себе, философствуй.

Вскоре в очередной раз заскочил Штольц. Весь расстроенный, очередной бизнес не удался, на этот раз полностью. Просил денег. А Обломову что, Обломов дал, конечно.

Терпение и труд ведь всë перетрут, правда?

Любовь до гроба

К. была безумно влюблена в мертвеца. Влюблённая женщина – это пугает, но безумная и влюблённая женщина – это подобно концу всемирного процветания.

Стояла осень. Пахло плесенью и гниением. Но К. чувствовала аромат любви. Она лежала в кровати, по пятьсот второму кругу переслушивая пластинку Д. Все его песни помнила наизусть. Жаль только, не умела петь. Но и никому из знакомых не позволяла совершать святотатство, оскверняя его шедевры своими грязными голосами.

Со стен на неё смотрело сразу шестьдесят четыре Д., поблескивая весёлыми глянцевыми глазами. Кое-где на постерах отпечатались следы еë губной помады. К. нравился его мужественный запах типографской краски.

Посмотрела все его интервью и изучила каждое его движение. Помнила по именам семнадцать его незаконнорожденных детей. Точно знала когда, где и каким веществом Д. разбавлял свою беспокойную кровь. К. страдала, потому что сейчас таких мужчин не было. Рокер умер, когда ей едва исполнилось двенадцать. Тогда ещё она не понимала, что именно потеряла в этой жизни.

Повернулась на бок, прижалась лицом к скользкой подушке с его изображением и прошептала:

– Ничего, любимый, когда-нибудь мы встретимся и воссоединимся с тобой, пусть даже и в аду! Сейчас! – вдруг снизошло на влюблённую озарение. – Как Джульетта! Жди меня, мой Ромео.

Шмыгнула носом, прошла на кухню и достала с полки внушительную пачку каких-то таблеток.

* * *

Д. смотрел на неë из ада и боялся. Его нервировала безумная сила еë безумной любви.

– Чёрт еë знает, может, и правда эти психованные двести килограммов доберутся до меня здесь!

Он был неблагодарным и не мог понять, какие страсти бушуют среди еë жиров. Знал одно: спокойно вариться в своём адском котле больше не получится.

Ситуация была катастрофической. Д. решил взять отпуск. Особенно послушным грешникам это позволялось. Нужно во что бы то ни стало не дать ей попасть в ад, во что бы то ни стало!

* * *

Она уже собиралась наглотаться таблеток, когда из проигрывателя внезапно раздался знакомый голос:

– Люби меня, люби и для меня живи!

Банка полетела на пол, по комнате разлетелись смешные кругленькие пилюльки.

– Это Д.! – прошептала несчастная самоубийца, медленно сползая на пол. – Я столько лет ждала, и вот он отозвался! – она возвела глаза к небу и рассмеялась.

* * *

С этого дня жизнь К. полностью переменилась. Любимый голос из проигрывателя диктовал ей задания и правила. Еë жизнь стала лучше.

Начала правильно питаться, записалась на занятия йогой. Уволилась со старой работы и нашла себе новую. Завела кота. Нашла парня. Стала волонтёром. Помогала бедным, больным, сиротам и бродячим собакам. Поехала на Тибет изучать духовные практики. Прожила долгую и насыщенную жизнь. Умерла в восемьдесят девять лет.

* * *

Д. вернулся домой в ад довольный. Он помог К. накопить достаточно хороших дел, чтобы та попала в рай и никогда с ним не пересеклась. Теперь можно спокойно продолжать кипеть в адском котле и ни о чëм не волноваться.

– А вас переводят, – ударило его как обухом по голове. – За заслуги вы получаете квалификацию ангела-хранителя первой степени, и отправляетесь в рай. Кстати, вас там ждёт подопечная и вся горит желанием выразить свою признательность!

О вреде утренних пробежек

Вдох-выдох, вдох-выдох, вдохнуть носом – выдохнуть ртом, носом-ртом… Тщательно слежу за дыханием. Движения чётки и размерены. Утренняя пробежка.

Я ненавижу спорт. Господи, да как на полном серьёзе можно предпочесть это свободному и бесцельному лежанию на диване? Как? Когда я стала бессмертной, то первые сто лет честно провалялась на печке, плюя в потолок. О еде можно было не беспокоиться: по условиям сделки голодная смерть для меня была невозможна. Хотя некоторыми заблудшими туристами я, признаться, была вовсе не прочь отобедать. М-да, это в итоге и сделало мне дурную репутацию, не очень-то, в общем заслуженную.

Впрочем, я отвлеклась от темы.

Так вот, я бы вообще не выходила на эту пробежку, будь моя воля. Но, чёрт, я слишком знаменитая личность и обязана, в конце концов, показывать положительный пример. Это мне, бессмертной, всё ни по чём, а эти придурки должны проникнуться любовью к спорту, иначе помрут в сорок лет от одышки и ожирения.

И каждый раз меня застают за этим благородным занятием вездесущие папарацци, после чего газетные заголовки пестрят надписями, вроде «Самая старая женщина на Земле пробегает каждый день по пять километров!», «Занимайтесь спортом и проживёте 800 лет!», «Наконец-то открыт секрет долголетия тот самой Бабы Яги!» Столько лет они, конечно, не проживут, но пусть стараются. Хотя, быть может, лучше уж прожить меньше, но качественнее, без всяких там спортивных самоистязаний и мучительных диет? Не мне, наверное, об этом судить.

– Добрый вечер, Яга Пантелеевна! – раздался рядом вежливый голос.

Я вздохнула. Что ж, я ждала его появления уже несколько дней, но не ожидала, что он достанет меня во время утренней пробежки.

– И тебе привет, Ангел Смерти!

– Хм, – он замялся, изо всех сил пытался не выбиваться из моего ритма. Куда ему! – Мы предпочитаем себя так не называть. Понимаете ли, это ведь обычная работа, не хуже и не лучше, чем любая другая.

– Тем не менее ты пришёл, чтобы меня убить.

– Ах да, об этом, – я слышала, как тяжело он дышит. Видно, что непривычен к спорту. – Вы прислали письменное заявление о желании, э-э-э, отделиться от своей способности. От бессмертия, я имею в виду.

Надо же, при такой профессии этот малый стесняется говорить о смерти! Слишком тактичен, слишком деликатен – бесит меня всё больше и больше! Я ускорилась.

– Всё верно. Ещё неделю назад.

– Жить. Значит. Надоело? – теперь он делал глубокий вдох после каждого слова.

– Да, наверное, так, – рассудительно заметила я. – Восемьсот лет – уже хороший срок. Можно и на покой.

Я притормозила: жалко стало паренька. Он отдышался и продолжил:

– По условиям договора я могу убить вас любым способом на моё усмотрение.

– Помню-помню, такова была цена за бессмертие с гарантией защиты от болезней и несчастных случаев. И ты, милок, собираешься сделать это прямо сейчас, али как? – иногда из меня начинают выскакивать архаистические выражения. Ещё одна неприятная побочка, о которой мало говорят.

– Да, сейчас, – он покраснел от волнения. – Прямо во время пробежки.

– Во как? – я недоумённо подняла брови. – Даже в душ сходить не позволишь?

Он смущённо, но твёрдо покачал головой.

– В этом же вся соль: вы – известная зожница, проповедуете спорт и правильный образ жизни, об этом все знают. Тысячи людей следуют вашему примеру, но ведь всё это обман! Вы бессмертны только потому, что заключили договор с моей фирмой много веков назад, а не из-за утренних пробежек. А если вас найдут мёртвой в спортивном костюме, мода на спорт резко пройдёт и я смогу с чистой совестью валяться на диванчике целыми днями, не мучаясь осознанием собственного безделья!

Пока он говорил, моё уважение к нему возрастало.

– Вот ты сукин сын, – я, ухмыльнувшись, покачала головой. – Отомсти за всех нас, ленивых и ненавидящих движение! И что же это будет? Сердечный приступ?

– Нет, почему же? Фонарный столб.

– Что? – я повернулась к нему в недоумении. – О, чёрт!

Бац!

История с гаданием

Жизнь была создана для того, чтобы Марка ей наслаждалась, ведь должен же кто-то всерьёз заняться этим делом, наперекор всем нытикам и размазням. Солнце ли, дождик ли, годы благоденствия или годы голода и чумы – всё ей было нипочём. Пела себе и радовалась. А всё благодаря тому, что Мара с детства растила в себе большой тёплый мир, носила и укачивала. Без мира внутри – как жить-то вообще?

Отроду Марке было шестнадцать лет. Бойкая девчушка, любого за пояс заткнёт, но не обидно. Врагов себе не плодила, ибо головку на плечах носила светлую. А вместо этого отварчик какой подкинет, грибочков подарит, травок волшебных. Попробуешь такой – и ходишь весь день, припеваючи, всё тебе светло и радостно, а люди вокруг – ну прелесть, что за люди, просто загляденье! В травках-то Мара толк знала, не зря ведьмой лесной воспитывалась с младенчества.

Родителей у девки не было: то ли медведь их подрал, то ли кикиморы на болото заманили, то ли ещё какая нечисть развлеклась. Только попала Марка совсем девчонкой к старой бабке Йагане, что живёт в лесной избушке, носит лапти на макушке, как говаривали деревенские ребята. Слышала бы бабка эту присказку, наказала бы шалопаев! Вернулись бы домой с мухоморами вместо ушей – это уж точно!

Вообще, бабка была не злая. Просто хорошо умела плохих людей от добрых отличать. «Эмоциональный интеллект» – вот как она это называла. И если человек плохой, то тут уж ему не поздоровится! Повезёт, если ноги из избушки унесёт! Ну, или одну ногу, тут уж какое у хозяйки настроение будет.

А Марка… Марка Йагану обожала и во всём слушалась. Слушалась ровно до того вьюжного зимнего денька, когда впервые решилась погадать.

– Да на что тебе! – ворчала бабка. – Тоже мне, нашла занятие! Лучше бы за гномий села хорошенько, и то проку больше было бы!

– Ну бабушка! – канючила девчонка. – Хочу – и всё тут!

Это было весомым аргументом и старуха согласилась помочь.

– А сама-то ты гадала когда-нибудь? – поинтересовалась Мара, наблюдая, как бабка геометрически верно выставляет зеркала, формируя бесконечный коридор.

– Гадала, было дело, – задумчиво произнесла колдунья. – Только ничем хорошим не закончилось.

– Ой, расскажи!

– Ну уж нет! Либо гадание, либо страшилки!

– Хорошо, хорошо, не бухти, – поспешно замахала руками Марка, слишком хорошо зная, чем обычно заканчиваются шутки с наставницей.

– Что ж, дай-ка вспомнить, – прошуршала страницами древней книги ведьма. – Вот так вот: трахаем, тибидохаем – вуаля!

Поверхность зеркала заволокла серая дымка, поклубилась несколько минут и сформировала лицо юноши – не то чтобы красивое, но и не совсем уродливое. В общем, в самый раз для девушки с веснушками и не слишком густой косой.

– О, – радостно запрыгала на месте Мара, хлопая в ладоши, – это он, это моя судьба, он мне свыше предназначен! Я непременно найду его и выйду за него замуж!

– О великая Мара, мать всего зла! – поморщилась бабка. – Ну почему именно он?

– Ты что, знаешь его? – живо поинтересовалась девушка.

– А как не знать! – кисло ответила Йагана и откинулась на спинку резного дубового кресла (в её избушке водились исключительно шикарные вещи). – Я ведь сама его всего три дня тому назад отправила в замок Кащея.

– Как в замок Кащея? – ужаснулась Мара. – Да его же съедят!

– Это вряд ли: Кащеюшка-то наш плохо жуётся! – старуха принялась задумчиво расплетать седую косу. – Сама ему сколько косточки-то грызла! – самодовольно усмехнулась Йага. – Да ладно, не бухти, поняла я, что ты имеешь в виду! Коль молодец – достойный воин, то не съест его Кащей. А если нет – то на черта тебе такой нужен-то?

– Что же ему там надо было, в кощеевом-то замке?

– Ай, запутанная семейная история. Помоги-ка мне волосы расчесать, девочка. Так вот, судьбинушку твою зовут Виртаслав, что был некогда княжичем, а ныне остался без княжества. Имелся у его отца, как водится, злобный брат, что власть захватил, князя убил и сыновей всех перерезал, только младшенький живой-то и остался.

– Ах, какая красивая трагическая судьба! – вздохнула Мара.

– Ага, не то слово. Молодец наш прибежал ко мне политическое убежище просить, чтобы шкурку свою спасти от дядьки-супостата, который ищет его теперь по всем городам да сёлам окрестным. Только у меня такие фокусы не проходят! Говорю, что же ты это, молодец, так просто наследство своё отдашь? Нет, говорю, иди-ка к Кощею, добудь у него меч волшебный и защити свои права, как можешь, раз уж закон безмолвствует! А он и согласился, дурачок, пошёл, как миленький, – Йагана довольно захихикала.– Тоже нашёл себе советчицу! Будто я что хорошее могу посоветовать!

– Бабушка, ну что ж ты сделала! – всплеснула руками девочка и выронила гребень. – Это же мой суженый!

– Это только первые годы суженый, а потом становится расширенный! – проворчала бабка. – Твой-то точно станет: ты у нас хозяюшка хорошая… – а потом задумалась и проговорила тихо: – Я по молодости лет тоже себе такого нагадала. Красавец был неописуемый. Должен был быть, если верить зеркалу. Но, видимо, фотография была с фильтром…

– С каким ещё фильтром? – не поняла Мара. Руки девушки аккуратно перебирали густые седые пряди наставницы.

– Эта шутка будет понятна ещё нескоро… В общем, отыскала я его. Внешность, конечно, меня разочаровала, но что поделать, раз уж судьба такая, то стали мы вместе жить. А жить с ним было невыносимо! Скуп был, как я даже не знаю кто!

– Как Кощей?

– Да, – горько усмехнулась бабка, – именно. Отобрал все мои драгоценности да в сундуки свои запер. Жить было не на что, муженёк мой денег не давал, так что пришлось учиться колдовству да и идти самой себе хлеб зарабатывать. И это мне-то, княжеской дочери! Только не выдержала я такой жизни, дочка, убежала от него и не жалею. Звал он меня обратно, но я не шла. Так и живу по сей день, сама видишь, во что превратилась!

Несколько минут помолчали, а потом Мара произнесла решительно:

– И всё равно я за ним пойду! Чему быть – того не миновать! Раз уж судьба моя такая, то должна я добру молодцу помочь, как ты меня учила! А суженому своему – тем более!

Баба Йагана покачала головой:

– Ты меня слушала вообще? Говорю же: не надо тебе такого счастья!

– А я всё равно пойду!

– Ну, как хочешь, дело твоё. Только утра дождись: метель за окном!

* * *

Мара мирно посапывала на полатях, Йагана сидела у зеркала и рассматривала своё отражение. Или нет – Йагана сидела перед зеркалом и рассматривала молодую черноволосую женщину, чью шею, уши и пальцы украшали изумительной огранки изумруды, в оправе из чистейшего золота. Секунда – и стекло снова показывало лишь горбатую старуху.

– Всё могу простить, но что драгоценности мои украл, паразит, – никогда, – прошептала бабка и потушила свечу.

* * *

– А я тут коньком схожу, вот посмотрим, что вы ответите, любезный! – елейным голосом произнёс юноша.

– Э, нет, милейший, – усмехнулся Кащей. – Это вы лучше за своим офицером смотрите!

– Хе-хе, сударь, вот вы и попались! Шах и мат! – довольно ответил Виртаслав и откинулся на спинку стула.

– Да как, как так?! – воскликнул Кащей и всплеснул руками. – Это нечестно!

– Всё честно, уважаемый, комар носа не подточит! Придётся вам меч отдать-таки!

– Не хочу, – всхлипнул Бессмертный, которому перспектива лишиться хоть малой толики своих богатств доставляла нестерпимую моральную боль.

– Надо, сударь, надо, – мягко произнёс Вирта, дотрагиваясь пальцами до костлявой руки собеседника. – Уговор был.

– Ну хоть последнюю попыточку! – взмолился Правитель Мрачного Замка.

– Никаких! – сурово отрезал юноша. – Довольно я их вам давал.

В этот момент двери со скрипом старых петель распахнулись, в залу влетела засыпанная снегом всклокоченная девушка и грозно возопила:

– Кости прочь от него, чудовище!

– Ладно, ладно! – в успокаивающем жесте вскинул руки Виртаслав. – Ничего я ему не сделал!

– Да нет, не ты, – рассеянно проговорила Мара и захлопала мокрыми ресницами. – Это тебя я пришла от Кащея спасать.

Вслед за ней в комнату, кряхтя, ввалилась Йагана.

– Йагаша, заюша! – воскликнул Бессмертный. – Ты мне этого супостата послала? Спаси, помоги, грабят!

– «Заюша»? – подняла брови Мара. – Так это и есть твой суженный?

– Ну да, видишь, во что они превращаются? – проворчала колдунья. – Что этот мальчишка учудил тут, а, Костлявый?

– Он зверь! – решительно заявил Кащей. – Выиграл у меня сто шахматных партий подряд, это же просто невозможно!

– Понежнее, пожалуйста, это мой суженый, вообще-то! – грозно надвинулась на Кащея Мара.

– Йо-хо! – присвистнул Вирта, окинув взглядом девушку.

– Так и забирай, мне он нужен, что ли! – пожал плечами хозяин дома. – Чужому счастью мешать не собираюсь, раз уж своё не удержал! Вернёшься ко мне, а, Йагаш?

– А драгоценности мои княжеские отдашь? – прищурилась Бабка.

– Это выше моих сил, родная, ты ведь знаешь!

– Тогда этот дрыщ у тебя остаётся, тут уж как хочешь!

– Ладно, ладно, всё отдам, Йагаш, только уведи этого вот.

– Тащи шкатулку мою! – непримиримо произнесла Йагана.

– И меч, и меч волшебный! – добавил Вирта.

* * *

И зажили они счастливо. Мара вышла замуж за Виртаслава, который оказался парнем умным и сообразительным, даже немного симпатичным. И готовил не хуже самой Мары. В общем, муж в хозяйстве полезный и нужный. Вместе они отвоевали княжество и стали лучшими правителями, которых знал народ. Жили они долго, мирно, ладно и все сопутствующее.

Йагана всё-таки решила дать Кащею второй шанс и за год совместной жизни обработала его так, что тот пожертвовал почти всё своё состояние нищим. Вот что значит нажитый опыт! А на оставшиеся деньги бабка купила эликсир вечной молодости и снова превратилась в прекрасную черноволосую княжну. Но Мара по старой памяти продолжала звать её «бабкой».

В общем, всё сложилось хорошо, только Кащей навсегда бросил играть в шахматы, разуверившись в своём таланте. Ну и ладно.

Тройная бутилированная беда

Даже обидно как-то, что именно Марго нашла ту бутылку. Это ведь она была единственным членом нашей компашки, кто не скучал на дурацком острове. Марго твёрдо решила насладиться каждой минутой, каждой копейкой, заплаченной за отпуск. «За что уплочено должно быть проглочено!» – в очередной раз объявляла она и отправлялась ловить рыбу, купаться в изумительно чистой и тёплой воде, слушать пьянящие крики чаек. Но наш путь был иным: мы ныли.

– Нафига мы вообще сюда припёрлись? – в очередной раз вздыхал Антон, для друзей Тонька. – Скучно, солнечно, море там всякое, чайки, ракушки, бар, all inclusive – что тут делать-то? Лежать и загорать целыми днями, что ли?

– Ага, первые три дня было прикольно, конечно, но теперь не то. Поработал бы лучше в это время, что ли, – поддакнул Женька.

– Ага, – я поправила солнцезащитные очки и погрузила ногу поглубже в тёплый бархат песка, – этот ваш отдых сильно переоценён.

– Определённо, – поддакнул Женька.

– Ребята, смотрите, что я нашла! – закрыв собой безжалостно-прекрасное солнце, передо мной выросла увенчанная нелепой панамкой фигура Марго.

– Бутылка, вау! – приподнял левую бровь Тонька. – Общество заботы о чистоте пляжа может тобой гордиться!

– Это не просто бутылка, это очень загадочная бутылка! Смотрите, какая она глиняная, запечатанная и со странным символом. Как вы думаете, что там?

– Карта сокровищ?

– Джинн?

– Записка с просьбой спасти кого-то с необитаемого острова?

– Давайте откроем и узнаем!

Пробка поддалась на удивление легко. В бутылке оказалось… сразу всё. На песок вывалилась карта сокровищ, написанное кровью письмо и жутко недовольный джинн.

– Совсем обалдели! – набросился он на нас с упрёками. – Зачем меня надо было выпускать, вот кто вас просил?

– Э-э-э, ну ведь ты был там заточён, так? – уточнил Тоня.

– Да, был. И отлично себе существовал! Так нет же, припёрлись, вытолкали в суровую, обдуваемую всеми ветрами пустошь реальности, ещё и общаться с людьми заставили! За что?

– Джинн-интроверт, – покачал головой мой друг.

– Просто уму непостижимо! – поддакнул Женька.

