Kitobni o'qish: «Невротический журнал»

© Книгиум, 2024

© Юля Шумакова, 2021

Часть 1
С какой стати вообще?

Предисловие к предисловию

В декабре 2021 года я начала эту книгу совсем с другого.

Вы дальше прочтете этот текст. Я писала о том, как это много – просто иметь возможность спокойно сидеть на своей кухне, свернувшись в кресле клубочком, и писать текст, попивая чай. В моей голове навсегда отпечатался страшный момент, о котором я там рассказала. Он – мой поворотный пункт, моя нулевая точка, с которой я привыкла сравнивать всю свою дальнейшую жизнь. Когда мне бывало хорошо, я думала: «Ведь не просто хорошо, а небо и земля по сравнению с тем моментом, согласись» – это всегда помогало мне острее чувствовать благодарность за все, что есть. Когда бывало плохо, я мысленно возвращалась к «нулю» и спрашивала себя: «Тебе сейчас хуже, чем тогда?». Ответ неизменно приводил меня в чувство – конечно, мне сейчас лучше: хотя бы потому, что я взрослая самостоятельная женщина, а не беспомощный подросток, который не распоряжается собой.

Похоже, настало время для новой нулевой отметки. Мне так страшно, так тревожно и так безотрадно, что старый «ноль» совсем перестал помогать. В нашу историческую эпоху, контуры которой еще даже близко не очерчены, я почти каждый день чувствую себя более беспомощной, чем тогда. Все, что есть в картотеке моего опыта на сегодняшний день, никак не помогает мне найти равновесие в происходящем и перестать навязчиво тревожиться о том, что еще произойдет. Я болтаюсь в холодной невесомости и греюсь о своих самых близких. И, как ни странно, невольно перебираю эту самую картотеку своего опыта. Ворошу воспоминания, иду от самого начала к себе сегодняшней и на этом пути, к своему удивлению, обретаю равновесие.

После многих лет личной терапии мне казалось, что все уже так основательно перелопачено, что в моем прошлом больше нельзя найти для себя ничего нового. Мне страшно наскучило его анализировать и выискивать в нем полезные подсказки для своего настоящего. Хотелось одного только настоящего, в чистом виде, без примесей надоевших «травм детства». Хотелось начать пить жизнь огромными глотками, не сдерживаясь, не думая то и дело «а почему такими большими-то?», «давай подумаем, чем вызвано настолько интенсивное желание?» и т. п. Терапия познакомила меня со всеми моими демонами и помогла их приручить, простить себя и заодно всех остальных причастных. Я отпустила прошлое, вырастила опору внутри себя и взяла на себя полную ответственность за свою жизнь. Положившись на себя, я перестала абстрактно-навязчиво тревожиться о будущем и несколько лет дышала полной грудью, упивалась жизнью в настоящем, потому что наконец-то так умела. Самая моя пока что впечатляющая жизненная высота, взятая после того, первого «ноля».

Тот короткий, но яркий отрезок жизни – моя пока что главная драгоценность: в нем я сама была единственным автором всех своих решений, открытий, ярких моментов и ощущений. Я не боялась делать выбор и хорошо ориентировалась в своей жизни, поэтому жила играючи и наслаждалась каждым, даже самым паршивым днем, потому что точно знала – он не паршивее моей нулевой отметки, это раз; в нем нет ничего, с чем я не могла бы справиться. Это было прекрасно. Хочется даже так сказать: ах, ну до чего же это было прекрасно! Я даже разрешила себе поверить, что так теперь будет всегда, и выдохнула еще больше… И как раз тогда жернов истории совершил свое резкое движение и за один день снес все мои опоры, выбил из рук все костыли. Я чувствую себя молекулой исторического фарша, а не автором своих ощущений – почти все они сейчас либо отражают, либо откликаются на происходящее вовне. То самое происходящее, в котором я до сих пор не могу сориентироваться и поймать равновесие.