– Но раз уж ты здесь, то должен выполнить три наших желания, так ведь? – захлопала в ладоши Марго. – Во-первых, спаси с необитаемого острова тех бедняг из записки. Во-вторых, откопай для нас клад. А в-третьих…

– Ну уж нет, это миф! – рассмеялся джинн. – Лучше я вас убью, что бы чтобы неповадно было! Я очень зол на всех вас!

– Зашибись, Марго! – бросил грозный взгляд на подругу Тоня. – Стало, конечно, намного лучше!

– Да ну тебя, Антон, я хотя бы пыталась устроить что-то интересненькое! – закатила глаза Марго.

– Получилось, поздравляю! По-моему, умирать неинтересно, но, может, ты считаешь иначе?

– Нет, я считаю так же.

Повисла напряжённая тишина. Прервать её решилась я.

– А вы, вообще-то, верите в джиннов?

– А как в них не верить? – опешил Антон. – Вот же он, прямо перед нами.

– Да, но лично я в него не верю, – настаивала я на своём. – Я твёрдо знаю, что никаких джиннов не существует. А поскольку реальность субъективна, то этот конкретный джинн ничем нам навредить не может, потому что его просто-напросто нет.

– То, во что ты не веришь, не существует, – начал понимать Тоня. – Тогда я тоже в него не верю!

– И я! – поддакнул Женька.

– Но ведь, но ведь…

– Марго!

– Ладно, ладно, будь по-вашему! Я тоже в него не верю!

– Да ну вас всех! – вздохнул джинн и исчез, будто его никогда и не было.

– Давайте, что ли, хоть тех бедняг спасём с острова? – тоскливо предложила Марго. – Или клад отыщем.

– Да ты посмотри на состояние этого письма – там спасать-то уже лет двести как некого, – хмыкнул Антон. – А клад-то нам нафига? Мы тусим на дорогом курорте по программе «All inclusive», лично мне денег хватает.

– И мне, – поддакнул Женя.

– Да ну вас! – вздохнула Марго и отправилась собирать ракушки.

– Скучно! – тоскливо протянула я. – И что тут делать-то ещё целых десять дней?

С мертвецами в online

Изначально по физике у меня всë было откровенно хреново. Потому что физик был явным психом, а я полным дебилом, в плане способностей к наукам уж точно.

Потом сосед по парте Афанасий предложил гениальный план. Мне до сих пор непонятно, отчего больше никому эта мысль в голову не взбрела. Хотя… А кто их знает, этих закоренелых отличников, матёрых ботанов, которые получают исключительно высшие оценки, выглядя при этом свежо и бодро, будто и не учатся вовсе, а, как нормальные люди, спят по ночам. Кто их знает, может они тоже халтурят!

Ну так вот, раньше я над каждой задачкой сидел и мучился по два часа с минимальным, прямо-таки отрицательным результатом. Или же смотрел на неё две секунды, а потом бросал всё к чертям. Но теперь я начал учиться легко и продуктивно.

Достаю учебник, читаю задачу, достаю ноутбук, открываю почту, пишу боту: «Товарищ Альберт, помогите решить задачу: лыжник спускается с горы с постоянным ускорением…» Вот и всë. Покойный уже почти как сотню лет Альберт Эйнштейн решает за меня домашку по физике, остаётся только всë переписать в тетрадь. А ведь он ещë и подробно объясняет мне каждую закорючку, очень вежливый тип! И отчисление мне из-за несчастной физики больше не грозит, красота!

Говорят, раньше существовали специальные сайты, на которые добрые люди сливали ответы на все задания. Сейчас с этим стало строже, всë забанили, не оставив никакой возможности для среднестатистического ученика откосить от учёбы! Но, как говорится, хочешь деградировать – умей вертеться!

О чатах с покойниками я, конечно, слышал и раньше, но не слишком-то интересовался. Думал, что эта фигня только для безутешных родственников и вдов, к делу это не приспособишь. Да, можно пообщаться с умершим человеком, будто с живым, специальный бот будет тебе отвечать так, как ответил бы сам мертвец. Одна засада: код для доступа к чату можно получить только непосредственно на могиле, никак иначе.

Гениальная идея посетила Афанасия, когда он с родителями посещал музей здравоохранения и медицины, убей не помню, где он находится. Там как раз хранится то ли прах, то ли что-то ещё, оставшееся от некогда известного физика Эйнштейна.

И тогда Афанасия как громом поразило: почему бы не приспособить гениальный мозг учёного для помощи его менее одарённым потомкам? Вот так мы и начали пропускать все свои домашки через бота.

Что интересно, пока я, значит, списывал у Эйнштейна, я начал что-то в физике понимать. Даже экзамен решил сдавать. Мать не нарадуется!

Так что я хочу ещë одну еë мечту воплотить: стать поэтом. Очень уж она Пушкина любит!

Пришлось смотаться в Псков, отыскать могилу этого самого Пушкина, чтобы получить код. А там уж остаётся только запросить новое стихотворение, выдать за своё и прославиться.

Я даже конкурс подходящий нашёл, как раз «Соискание литературной премии имени Пушкина» называется.

«Буря мглою небо кроет,

Где-то стонет, что-то моет,

Ой, не шляйся за порог,

Отморозишь себе бок!

Буря мглою небо кроет,

I'm sexy and I know it.

Тихо шифером шурша,

Крыша едет не спеша!»

Мать будет рада!

Надо сохраняться!

Широким движением разлетаются по холсту щедрые сочные мазки. Плавно, не торопясь творится магия. Искусство требует жертв и не терпит спешки. Шедевры рождаются в восторге и мучении, самозабвении и страхе.

Чуть откидываюсь назад, прищуриваюсь. Вблизи выглядит неплохо, даже очень, если моё мнение принимается в качестве экспертного.

Поднимаюсь с места, палитра угрожающе нависает над некогда белой полотняной юбкой, которая теперь являет истинное воплощение мечты импрессионистов. Её испачкать, конечно, не жалко: новые пятна только дополнят сложившийся узор, но заново раскладывать краски всё равно не хочется.

Пячусь, пока лопатки не упираются в до смерти надоевшую серую стену, кисть, зажатая в правой руке, оставляет смелый багровый росчерк на монохромной поверхности. Чёрт, нужно будет смыть, пока хозяйка не увидела, а то снова сдерёт штраф за порчу имущества, чем я буду платить? Поворачиваю голову то так, то эдак, приседаю, привстаю на цыпочки, прищуриваюсь, расфокусирую зрение – шедевр, как ни посмотри!

Довольная, сажусь на место, отпиваю из кружки, в которой концентрация краски примерно равна концентрации чая. Что ж, опять моя чудовищная невнимательность!

Интересно, насколько они токсичны, эти дешёвенькие краски? Не в смысле, что лезут с неприятными замечаниями или дают непрошеные советы, а в самом прямом, химическом значении слова? Через сколько месяцев мой организм накопит смертельную дозу? В конце концов, это же так поэтично: умереть, отдавшись любимому делу, принеся себя в жертву искусству!

Но пока я умирать не собираюсь, даже во имя высшей цели.

Окидываю быстрым взглядом свою-чужую спальню, она же мастерская, гостиная, столовая, кухня, поэтический клуб, а порой и фитнес-зал, но очень редко. Живём мы небогато: просевшая до самого пола железная кровать, прикрывшая свою наготу тоненьким матрасом и горой одежды, некачественная подделка под Моне в «красном углу» комнаты, различные шедевры искусства макраме, сглаживающие тут и там серую убогость скромного быта, да любимый фикус Игнат Аполлонович, лучший друг и спутник во всех переездах.

«Моя коморка сера и убога,

Сюда не ходи, не гневи лучше Бога!» – сами собой складываются строки. На всякий случай запишу на полях скетчбука, авось пригодится!

Стипендия, кажется, почти кончилась, чайный пакетик придётся использовать ещё несколько раз. А потом – ровно как в известном анекдоте: «Ниточка у него оторвалась! А рук-таки совсем нет пришить?» М-да, нужно срочно искать новую работу, иначе с ума сойду от нехватки чая в организме. Что же делать, из кофейни меня попёрли за драку с клиентом: не сошлись взглядами по поводу творчества Ван Гога. Нужно было беседовать о политике – всё бы закончилось мирно. А, чего уж теперь!

Поднимаюсь, ещё раз окидываю ласковым взглядом новорожденное творение. Потягиваюсь, подставляя лицо скудным лучам солнца, проникающим в моё аскетичное жильё сквозь грязное окно. Затёкшую ногу тут же сводит лёгкой судорогой, чертыхаюсь и ещё пять минут сижу на полу, разминая голень.

Умыться, выпрыгнуть из высокохудожественно запятнанной юбки и нырнуть в рваные (это вовсе не дань моде) джинсы – дело трёх минут. Набросить узорчатый свитер, собрать волосы в кривой пучок, уложить ещё не высохшую до конца картину в футляр (лишь бы не размазалась!), крикнуть: «До вечера, Игнат Аполлонович!» – и выскочить за дверь – ещё пять. Отлично, пока не опаздываю!

Момент, когда «ой, ещё куча времени» переходит в «вот же, твою ж…» я никогда не успеваю заметить. Мрачные лица прохожих, весёленькие старые дома с обвалившейся местами штукатуркой, сухие скелеты деревьев сливаются в бесконечное колесо образов, фигур, слов…

– Опять опаздываете?

– Прошу прощения, профессор, – робко уверяю я и вываливаю на мольберт свой шедевр.

– Что ж, весьма недурно, – подслеповато щурясь, оценивает преподаватель. – Вы явно доработали этот пейзаж. Какие выразительные блики, надо же! Что ж, зачёт!

Эту картину я не могла доработать, потому что села за неё только сегодня ночью. Профессор видит её в первый раз, ну да ладно. С выводом я полностью согласна – шедевр!

На выходе из аудитории меня встречают взволнованные одногруппники:

– Ну что? Сдала? Что сказали?

– Высший балл! – пожимаю плечами я, скромно опустив глаза в пол. – Что ж, сегодня меня не отчислили.

– А, тогда поздравляем, ты большая молодец, – говорят они как-то без восклицательного знака в интонации. Мне слышится даже некоторое разочарование.

– Ну, всем пока!

Я выбегаю из академии, пританцовывая. На душе легко! Мир снова стал праздничным и классным.

Вернувшись домой, я долго сижу напротив картины, потягиваю чайную жижу из кружки с изображением австралийского зяблика.

Мне немного грустно, как и всегда в момент перезагрузки. Это и правда лучшая работа. Сошлось всё: плавность линий, мягкость закатных красок, совершенство форм и очертаний, которые выражают что-то моё, что-то по-настоящему моё. Чувство? Настроение? Душу?

Что ж, будут картины и лучше!

Я медленно тянусь к пульту, вздыхаю, вдавливаю указательный палец в кнопку. Ну вот и всё – откат! Холст снова бел, как моё лицо после поездки на «американских горках», тюбики полны красок, палитра чиста, в кружке свежезаваренный чай. Всё, как и в момент сохранения. Пора снова браться за кисти!

Наверное, я по-дурацки трачу свой талант сохранять определённые вещи в жизни, как в компьютерной игре, а потом возвращаться к первоначальному моменту. Опять оказываться в исходной точке, где героя ещё не съела чупакабра, и можно пробовать снова, снова и снова, пока не пройдёшь на следующий уровень. А я вот так же умею в реальной жизни использовать бесконечное число попыток, и это бывает очень полезно.

Что поделать бедному художнику, который не может позволить больше одного холста, набора красок и кистей?

Разве что вечно писать и стирать, начинать всё заново, чтобы снова уничтожить? Тяжела судьба служителя искусства!

Зато вовремя

Есть у меня одна суперспособность…

Нет, не так. Сначала не было у меня никакой суперспособности, а была супернеспособность приходить вовремя. Я опаздывала виртуозно и профессионально.

Научилась с грацией настоящего легкоатлета метать тяжеленные чемоданы в последний вагон уходящего поезда, куда вслед за ними в небывалом балетном па устремлялась и моя тушка, вспотевшая от спринтерского бега по вокзалу. Ежедневно выполняла изящный цирковой трюк, одновременно крася ресницы, придумывая десятитысячную отмазку для начальника, просматривая новости и ведя машину. Мои оправдания были витиеваты, многословны и доходчивы. Я вкладывала в них столько чувства, а также литературного и актёрского мастерства, что мне верили поневоле. К тому же, говорят, у меня на удивление честные глаза. Дошло до того, что друзья бессовестно мне лгали о времени начала встречи, чтобы был хоть какой-то шанс увидеть меня на своём пороге во время, относительно близкое к назначенному. Но даже это редко срабатывало.

Правда, иногда я впадала в другую крайность. В такие дни мне приходилось непринуждённо болтать с сонными бомжами, сидя на ступеньках перед офисом, куда не пришли ещё даже утренние уборщицы и где унылый сквозняк гонял по пустым коридорам одинокий пакетик из-под чипсов. В такие дни робкие рассветные лучи заставали меня, ожидающую ночного вылета, в пустынном кафетерии аэропорта. В такие дни я уже в пять утра бодро стучала в двери ещё мирно спящих друзей, опрометчиво пригласивших меня на ужин.

А в остальном я была очень хорошей девочкой. И поэтому именно мне сделали особое предложение по специальной программе для очень хороших девочек: выбрать себе любую суперспособность или же превратить накопившиеся бонусы в плюсики для кармы, дабы использовать их в следующей жизни для получения лучшей инкарнации. Я выбрала первое.

И тогда я стала абсолютно везде приходить вовремя.

В первый день мне совершенно необходимо было успеть на одну важную рабочую встречу. Я поднялась по будильнику, поела, собрала вещи, накрасилась, вдумчиво выбрала одежду и вышла из дома аккурат, чтобы успеть к назначенному времени. Напевая песенку из рекламы, я погрузила себя в лифт, с удовольствием отмечая, что предложение оказалось не разводом, как я подумала сначала, а очень даже выгодной акцией. Бум! Лифт качнулся, нервно моргнул светом треснувшей лампы и остановился.

«Всё-таки развод», – обречённо подумала я.

Через полтора часа лифтёр вызволил меня из железного плена, я хмуро залезла в машину и поехала на совещание, с ужасом воображая, в какой аппетитный фарш перекрутит меня любимый начальник. Отмазка с лифтом была уже не раз израсходована, а придумывать новую у меня не было ни сил, ни настроения.

Когда я наконец оказалась на месте, начальник взглянул на меня с одобрением и даже некоторым восхищением.

– Надо же, впервые вовремя!

Я изо всех сил постаралась не упасть в его глазах:

– Да, конечно, самодисциплина – это главное.

Отойдя в сторонку, я тихо поинтересовалась у коллеги:

– А почему мы до сих пор не начали?

– Ну мы же перенесли на два часа, ты разве не видела сообщения в чате?

«Однако, – подумала я. – То есть, всё-таки вовремя».

С тех пор, если куда-то опаздывала я, опаздывали все. Фильм начинался на полчаса позже заявленного, поезд выходил из строя, самолёт задерживался из-за непогоды, мой парень внезапно был вынужден принимать трудные роды у своей кошки, пока я стояла в полуторачасовой пробке на пути к месту свидания. Если я умудрялась выйти из дома заранее, то происходило что-то вынуждавшее меня притормозить. Я вспоминала, что забыла выключить утюг, бегала пополнять баланс проездного в самый дальний автомат, потому что все ближайшие не работали, стояла долгую очередь за кофе, заправляла машину…

Я везде стала приходить вовремя: ни минутой позже, ни секундой раньше.

Если же событие внезапно отменялось… О, тут было хуже всего! Я не приходила вовсе: поскальзывалась на лестнице и ломала ногу, внезапно сваливалась с гриппом, попадала под колёса очумелого электросамокатчика.

Меня рано или поздно прикончило бы одним из этих происшествий, но всё закончилось через полгода. Дело в том, что из-за этих неприятностей я произнесла столько «ласковых» слов в адрес учредителей той акции, что была, в конце концов, вычеркнута из списка очень хороших девочек и понижена до уровня «так себе девочка», лишившись при этом всех привилегий.

Что ж, жаль, конечно, вот так потерять потенциальные плюсики в карму, но всё к лучшему. Я снова опаздываю всегда и везде и при этом абсолютно счастлива.

А плюсики я, наверное, как-нибудь сама заработаю. Или переведут меня в тело змеи после смерти, что ж плохого? Лежишь себе на камушке, шипишь, прохожих пугаешь. Никуда не надо, значит, никуда и не опаздываешь – сказка, а не жизнь!

Хроники Акаши

– Кто ты, о человек?

– Я искатель, алчущий Знания!

– Как ты попал сюда, искатель?

– С помощью упорного труда и долгих медитаций.

– Знаешь ли ты, куда попал?

– В великий Зал Записей, известный так же под именем «Хроники Акаши», место, где хранятся все истины, доступные и недоступные сознанию человека.

– Знаешь ли ты, кто я?

– Ты – Абсолютное существо, стерегущее Зал, бессмертный защитник всех знаний, собранных богами и людьми.

– Много ужасов ты открыл для себя во время скитаний по этим комнатам. Ты на своей шкуре почувствовал боль, которая необходима для получения истинного знания. Ты прош`л мимо демонов-охранников, ты сразился с адскими тварями, вышедшими из абсолютной тьмы, и победил их. Ты доказал, что достоин получить доступ к Хранилищу.

Теперь, когда ты лежишь у ног моих, ответь: ради чего ты проделал весь этот великий путь, какой правды ты алчешь?..

– Так я это, ответы на контрольную по матеше хотел узнать. Она итоговая, а там трояк в четверти светит. А я ни черта в этой теме не понимаю. Помоги, а?..

Негатив

Почему

Почему, объясни мне. Все эти годы, а их прошло, знаешь ли, немало, я задавалась одним-единственным вопросом: почему?

Я лежала ночами на остывшей постели, слушая грохот взрывов, и кусала губы, чтобы не закричать от боли и страха. Я вспоминала твоё лицо. Твои застывшие навеки глаза.

Почему ты это сделал? Тогда, на фронте, ты мог умереть тысячу раз. Тебе оторвало ногу, но ты выжил. На старом костыле ты пришёл домой, постаревший на десять лет, и я плакала от счастья, потому что ты был жив. Ты часто смотрел на меня невидящим взглядом и не откликался, когда я звала тебя, но ты был жив. Так почему же?

Ночи без тебя были самыми страшными. Когда над головой летали самолёты и сбрасывали на деревню тяжёлые железные бомбы, которые, словно камни, валились нам на голову, я думала о том, что тебе там, в грязных окопах, среди трупов и огня, должно быть, намного страшнее, чем мне.

Но когда ты умер, когда ты исчез, мне уже было нечем себя утешать. Осталась только холодная постель, горячее небо, разорванное взрывами, и маленький тёплый кусочек жизни у меня в животе.

Да, ты так и не узнал, что стал отцом. Это произошло через семь с половиной месяцев после твоей смерти. Тогда я всë ещë видела твои пустые глаза, засыпая.

Почему ты не погиб на войне? Почему ты решил окончить свою жизнь у нас в сарае? Просто так, не прощаясь, без предсмертной записки. Почему я получила твоё застывшее тело и брошенный, ненужный костыль, вместо треугольного письма? Я бы горевала и плакала ночами в подушку, как любая порядочная вдова. Мне не приходилось бы выкрикивать раз за разом в темноту комнаты прощальное: «почему?! почему? почему…»

Ты так и не увидел своего сына. Он унаследовал твои глаза. И когда я смотрю в них, то вспоминаю твой мёртвый взгляд. И тогда я вздрагиваю, прижимаю его к груди и в сотый раз приношу клятву вечно защищать его. Не дать ему умереть, как умер ты: без надежды, от отчаянья.

Ты так и не увидел победы. Да, ты не дожил до неё совсем чуть-чуть. Ты не был на этом празднике, ты не победил. Ты так и остался проигравшим, свисающим с балки сарая неудачником.

А я победила. Победила смерть, победила войну, победила страх. Победила тебя, перестав задаваться бессмысленным вопросом «почему». Да, мне стало это безразлично. Какая разница, почему? Тебя уже нет. Да и меня нет тоже. Я умерла, много лет спустя, вырастив сына, которому всю жизнь врала, будто ты погиб на войне. Умерла, окружённая детьми и внуками. Да, у меня были ещë дети, от другого мужчины. И я умерла победителем.

Да нет, не так. Кому я вру? Не было никакой победы, не было долгой и счастливой жизни. Сына твоего тоже не стало. Он умер вскоре после рождения. Ему повезло. Он не увидел, как разрушился и сломался мир. И ты не увидел. Зато я почувствовала это в полной мере.

Знаешь ли, я умерла в концлагере, перегрызя себе вены. Потому что не было сил терпеть, не было сил смотреть на ад, в который они превратили нашу землю. Да и на то, чтобы умереть, едва хватило сил.

В последние секунды своей жизни я пыталась понять, почему. Почему я верила, верила в тебя, в себя, в победу, в долгую и счастливую жизнь? Ведь не бывает здесь счастливых концов, нет их. Есть только боль, страх и отчаянье. И, знаешь ли, в итоге я поняла, что ты был, чёрт тебя дери, прав, когда вешался в нашем сарае.

Love yourself to death

Я стою посреди площади, лица людей вокруг почти неразличимы. Толпа смеётся, толпа завывает, толпа бросает на меня гнилые взгляды. Я хочу убивать.

Это конец. Они знают мою тайну. Все эти «парные» смеются мне в душу. Я смотрю в зеркало. На руке пульсирует белым пламенем проклятое число «999».

Я улыбаюсь своему отражению, поднимаю пистолет и стреляю. Звук разбитого стекла заглушается хрипом сломанной жизни. Грудь пронзает коготь боли, но я терплю. Я знаю, что по-другому нельзя. Нет другого способа освободиться.

Я уничтожила единственное зеркало чуть ли не во всём королевстве. Я уничтожила себя, свою любовь и единственную слабость. А ещё свою индивидуальность. Теперь я такая же серая, как и остальные, только калека, ведь здесь мы любим лишь единожды. И больше мне ничего не страшно.

Я выпрямляюсь, чувствую, что сердце снова бьётся. Отметки на руке больше нет. Я поворачиваюсь к толпе.

– Это конец, – тихо говорю я и подбираю с земли осколок зеркала, в котором больше не вижу ничего, кроме бледной, чужой женщины со ссадиной на щеке.

* * *

Я долго не могла найти свою любовь и своё счастье. А если верить старой поговорке: «Найди пару – найди себя», то себя я тоже так и не нашла. Я почти добралась до критической отметки в тридцать лет, где меня поджидали психологические тесты, сдача в «непригодное» и высылка из страны счастья и благоденствия.

Но тут подвернулся он, человек с пульсирующей отметкой «999» на левой руке. Он сам мне показал, хоть это и не было принято. Я поначалу даже не поверила. В общем, он спас меня от незавидной судьбы одиночки, которых здесь совсем не любят и смотрят на них косо. До замужества я много раз испытывала это на себе. Но мне повезло: я встретила того самого, мы были признаны идеальной парой и обвенчались. Ещë бы, с уровнем «999» у каждого!

Сначала я даже не соглашалась. Ну, боялась, что всё откроется. Но мне опять-таки повезло: во время церемонии мы стояли напротив алтаря. Я видела своë отражение в его гладкой поверхности, единственной гладкой поверхности в этом матовом мире, где запрещено смотреть на собственное отражение. Значение подскочило, и священник объявил нас идеальной парой. Нам потом ещë льготы всякие выдавали за это.

Правда в том, что я его не любила. Вот совсем. У меня вообще ни на кого цифра на руке выше «555» не поднималась. Хорошие дружеские отношения, но ничего больше. На него, правда, было «589» , но брак бы не зарегистрировали. Ниже «777» не разрешают.

В этом мире таких, как я, считают уродами. У всех есть пара, настоящая любовь, а у меня – нет. Да и к чёрту, на кой мне это, скажите на милость? Главное, у меня есть я. Я себя люблю больше кого бы то ни было!

Я поняла это ещë до появления шкалы на левой руке. Мне было пять, и я увидела своё отражение. Это было маленькое странное зеркальце в маминой шкатулке. Запрещённая, опасная вещь, это я знала даже тогда. Фамильная ценность, уцелевшая, скорее всего, только благодаря тому, что отец работал в полиции и сам занимался изъятием подобных, вредных для душевного спокойствия граждан, предметов.

Зеркала у нас запрещены, как, впрочем, вообще любые отражающие поверхности. Даже стёкла в окнах делали мутными, чтобы свет пропускали, но ничего не отражали. То же самое касалось любых портретов и фотографий.

Считалось, что люди становятся менее эгоистичными, если не знают, как выглядят. «Внешность ведёт к индивидуальности, индивидуальность – к самолюбованию и гордыне, а следовательно, к пороку и разврату» – так нас учили.

Но я увидела своё отражение и влюбилась. Я чертовски красива, что тут сказать! И это решило мою судьбу.

Мне жизненно необходимо было постоянно видеть себя. Я заплатила огромные деньги одному старому художнику, чтобы он нарисовал мой портрет. Маленький, меньше ладони, я носила его с собой в кармане и любовалась время от времени. Наше общество «Один – ради всех, и все – ради одного» не поняло бы меня. Поэтому я скрывалась, я маскировалась. Меня бы изгнали, ведь здесь господствуют иные ценности: альтруизм, жизнь во благо семьи и страны, презрение к своей личности и внешности. А я…

Нам с детства внушали: найдите идеального партнёра, родите детей, живите ради окружающих. Только так возможно создать страну всеобщего счастья. У каждого есть вторая половинка, быть одному запрещено. Если твой партнёр умирает, шкала навеки застопоривается на одной цифре и никогда не меняется. Нас учат любить лишь один раз, второго шанса не дано. А в случае развода вас обоих сошлют в колонию, чтобы не нарушали идиллическую картину.

Поэтому все стараются поддерживать шкалу позитивного отношения на максимально возможном уровне. А проверки бывают. Все обязаны ходить раз в полгода на так называемые исповеди, где приходится рассказывать о своём партнёре всё: и плохое, и хорошее, что нравится и что бесит, что происходило между вами и как ты при этом себя чувствовала. В его же присутствии. А проверяющие смотрят на твой пульс, задают каверзные вопросы, изучают ваши шкалы. Иногда им и правда удаётся спасти разваливающиеся браки. Но обычно в случае неудачного исхода беседы пару просто изолируют от общества как непригодную.

У меня всë шло неплохо: я научилась думать о себе, рассказывая о муже, и тем самым повышала свою отметку до максимальной «999» . Я смирилась со своей участью, а он ни о чëм не подозревал. Только детей не было. Молва гласит, что без любви ребëнка не зачать.

Всё открыл его отец. Он что-то заподозрил, нанял хакера, взломал систему, посмотрел графики, сравнил. Он думал, что у меня другой. Такое бывает – очень редко, но бывает – и это большой позор для семей всех замешанных. А оказалось…

Свёкор доложил инквизиции. Это был скандал! Меня вывели на площадь, поставили перед зеркалом и заставили выстрелить. Я собственными руками убила свою любовь, разрушив самую сильную привязанность в своей жизни. Так должно быть, нас растили альтруистами и однолюбами. Я смогла стать только вторым.

Я уничтожила своё отражение, портрет изъяли и сожгли. Меня заставили стереть последние черты собственной индивидуальности, у меня больше ничего не осталось, кроме пустоты внутри, в том месте, которое, предположительно, должна занимать любовь, но на неё у меня нет теперь даже надежды. Шкала на руке исчезла, вместо неё остался шрам, как от ожога.

А значит, больше не будет ничего. Нас учили любить, ничего нет на свете важнее любви.

* * *

Я стою, окружённая этой толпой, сжимая в руке осколок. Я не чувствую боли. Я смотрю в лица им всем, нашедшим свою правильную пару, проживающим свою законопослушную жизнь, любящим не так, как я, а как надо. Мне всë равно. Терять уже нечего.

Кто-то подходит сзади и осторожно забирает у меня кусок стекла. Это мой муж.

– Куда ты теперь? – спрашивает он.

– Вышлют из страны, всë не так уж и плохо. Там, говорят, много таких, как я. Самовлюблённых, – приходится приложить усилие, чтобы произнести последнее слово. Я не смотрю на него.

– Одиночек, – уточняет он. – Я с тобой.

Я поднимаю глаза:

– После всего?

– Да.

У меня на шее татуировка нарцисса, как позорное клеймо, и я никого не люблю. Даже себя. Шкалы больше нет, нет необходимости любить. Через сутки меня депортируют из страны в мир мрака и скорби. А может, так будет даже лучше? А может, это и есть свобода? Без любви, без нужды в ней?

Мой муж едет со мной. На его запястье горит «999» . Это самая высокая отметка на шкале.

Боги Самайна

Рассматривая неприветливую стаю ворон, кружащихся над ранчо шерифа Саггитса, Джон Моргисон с тоской подумал: «Что-то будет».

Погода была паршивой с самого утра. Слишком темно и ветрено даже для этого времени года. Для ноющего болью в сердце дня, когда его далёкие предки праздновали странный праздник Самайн. Может быть, поэтому-то и попросил шериф Саггитс своего старого друга заехать в гости и потолковать о жизни за стаканом хорошего виски, вместе пережить эту всемирную тоску. А, быть может, за чем-то другим?

Когда Моргисон привязывал верного жеребца Рульфа у крыльца, взгляд старого фермера в очередной раз зацепил раскачивающийся вправо-влево по прихоти жестокого ветра тотем, смастерённый их кожаных лент, веревочек, камушков, костей и перьев. Это Падма повесила, чтобы охранял от злых духов. Странная она, эта косоглазая индейская девочка, но хозяйка, что надо, в этом ей не откажешь. И по дому хлопочет, и на ферме работает, и готовит отменно. Хорошая помощница отцу. В самый раз была бы жена для Джошуа Моргисона, хоть и не красавица. Да разве Саггитс выдаст любимою дочурку замуж? Разве отпустит от себя?

Моргисон вошёл без стука. Саггитс вышаривал из стороны в сторону, держа в зубах трубку. Тонкая полоска дыма отмечала траекторию его движения. Джон тихо кашлянул, заставив шерифа вздрогнуть.

– А, пришёл, – он кивнул в ответ на свои мысли.

– Да, а что ты, собственно… – начал было Моргисон.

– Не сейчас. Сначала выпить.

Осушили по стакану. У шерифа всегда был самый лучший виски в округе: местные фермеры знали, что денег он не берёт, а вот виски – пожалуйста. Вот и приносили самые выдающиеся свои творения алкогольного производства.

– Падма, – начал Саггитс без предупреждения, покачал головой и нервно улыбнулся. – Нельзя было забирать девочку у её народа! Та индианка, кажется, пыталась мне объяснить, что Падма предназначена этому их божку, но её ужасный английский… А теперь, вот как оно выходит.

– О чём ты? – Моргисон поёжился. Он никогда ещё не видел всегда спокойного и рассудительного шерифа таким: щёки лихорадочно горели, сухие красные глаза бегали из стороны в сторону..

– Ты, кажется, хотел выдать Падму за своего Джошуа? Знаешь, если она вырвется, я дам согласие на этот брак.

Он замолчал, чтобы наполнить стаканы.

– Ты, кончено, ни черта не понимаешь, что я там мелю, – чуть спокойнее произнёс Саггитс. – Да и сам я не до конца понимаю. Знаю только, что сегодня мою девочку навсегда заберёт бог Малсумис и сделает своей женой. Падма ему предназначена.

– Кто заберёт? – только и смог выдавить из себя Моргисон.

– Ты ведь помнишь, как она попала ко мне? – вместо ответа спросил шериф. – Беременная индианка, сбежавшая из своего племени, оказалась на моём пороге. Она умерла, когда Падма появилась на свет. Но перед этим рассказала мне, что отец девочки – шаман, пообещавший Падму в жёны злому богу Малсумису, и что тот придёт восемнадцать лет спустя и заберёт её.

На верху раздался звук словно от небольшого взрыва, но Саггитс будто и не услышал его.

– Я тогда, конечно, не поверил. Подумал: суеверия аборигенов. Но вот сегодня Падме исполняется восемнадцать и Малсумис идёт, чтобы забрать её.

– Почему ты так думаешь? – осторожно спросил фермер, встревоженно глядя в лицо друга.

– Я это чувствую. А ещё отметены на её теле, по всему её телу, раньше их не было. Падма сказала: это предупреждение. Боже, я не хочу! – на глазах шерифа выступили слёзы. – Я не отдам мою девочку этому ублюдку!

Сверху снова что-то громыхнуло, на этот раз сильнее.

– Падма колдует, – коротко пояснил Саггитс. – Она сказала, что не сдастся. Забрала петуха и сидит весь день в своей комнате. Не знаю, что она там делает, но дай Бог, чтобы это помогло!

Ветер усиливался. Теперь весь домик шерифа скрипел и раскачивался, будто бы готовый вот-вот улететь в волшебную страну, как в старой сказке. Моргисон отчётливо услышал голос Падмы, выкрикивающий слова на каком-то неизвестном фермеру наречии.

Раздался резкий стук. Дверь затрясло так, что стало понятно: ещё одного удара она не выдержит.

– Это он, – побледнев, прошептал шериф. – Это Малсумис.

Стук повторился, на этот раз настойчивее. Саггитс вскочил и навалился всем телом на жалобно скрипящую дверь.

– Помоги, – одними губами прошептал он.

Моргисон встал рядом и сразу же ощутил чудовищное давление, будто бы целый мир свалился на его плечи. Дом шатало, как в лихорадке, сверху доносился голос Падмы, упрямо читающий слова дикого заклинания.

«Ещё секунда – и я не выдержу, – промелькнуло в голове фермера. – Я просто умру».

Но он не умер. Раздался оглушительный взрыв, потом женский крик, и всё стихло. Давление разом исчезло, ветер смолк. Только фонарь продолжал раскачиваться под потолком. Мужчины выдохнули и сползли на пол. Сил не осталось даже на то, чтобы подняться наверх.

– Падма! – тоскливо позвал шериф. Ответа не было. – Моя девочка!

Он рывком вскочил и взбежал по деревянной лестнице. Собрав остатки сил, Моргисон поднялся следом.

В комнате Падмы царил хаос. Окно было распахнуто, повсюду валялись петушиные перья, на полу кровью был начертан замысловатый символ, дымились огарки свечей. Девушки нигде не было.

– Падма! – в отчаянии воскликнул шериф, подбежал к открытому окну, выглянул наружу, зажал рот рукой и медленно осел на пол, сотрясаясь в беззвучных рыданиях.

С замиранием сердца Моргисон перегнулся через узкий деревянный подоконник. Падма стояла у крыльца, чёрные волосы растрёпаны, простое клетчатое платье облеплено перьями. Девушка, улыбаясь, гладила Рульфа по холке. Подняв голову вверх, она весело помахала фермеру.

– Добрый вечер, мистер Моргисон! Я покормила вашего конька! А папа пусть не волнуется, Малсумис ушёл. Я прогнала его.

Оле-Лукойе

Еду по неровной дороге, внимательно оглядывая обочины. На безжизненном небе сияют колючие крошки звёзд. Вокруг ни души, только переливается всеми цветами мрака Царство Кошмара. Я вздыхаю: нужно быть начеку. До утра ещё долго, а самые чудовищные идеи рождаются аккурат перед рассветом.

Вдруг справа – тёмная фигура, пучок чистейшего страха. Из-за всех сил давлю на тормоз, выскакиваю из фургона. Чудовище поднимает на меня ничего не выражающее смазанное пятно. Лапы твари крепко держат за шею ребёнка, прижатого к земле.

Я привыкла стрелять без предупреждения – через секунду кошмар рассеивается, будто его и не было. Делаю глубокий вдох и помогаю девочке подняться. Она всхлипывает.

– Тише, – я глажу малышку по голове, – это всего лишь плохой сон, он больше ничего не сможет тебе сделать.

Конечно, это ложь. Не этот, так следующий – придёт ещё один кошмар и, возможно, убьёт её. Если не вмешается какой-нибудь Ловец, вроде меня.

– Поехали отсюда, – я сажаю всё ещё всхлипывающую девочку в машину, и мы едем дальше.

Эту мутацию прозвали «Оле-Лукойе». За пару лет она поразила почти всё человечество, никто не знает почему. У редких счастливчиков, вроде меня, есть иммунитет, поэтому мы и занимаемся спасением людей, уничтожая кошмары, порождённые больной фантазией детей и прочих впечатлительных личностей.

Да, сны, воплощённые в реальность, теперь бывают у всех. Эта реальность особая, сонная, в неё невозможно попасть во время бодрствования. Здесь обитают все ужасы, которые только могли быть рождены человеческим подсознанием, и здесь же они охотятся. Мы дали этому месту пафосное название – Царство Кошмара.

Мне никогда ничего не снилось, поэтому я стала одним из Ловцов. Мы добровольно еженощно отправляемся в этот мир, чтобы спасать людей от их же больных фантазий, пока наше правительство безуспешно пытается разобраться с Оле-Лукойе.

Я молча еду по тёмному шоссе. Девочка успокоилась и погрузилась в сон во сне. Интересно, где она пребывает теперь?

Фары высвечивают голосующую фигуру на обочине. Впервые на моей памяти я встречаю кого-то, кто просился бы ко мне в попутчики, это настораживает и интригует меня. Неужели это другой Ловец?

Я останавливаю машину и открываю дверь. Внутрь заходит коротко остриженная женщина с ярко подведёнными глазами.

– Не против подвезти меня? – улыбается она во все тридцать два.

Неопределённо качаю головой, и незнакомка, приняв моё молчание за согласие, усаживается рядом со мной. Едем дальше. Я искоса разглядываю свою попутчицу. Великолепный маникюр, шикарный брендовый костюм, кожаные туфли, на шее бриллиантовая подвеска. Невольно сравниваю её наряд со своей выцветшей майкой и старыми джинсами.

– Что ж, всё ловишь ночные страхи? – спрашивает она. – Я закурю, не возражаешь?

– Возражаю.

– Тогда не буду. Ты ведь знаешь, кто я, – это не вопрос.

– Полагаю, что так.

– Тогда ты, наверное, ждёшь, что я расскажу тебе о победе нашего благородного дела, скажу, что ты всё делаешь правильно и однажды спасёшь этот мир? То есть, мы спасём.

– Если ты пришла поведать мне, что мы проиграем, то можешь сразу проваливать! – я начинаю злиться. – Я никогда не отступлюсь от своего дела, даже если оно проигрышное!

– О, какие мы дерзкие и принципиальные! – она рассмеялась неприятным смехом. – Да, в семнадцать я была дерзкой и глупой, такой безумно глупой! Как я потом потешалась над тобой!

– Замолчи!

– Знаешь, ведь есть простое и здравое решение, – она заговорщически подмигивает мне. – Можно имплантировать в мозг маленький чип, который напрочь отрубает способность фантазировать, воображать. А нет воображения – нет и кошмаров, нет внезапных ночных смертей обессилевших от ужаса жертв. Красота!

– Без воображения! – я фыркаю. – Что такое человек без фантазии? Это не человек, это.., – я не могу подобрать подходящий эпитет.

– Да, конечно, когда воображаемые чудовища высасывают из людей все душевные силы до последней капли – намного лучше! Появись такой чип раньше, возможно, наши родители были бы теперь с нами, не правда ли?

Я ничего не отвечаю, да и ответить тут нечего. Вокруг начинает светать. Девочка всё так же мирно спит, не разбуженная нашим разговором.

– Зачем людям фантазия, если без неё спокойнее и проще? Конечно, чип вставляют не всем, – продолжает она, откинувшись на спинку кресла. – Некоторые могут себе позволить оставить своё воображение при себе. За большие деньги, разумеется. Уроки по контролированию собственного сознания, медитации, специальные успокаивающие препараты – и ты становишься царём и богом в своём собственном мирке, который теперь становится не Царством Кошмаров, а Царствием Счастья! Ты не представляешь, сколько денег люди готовы отдать, чтобы безопасно погрузиться в воображаемую реальность! И сколько на этом можно заработать!

– Это ужасно! Лишать людей воображения, чтобы миллионеры могли предаваться всем порокам в Мире сна? – я прикидываю, через сколько мы доберёмся до границы двух миров.

– В Царстве Кошмаров вполне себе можно жить, если уютно обустроиться, – она пожимает плечами. – А знаешь ли, чей это проект? Кто придумал чипы, продажу лицензий на сон, использование мира в мире в качестве парка развлечений? Ты, конечно же! То есть я. То есть мы, – она смеётся.

– Это не может быть правдой, ты всего лишь мой сон, – стараюсь говорить спокойно. – Кошмар.

– Мы ведь обе прекрасно знаем, что нам никогда не снятся сны. Потому что ты, потому что я – человек без фантазии.

– Тогда зачем ты пришла? Чтобы посмеяться надо мной? Разозлить, рассказать, как ты уничтожишь всё, во что я верю?

– Ты уничтожишь, – поправляет она. – Я пришла потому, что когда-то ко мне семнадцатилетней точно так же подсела незнакомая малоприятная тётка, чтобы рассказать, как я предам себя, и посмеяться над моей глупостью. Больше ни за чем.

Я достаю из кармана пистолет.

– Как глупо, – фыркает она.

– Я привыкла убивать ночные кошмары, даже если они мои собственные.

– Но что ты будешь делать, раз теперь ты тоже их видишь? Ты больше не годишься в Ловцы.

– Я что-нибудь придумаю, – уверенно отвечаю я. – Я больна и мне нужно лечение.

– Лечение от фантазии? – она усмехается и достаёт из кармана пиджака какой-то конверт. – Вот оно, отдаю бесплатно. Мне пора.

Мы останавливаемся перед самой границей. Моя попутчица выходит из машины и растворяется в утреннем тумане, уходит, не оборачиваясь.

Я провожаю её взглядом, открываю конверт и рассматриваю схему микрочипа, который напрочь перерубает всякую способность к фантазии, если вживить его в мозг. На что она надеется! Я разрываю листок на мелкие клочки, бужу девочку, и мы с ней переходим границу между нашим миром и Царством Кошмара.

Через полгода после этого мне вживили микрочип. Он был собран по моим чертежам и навсегда решил проблему с Царством Кошмара. Позже мне дали за него много премий и прочей чуши. Жить без воображения оказалось вообще-то куда лучше, спокойнее и прибыльнее. Оле-Лукойе навсегда стал добрым волшебником, не приносящим ничего, кроме ночного покоя. А Орден Ловцов был официально упразднён в том же году. Потому что мы – потому что они – уже больше были не нужны.