И вот, как ни странно, именно в этот момент я возвращаюсь к своему прошлому, потому что это единственное, что мне понятно. Оно уже точно было, и оно точно неотделимая часть меня – невероятный градус ясности и четкости по нынешним временам. Я не хочу в него сбежать или спрятаться в нем от новой непредсказуемой жизни с ее непонятными правилами. Для того чтобы перестать болтаться в невесомости и найти свое место в принципиально другой реальности, я тоже должна измениться. Как мне уже хорошо известно по моему же прошлому опыту, менять можно только то, что ты хорошо знаешь и принимаешь безоговорочно.

Поэтому я иду назад, в прошлое. Чтобы переждать шторм и еще раз вдумчиво порыться в единственной доступной мне сейчас картотеке. Я точно знаю – если не врать себе, не романтизировать воспоминания и не отворачиваться от неприглядного – в прошлом можно найти много полезных подсказок для своего настоящего.

Сентябрь 2022

Предисловие, которое лучше бы не пролистывать

Здравствуйте, меня зовут Юля. Я женщина средних лет, довольно успешный менеджер чужого бизнеса. Обычный человек, живущий среди вас в большом городе. Казалось бы, при чем тут в таком случае книга? Не надругательство ли это над печатным словом, если каждая женщина-менеджер примется писать книги просто потому, что в школе неплохо справлялась с сочинениями?

Как человек, не лишенный самоиронии, думаю, что, может, и надругательство: потому что книги моего детства – это художественная литература высочайшей пробы, а сейчас, в кого пальцем ни ткни, все пишут, даже я. С другой стороны, мы – жители принципиально другой эпохи. Люди во все времена проживали плюс-минус одни и те же ключевые эмоции – гневались, радовались, горевали, любили, но, по сравнению с предшественниками, нашему поколению досталась бесценная привилегия проживать свои чувства открыто. Просто многие из нас не знают, что так можно. Те, кто в курсе, пишут о своем опыте книги. Потому что могут, потому что их книги, возможно, кому-то помогут, кого-то поддержат, а кого-то и вовсе спасут. Такой вот помогающий жанр, признак нашего времени.

Я тоже такой человек: много чего переживала и чувствовала или не чувствовала там, где надо было бы. Словом, жила и пыталась разобраться, почему же так мне в целом тошно и безотрадно живется. Все свои попытки – удачные и не очень – я записывала, в основном себе же в помощь: одно дело, когда у тебя внутри что-то непроизносимое бурлит, совсем другое – взять и попробовать назвать это словами и записать. Не всякие сильнодействующие успокоительные так усмиряют, скажу я вам. За десять прошедших лет моего постепенного «пробуждения» я написала сотни таких женских терапевтических записок, продолжаю писать и публиковать их в своем блоге и люблю шутить, что их давно уже хватит на книгу. Шутить же всегда проще, чем взять и сделать. И иметь дело с последствиями. И вот я предлагаю вам понаблюдать за тем, как я перестаю шутить, беру и пишу свою книгу. И готовлюсь иметь дело с последствиями, какими бы они ни были.

Я пишу это предисловие, когда у книги еще нет ни оглавления, ни общей концепции, ни единого черновика – эта работа мне только предстоит. Я не умею ее делать, я не знаю, чего ждать и чего бояться. Я не знаю, у кого просить помощи. В конце концов, я понятия не имею, правильно ли я поступаю, вообще ввязываясь в эту авантюру. В общем, ничего нового – все как и со всем остальным в жизни. Готовлюсь прожить что-то неизвестное, получить опыт, написать об этом свое фирменное женское терапевтическое письмо, чтобы приложить его к своему Невротическому журналу – художественно-терапевтическому дневнику наблюдений за собой, который я веду много лет.

Даже когда читаешь художественную литературу, часто хочется понять, что автор за человек: где родился и вырос, чем жил, что и кого любил, почему писал то, что писал. А в такой прикладной книге, составленной из протоколов личных переживаний, просто бессовестно было бы не представиться и не рассказать, кто я такая и откуда, собственно, взялась.

Я родилась в небольшом по российским меркам городе Курске на закате эпохи советского застоя, в 1979 году. Мои родители по традиции тех времен родили меня рано и срочно, чтобы отчитаться перед родственниками, что деньги на свадьбу были потрачены не зря. Чудесная пара красивых, совсем юных ровесников – 21-летняя студентка фармфакультета Курского меда и карьерный комсомолец, выпускник престижного (хоть и пединститутского) иняза. Вскоре после моего рождения родители по линии отцовской работы переехали в Москву – еще на последних курсах института моего бойкого и одаренного отца-отличника завербовал в свои ряды КГБ, ну а мама просто поехала за мужем.