А я ношу короткую стрижку, брендовые костюмы, кожаные туфли и делаю дорогущий маникюр. У меня много богатых клиентов, которые готовы отдать миллионы, чтобы стать божком собственного мира, построенного из бывшего Царства Кошмара.

И я с ужасом думаю, что однажды мне придётся вернуться туда, встретиться с семнадцатилетней собой и увидеть, как она презирает меня за предательство.

И эта встреча будет моим личным Царством Кошмара, моей мутацией Оле-Лукойе.

Клац

Своих жильцов Дом делил на два типа: мягкие и твёрдые. Предпочитал первых: они обычно были тише и спокойнее.

Сначала в нëм жила одна парочка, как раз из мягких. Толстые и пушистые. У них были большие блестящие глаза и разные уши: у одного длинные и узкие, у другого – маленькие и круглые. Жильцы из них были сносные: двигались немного, целыми днями тихо переговаривались между собой, и только. Спать не мешали. Дом не прислушивался к их разговорам. Такими глупостями он не интересовался.

Сказка продлилась недолго: квартирантов почему-то выселили. Впрочем, он не особенно расстраивался. До тех пор, пока четверо новых жильцов не въехало.

Эти были из твёрдых. Самый противный тип. Тонкие, негнущиеся, с длинными мочалками на головах, они больно кололи своими острыми конечностями его стены и мебель. Хуже того, несносная компания вскоре освоилась и начала шуметь. То дискотеку закатят, то ссориться начнут, а то вообще смеяться. И какие противные и писклявые у них были голоса! Дом ненавидел смех.

Твёрдые долго испытывали его терпение. И однажды он не выдержал. Что ж, они сами переступили черту, значит, и виноваты.

В один прекрасный день Дом захлопнул все свои двери, и началась бойня. Целым не выбрался никто.

Клац. У кого-то обламывались длинные острые конечности, у других отрывались и катились по полу пустые пластиковые головы. В любом случае, жильцов не стало.

А Дом вскоре перенесли на чердак. Там он должен был обрести долгожданный покой и одиночество. Не тут-то было! Завелись новые квартиранты, доселе не известные: полутвёрдые. Маленькие, серенькие, со злобными горящими глазками. Внутри мягкого тельца прятались жёсткие кости. Жёсткие, но хрупкие.

Вели они себя неподобающе: грызли старинную мебель, рвали бумажные обои, гадили где попало. Но недолго им пришлось испытывать терпение Дома. Тоже сами напросились.

Клац.

Последняя кукла

По утрам я встаю раньше него и иду на кухню готовить завтрак. Кофе со сливками и корицей, хрупкие кружевные блинчики, будто бы впитавшие всю прелесть нежного новорожденного солнца. Это утро хочется пить, как пряный шоколад, медленно потягивая из фарфоровой чашечки с синим цветком, доставшейся в наследство от бабушки.

Сегодня ровно год, как мы вместе. С ума сойти, целый год прошёл! И как замечательно, что все мы собрались в большом доме моих родителей, как же чудесно, что никто из них никогда не покинет этого дома!

Он не любит кофе. Блинов он тоже не ест и всегда молчит, глядя на меня грустными блестящими глазами. Но это совсем не важно, не в словах дело, а в моём доме всегда стоит тишина, нарушаемая тихим шорохом ватных ног по полу.

Я заканчиваю завтрак, бросаю посуду в раковину – бабушка потом помоет – и сажусь за работу. Он ещë спит. В последнее время он почти всë время спит.

В мастерской пахнет влажной тканью и полынью. У каждой куклы свой особый, неповторимый аромат. Я думаю, что именно в запахе и живёт душа. И по запаху мне проще их различать, когда я слышу шаги сзади. Для своей последней работы я выбрала полынь. Мой любимый запах – так пахнет сила. Я вшиваю растение внутрь куклы, использую стебли вместо нити. И волосы, волосы, разумеется, тоже.

Первую свою куклу я сшила, когда мне исполнилось три. То была простая тряпичная игрушка, сделанная из моего старенького платья. Чтобы она была похожа на настоящего человека, я срезала прядь волос у соседки Агнесс и пришила еë своей кукле на голову. Получилось похоже.

В тот же день Агнесс тяжело заболела. Она каталась по полу, извиваясь, словно маленькая юркая змейка, и кричала, что всë еë тело колет иголками. К вечеру она умерла, и тогда я поняла, что еë душа поселилась в моей кукле. Она не умела разговаривать, зато неплохо ходила по комнате и выполняла нехитрые поручения: заправить за меня кровать, протереть пыль, заштопать платье. Через год Агнесс пропала, я так и не узнала, куда она подевалась.

Много создавала таких живых игрушек. Мне нравилось, что они беспрекословно слушались меня. Все односельчане считали меня ведьмой, ребята в школе постоянно устраивали всякие гадости. Я и их превращала в кукол. Жаль только, что больше года их души не задерживались в тряпичном теле!

Но я нашла выход: запах. Запах мешает духу покинуть куклу. К тому времени меня уже выгнали из дома, им не понравилось, что я сделала куклу из двоюродного братика Джорджа. Но ведь он всë равно умер бы от тифа, а я спасла ему жизнь! Он был почти как живой, ходил по коридорам, играл в своих солдатиков. Меня вышвырнули из дома вместе со всеми куклами, а мне было лишь пятнадцать! Хорошо, что я заранее припасла по клочку волос каждого из них!

Я устроилась в лавку игрушек. Целыми днями я шила кукол на продажу, а по ночам воплощала в жизнь свою заветную мечту: создать большой и уютный дом, где я в любви и заботе жила бы со своей семьёй.

Шесть лет мне понадобилось, чтобы создашь шесть огромных кукол в человеческий рост. Они были как две капли воды похожи на моих близких: мама, папа, бабушка, тётя Розали, брат Альмек, сестра Сьюзи. Я вложила всю свою любовь в эту работу, и моя мечта исполнилась: я снова оказалась в родном доме, была прощена и любима. Наконец-то, это они во всём слушались меня, а не я их!

А потом я решила забрать себе ещë одну душу. Его звали Майк, он был необычайно красив, я каждый день видела, как он проходит мимо нашей лавки. Я сделала и из него куклу, это было нетрудно. Сшила любимого из нитей и лоскутков.

Но чего-то мне всë равно не хватало. Поразмыслив, я поняла, что они не могут по-настоящему любить меня, пока я не стану, как они. И я снова принялась за работу. Моя последняя кукла с запахом полыни. Моë лучшее творение.

Я сидела за столом и делала последние стежки. Рождалась новая смерть.

Я услышала шаркающие шаги, но не смогла понять, чей это запах. Здесь собрались все. Я не успела оглянуться, мягкие тряпичные ладони прижали меня к стулу, зажали рот, обхватили шею. Комната поплыла куда-то в пустоту. Я так и не успела закончить своё последнее творение.

Лестат-волк

Лестат весел: ест кровь, как волк. Стар, как сор веков. Ловок, как стрела, как кость ветра.

* * *

Стелет роса, веет ветер, треск костров. Воет волк. Трое волков.

Лестат роет ров. Лестат весь стал как волк. То отлов, отрава волка, лекарство села.

Ловко колет волка. Воет волк.

* * *

Карта Таро. Валет креста. Строка Рока.

– Сколько?

– Лето.

– Только?

– Только.

– Как?

– Кол в тело.

– Стерва!

Текла кровь, колок волос, влево кос рот, сера кость.

* * *

Вот лето. Ветер, треск костров. Тоска, вера в Рок. Веселье века.

Тот, как волк. Кол в тело. Лестат осел.

Сто лет, а Рок остр!

Воет ветер, воет волк.

P. S. Текст создан с использованием только девяти букв.

Контраст

Квартирка №13

В коммунальной квартире №13 одного из домов по улице Шелковой, находящейся в городе Смурнянске, было всего семь комнат и восемнадцать жильцов: бабушка Таюшка, дедка Валерка, девочка Верочка, Аркаша Поташев, мама Оксана, тëтка Светлана, мальчик Богданчик, папа Борис, пёс Кипарис, Виктор Иваныч, Генрих Степаныч, Люба Седая, Женька Рябая, Зойка, Серёжка, Надька, Алёшка и крошка Антошка.

Жили они хорошо. Дети росли, много кричали и смеялись, потому что расти им, видимо, было тяжело и весело одновременно. Соседки ссорились и мирились, хлопотали по хозяйству и сплетничали. Соседи смотрели футбол, играли в шахматы и обсуждали важные мировые проблемы. В общем, квартира была дружная, как будто спокойная и вполне счастливая.

Жизнь на Шелковой благополучно шла своим чередом, пока не наступило первое марта. В тот день девочка Верочка выдавала замуж резинового пупса за красивую синюю машинку без заднего колеса. Пышная брачная церемония проходила прямо на полу посреди коридора. Единственным свидетелем этого грандиозного события был пёс Кипарис. Но он, глупенький, не понимал всей значимости происходящего, посему постоянно вмешивался, вилял хвостом и поскуливал.

Верочка же так была увлечена свадьбой, что не сразу заметила, как прямо перед ней возникли две тонкие палки, обутые в бордовые туфли с острыми носами. Совершенно случайно наткнувшись на них, девочка с минуту изумлённо таращилась на это неожиданное зрелище, а потом медленно подняла глаза. Оказалось, что на тощие палки водружено не менее тощее туловище, облачённое в угловатое белое платье с задорным бантиком в декольте. Над платьем также была прикреплена тонкая улыбка с четырьмя золотыми зубами, а за ними следовали тёмные колючие глаза и разбегающиеся в противоположные направления светлые локоны.

Женщина – а это несомненно была женщина – держала в одной руке горшок с пожухлым цветком, а в другой – толстую рыжую кошку с равнодушно-ленивым взглядом. Верочка некоторое время ритмично моргала в изумлении. Незнакомка тем временем беззастенчиво выступала во все стороны острыми коленями-кудрями-локтями-ногтями.

– Ой! – наконец начала беседу девочка.

Угловатая приблизила к ней длинный подбородок.

– Доброе утро, сударыня, – протянула она. – Меня зовут Эльжбета Вальдемаровна. А тебя?

– Верочка, – смущённо ответила девочка.

– Верочка! – умилилась женщина. – А где же твоя мамочка?

Мамочка тем временем уже вынырнула из кухни с половником наперевес. И остальные обитатели коммуналки, гонимые любопытством, выбрались из своих комнат. Дома в это время были почти все, так как стояло воскресенье.

– Здравствуйте, здравствуйте, – поприветствовала незнакомка молчаливую толпу. – Я ваша новая соседка, Эльжбета Вальдемаровна Рыпун. А это, – она указала на внезапно выросшую у неё за спиной тёмную гору, – мой супруг Вениамин Павлович Рыпун.

Гора выдвинулась вперёд и оказалась всего лишь мужчиной, нагруженным сразу четырьмя чемоданами, плетёной корзинкой и, кажется, граммофоном.

– Добрый день, господа, – неожиданно высоким голосом произнёс Рыпун. – Приятно познакомиться!

Все тут же кинулись приветствовать новых жильцов, хватать их за чемоданы и навязывать свою помощь. Рыжая кошка спрыгнула с рук хозяйки и важно прошествовала по тёплому полу. Кипарис предупреждающе зарычал, но кошке достаточно было лишь шикнуть в сторону пса, чтобы тот сразу понял, кто теперь в доме главный. Вот так семейство Рыпунов появилось в коммунальной квартире номер тринадцать.

* * *

Сначала новых соседей приняли вполне благодушно. Людьми они казались весьма приличными, даже интеллигентными.

Вениамин Павлович был учителем физики в средней школе номер десять. Он постоянно носил один и тот же широкий вязаный жилет и жёсткие скрипучие ботинки. Не отличаясь ростом и полнотой фигуры, он, однако, ухитрялся занимать в любом помещении неприлично много места. Способствовали этому, надо полагать, топорщащиеся во все стороны усы, огромные уши, крючковатый нос, солидное брюшко, выступающие вперёд надбровные дуги и мощный подбородок. К тому же, учитель постоянно источал едкий аромат парфюма «Василёк», которым вскоре пропахла вся квартира.

Поднимались Рыпуны очень рано, раньше всех в коммунальной квартире. Опережал их разве что бледный студент-медик Аркаша Поташев из первой комнаты, который, казалось, не спал совсем, о чëм свидетельствовал его совершенно заморенный вид.

Вениамин Павлович вставал в пять утра и начинал проверять работы своих учеников. Проверял он их ежедневно и с явным интересом, производя удивительно много для такой тихой деятельности шума. Он шелестел страницами, хрустел пальцами, хлопал какими-то книгами, каждые пять минут громко сморкался и время от времени разражался диким хохотом. По слухам, в средней школе номер десять его ненавидели абсолютно все ученики. Слухи эти принесли близняшки Зойка и Серёжка, которым не посчастливилось обучаться в классе Рыпуна.

Эльжбета Вальдемаровна тем временем принималась за готовку. Готовила она целыми днями, занимая собой и своей посудой почти всю площадь маленькой кухоньки. Она непрерывно стучала сковородками и кастрюлями, роняла какие-то ложки-поварёшки и постоянно что-то жгла. Горело и убегало у неё буквально всë. Запах гари не выветривался из квартиры. Тем удивительнее казалась та настойчивость, с которой горе-повариха повторяла и повторяла свои безуспешные попытки освоить кулинарное искусство.

Но ещё более страшным оказалось то, что готовить Эльжбета Вальдемаровна могла только под музыку. Поэтому ровно с пяти утра и до восьми вечера старенький граммофон, не замолкая, крутил пластинки известного певца Дятлова. Другой музыки женщина не признавала.

В скором времени домохозяйки начали замечать, что у них стали пропадать вещи. Сначала продукты из холодильника, потом консервы из подвала, а затем и до кухонной утвари дело дошло! Все подозревали госпожу Рыпун, но выпытать у неё признание не получалось. Ни намёки, ни расспросы, ни угрозы не помогали.

Причиной недовольства жильцов стала также рыжая кошка Лёлька. Несмотря на свою полноту, она оказалась существом на редкость неспокойным и пакостным. Целыми днями она носилась по квартире, сбрасывая попадавшиеся на еë пути вещи, подъедая цветы, оставляя везде клочки рыжей шерсти. Лëлька ухитрялась пролезть в любую щель, рвала одежду, распускала вязанье, подбрасывала дохлых мышей в кровати, пугала детей, кусала за ноги. А по ночам истошно орала и царапала двери. Казалось, нет предела еë изобретательности по части всяких гадостей.

Скоро уже не только студент из первой комнаты выглядел так, будто не спал целую вечность. Жители квартиры №13 становились мрачнее и злее с каждым днём. Больше не было тёплой и дружной атмосферы, хождений в гости, угощений пирогами. И, вообще, покоя больше не было. Рыпунов втайне ненавидели все. Но они этого как будто совсем не замечали. Семейство только веселело и расцветало с каждым днём. Даже их пожухлый цветок теперь выглядел пышным и лохматым кустом.

* * *

Кошка Лëлька бесшумно кралась по коридору. Где-то в хозяйской спальне громко храпел Вениамин Павлович. Но кошка не обращала на него никакого внимания. Сегодня Лëлька шла убивать.

* * *

Бабушка Таюшка дёрнулась и мгновенно проснулась. Что-то было не так. Сквозь ширму проникал мягкий свет настольной лампы. Это Аркаша снова сидит над учебниками допоздна. Провалил экзамены в престижный московский университет, вот и пришлось в провинцию переезжать и в коммуналке с бабкой ютиться. «Совсем себя парнишка не жалеет, бледный какой стал от этой учёбы! Ещë соседи новые бессовестные, вечно шумят, спать мешают!» Но что же всë-таки еë разбудило?

Таисия Ивановна поднялась с кровати, накинула старый халат на худые плечи и отодвинула ширму. Ей сразу же бросилась в глаза приоткрытая дверь в общий коридор. Бабушка нахмурилась и посмотрела в сторону письменного стола.

Аркаша сидел, опустив голову на руки. Из опрокинутой кружки тоненькой струйкой вытекал на пол недопитый чай. А над ним склонялась какая-то полная женщина с длинными рыжими волосами.

Таисия громко охнула. Незнакомка быстро обернулась, обнажив мелкие острые зубы, и зашипела по-звериному. Губы и подбородок гостьи были запачканы кровью. Мгновение – женщина обернулась рыжей кошкой, в два прыжка преодолела расстояние до двери и выскочила вон. Старушка схватилась за сердце и медленно осела на пол.

* * *

– Сколько можно, Елена, объясни мне! Сколько раз ещë это будет повторяться? – бушевал Вениамин Павлович, яростно давя на газ.

– Веня, за дорогой, за дорогой следи! – поминутно взвизгивала Эльжбета Вальдемаровна, сидевшая на заднем сидении. – Лëленька, не плачь, пожалуйста! Это плохо действует на мои нервы.

Рядом с ней сидела полная рыжая девушка и ревела во весь голос.

– Заткнись, Лена! – прикрикнул глава семейства. – Я больше не потерплю твоих выходок! Всë! Моë терпение лопнуло!

– Вениамин…

– Молчать! Бэта, но посуди сама, – продолжил он чуть мягче, – каждый раз повторяется одна и та же история. Мы находим дом, даём ей сколько угодно отрицательной человеческой энергии и почти полную свободу, а она вместо слов благодарности приносит нам очередного полумёртвого студента, ну что ты будешь делать! Хорошо, в этот раз мне удалось всë уладить. Парень и его бабка ничего не вспомнят.

– Я больше не буду-у-у! – подвывала Лëлька. – Я не удержалась! Я всë поняла, только не отдавайте меня в прию-у-ут!

– Ну уж нет, Елена Евграфовна, такой урок пойдёт вам на пользу!

– Веня, – умоляюще начала Эльжбета, – она ведь сирота!

– Исключено, пусть посидит с месяцок в кошачьем приюте, лишним не будет! – отрезал Вениамин Павлович. – Мы уже больше полувека пытаемся отучить еë от человеческой крови, а всë без толку! Пора бы уже принять какие-то решительные меры, слишком мы еë избаловали! Никаких но, Бета! Твоя племянница должна наконец поумнеть и понять: энергетический вампиризм – единственная доступная для нас форма существования этом в веке!

Старая машинка навсегда увозила семейство Рыпунов с Шелковой улицы, подальше от коммунальной квартиры номер тринадцать, где в этот день чудесным образом восстановилось былое счастье и спокойствие.

Великая оргия, благословлённая богами

Отец Фенпролиз Фенпро всегда крайне болезненно переживал поражения. Он очень не любил проигрывать и со временем выработал собственную тактику, позволявшую ему максимально сократить количество фиаско в своей жизни. Работала она безупречно.

Вот и теперь, когда некий малоприятный хмырь посмел обчистить служителя храма великого Аулона практически до гола, Фенпролиз привычным жестом властной руки послал того на пытки, за которыми должна была последовать мучительная смерть. Ибо нечего тебе, неразумный, вставать на пути у грозного Аулона и его не менее сурового последователя. Думать надо было, прежде чем брать в руки предательские карты и так бесстрашно разбрасываться козырями. Поддался бы разок-другой – ничего страшного бы не случилось, а теперь… что тут поделаешь, сам же виноват! Никаких мук совести отец Фенпро не испытывал, ибо полагал, что все его деяния угодны великому Аулону, иначе и быть не может.

Фенпро представлял второе лицо в Дамббурге – лицо, а также весьма внушительную фигуру, перечить которой мало кто смел. Власть его была практически безгранична, никакая вшивая скотина не могла и слова ему поперёк сказать, пока не появилась та женщина. И вот уж она наговорила столько слов поперёк отцу Фенпролизу, что он сначала опешил, потом озверел, а после был вынужден смириться и установить с новой жительницей города что-то вроде хрупкого перемирия. Отец быстро сообразил, что только так он может сохранить остатки своей былой власти, ведь в открытой борьбе его соперница, без сомнения, одержала бы победу.

Женщину звали Мэрун, и она была счастливой представительницей той же благородной профессии, что и отец Фенпро, хотя сам служитель Аулона так не считал. За какие-то пару недель Мэрун исхитрилась не только с нуля создать целую религию, поклоняющуюся некой богине Еринде, но и записала в свои прихожане большую часть города. Возмущению Фенпролиза не было предела. Неизвестная Еринда оказалась воплощением всего, что пытался искоренить священнослужитель в жителях Дамббурга. Она не запрещала своим последователям ровным счётом ничего, наоборот, богине было угодно, чтобы люди радовались жизни и наслаждались ею, а это, как известно, не допускалось ни одной религией из известных отцу Фенпро. Но в рядах простого населения Еринда снискала бешеную популярность.

Порок насаждался стремительными темпами. Богиня была большой любительницей всевозможных плотских утех, посему её храм представлял собой нечто среднее между хорошим трактиром и борделем. По обоюдному желанию красивые жрицы и жрецы Еринды готовы были вступить в половую связь с прихожанами, уверяя, что тем самым они восславляют свою развратную богиню. Целыми днями горели священные костры, на которых готовились роскошные яства, а после подавались на алтарь, где ими могли насладиться все желающие. Мраморные фонтаны извергали из своих недр потоки дорогих вин, музыканты играли задорные мотивы, служители Еринды ублажали её последователей – и всё это бесчинство творилось якобы во славу никому доселе не известного божества. Такая религия пришлась весьма по вкусу жителям Дамббурга.

И посреди этой оргии царила Мэрун. В вышитом золотыми перьями плаще, надетом поверх простого белого платья, с ног до головы увешанная драгоценностями, Верховная Жрица парила среди гостей, улыбалась, шутила, заговаривала с каждым, давала советы, подбадривала, успокаивала. К ней приходили несчастливые супруги, чтобы испросить совета в любовных утехах, мужчины, мучимые половым бессилием, женщины, неспособные зачать, и всем она охотно помогала и, что удивительно, никогда не брала денег. Люди сами приносили пожертвования для храма в благодарность.

Разбиралась Мэрун и с другими вопросами: целыми днями у дверей дома Еринды толпились нищие, больные и просто несчастные – жрице подвластно было решить любые проблемы. И исцеляла она лучше всяких докторов, и снимала боль у рожениц, и любую душевную болезнь могла вылечить за пару дней. И на всё хватало ей сил – никогда Мэрун не видели без её извечной лукавой улыбки, скошенной на бок.

Город расцвёл, город задышал. Еринда учила простому: радости жизни составляют счастье, а если человек счастлив, то не будет творить зла. И даже отец Фенпролиз не мог, к своей досаде, не отметить, что богиня была по-своему права: люди стали куда более благодушными и покладистыми, чем раньше. Все, кроме его прихожан.

Но карала Мэрун также решительно и мастерски, как и помогала. Был целый список вещей, которые Еринда не прощала. За любое насилие (особенно в сторону женщины или ребёнка), грубость ближнему своему или неуважение к великой богине, жрица могла наслать половое бессилие на долгий срок, поганую болезнь или – и это было самым страшным – полную неспособность получать удовольствие от чего-либо, будь то вкусный обед, доброе вино или плотская любовь. Мэрун всегда узнавала, если где-то вершился один из перечисленных грехов, даже если вершился он за закрытыми дверьми и ставнями, и тогда нарушителя ждало страшное наказание.

При отце Фенпро в городе царили страх и жёсткая дисциплина. С приходом культа Еринды всё это ушло в прошлое. Наступили времена веселья и свободы, наслаждения и искусства. И это не могло не раздражать грозного Аулона и его верного служителя. Оба негодовали, оба замышляли месть, которая когда-нибудь должна была непременно осуществиться. Но пока Фенпролиз остерегался вступать в прямой конфликт с Мэрун и её богиней: уж слишком большую власть имели они над мыслями и деяниями горожан, слишком многочисленной поддержкой обладали.

И потому священнослужитель был огорошен, когда верный слуга Дуа принёс ему грозную весть:

– К-хм, отец Фенпро, разрешите вас побеспокоить? – он неуверенно топтался в дверях.

– Ну что там? – отец намыливал внушительных размеров живот, сидя в фарфоровой ванне, по пояс погружённый в пахнущую жасмином и розами воду. – Неужели так срочно?

– Боюсь, что так, господин.

– Выкладывай.

– Это насчёт того человека, которого вы нынче отправили к палачу.

– А что с ним? Умер во время пыток? Ну так и скиньте тело в канал, в первый раз что ли?

– Нет, господин, он не умер, хвала великому Аулону!

– Что ты сказал, негодник? Как смеешь ты поминать имя нашего покровителя всуе?

– Я лишь хотел сказать, что на теле того господина мы обнаружили знак Еринды.

Рука с губкой замерла в воздухе.

– Повтори, что ты сказал, – хрипло произнёс Фенпро.

– Да, знак Еринды, господин. Прямо на спине.

– И когда вы это обнаружили? – опасаясь услышать ответ, спросил отец.

– После раскалённых щипцов, дыбы и вырывания ногтей, господин, – почти прошептал Дуа. Фенпролиз застонал, откинулся на спину и спросил вяло:

– И вы только тогда додумались его раздеть?

– Нет, господин, намного раньше, но мы не видели его спину.

– И в каком же он состоянии сейчас? – без особой надежды поинтересовался Фенпро.

– Пограничном, – уклончиво пробормотал верный слуга.

– Соберите его, как сможете, вымойте, накормите и отправьте к той женщине. – Он помолчал. – И передайте, что я зайду к ней чуть позже.

Слуга выждал с полминуты и, удостоверившись, что иных приказаний не будет, поклонился и вышел, а отец Фенпро остался лежать в ванной и мрачно созерцать потолок. Всё это было очень нехорошо, всё это пахло конфликтом, из которого он вряд ли сможет выйти победителем. Знак Еринды означал, что тот неприятный хмырь был одним из мужей великой богини, то есть неприкасаемым. И то, как к нему прикоснулись в гостях у Фенпролиза, явно не должно было понравиться Мэрун.

Мужья составляли особую касту в Дамббурге, высшую касту. К ним относилась семёрка жрецов, особенно отмеченных Ериндой, ибо в них жили частички духа её любимого некогда супруга. Каждый из семи носил определённую метку в виде соколиного глаза, обозначавшую его особенное положение. Эти жрецы считались мужьями Еринды, а брак свой закрепляли через Мэрун, которая и шагу не ступала без того, чтобы один из благоверных не сопровождал её повсюду. Мужья тоже обладали толикой тех удивительных сил, которые даны были Верховной Жрице, но не имели её власти, потому и представляли собой что-то вроде ручных собачек Мэрун. За нанесение вреда любому из них богиня обещала виновному муки, страшнее которых и вообразить даже нельзя. И отец Фенпро охотно ей верил, потому и знал каждого из супругов Еринды в лицо, чтобы случайно не перепутать. А этот, по-видимому, был новеньким, восьмым, совсем свежим. Кто бы мог предположить!

Полный мрачных раздумий, священнослужитель выбрался из ванны, облачился в свои белоснежные одежды, повесил на грудь массивный золотой меч – религиозный знак Аулона – и нехотя поплёлся к Мэрун. На душе было паршиво.

Жрица приняла его в личных покоях. Она элегантно расположилась на шёлковых подушках, в одной руке держа кубок вина, другой поглаживая голову ручного сокола – священного животного в культе Еринды. Насмешливая полуулыбка привычно кривила её губы, взгляд был необычно задумчив.

– Присаживайтесь, отец Фенпро. – Она жестом указала ему на большую бархатную подушку, на которою тот кряхтя уселся. – Вы поступили очень нехорошо, отец, я даже слегка разочарована. Я была лучшего мнения о вас и вашем боге.

– Уверяю вас, сударыня, здесь имело место чистой воды недоразумение! – принялся увещевать он. – Если бы я хоть на секунду мог предположить, что этот негодник – ваш муж, я бы никогда…

– Не мой муж, а Еринды, – мягко поправила Мэрун. – А что было бы тогда? Мужа Еринды вы бы отпустили с миром, а любого другого отправили на пытки, на казнь?

Фенпролиз растерянно замолчал. Он не знал, что тут можно было ответить.

– Нет, отец, я слишком долго терпела ваши выходки из уважения к вашему богу. Чужая религия для меня так же так же священна, как и моя, но я больше не намерена это выносить. Вы перешли черту. Вы годами расточали свой яд по этому городу, годами творили самое страшное, самое непоправимое зло. Я едва спасла Дамббург из ваших лап, и вы, сдаётся мне, попросту боялись выступить против меня в открытую, хоть вам очень хотелось. Вы трусливый жалкий человек, но и у вас есть своя правда, своя вера. Мне глубоко неприятен Аулон как личность, но я уважала веру людей в него. Теперь же вы нанесли оскорбление лично мне, лично моей богине, и этого я терпеть не стану. Убирайтесь из этого города, уходите навсегда. Вы умный человек, вы знаете, что я могу сделать, хотя и не хочу, так давайте же решим всё это мирно!

Она отхлебнула из кубка и протянула собеседнику остатки. Отец Фенпро сначала побледнел, потом побагровел и произнёс свистящим шёпотом:

– Так вы, значит, меня выгоняете, выгоняете моего бога из этого города? – Он не принял из её рук напитка. Мэрун пожала полными плечами.

– Вы здесь больше не нужны, город не нуждается ни в вас, ни в вашем боге. Больше нет. Но, сдаётся мне, вам больно терять свою власть? – Отец ничего не ответил, и она продолжила: – У меня к вам есть предложение: становитесь моим жрецом. Кто знает, возможно, однажды Еринда примет вас в свои мужья, и тогда вы сможете вернуть себе былые почёт и уважение. Что скажете, а?

* * *

Мэрун задумчиво перебирала струны ручной арфы, голова восьмого мужа лежала на её коленях.

– Поверить не могу, что ты так просто его отпустила! После всего, что он сделал со мной, с тобой и с кучей других людей! Этого скота нужно было убить и пустить на сало!

– Не будь такими жестокосердным, милый братец, Еринда этого не любит, – мелодично промолвила жрица. – Фенпро – жалкий человек, его не переделаешь, но не стоит опускаться до его уровня. По-своему он даже трогателен в этой безграничной слепоте!

– Ой, да брось! – поморщился тот, кого она назвала братцем. – Ты прекрасно знаешь, что никакой Еринды не существует, ты выдумала её, чтобы уничтожить этот поганый культ Аулона, что разрушил некогда твою семью. Это такие, как Фенпро, убили наших родителей, продали тебя в бордель, а меня – в рабство. Такие, как он, носители всего зла. Как он и его бог.

– Аулон – лишь метафора, а зло неистребимо, – грустно покачала головой Мэрун.

За плечами у неё были долгие годы жизни уличной девки, разлуки с единственным братом, обучение магии у одного из постоянных клиентов, острое желание отомстить, не опускаясь до уровня врага, создание собственной религии, собственной богини, которой она дала имя покойной матери, путешествия из города в город, где раз за разом её вера побеждала веру в Аулона и, наконец, внезапная встреча с потерянным много лет назад братом и принятие его в мужья Еринды, ведь мужья богини неприкасаемы. А как ещё могла она спасти от карающей руки закона беглого раба?

– Знаешь ли, я верю в Еринду, а значит она существует, милый братец.

– Фенпро теперь уничтожен, так ведь? – спросил парень, с надеждой глядя ей в глаза. – Его бога больше нет, хотя он об этом не догадывается. Больше ему некуда податься.

– Имя его бога – зло, а зло неистребимо, – повторила жрица. – Мы не уничтожаем приспешников Аулона, мы их переманиваем. И скоро Фенпролиз тоже будет нашим. Дай ему время.

– А он ведь тебя так и не узнал, верно?

– Куда ему! Я была для него лишь ещё одной уличной девкой, не больше.

– Но то, что он с тобой сделал…

– Давай не будем об этом. Наказание настигнет его, но пускай не из моих рук. Когда-нибудь уж точно. А мне пора, прихожане ждут. Да славится великая Еринда, милый братец!

Интеллектуальная элита

Общество, очевидно не принадлежало этому миру, полному бессмысленности и суеты. Здесь действовали другие законы, правила и мотивы. Здесь обязательно говорить вкрадчивым шёпотом и только о чём-то умном, держа при этом маску абсолютной непогрешимой уверенности в себе. Поэтому я всё время молчала, внимательно отмечая про себя интересные детали. Они-то были интеллектуалами, а я – просто так.

– Как раз вчера перечитывал старикана Ницше, – возгласил Первый, элегантно облокотившись на стопку книг по религиоведению. Его тонкие паучьи пальцы держали серебряный подстаканник, неразрывно связанный в моём сознании с душными купе и раздражающим громыханием колёс по рельсам. В стакане плескалась какая-то тёмная субстанция: то ли коньяк, то ли чай. – Наткнулся там на интересную мысль. Вот только послушайте…

И дальше приводилась цитата на немецком. Все задумчиво закивали. Немецкого никто не знал, это было видно, но все старались держать лицо. Я тоже. Как мне дали понять, я попала в это общество благодаря чертовской удаче и победе на конкурсе сочинений.

– Ваша идея весьма интересна, – заявила Вторая, облачённая в длинное платье в стиле «неоготика» (это что, корсет?). – А я недавно при свете полной луны гуляла по аллеям своей души и обнаружила там это вот простенькое стихотвореньице. С вашего позволения, господа, прочту. Написано в декадентско-постмодернистском стиле, ритмика, как у Маяковского, слог от Мандельштама, метафоры гумилёвские, образы байронические, отсылки на Сапфо, бессмертная идея – моя, место действия – мир киберпанка.

И она прочла произведение очень глубокое, блиставшее оригинальными рифмами «кеда-полукеда», «шло-пришло», «было-сплыло». Время от времени Вторая останавливалась, чтобы сделать глоток чего-то бордового из хрустального бокала: то ли вино, то ли компот. Слушатели тем временем могли наконец-то перевести дыхание, остановившееся от осознания гениальности данного произведения.

После этого настало время обсуждения:

– Экзистенциально!

– Что за семантика!

– Вот это экспрессия!

Я лишь кивнула, с многозначительным видом выпятив нижнюю губу. Что тут скажешь? Экзистенциально, разве что!

– Позвольте высказаться, – равнодушно произнесла Третья. В глазах Второй блеснула ненависть. – Я, как критик, хочу выразить свою профессиональную точку зрения. Говно это, а не стихотворение!

Вторая с диким воплем бросилась на Третью, толкнув её прямо в книжный шкаф. Поэтессу и критика погребло под лавиной учебников за девятый класс, творений Шекспира и Твардовского, Бальмонта и Чехова, методическими рекомендациями по проведению занятий по финансовой грамоте, которые, кстати говоря, так никто никогда и не провёл. Остальные заворожено следили за извечным противостоянием Творца и Критика.

Раздался звонок. Общество вздрогнуло. Вторая, сбрасывая с себя четвёртый том «Войны и мира» и выплёвывая карманный справочник юного натуралиста, панически воскликнула:

– Дашка, ты решила задачи?

– Нет, – ответила Третья, выползая из-под груды бумаг. – А ты Серый?

Первый отрицательно покачал головой. Его глаза расширились от ужаса.

– Что же делать? – снова воскликнула Вторая. – Химичка нас сожрёт!

Общество подхватило рюкзаки и бросилось вон из библиотеки.

Интеллектуалы познали философию, поэзию, историю и поняли об этом мире всё. Ничто не могло больше их удивить или порадовать, таковы были правила игры! Но познать учебник по химии за восьмой класс им, увы, так и не удалось!

День великого хаоса

К своим ста двум годам Сигмунда пережила уже очень многое, и ничто, совершенно ничто не могло её напугать, даже такое жуткое событие, как крупный семейный праздник. Нет, были в её жизни потрясения большего масштаба, не столь, конечно, опасные, но всё же её, героиню трёх войн и одной революции, задача выдать замуж разом двух внучек смущать совершенно не должна была. Двойная свадьба – какая чушь! Но раз уж близняшки выходили замуж за близнецов, к тому же своих троюродных братьев, семья единодушно поддержала эту идею. Пусть уж так, ей же в два раза меньше работы.

Сигмунда знала, что эти браки продлятся недолго. У Эдитты – максимум года три, у Раймонды – от силы шесть месяцев. Но это потом, а пока всё должно было пройти великолепно.

Она вспомнила свой собственный брак, мысль о котором не приходила ей в голову уже много лет. Две недели, да, столько прошло с первой брачной ночи до таинственного исчезновения её мужа, которому никто, в общем-то, не удивился. В магических семьях чья-то необъяснимая смерть не была чем-то из ряда вон выходящим. Некоторые даже удивились, что этот брак продлился аж столько, ведь всем было известно, как сильно Сигмунда Блэкморт жаждет заполучить власть над ковеном, а сделать это при наличии живого мужа она никак бы не смогла. От мистера Блэкморта ей осталась только стопка его восторженных любовных писем и пятёрка здоровых малышей, которых она родила девять месяцев спустя.

Вопреки популярному мнению, к исчезновению мужа она не была причастна, хотя никого и не пыталась разубедить. Пусть считают мужеубийцей, зато никто в первые двадцать лет правления даже не попытался оспорить её власть. А что касается пропавшего благоверного, то он, наверное, и по сей день наставляет на путь истинный заблудшие души в маленьком горном монастыре страны, которой нет ни на одной карте. И, надо думать, вполне счастлив.

Сигмунда зачесала назад длинные прямые волосы, делавшие её похожей на высокую заснеженную гору, и нанесла на запястья капельку любимых духов, уже более полувека украшавших её туалетный столик. Волшебным образом количество жидкости за эти годы не сократилось ни на миллилитр. Криво ухмыльнувшись своему отражению, старая ведьма сделал глубокий вдох, вздёрнула острый подбородок и вышла из комнаты. Тут же её окружил гул голосов.

– Бабушка, я испачкала свадебное платье!

– Попробуй уксус и настойку боярышника. – Она неторопливо спускалась по узкой винтовой лестнице, одной рукой чуть касаясь перил, а другой придерживая подол платья. Родственники нелепо скакали рядом.

– А Карина!..

– Извинись.

– Но ведь это она…

– Всё равно.

– Фотограф опаздывает!

– Значит, будешь хранить всё это в своей памяти.

– Не могу найти свадебную диадему!

– Я положила её на твою подушку, милая.

– Наш кондитер покончил с собой!

– Библиотека, четвёртый ряд, пятая полка справа, книга называется «Некромантия». Я заплатила ему вперёд, пусть только попробует не отработать сполна.

Всё вокруг вертелось в безумной свистопляске – танец без смысла и содержания. Сигмунда решала их проблемы легко и непринуждённо, потому что свои все успела выжечь с корнем за сто два года весьма проблематичной и неспокойной жизни.

– Бабушка, он отказывается на мне жениться!

– Напомни ему, чья ты внучка, дорогая, и о том несчастном случае со сбежавшим женихом твоей тётушки.

– Бабушка, он согласен!

– Ну вот и славно, любовь всегда побеждает.

Помирить, поссорить, разрушить, воссоздать, воскресить, убить… День, поистине насыщенный событиями для всех, кроме Сигмунды. Всё то же самое она делала на протяжении последних восьмидесяти лет своей жизни – суровая властительница ковена и почтенная мать-бабка-прабабка-прапрабабка семейства. Каждый божий день. Только сегодня всё это суматошней.

– Я свергаю тебя, Сигмунда Блэкморт! – Он стоял на нижних ступенях лестницы, до которых ведьма так и не успела добраться, затянутая в водоворот предсвадебных событий.

– Вальмонт, кажется, так? – пожилая леди прищурилась, будто пытаясь вспомнить. На самом деле она, разумеется, не могла забыть имени своего внучатого племянника, даже столь бездарного.

– Валентин. – Он гордо вскинул прыщавый подбородок. – Я свергаю тебя с места главы ковена, чтобы самому занять его. Я вызываю тебя на бой!

– По какому праву ты меня вызываешь? – Сигмунда чуть наклонила голову вперёд. Из какой-то щели выползла её домашняя сервалиха по кличке Анафема и потёрлась о ногу хозяйки.

– По такому, что одна и та же ведьма не может быть главой ковена больше пятидесяти лет согласно Великому закону.

– Что ж, должно быть, я запамятовала. – Она пожала плечами. – Ну, раз так, то я ухожу. Ты глава, поздравляю! А теперь пропусти. – Под гробовое молчание домочадцев ведьма величественно прошла мимо ошалевшего Валентина и опустилась в высокое кресло с прямой спинкой.

Сигмунда держала в одной руке чашку крапивного настоя с капелькой вытяжки из крокодила и свежей паприкой, а в другой – книжку «Жизиэль идёт на первый шабаш», и наслаждалась драгоценными минутами покоя. Правда, до первого шабаша Жизиэль так и не дошла: перед ведьмой выросла фигура Валентина.

– Ладно, можешь ты продолжать быть главой, – буркнул он.

– Что, только полчаса? – насмешливо спросила Сигмунда, отложив книгу в сторону. – Поздравляю, молодой человек, предыдущий продержался лишь семь минут. У вас хорошие шансы на успешную карьеру!

И суматоха пошла свои чередом.

Она стояла у алтаря в нежно-лиловой мантии и проводила брачный обряд. Ей нельзя было дать и семидесяти пяти в её-то сто два. Сигмунда была горда, действительно горда тем, какими чудными получились её отпрыски и прочие родственники, даже Валентин, хоть он тот ещё слюнтяй. Но семье этого знать ещё не полагалось.

Во время празднества она сидела в углу, попивая вино из мандрагоры, ею же и приготовленное. Сероватый кондитер вносил торт, звучала странная музыка дурной молодёжи, к ней то и дело подходили с поздравлениями и просьбами.

– Ба, я никогда не выйду замуж! – падая на соседний стул, плаксиво возвестила Марго, далеко не в первый раз. – Мне уже тридцать два!

– Твоя мать вышла замуж в пятьдесят.

– Не хочу в пятьдесят!

– Найдём кого-нибудь, можем и голема сделать.

– Не хочу голема!

– Он будет совсем как настоящий, даже лучше.

– Не хочу!

Сигмунда вздохнула, пригляделась. Вон он, в толпе гостей. Молодой, честный, юрист. Чуть глуповат, таким легко будет манипулировать, что очень хорошо. Невозмутимый, как покойник, для истерички Марго самое то. Лёгкое движение пальцев – и вот его заинтересованный взгляд уже обратился на самую младшую и самую некрасивую из её внучек.

Сигмунда откинулась на спинку стула, пригладила шерсть на загривке у плавно вскочившей на колени Анафемы. Многовато для одного дня даже для неё. Завтра придётся мирить новобрачных, хоронить кондитера, приводить в чувство пьяных гостей, благословлять на счастливую жизнь Марго и её нового ухажёра. И снова всё по кругу. Устала она. На покой не уйдёт, ни на вечный, ни на временный. Может, и в самом деле съездить в гости к мужу-монаху в горный монастырь страны, которой нет ни на одной карте? А почему и нет? В конце концов, всем нужен отдых, даже самым старым и могущественным ведьмам!

Трусливый лори

«Смерть – лишь одно из жизненных испытаний. Каждому, кто жил, под силу умереть».

Когда Ларри Фирсу было двенадцать, он встретил своего близнеца. Неведомый двойник смотрел на него яшмовыми жалостливыми глазками, чей тревожно-депрессивный взгляд нёс в себе молчаливый упрёк слишком большому и беспощадному миру. «Толстый лори» – прочитав обидную вывеску, Ларри впервые понял, кем был неведомый четвероногий предок, основавший его род. В шлифованных камушках полных безнадёги и отчаяния глаз мальчик узнал тот же извечно нервный взгляд, который ловил в зеркале каждое нерадостное утро. Он тоже был толстым лори, теперь это стало очевидно.

– Смотрите, да это же наш Ларри, – гоготнул отец, в бывшем почётная офисная крыса, а теперь не слишком преуспевающий бизнесмен, чинный и хохлатый, как попугай какаду, обитавший в соседней клетке. – Кто это тут у нас? Толстый лори? Да-да, точно он! Узнаю трусливый взгляд своего сынка!

– Толстый лори, толстый лори, – в один голос подхватили сводные братья Рики и Мики, которые хотя и не были близнецами, но тем не менее что внешне, что по характеру казались единой и донельзя противной личностью.

Ларри вжал голову в плечи и впервые в жизни усомнился в том, что его детская полнота рассосётся сама собой, как то обещала бабуля, подкладывая внуку очередной жареный пирожок.

Миссис Фирс воздержалась от комментариев. Как обычно, её голова, установленная на слишком длинную шею, была чуть наклонена влево, что сообщало вечно удивлённо приоткрытым губам и излишне широко распахнутым глазам, по-настоящему птичье выражение. Вот эта точно произошла от павлинихи.

В Ларриной личной системе все люди занимали строго определённое место животной иерархии. Говорили, что миссис Фирс так перекосило из-за какого-то там нерва, чему Ларри нисколько не удивлялся. Попробуй-ка сохранить хоть какие-нибудь нервы, когда у тебя вместо детей Рики и Мики с их дурацкими мультяшными именами – вроде Чипа и Дейла. Бурундуки, одним словом.

А собственная мать Ларри ушла сразу после его рождения, испугавшись серьёзных отношений, как однажды с привычной прямолинейностью объяснил ему отец. Кошка, что с неё взять: гуляет, где хочет, и надолго не задерживается. Почему она осознала всю серьёзность отношений, в которые влипла, только после рождения первенца, Ларри так никогда и не узнал.

Мальчик понимал, что, называя его Толстым лори, отец не собирался оскорблять, просто констатировал факт, честно и безапелляционно, как делал всегда, так что Ларри не обиделся. Да и прозвище не прижилось бы, не поддерживай он сам этот образ, называя себя, правда, не толстым, а трусливым лори, так как детский жирок, вопреки собственным его ожиданиям, сошёл на нет. А самоидентификация осталась.

Тогда же он впервые встретил Анжелу. На ангела она однозначно была совсем не похожа, скорее напоминала маленькую сморщенную грушу с извечно недовольно поджатым подбородком. Впрочем, это не помешало Ларри немедленно возвести незнакомку в ранг своей пожизненной любви. Справедливости ради стоит отметить, что волосы у Анжелы и правда были похожи на вычесанную овечью шерсть, даже опережая последнюю по пушистости и воздушности. Такая причёска, говорят, в моде там, на Небесах, но сама юная обладательница белокурого сокровища была слишком независима и упряма, чтобы соответствовать по душевным качествам каким-то там волосам и моде Небес.

С Анжелой они сошлись уже позже, когда оба стали взрослее. Тогда Ларри трусил уже беспробудно, о чём не уставал ему привычным безэмоциональным тоном напоминать отец: «Мы неудачники, Ларри. Я неудачник, а ты ещё больший, только я давно смирился, а ты всё ещё боишься это признать. Не трать время, сын, не жди хорошего от жизни». Чайный бизнес отца успел за это время провалиться в связи с тем досадным обстоятельством, что вскрылось, какие ещё травы продавал он под видом чая. Выйдя из тюрьмы, Фирс смиренно принял роль жиреющей домашней крысы кривошеей жены, которая, отпустив в свободное плаванье двух бурундуков, взвалила на свои жёсткие плечи деревянной вешалки груз стареющего тела благоверного. Кем она работала и где брала деньги, составляло ещё одну из загадок жизни Фирсов.

Трусливый лори побоялся взглянуть правде в лицо и признать свою неудачливость, поэтому и подошёл к Анжеле на той дискотеке, где она щеголяла красными лакированными туфлями и фирменным недовольным выражением лица. Ей здесь явно не нравилось, и это придало Ларри уверенности.

– Можно я тебя сфотографирую? – спросил он напрямую, и она зачем-то согласилась, хотя собственное обрамлённое тополиным пухом светлых волос лицо ей по итогу не понравилось.

Ларри тоже не был доволен тем, как сильно Анжела была непохожа на ту девушку, какой он её видел, с этим волнующимся недовольными складками поджатым подбородком и белёсыми бровями, сошедшимися короткошеими лебедями к переносице. Так, по крайней мере, он бы сам описал неистребимую хмурость её лба. Хоть она и была самой собой, всё-таки он её любил.

Как-то незаметно они съехались. Жили не то чтобы счастливо, не то чтобы в мире, но всё же эту постылую, полную скандалов, претензий и каждодневных разборок жизнь Ларри не променял бы ни на что. Он довольно быстро научился не перечить Анжеле, выработав золотую формулу, которую твердил регулярно, как мантру: «Да, дорогая, я полное ничтожество и хам, дорогая». И это на удивление хорошо работало.

Благодаря ли Анжеле или, скорее, вопреки ей, он добился успеха. Ларри, не посмевший принять свою злющую судьбу за аксиому и нерушимое правило, всё-таки последовал за мечтой, несмотря на всю её вопиющую глупость, и стал фотохудожником. Не наделённый особенным талантом к изобразительному искусству, он всё же видел в мире свою, особенную красоту, которую можно найти в любом теле, даже самом, на первый взгляд, уродливом. Именно этим он и занимался в своём творчестве, хотя и ненавидел, когда его называли таким пренебрежительным термином, ассоциирующимся с дилетантской вышивкой крестиком или кривыми подстаканниками из эпоксидки, но никак не с тем высоким искусством, которому посвяти себя Ларри Фирс, Трусливый лори. И он видел красоту даже в теле Анжелы, таком неприглядном, вечно недовольном и милом сердцу.

Второй фишкой Ларри было стремление сравнивать людей с животными, находить внезапных звериных предков у самых заурядных на первый взгляд личностей. Он и Анжеле подобрал архетип по её характеру: манул-альбинос. Тот же блёклый цвет, высокомерно-презрительный вид и вечное недовольство. А ещё – жизнь в постоянном риске, что тебе откусят руку, а то и всю голову.

Но не только возлюбленная стала музой для его творений. Гуляя по городу с камерой наготове, он вглядывался в лица прохожих, пытаясь уловить хоть малейшее, хоть самое незаметное и внезапное сходство. А если улавливал, то тут уже не останавливался, используя все слабые оттенки харизмы своей личности, чтобы упросить, уговорить, заставить человека дать согласие на фотографию. Если же таковое он не получал, то фотографировал, не спрашивая, исподтишка. Страшный он был человек, насильно обессмертивший сотни случайных прохожих в своих работах. И под именем Трусливого лори он даже снискал жгучую популярность в профессиональных и непрофессиональных кругах. Ему не хватило храбрости признать себя неудачником.

Но фотографий одних людей ему было мало. Нужны были животные, много животных, чтобы было с чем сравнивать человеческих подопечных. Одного зоопарка было мало. Тогда он решил отправиться в африканское путешествие, дабы в выжигающей роговицы сухой пустоте саванн наделать кучу незаурядных снимков зверей всех пород и мастей. Тогда-то его жизнь и повернулась круто, радикально и трагично. А ведь Анжела могла остановить его от рокового шага, бросив сухо и презрительно, как повторяла уж сотню раз за их совместную жизнь: «Куда ты лезешь, Фирс? Какая ещё Африка? Ты ведь трус, кишка тонка!» И он бы согласился с ней и никуда не поехал. Но она этого почему-то не сделала, видимо, впервые в жизни поверив в свою половинку. Зря.

Ларри всегда водил весьма посредственнои, в общем-то, не слишком удивился, когда его фургон, нагруженный аппаратурой и значительным запасом провианта (Африка, как-никак, всякое может случиться), с мерзким скрипом тугих шин по шишкастой, как руки подагрика, поверхности перевернулся и слетел в обрыв. Трусливый лори не справился с управлением на повороте – занесло, бывает. Чёрт бы побрал эти африканские дороги!

Знакомый страх, та опухоль, которая столько лет упорно разъедала его внутренности, теперь резко расширился, заполнив его всего, с макушки и до кончиков нервно подёргивающихся пальцев ног. В голове крутилась лишь одна мысль: «Мамочки, я же сейчас умру! Я не хочу, я боюсь!» Сокрушительный удар о камни выбил из водительского кресла (а ведь знал, знал же, что надо пристёгиваться!) и с противным треском приложил о землю. Сознание покинуло Ларри легко и радостно, даруя самозабвенную тишину и темноту. Последней мыслью угасающего разума было: «Мне страшно. Мне очень-очень страшно умирать».

* * *

Но Ларри не умер. Пришёл в себя уже на больничной койке шесть недель спустя. Запах лекарств, пресловутой Chanel No. 5 и сигарет, тонкое попискивание аппаратуры, а также песня I Will Survive Глории Гейнор, играющая где-то в отдалении, навели его на мысль, что он на родине и что Анжела где-то поблизости. Только она могла так смачно душиться и так бестактно дымить в палате умирающего.

Анжела сидела напротив, закинув ногу на ногу, и курила, всё так же щеголяя дико нездоровым цветом лошадиного лица. Да, это вытянутое сероватое лицо точно походило на лошадиное, как же это он сразу не сообразил!

Мысли прервала сама спутница его чуть было не угасшей жизни.

– Я ухожу от тебя, Ларри.

– Но почему? – едва прошелестел он сухими и непослушными губами. – Я ведь выжил с таким трудом.

– Твои травмы не были совместимы с жизнью, – ответила она, не глядя в его сторону. – Ты должен был умереть. Ты просто испугался. Ты трус, лори, – произнесла Анжела с нажимом, немилосердно вжала сигарету прямо в металлический подлокотник своего кресла и вышла, не оборачиваясь.

Так он понял, что теперь бессмертен и абсолютно одинок.

* * *

Умирали все. Все, у кого хватало на это смелости и совести. Отец умер той же осенью от инсульта, миссис Фирс – три года спустя, после того, как похоронила Рики и Мики, ушедших один за другим в мир наркозависимости, а потом и в мир иной. У Ларри же умирала только его любовь к жизни, и без этого не слишком-то сильная. Каждое утро он видел в зеркале одно и то же гладкое, как колено, цветущее, как японская слива по ранней весне, и недовольное, как у его дражайшей недоневесты, лицо, которое вот уже на протяжении семидесяти лет и не думало стареть. Старости он тоже очень боялся.

Творческая карьера, поначалу сделавшая стремительный прыжок вверх, быстро пошла на убыль, как только слухи о его чудесном спасении просочились в газеты. «Как корабль назовёшь, так он и поплывёт: Трусливый лори и правда оказался трусом» – гласили самые нежные и безобидные из заголовков. Волна хейта накрыла его своим зловонным кошмаром. Кому интересен художник, не способный смело взглянуть в лицо смерти? Настоящее искусство должно стать победой над нею, её преодолением, а не трусливым побегом, тут критика была неумолима. И Ларри отступил под её нажимом. Его выставки сворачивались, количество подписчиков в соцсетях неумолимо сокращалось, больше им никто не интересовался. Лишь изредка какой-нибудь случайный хейтер-дилетант оставлял ленивое «трус» в комментариях под его новыми постами.

Фирс закрыл все страницы, переехал в другой город и забыл о том, что когда-то собирался стать великим. Он знал, кто был источником для жёлтой прессы: тут уж, конечно, Анжела расстаралась, обиженная на то, что чуть не связала свою жизнь со слабаком. Её-то муж оказался мужчиной правильным и скончался через два года после свадьбы, вроде бы, тоже в автомобильной аварии разбился, оставив Анжеле двоих детей и неплохое состояние.

Лари ещё пытался фотографировать что-то для себя, но делал это реже и реже. Какой смысл, если его работы всё равно никто и никогда не увидит, а сам он больше не получал от этого удовольствия? Жизнь исчезла из его фотографий, как и из него самого. Да и смерти тоже не было. Он просто существовал в двадцати метрах своей квартирки, живя на случайные заработки фотографа-фрилансера. Ничего серьёзного, ничего настоящего.

Ларри честно пытался умереть. Несколько раз просто ложился на диван и ждал, пытаясь угомонить отчаянный долбёж никак не желающего останавливаться сердца о стенки грудной клетки. Он внушал себе, что бояться смерти глупо, что нет ничего более естественного и придающего смысл его бессмысленной жизни, но всё без толку. Смерть не приходила, в отличие от мандража. Трусливый лори всё ещё боялся. И в голове у него звучал спокойный и холодный голос отца: «Я же говорил, что ты трус и неудачник. Даже этого не можешь сделать, даже на смерть не способен! Я-то смог». И крыть было нечем.

Жизнь вокруг него потихоньку исчезала, только он оставался прежним, молодым до ужаса.

Однажды Лари пришёл навестить Анжелу, жившую, как он выяснил, в доме престарелых, куда её поместили подросшие детишки от двух браков. Дважды вдова подняла тяжёлый взгляд потухших глаз на смятом недовольном лице. Её волосы стали реже и ещё белее, чем Лари помнил, спина – чуть кривее, но в остальном она осталась прежней. Всё так же курила свои сигареты с тягучим сладковатым запахом и носила Chanel No 5, которая укрывала её высушенное годами тело больше, чем старушечья одежда, на удивление ей шедшая.

– А, ты, Лори? – сказала она равнодушно. – Всё ещё жив и молод?

Он кивнул неуверенно, переминаясь с ноги на ногу. Протянул ей букет чертополоха, знал, что оценит. Анжела приняла подношение, и даже что-то похожее на улыбку исказило её губы.

– Мы могли бы быть счастливы, Ларри, но ведь ты не смог умереть!

Сама она скончалась через полтора месяца после этого разговора. От вредности. Надгробие увенчала та самая фотография, с которой и началось их странное знакомство.

* * *

– Эй ты, хомяк, – сказала Смерть, вырисовавшись за спиной Ларри, пока тот брёл по проезжей части, глядя в никуда. – Не устал бегать от меня?

– Ась? – спросил он, во все глаза пялясь на внезапную спутницу. Теперь Лари как никогда был похож на лори.

– Да, говорю, всё никак не доберусь до тебя, маленькая ты обезьяна. Давно бы уже пора на тот свет, а ты всё стесняешься. Я такое упрямство ценю, но надо и честь знать, не думаешь?

– Да я бы с радостью, – рассеянно произнёс Ларри, – но не получается! Ничего у меня не получается.

– Это ерунда, – решительно отрезала Смерть, скалясь белокостной улыбкой. – Сейчас пойдём выпьем кофейку – а я знаю одно хорошее местечко, – расслабишься, перестанешь меня бояться, а там уже и отчалим в Небытие. По рукам?

– По рукам, – девяностопятилетний юноша счастливо улыбнулся. Страх отступил, он больше не был Трусливым лори, а просто толстым лори.

Через полчаса по шоссе прошла размеренной походкой Смерть, неся на сгибе костлявой руки пучеглазого зверька, крепко вцепившегося длинными пальчиками в крошечный фотоаппарат. Ведь смерть, в конце концов, лишь одно из жизненных испытаний.

Десятая жизнь кота Бориса

Жизнь первая. Осталось восемь

Эх ты, Борька! Убил крысу, притащил её домой, в хозяйский трактир. А зверюга-то была блохастая, и чума сожрала город. Тебя тоже сожрали с голодухи. Эх, Боря-Боря, что же ты наделал, негодный кот!

Жизнь вторая. Осталось семь

Ты сильно поцарапал ловца бродячих животных, который пытался тебя увезти. Итог: заражение крови и смерть. Он троих детей в одиночку воспитывал, в детский дом они попали. А ты свою жизнь на живодёрне окончил. Жалко тебя, Боря!

Жизнь третья. Осталось шесть

Взяла тебя, Боря, с улицы старушка одинокая. Много у неё дома кошек было. А ты в тот же день лужу на полу сделал. Бабка не заметила, поскользнулась, ударилась головой. Её только через два месяца нашли.

Кошки все разбежались. А тебя, Борька, бомжи прирезали. Просто так, развлечения ради. Бедный глупый кот!

Жизнь четвёртая. Осталось пять

Хозяин твой был алкоголиком. Кормить тебя забывал. А ты всё крутился около его волосатых ног, ходить мешал. Вот он однажды и споткнулся о тебя. Пьяный был, выпал в окно. С девятого этажа. Только кошки всегда приземляются на четыре лапы.

А ты всё равно с голоду в пустой квартире подох. Сам видишь, лучше тебе не стало!

Жизнь пятая. Осталось четыре

Ничего такая жизнь. Хозяева были, люди приличные. Не богатые, но и не совсем нищие. Кормить не забывали, лоток чистили исправно. Ты отжил свои одиннадцать кошачьих лет, да и помер от старости. Впустую прошло, да что вам ещё кошкам надо?

Жизнь шестая. Осталось три

Жил, как все коты, никому не мешал, никому не пакостил, пока хозяин от скуки не начал с тобой смешные видео снимать, да в интернет выкладывать. Ему – деньги, подписчикам – хорошее настроение. А ты, собственно говоря, ничего не делаешь. Звезда ты у нас, Борька, звезда!

Жизнь седьмая. Осталось две

Ты, Борис, теперь король! Хозяйка твоя – известная певица. Только в жизни у неё всё не клеилось. Депрессия, наркотики, думала с собой кончать. А нет, подобрала на улице котёночка, стала о нём заботиться. Вот и выбралась изо всей этой грязи. И тебе хорошо, долгую жизнь прожил, сытную. Ничего, собственно говоря, не сделал, а всё равно молодец!

Жизнь восьмая. Осталась одна

В проводке что-то замкнуло, пожар дома начался, пока хозяева спали. А ты не свою шкуру спасать бросился, орать начал во всё горло, людей разбудил. Никто не пострадал, даже дом не сгорел, пожарные быстро приехали. До конца жизни хозяева тебя благодарили за спасение. Умница, Боря, хороший котик!

Жизнь девятая. Больше не осталось

Хозяйская дочка во дворе играла. Мяч выкатился на дорогу, она за ним и побежала. А тут как раз машина из-за угла выехала. Ты бросился под колёса, сам погиб, а девочка спаслась. Герой ты у нас, Борис, настоящий герой!

Вы достигли нового уровня. У вас есть восемь попыток.

Жизнь первая. Осталось семь

У твоих родителей, Борис Борисович, не было ни фантазии, ни желания заниматься твоим воспитанием. Поэтому ты практически жил на улице, воровал с пяти лет, а в двенадцать стал главой настоящей банды. В шестнадцать ты застрелил беременную женщину во время ограбления банка. В восемнадцать умер от передоза.

Эх, Борис Борисович! Поганый ты человек!

У тебя осталось семь попыток.

Слепой судьбе глаза не нужны

Книги были единственным, что имело значение. Из книги рождались и книгой же становились после смерти. Вместо смерти. Родители годами писали истории, чтобы из свежей рукописи появилось дитя с заранее уготованной судьбой, которая, впрочем, далеко не всегда воплощалась в реальность, изрезанная и переделанная всякими непредвиденными или вполне ожидаемыми обстоятельствами. Задавалась лишь начальная точка истории человеческой жизни, а дальше возможны были разночтения. Никогда не знаешь наверняка, в какую сторону пойдёт главный герой жизни, ведомый неистовым характером.

Умирая, каждый член семейства превращался в книгу. Чем богаче и праведнее была душа, тем более роскошные узоры украшали её корешок, а чем насыщеннее жизнь – тем больше страниц вмешалось под твёрдой обложкой. И речи здесь не шло о событийной основе, о фабуле судьбы, ведь можно прожить ярко и полноценно, не покидая стен собственного дом или черепной коробки, путешествуя по мирам воображения, гуляя среди мыслей и великих идей. Дети усопшего аккуратно ставили книгу в огромную библиотеку, составляющую самое сердце особняка, откуда любой потомок мог взять её, чтобы с уважением и вниманием ознакомиться с жизнью и душой своего родственника.

Вместо семейного кладбища у семьи Кифаса была библиотека, а порча книги каралась самым страшным способом – посмертным сжиганием уже твоей истории. Впрочем подобные крайние меры ни разу не применялись. Разве рискнул бы кто-то целой книжной Вечностью в угоду собственной глупости или неосторожности? С книгами обращались очень аккуратно, как с любимыми людьми, трепетно и нежно.

Когда родилась Коринэ, единственная дочь и наследница Ингама Кифаса, родители с ужасом обнаружили, что её глазницы совершенно пусты. В семье, где выше всего ценилось прочтение наибольшего количества предков, а основной целью жизни было – написать истории своих детей, дабы дать продолжение роду во всей его красе, рождение слепой дочери стало настоящей катастрофой. Безутешен был любящий отец. Он потратил много лет и усилий, вложил весь свой талант, чтобы написать историю для дочери, на вторую ему не хватит уже ни лет жизни, ни воображения. Коринэ должна была стать его единственным ребёнком. Теперь род Ингама обречён был прерваться, как обрубались уже не единожды безграмотные ветви большого семейства Кифаса. Без детей, без наследия, без истории.

Бабки, читавшие все книги в библиотеке, истории будущих поколений и поколений ушедших, посовещавшись, пришли к выводу, что не могут вспомнить, чтобы хоть где-то среди многотысячной истории Коринэ Кифаса упоминались глаза. Не было описано ни их цвета, ни формы, нигде не сказано, что девушка посмотрела, бросила взгляд или увидела что-то. Ингам, тщательно составлявший судьбу дочери, щедро наделявший её всевозможными счастливыми подробностями, радостными деталями, большими и маленькими победами, попросту забыл такую мелочь, как глаза. Но жизнь не прощает небрежности.

Он поцеловал спящую дочь в сомкнутые веки, поднялся в свою комнату, опустился на колени и долго раскачивался из стороны в сторону, оплакивая своё горе. Через три дня жена подняла с пола толстый томик стихов в бархатном переплёте, расписанном золотом, и поставила его на самое видное и почётное место семейной библиотеки. После смерти Ингам стал поэмой, прекрасной и печальной.

А девочка так и осталась расти без отца да и, в общем-то, без матери. Сурима Кифаса из всех сил пыталась полюбить дочь, ставшую невольной причиной гибели обожаемого ею мужа, но так и не смогла. Один лишь взгляд на пустые глазницы Коринэ приводил женщину в отчаяние, так что она почти швыряла дитя в кроватку, и убегала в другой конец дома, чтобы обильными слезами смывать с лица своё горе и свой позор. Немного такой жизни выдержала она, бедняжка. Постоянные погружения в жалость к себе, к мужу, к их несчастному ребёнку добили хрупкую Суриму, которая так и не смогла по-настоящему полюбить незрячую дочь.

И мать умерла через год после рождения Коринэ, тихо ушла, став тоненькой, полупрозрачной книжкой из рисовою бумаги в сиреневом переплёте, повествующей и трагической и романтичной истории женщины, выданной замуж за нелюбимого и погибшей от любви к нему же. Эту брошюрку сестра Ингама положила в отдельный прозрачный ящик книжного шкафа, чтобы не испортить хрупких страниц. Редко кто осмеливался взять в руки историю Суримы Кифаса, столь возвышенной своими невероятными страданиями.

Коринэ же осталась без глаз, без судьбы, без отца и без матери, на попечении многочисленных дальних и близких родственников, которые все вместе жили в одном семейном особняке дома Кифаса, ютились к фамильной библиотеке. По наставлению тётушки девочка научилась плотно смыкать веки, чтобы не пугать окружающих клубящейся тьмой своих пустых глазниц, в каждой из которых разверзалось по бездне. Мало кто решался заглянуть туда, так что Кора привыкла скрывать своё уродство.

Никто особенно не заботился о её воспитании и образовании. Куда же ей с таким изъяном рассчитывать на удачное замужество? Да хоть на какое-нибудь замужество. Посвятить себя какому-нибудь делу девочка тоже не смогла бы. Чем же может заняться незрячая? Разве что лепить горшки из жирной глины этих земель. Но не пристало девушке из столь знатного рода, пусть даже неполноценной его части, марать руки в грязи. Так и предоставили её самой себе, позволили бесконечно бродить по дому, осторожно держась за стены, и играть с многочисленными детьми семейства Кифаса, если те не отталкивали слепую сестру.

Много времени Коринэ проводила в библиотеке, и хоть сама она не могла прочесть ни строчки, ей нравилось прикасаться к книгам, брать их на руки, баюкать, будто детей, гладить пальчиками бархатные и кожаные корешки. Сначала её боялись оставлять с книгами наедине, но заметив, что девочка предельно аккуратна со своими предками, позволили ей общаться с ними подобным образом. Пусть уж развлекается маленькая калека.

Особенно Кора любила томик отца. Поймав одну из бабок за длинный рукав широкого халата, она оттащила её в библиотеку и заставила прочитать отца вслух от корки до корки. Щурясь и с трудом разбирая буквы, старуха справилась с этой задачей за несколько недель, сумев извлечь Ингама Кифаса из его второго тела. Коринэ внимательно выслушала всю поэму и запомнила её наизусть, приучив себя повторять услышанные строки каждый вечер перед сном, чтобы легче было засыпать в воображаемых отцовских объятиях.

Потом она увлеклась резьбой. Непонятно, кто и из каких-таких необъяснимых и неподдающихся обычной человеческой логике соображений дал слепой девочке нож, но она научилась мастерски с ним управляться. Её фигурки были исполнены в такой изящной манере и так правдоподобно передавали жизненные красоты, которых Коринэ уж точно не могла увидеть в силу своей полной слепоты, что домочадцы только диву давались. Откуда этот не её опыт? Где могла она взять такие образы?

Правда, не долго длилось это увлечение. Вскоре Ган, старший брат Ингама, решительно потребовал отобрать у Коры нож и прекратить опасные игры. А раз уж девочке так хочется заняться каким-то делом, то пусть уж лучше сядет вместе с бабками ткать ковры и петь песни. Девушка подчинилась воле дяди.

Целыми днями она училась искусству ткачихи. Её узоры, сначала путанные и дикие, напоминающие безумство необузданных лесов местностей, где она никогда не бывала, со временем обрели чёткость и образность. Ей далеко не сразу удалось так подбирать и сплетать нити, чтобы они вырисовывались ровными линиями, но через какое-то время Коринэ постигла и эту науку, как постигла искусство резьбы. Правда, она не пела. Помимо зрения, судьба обделила её и музыкальным голосом. Лишь изредка девушка принималась мурлыкать нараспев стихи из отцовского тома.

Коринэ Кифаса шёл на тот момент уже шестнадцатый год. Тёмные свои волосы она заплетала в три тяжёлые косы, по одной на каждый из возрастов женщины, как обычно это делали в её краях. Когда возраст проходил, одну из кос обрезали, чтобы носительница причёски не забывала, как течёт её время. Но девушка знала, что так и отходит всю жизнь «троекосой», ведь познать таинство брака и любви ей так никогда и не будет суждено.

Мастерство её росло с каждым днём и теперь ковры Коринэ были украшены такими невероятными и замысловатыми узорами, что окружающие лишь диву давались. Люди, звери, другие города и страны, о которых девушка не могла иметь ни малейшего понятия. Среди вытканных ею фигур узнавались члены семьи, соседи и прочие горожане. И так похожи были герои её сюжетов на свои живые прообразы, что родственники не переставали удивляться: откуда Коринэ могла так точно узнать внешность своих натурщиков? Единственное, ни у кого из них на лице не было глаз, даже пустых глазниц, как у самой девушки. Видимо, она не считала эту часть тела чем-то настолько незаменимым.

Вскоре начали замечать, что сюжеты её работ приняли скверную привычку исполняться в точности. У бездетной, как считалось, соседки Ады родился наконец хорошенький ребёнок. Жена главы города и правда была застигнута со своим любовником в кровати супруга, а бедняк Рушка, что жил на самой окраине с восемью дочерьми, нашёл древний клад в своём огороде.

Горожане оживились. Целые толпы направились к дому Кифаса, чтобы узнать свою судьбу. Всем хотелось увидеть собственными глазами будущее, заключённое в переплетении нитей. Предприимчивый дядя Ган быстро сообразил брать плату за знания, столь ценные для каждого человека. И брать в десять раз дороже за покупку ковра, чтобы никто не узнал грязных секретов завтрашнего дня.

Одним июньским утром Коринэ создала особый ковёр, потрясший своим исполнением большое семейство. Все сразу же узнали три фигуры, изображённые на полотне. То был Великий Правитель, Песчаная Женщина и сама Коринэ, стоящие в гостиной дома Кифаса. Стало понятно, что пора готовиться к приходу гостей.

В самом деле, не прошло и нескольких дней, как Великий Правитель вместе со своей прекрасной наложницей проездом оказались в их городе. Услышав о девушке, умеющей воплощать несуществующее в материальное, они решили навестить её дом. Песчаная Женщина, дитя бескрайней пустыни, тоже добывала удивительные знания из ничего, чем и заслужила любовь и уважение своего господина. Её носили на руках в огромной золотой клетке, уставленной роскошной мебелью, чтобы обеспечить полный покой и все возможные удобства любимице Правителя.

Когда вся пышная свита заполнила собой дом Кифаса, который сразу будто бы съёжился в волнении и почтении перед наплывом столь знатных гостей, золотую клетку двенадцать сильных рабов поставили прямо перед Коринэ, сидевший, опустив голову, на полу. Песчаная Женщина поднялась со своего ложа и подошла к прутьям клетки. Тонкая полоска песка тянулась за ней следом, а шаги её босых ног напоминали шелест барханов.

Женщина внимательно оглядела девушку, окружённую своими коврами, жестом попросила поднести поближе тот, что изображал их с Великим Повелителем приезд. Долго она молчала, изучая работу Коры, и все молчали вслед за ней. Потом она отошла на середину клетки, взмахнула рукавом своего золотого одеяния, и вслед за движением её руки рассыпались золотые искры. Песчаные завихрения упали на пол, и женщина внимательно вгляделась в сложившиеся узоры.

– Ты не провидица, – сказала она наконец. – Я вижу будущее, прошлое и настоящее. Ты же не видишь ничего. Ты его создаёшь. Твоя слепота не позволяет тебе изучать этот мир, но ты можешь менять его с помощью своего ткацкого искусства. Ты не предсказываешь события, ты их вызываешь. Ты не предсказала визит Великого Правителя, ты призвала нас сюда. Мой господин, – произнесла она, обращаясь к своему хозяину, возьми эту девушку в свой дворец. Она поможет тебе достичь того величия, а котором ты мечтаешь.

Великий Правитель, как всегда, внимательно прислушивающийся к словам своей мудрой наложницы, согласился с ней и на этот раз. Коринэ была передана в собственность правителя страны вместе со всеми своими коврами.

Она не жалела о том, что приходится покидать родной дом, который никогда не был ей по-настоящему родным. Жаль ей было лишь двух книг, томящихся на полках семейной библиотеки: Ингама и Суримы Кифаса. Отца она знала наизусть, а вот к матери ей так и не дали притронуться, но их близость укутывала её душу в тёплое осознание, что и она некогда была нужна на этом свете. Теперь же приходилось смириться с разлукой и вечным одиночеством. Семье Кифаса щедро заплатили за потерю столь ценной своей части, так что дядюшка Ган не стал возражать против отъезда Коринэ. Только старухи оплакивали утрату любимой внучки и правнучки, которая полюбилась им за годы совместной работы своим усердием и спокойствием.

Кору посадили в одну клетку с Песчаной Женщиной и увезли в столицу. Всю дорогу провела она в беседах с наложницей Великого Правителя. Та рассказывала, как выросла в пустыни, рождённая из самого горячего её песка, без отца и матери, как плясала среди барханов и читала истории и судьбы в переливах песчаной бури. Как попала в плен Королю Пустыни и как он принуждал девушку помогать ему в его жестоких и грязных делах. Как пал Король Пустыни перед могучей силой Великого Правителя. Как милостивый господин взял её в свой дворец и сделал своей правой рукой, мудрой советницей, знающей всё. За время поездки женщины стали настоящими подругами, ведь им предстояло работать вместе ради блага своего народа.

Так и стала Коринэ Кифаса третим лицом в стране. Она жила в роскошных покоях в окружении множества слуг, которые предугадывали каждое её желание, носили по дворцу в роскошном паланкине, а самые красноречивые певцы и сказители в красках описывали ей убранство дворца и всё происходящее вокруг, полностью заменив девушке отсутствующее зрение. Целые дни Кора проводила рядом с правителем и Песчаной Женщиной. Последняя рассыпала пески по полу своей клетки и, всматриваясь в них, давала советы своему господину, как лучше поступить, чтобы привести их страну к величию, а Коринэ ткала ковры, переплетая нити судеб и реальностей. И вскоре маленькая жаркая страна начала расправлять крылышки.

Раздвигались границы, насаждались новые законы, прибавлялся политический вес. Всему миру пришлось считаться со словом Великого Правителя, ведь его армии были непобедимы, а действия точны и решительны. Эта троица была неудержима, и наверное, так и захватила бы все земли от южных морей и до северных гор, но Коринэ начала терять силы.

Её ковры по-прежнему были красивы и искусны, и занимали порой целые комнаты, так много нужно было вместить в них воли правителя. Но воля его неизменно искажалась и трактовалась не так, как ему бы хотелось. Впервые его армии узнали, что такое поражение. Территории отрезались, словно движением огромного ножа, и хоть потери были в общем масштабе были не так уж трагичны, Великий Правитель впервые призадумался, чего ради страдает его народ? Не ведёт ли он, желавший поставить на колени весь мир, свою империю в бездну? Не обрекает ли на погибель, как пали до неё столько других амбициозных и жадных цивилизаций?

К тому же, новые беды постигли Великого Правителя: он просил Кору сотворить для него сына, смелого и милосердного, как он сам. Но в положенный срок его супруга разрешилась от бремени маленькой хорошенькой девочкой, и это стало полной неожиданностью для повелителя, который привык, что его желания сбываются так, как ему того хочется. И хотя малышка была прекрасна, как полная золотая луна, Великий Правитель погрузился в мрачные размышления: уж не прогневались на него боги за гордыню, раз даже его главная помощница, которая ни разу не подводила его за эти годы, оказалась бессильна перед лицом их воли.

И поумерил Правитель свой завоевательный пыл, направив силы на процветание своего народа, раз уж новые земли не даются ему больше с такой лёгкостью. Строились новый города, развивалось образование, росли семьи. Страна, пусть и не разлилась на весь материк, как чернильное пятно по карте, но точно стала одной из самых богатых и развитых.

И лишь Коринэ Кифаса и Песчаная Женщина знали, в чём причина его поражений. Каждый день они подолгу беседовали, сидя клетке наложницы Правителя. Предсказательница полулежала на кушетке, попивая пряный напиток из украшенной камнями драгоценной чаши. Коринэ устроилась на подушках на полу и расчёсывала роскошные локоны маленькой дочки Повелителя.

– Когда ты уходишь, Ткачиха? – спросила Песчаная женщина, полуприкрыв глаза.

– С наступлением нового месяца, – ответила Кифаса, которая глаз не открывала никогда.

– А Повелитель знает?

– Нет, конечно, нет. Но он и не стал бы меня останавливать, ибо теперь считает совершенно бесполезной.

– Иногда это очень хорошо – быть бесполезной. Или считаться таковой.

– Я тоже так думаю, – просто заметила Коринэ, чьи три косы заметно посветлели и поредели за долгие годы службы.

– Куда теперь отправишься? – спросила Провидица так, будто и не знала сама.

– Найду какой-нибудь тихий город, буду ткать ковры. Обычные, без судеб и узоров. Мои силы и правда изрядно иссякли за это время.

– Тебя ждёт хорошая, достойная старость, – кивнула Песчаная женщина. – Ты много трудилась и сделала свой народ великим. И вовремя смогла остановиться. И остановить его.

– Ты же сама мне сказала, что нужно делать, – пожала плечами Коринэ. – Ты увидела, кем он станет, если не прекратит идти туда, куда идёт.

– Да-да, мы предотвратили восхождение нового тирана, в которого господин постепенно превращался, а сын его стал бы ещё более жестоким и деспотичным, чем отец. Мы остановили реки крови, спасли сотни тысяч невинно страдающих душ, не дали ему запятнать свою репутацию бесконечной жаждой завоеваний всё новых и новых территорий любой ценой. Пусть же в памяти потомков он останется Великим Правителем, а не жестоким и кровожадным. И дочь его станет великой и мудрой повелительницей своему народу.

– Да будет так! – кивнула Коринэ Кифаса.

С началом месяца она навсегда покинула дворец и уехала в маленький тихий городок, где открыла свою собственную лавку ковров. Её изделия продавались хорошо, но былого успеха она не имела, ведь теперь она ткала обычные ковры, красивые и мягкие, но никак не влияющие на ход истории. Но она не искала успеха и славы. Она просто хотела дожить свой век, прежде чем превратится в пёстрый томик хороших сказок, половина из которых будет правдой, а половина станет ею однажды. Она просто хотела превратиться в книгу, как и все, принадлежащие роду Кифаса.

Шлюха в постели

«Я проститутка. Список оказываемых мною услуг выходит за рамки стандартных для этой профессии: я не только ублажаю в постели, но и занимаюсь домашним хозяйством, воспитываю детей, укрепляю социальный статус своего клиента и служу роскошным ему украшением. За это мой клиент, называемый мужем, платит мне, не скупясь. И хотя общество считает, что действую я полностью в рамках закона и морали, сути моей это не меняет: я шлюха…» – так думала Джозефина Манро, сидя, поджав колени к груди, в эркере своего богатого дома на Эмбер-стрит.

Женщине было двадцать восемь лет, и она мучительно переживала самый расцвет никому теперь не нужной красоты. Она имела всё: привлекательность, острый ум, выдержку и достоинство настоящей леди, богатого мужа, которого любила до безумия, тройку очаровательных детишек. Не обладала Джозефина лишь одним: сердцем своего благоверного.

Что же тут поделаешь, наградила жизнь беспутным супругом! Слухи о его похождениях долетали до миссис Манро ещё до вступления в брак, но тогда она подумала: ничего, перевоспитаю. О, эта милая женская наивность, внушающая юным леди фантазию, что козла можно перевоспитать в племенного жеребца! Многим дамам нравится тешить своё неуёмное тщеславие мыслью, будто их трудами неотёсанный булыжник, вошедший с ними в брак, превратится со временем в чудесный самородок, который не стыдно явить миру с пометкой «мистер мой супруг». Нет, мало какая леди способна вырастить поистине благородного мужа из своего. И в этом Джозефине пришлось убедиться на собственном горьком опыте.

Эдуард Манро блудил по-страшному. Сначала, правда, он пытался скрывать похождения от жены, но тонкий аромат женских духов, грязные сплетни, переданные сочувствующими подругами, кружевное бельё, найденное в его кармане, красноречиво повествовали молодой миссис о бездне порока, в которую стремительно проваливалась её вторая половинка. И ничего существенно не изменилось за десять лет их брака, исключая тот факт, что любимый перестал прятаться, почти в открытую рассказывая супруге о своих приключениях. Джозефина страдала. Она знала, что мужья частенько ходят налево, и, в общем-то, общество не находит такие интрижки чем-то особенно зазорным. Даже многие жёны смотрят сквозь пальцы на поведение благоверных, более занятые исполнением прочих своих обязанностей. Но от всех прочих жён миссис Манро отличало одно немаловажное обстоятельство: она-то своего супруга любила.

Она поняла бы, будь там серьёзное чувство к другой даме. Смирилась бы, проводи он время с достойными женщинами. Но ведь её мистер слыл завсегдатаем практически всех домов терпимости, какие только были в Лондоне, и якшался с этими грязными тварями! Нет, такого Джозефина простить не могла!

И чего он только ищет в объятиях таких женщин? Они ведь не любят его, как она, в чём же прелесть тогда этих связей? Что такого они делают в постели, чего она не может? Джозефине твёрдо вдолбили с младых ногтей: настоящая леди должна всячески избегать исполнения супружеского долга, а если уж случится такое, то во время близости ей надлежит молча лежать, не двигаясь, и считать цветочки в узоре расшитого балдахина брачной постели. Настоящий джентльмен твёрдо знал: связь с женой – исключительно ради наследников, а для удовольствия существуют бордели и их прелестные обитательницы. Но миссис Манро начала понимать, что с этой системой явно что-то было не так.

Наверное, мужа именно их постельная жизнь не устраивала, ведь во всём остальном Джозефина была идеальна. Что ж, довольно жалеть себя! Сегодня она решилась действовать. Если уж она не умеет ровным счётом ничего, кроме как молча лежать и считать секунды до завершения сего неприятного действия, то стоит поучиться чему-нибудь у профессионалок. Она знала, что её план кощунственен и аморален, но на что только не пойдёшь ради любви, верно?

Первым делом миссис Манро наведалась на Холивелл-стрит и тайком прикупила там несколько эротических романов и неприличных картинок, которые внимательно изучила, то краснея, то бледнея. Романы не принесли особенной пользы, лишь вызвали досаду на грубость слога, бедность лексикона и отсутствие стилистических украшений, что для неё, женщины изысканного литературного вкуса, было недопустимо. Такого мусора она ещё не читала и была бы рада, если бы не пришлось и впредь. Рисунки послужили лучше, но ненамного, дав лишь общее представление о разнообразии положений тел и выражений лиц, но инициатива, кажется, везде принадлежала мужчине, а как предложить мужу такое, Джозефина не знала. Тогда с тяжёлым вздохом она решила приступить к самой страшной части своего плана.

* * *

Бордель «Цветы неугасимой страсти» миссис Манро выбрала из-за поэтического названия, а также по причине стратегического расположения на противоположном конце города, так что риск встретить кого-то из знакомых по пути в это грязное место был минимален. Джозефина облачилась в чёрную накидку и спрятала лицо в складках капюшона, чтобы наверняка исключить возможность неприятного инцидента. Переведя дыхание (экипаж бросила на въезде в узкую улочку и остаток пути пробежала), трижды постучала в дверь.

– Да-да, – ответил мелодичный голос.

– Я хочу видеть хозяйку, – проговорила она, заикаясь.

– Мадам Афродиту? – уточнила девушка.

– Да, её, – чуть поколебавшись, ответила Джозефина.

Дверь открыла девушка в одном корсете, украшенном жёлтыми лентами, и нижней юбке. Она с интересом уставилась на посетительницу, но вопросов больше не задавала и провела гостью наверх. Миссис Манро с некоторым испугом рассматривала красные портьеры, бархатную мебель и зеркала в золочённой раме. Всё это было так безвкусно и так зачаровывающе! То и дело на их пути встречались полуголые девицы под руку с редкими в это время дня кавалерами. Женщина старательно отводила глаза от тел жриц любви.

Комната хозяйки не отличалась по обстановке от всех прочих помещений. Мадам Афродита приветствовала посетительницу дружелюбной улыбкой.

– Присаживайся, дорогая, – она приглашающим жестом махнула в сторону обитого красным бархатом пуфа. – Ты хочешь устроиться ко мне? Давно гуляешь? Дурных болезней нет? Впрочем, это наш доктор легко выяснит. В каком борделе работала раньше?

– Нет, нет, – торопливо замотала головой Джозефина. – Я здесь вовсе не для этого.

– А для чего же тогда? – изумилась хозяйка.

– Я… – она слегка замялась, – я хочу, чтобы вы меня научили ублажать мужа.

Тонкие брови мадам Афродиты взлетели вверх.

– Да, – сказала она после заминки, – нынче леди стали более прогрессивными, чем в мои времена.

– Так вы поможете? – с надеждой спросила миссис Манро. – Я заплачу.

– Ладно, – чуть поразмыслив, согласилась маман, – возьму, только деньги вперёд. Я проведу вас в комнату к Элоизе, посидите в шкафу и посмотрите, как она работает. Не надо смущаться, никто ничего не узнает. А вашему мужу очень уж с вами повезло, миссис. Надеюсь, он это понимает.

* * *

Вот так и началось обучение Джозефины премудрому искусству ублажения мужчин. Почти каждый день она облачалась в свой чёрный плащ и отправлялась в гости к мадам Афродите, не особенно заботясь, обратит ли внимание муж на её непривычное отсутствие. Обычно в эти часы мистер Манро пребывал в таких же заведениях, что и она, но с иными целями.

Она и сама не заметила, как эти занятия начали её по-настоящему увлекать. Постепенно стыдливый румянец перестал пятнать нежные щёчки. Теперь она подглядывала за работой жриц любви с интересом, с азартом, а выслушивая наставления хозяйки борделя, не стеснялась задавать вопросы и делать пометки в записной книжке. Через месяц она стала настоящей профессионалкой. В теории.

– Что ж, дитя моё, я рассказала тебе всё, что знала сама, – подытожила, наконец, мадам Афродита. – Иди же радовать своего супруга. И помни: в нашем деле главное – страсть и самоотдача.

И в эту ночь Джозефина впервые решилась применить свои навыки в деле.

* * *

– Где ты этого набралась, шлюха? – вскричал муж и наотмашь ударил её по лицу. – Где, я спрашиваю?

В глазах потемнело, а потом из груди вырвались рыдания обиды, боли и разочарования.

– Думаешь, я не знаю, что ты уходишь каждый вечер неизвестно куда? Думаешь, мне ничего не рассказали? Кто он, кто твой любовник, а? Назови мне имя этого мерзавца!

– Я… я не…

Но Эдуард ничего не желал слушать, ослеплённый собственной злобой.

На следующий день Джозефину вышвырнули из дома, как побитую собаку, и она поплелась прочь, не зная, что делать дальше и куда идти.

* * *

Мадам Афродита приняла её дружески.

– Ну что, деточка, понравилось твоему мужу?

Джозефина лишь молча замотала головой и разрыдалась.

– Он… он выгнал… Мне некуда, совершенно некуда… Я не знаю, что делать дальше…

– Ну, хорошая, – хозяйка участливо разместила ученицу среди своих пышных грудей, – оставайся пока у меня, а там посмотрим, может, всё ещё и образуется.

Так миссис Манро поселилась в борделе «Цветы неугасимой страсти», а поскольку ничего у неё не образовалось, взяв имя Рози, принялась трудиться в поте лица на благо общества. Работа шла споро и вскоре новоиспечённая блудница обрела большую популярность. Да такую, что смогла уйти из борделя и открыть… собственную практику. Рози называли «бархатной розой Лондона», а среди её клиентов были теперь лишь самые богатые и знатные джентльмены. Многие желали обеспечить ей покровительство, но она лишь смеялась в ответ на их притязания.

Однажды на пороге её роскошной квартиры в центре города появился Эдуард, пристыженный, с дорогим букетом алых роз, каких не дарил ей во годы брака.

– Джози, ну не глупи ты, возвращайся домой! – попросил он жалостливо. – Пусть всё будет, как раньше.

– Ну уж нет, – она лишь рассмеялась, – больше – никогда!

– Ну давай тогда хоть…

– И не надейся! – бывшая миссис Манро, швырнув букет ему в лицо, снова громогласно расхохоталась.

Пару недель спустя она забрала детей, пока мужа не была дома, собрала накопления и отправилась в Париж, город любви. Детей отдала в престижную школу, а сама активно принялась строить карьеру в полюбившейся сфере. И ей вполне это удалось. Говорят, к «Бархатной розе» частенько захаживал сам король, но это уже совершенно иная история…

Соперница

Элоиза М. была неоспоримо гениальна, чем знатно портила мне жизнь. Самая первая каракулька, которую она вывела нетвёрдой рукой годовалого ребёнка, и то сочетала в себе идеальное единство формы, содержания и глубокого смысла. Так и продолжалось на протяжении оставшихся двадцати пяти лет еë гениальной жизни.

Элоиза М. жила сто лет назад, но это не мешало моей ненависти. Нет, не так. Я еë обожала, а как можно было не обожать Элоизу вместе со всеми шедеврами? Я тоже рисовала и была, как говорили, не совсем уж бесталанна, но, конечно, до неё мне было далеко.

Как я завидовала! У неё имелось много недоброжелателей и тогда, и сейчас. Но тем не менее она была гением, это понимали все, кто хоть чуть-чуть разбирался в искусстве. Именно по этой причине я выбрала Элоизу на роль своего личного врага.

Вот мне пятнадцать, выиграла школьный конкурс рисунков. А Э. М. в этом возрасте уже выставляла свои работы в крупных галереях Европы.

В восемнадцать стала лучшей ученицей художественного колледжа. А Э. М. уже написала свой гениальный «Итальянский завтрак». Признанный шедевр.

Мне двадцать шесть. Я иллюстрирую книгу сказок. А Элоизу в этом возрасте уже пристрелил любовник. Она скончалась на пике славы и творческой карьеры. Большая потеря для искусства, хотя я не верю во все эти: «Она была такая молодая, столько бы ещë успела написать!» Нет, не успела бы. Если Вселенная прибрала еë именно тогда, значит, всë, что Вселенной было нужно, Э. М. уже создала. А я – пока ничего.

Я всем и каждому объясняла, почему же Элоиза – ужасная художница и вся еë гениальность преувеличена. Я так долго критиковала еë перед своими друзьями, что они наконец заинтересовались. Потом благодарили, мол, без меня никогда не узнали бы о еë потрясающих работах.

Потом я создала группу в «Фейсбуке», где выкладывала критические статьи на еë картины. Весьма конструктивная критика, если не считать, что вся насквозь лживая. Подписчиков у моего паблика прибавлялось, так как всем хотелось поспорить со мной в комментариях. Даже тем, кто в искусстве ровно ничего не понимал, а об Элоизе впервые услышал от меня же. Еë популярность в массах стремительно увеличивалась. Благодаря мне, надо полагать.

И тогда я решила нанести последний, самый сильный удар. Не зря же я, в конце концов, заканчивала художественный колледж! Я начала писать пародии на еë картины. Смешные такие, дурацкие пародии, но с огоньком.

Таким образом я прославила и себя, и Элоизу М.

Теперь у меня есть свои выставки пародий в крупнейших музеях Европы. Не в пятнадцать, конечно, но всë же.

Подсознательное-бессознательное

Осень, шурша, опадала под ноги. Воздух таил в себе запах любви и тлена. Я шла по сумрачной аллее, придерживая кружевное белое платье с длинным подолом, цепляющим на себя всю возможную грязь. С тоской подумала, как же трудно будет потом стирать это великолепие, тем более что о стиральных машинах здесь ещё явно даже и не фантазировали. Хотя о чём это я? Наверняка у меня есть целая орда верных и бесправных слуг, которые и примут на себя все связанные с платьем тревоги.

А пока я шла по аллее, освещённой полной луной (И откуда она только взялась? Ещё минуту назад было темно, как в пылесосе!), неся свой стройный стан над бренностью мира.

Внезапно передо мной нарисовалась прекрасная ротонда, под куполом которой стояла и задумчиво глядела в небо чья-то изящная фигура.

Он повернулся, и я вздрогнула, заметив, какие грустные и мечтательные у него глаза. Иронический изгиб губ, упрямый подбородок. «О, как ты красив, проклятый!» – было что-то такое у Анны Ахматовой. Шелковистая перчатка нежно взяла мою руку, и мягкие губы коснулись вечно холодных пальцев. Я, затаив дыхание, ждала, чем же закончится занимательная сцена, участницей которой я невольно стала.

Он внимательно посмотрел мне в глаза и таким тоном, будто это было самое важное на свете, глубокомысленно произнёс:

– Ищи зелёное на перекрёстке.

И всё исчезло.

* * *

Будильник в пятый раз проигрывал жизнерадостный мотивчик популярной песенки (обязательно нужно сменить, задолбала уже!). 7:10 – пора на учёбу. Холодный душ, чай со вкусом жасмина и плесени (фильтр сломался, а новый никак не поставят), дребезжащий и шатающийся во все стороны лифт – ничто не делало это утро добрым. Ах нет, было же что-то приятное, мелькнуло в подсознании и растаяло, оставив тёплый след в душе. Точно, мой сон. Красивый молодой человек, луна, загадочная фраза… «Ищи зелёное на перекрёстке» – хм, что бы это могло значить?

Входя в метро, бросила беглый взгляд на бездомного, спящего у самых дверей. Что-то в его лице показалось мне знакомым. Не останавливаясь, я начала перебирать разные варианты, вспоминая лица бывших одноклассников и друзей по двору. Мало ли? И тут меня осенило: парень из сна. Да ну, бред!

Проталкиваясь сквозь толпу, я шла по перрону навстречу подъезжающему пустому поезду. Лучше сесть в самый конец: так будет удобнее сходить, ближе к выходу. Вдруг прямо передо мной женщина, плавно, будто в нерешительности, качнувшись, боком упала на рельсы. Я вскрикнула и подбежала к краю платформы. Её широко распахнутые глаза сияли каким-то непонятным экстазом. Она посмотрела прямо на меня и отчётливо произнесла:

– Ищи зелёное на перекрёстке.

И тут её, как волной, накрыло поездом.

* * *

Я просыпаюсь в холодном поту, но не вскакиваю, крича, с постели, как любят делать герои тех самых низкобюджетных ужастиков, которые я смотрела подростком. Что это было: женщина, метро, бомж, зелёное на перекрёстке?

Ногой нахожу тапки и впотьмах пробираюсь на кухню. Нужно успокоиться. Часы на микроволновке показывают 3:28. Делаю себе большую кружку какао, сажусь на диван, поднимаю глаза на стену и замираю, так и не донеся напиток до рта. На грифельной доске над раковиной, где я обычно оставляю всякие заметки, вроде телефонных номеров и срочных дел, красуется надпись, сделанная явно моим почерком: «Ищи зелёное на перекрёстке».

* * *

Мы куда-то шли, то ли в лес, то ли в горы, не помню точно. Здесь были все, с кем я тусовалась в средней школе: Маришка, Стасик, Жора, Верка, Санёк. И ещё почему-то Плюм – фиолетовый в лимонную крапинку жираф, которого я придумала в детском саду и сделала своим лучшим воображаемым другом на долгие годы.

– Ну чо, как, музло врубаем? – спросил Стасян.

– Да иди ты со своим музлом, знаем, чо за говно ты слушаешь! – отозвался Жора. Меня они почему-то не замечали.

Вроде бы знакомая дорога извивалась под ногами и ускользала из памяти. Где мы? Откуда я знала это место? Вдруг прямо перед нами оказалось ущелье, не ущелье даже, а настоящая пропасть.

– Ну чо, прыгнем, что ли? – спросила Маришка и посмотрела прямо мне в глаза. – Или тебе слабо?

– Слабо, слабо! – заголосили все хором.

– Слабо! – подытожил Плюм, взял меня копытами за плечи и столкнул в пропасть, заметив на прощание: – Ищи зелёное на перекрёстке.

Я медленно падала в темноту, а они все стояли где-то там, наверху, и смеялись.

* * *

Проснувшись по будильнику, я первым делом хватаюсь за ноутбук. Нужно срочно выяснить, что всё это значит. Открываю поисковик и вбиваю в строку: «Перекрёсток. Значение сна». Пальцы подрагивают от нетерпения. Итак: «Нахождение на перекрёстке во сне предупреждает, что вам предстоит серьезный выбор жизненной дороги. Перекрёсток снится к временной остановке в делах».

Хм, это я и сама знаю, но яснее значение моих снов не становится. Что, Вселенная послала череду странных видений, только чтобы предупредить о временной остановке в делах? Ерунда, не верю!

Попробуем «Зелёный. Значение цвета». Снова получаю не слишком-то внятный результат: «В первую очередь цвет ассоциируется с растительностью, свежестью, развитием. От зеленых оттенков веет естественной жизненной энергией, молодостью. В то же время спокойные вариации зеленого способны вызывать умиротворение и успокоение».

Поиск по «Ищи зелёное на перекрёстке» тоже ни к чему не приводит. Разочарованная, я иду на кухню. К профессиональному толкователю снов обратиться, что ли? Или лучше сразу к психологу? Сознательное-подсознательно-бессознательное – это же всё по их части, верно?

Я размышляю об этом, попивая жасминово-плесневелый чай, когда взгляд падает на грифельную доску, где всё ещё красуется крупная надпись «Зел. Перекрёсток», которую я заметила ещё ночью. Так это что был не сон?

И тут я внезапно всё вспоминаю. Ну конечно! Загадочная фраза означает всего-навсего: «Купи в ”Перекрёстке” зелень». Она эту неделю по скидке, я перед сном просматривала каталог. И записала, чтобы не забыть пополнить запас. А мой мозг радостно обсасывал эту идею всю ночь, воплощая её в странные видения.

Вот вам и толкование снов, вот вам и бессознательное-подсознательное!

Вендетта

Месть сладка. Когда пришло время выбирать, я, не задумываясь, назвал число семь. Итак, у меня было ровно семь попыток.

Лаголосы не знали пощады и милосердия. Говорили, будто в подвале своего особняка их садистская семейка обустроила прекрасные пыточные комнаты. Эти люди не убивали, а уничтожали своих врагов.

Мне необходимо было соблюдать осторожность. Первого я убил просто: отравленным ножом вырезал букву «V» на его спине и бросил умирать. Второй утонул в собственном умывальнике. Третий был сожран крысами. Четвёртый сварился в кислоте. Пятый попал под лезвие циркулярной пилы. Шестого проткнуло железными штырями в шести местах. С седьмого заживо содрали кожу.

Что ж, семь членов их клана за семерых моих близких – всё честно!

* * *

Лаголосы мстят жестоко. Их фантазии изощрённее, а методы суровее, чем мои. Я знаю, они до меня доберутся, и это будет страшно.

Но я не достанусь им так просто, пусть не надеются!

Я слышу шаги за дверью, улыбаюсь и достаю револьвер. Приставляю к виску и спускаю курок. В голове раздаётся механический голос:

– Вы израсходовали свои семь убийств. Действие заблокировано.

Пробую ещё раз. Внутри нарастает паника.

– Вы израсходовали свои семь убийств. Действие заблокировано.

– Чтоб тебя…

Дверь с грохотом распахивается.

Мир-невидимка

То был невидимый кот с моноклем и газетой. Вы спросите, как же можно увидеть невидимого кота? Можно, если обладаешь должной толикой воображения. Итак, кот.

Он сидел в кресле у искусственного камина, лениво перелистывая страницы. Я не смогла вспомнить, откуда он здесь взялся.

– Бегемот? – поинтересовалась я, в своё время внимательно изучившая труд Михаила Афанасьевича.

– Не понял, – кот приподнял бровь и отложил газету в сторону. – Если вы хотели меня оскорбить, миледи, вам это не слишком-то удалось.

– Нет-нет, что вы, что вы! – замахала руками я. – Вы очень даже стройный кот, не подумайте! Просто напомнили тут кое-кого…

– Что ж, я не в обиде, можете звать меня, как заблагорассудится. Истинный джентльмен не обращает на такие мелочи внимания.

Мы помолчали.

– А откуда вы здесь взялись? – наконец, решилась задать я нетактичный вопрос.

– О, полагаю, вы меня попросту придумали. По крайней мере, других идей у меня не возникает, сколько не ломай бедный кошачий мозг!

– Очень жаль! Я была уверена, что вы настоящий, – скрыть разочарование в голосе не удалось.

– Тот факт, что я придуманный, не делает меня менее настоящим, – он не выглядел оскорблённым, просто объяснял несмышлёной девочке очевидное. – Обратное предположение лишило бы смысла всю мировую литературу!

– Это надо обдумать.

– Определённо, – кивнул он с довольным видом. – Конечно, вы можете также ухватиться за идею, что моё появление вызвано токсичностью краски, которой рабочие покрывают стены вашего особняка, моя леди.

– О нет-нет, это исключено! Отец установил отличную систему вентиляции: всей этой гадости сюда ни за что не попасть.

– Понимаю: ваш отец невероятно заботится о вашем здоровье.

– Лучше бы он поменьше заботился.

Я скрестила руки на груди и тоскливо оглядела белую мебель, плотные бумажные шторы, прикрывающие наглухо запертые окна – всё такое стерильное и гипоаллергенное.

– Нет, вполне умеренно! – возразил кот. – Ваша болезнь беспощадна.

– Я уже семь лет не выходила из этой комнаты! Трудно назвать это умеренной заботой.

– "Свобода – препятствие безопасности", – процитировал собеседник.

– Это его фраза, – буркнула я. – Почему это невидимый воображаемый кот вздумал со мной спорить? И вообще, мне семнадцать – не слишком ли я стара для воображаемых друзей?

– Почему же это я "невидимый"? – поднял он бровь. Как это вообще ему удаётся, коту-то? – Вы же меня видите, мадемуазель.

– А горничная не видела. И учительница по французскому не видела. Значит вы – невидимый!

– Ваша находчивость меня поражает, – он снова замолчал, мурлыкнул и потянулся, совсем по-кошачьи. – Знаете ли, никогда не поздно заводить воображаемых друзей. Некоторые даже живут с воображаемыми половинками и вполне успешно.

– Раз уж вы мой друг, то помогите выбраться на свободу!

– Не могу: это вас убьёт. Насколько я понимаю, такое поведение другу не подобает.

– Да плевать я хотела! Мне семнадцать, а я жизни-то реальной не видела!

– О, реальная жизнь – такая чушь, она вас не стоит! Поверьте уж мне, как старому другу. Вы будете разочарованы.

– Толку-то от тебя, – с досадой произнесла я.

– Если вы во что-то верите, оно становится реальным, – тихое мурлыканье подействовало успокаивающе. – У вас есть всё необходимое для создание собственного мира – чего же боле?

– Что, простите?

– Вы придумали целого настоящего выдуманного кота, да так, что сами в него поверили. Отчего бы вам не довести дело до конца и создать ему отдельную реальность?

– Хмм, – я задумалась. – Если я не могу выйти наружу, то могу впустить наружу сюда?

– Верно! Разум человеческий – великая сила. Хотя мне-то, коту, откуда знать? – вздохнул он.

– Пожалуй, я попробую. И с чего же мне начать?

– У вас под кроватью целый незаселённый мир. Почему бы ни с него?