Вообще, конечно, писать стройные, последовательные и понятные биографии – отдельный вид искусства. Потому что сперва кажется, что важно обозначить только магистральные анкетные детали. А потом начинаешь их писать и сразу понимаешь, что сформировала-то тебя не анкета. Вернее, далеко не только она. Я – мозаика из крупных осколков и маленьких подробностей, из сотен ярких и тусклых, светлых и темных кусочков, которые не все одинаково красивы вблизи, но все одинаково важны для общей картинки. При этом непонятно, как это все так рассказать, чтобы и не упустить ничего, и вас не запутать. Попробую рассказать самое, как мне кажется, важное.

С пяти лет я стала жить в Москве «по прописке», но не сердцем. Сердцем я долгие годы жила в странном и неудобном трехгородье: Курск-Одесса-Вена. С Курском все уже понятно, в Одессе, на родине мамы и бабушек по ее линии, я проводила пару месяцев каждое лето с рождения и лет до 14, а в Вену мы с родителями приехали в 1988 году. Семья – обязательный эскорт порядочного советского офицера разведки (тогда без семьи на такие должности за границу в капстраны не отправляли). С небольшим перерывом мы пробыли там до 1996 года.

Так что сформировали меня эти три никак не связанных между собой города. Ну, то есть как не связанных. Они связаны мной. Москва в воспитании тоже участвовала, но была как неприветливый дальний родственник, с которым тебя по недоразумению оставляют, потому что больше не с кем. Сердечно мы с ней породнились сильно позже. Наверное, после моих тридцати.

Тем не менее в первый класс я пошла именно в Москве. Потом, правда, мне пришлось много раз менять школы – восемь штук за десять лет. Приживаться, пускать корни, а потом экстренно эвакуироваться, не распуская нюни. Это обстоятельство сформировало меня не в меньшей степени, чем те самые Курск, Москва, Вена и Одесса, между которыми наша семья курсировала все годы моего детства.

Моя семья – это отец, мама, я и моя младшая сестра Маша. И вот тут еще важное – между мной и Машей у родителей родился и почти сразу умер сын. Наш брат Алеша, которого мы никогда не видели. По советским обычаям от детей такие «из ряда вон» события взрослые скрывали даже тогда, когда события разворачивались прямо у ребенка на глазах. Иногда мне кажется, что газлайтинг как способ взаимодействия друг с другом изобрели мы, русские. Мы с детства приучены грациозно огибать «слона в комнате», делая при этом вид, что никакого слона нет. Как в моей любимой современной поговорке «Как же так? Жопа есть, а слова нету!» (простите меня заранее, если много раз встретите ее в этой книге). В общем, эту страшную потерю мои родители перенесли стоически. Молча. Мне же от нее на долгие десятилетия досталась непреходящая фоновая тревога: я ощущала ее почти постоянно и буквально кожей, а назвать не могла. Потому что названия таким событиям должны, конечно, давать взрослые. Это они должны обязательно объяснять ребенку, что произошло, чтобы защитить и успокоить. Ну, если могут, конечно. Даже лучше так скажу – если они сами не только по паспорту взрослые, эти взрослые. Мои родители, как я сейчас хорошо понимаю, были совсем еще дети. Бедные, несчастные, разбитые несправедливым горем дети, которым их взрослые тоже ничего никогда не объясняли.

Еще, конечно, на меня сильно повлияло родительское воспитание. Оно было довольно типичным для того времени, в котором я родилась. Мои совсем молодые родители, пламенные комсомольцы, так, видимо, боялись со мной напортачить, что с самого раннего детства на всякий случай запретили мне вообще все. Держали в черном теле – чтобы не зазналась, не загордилась, не покатилась по наклонной, и какие там еще пороки могли пожрать советского ребенка.

Пороки меня никакие не пожрали – от них меня надежно охраняло неотступное чувство вины, стыда и неловкости за занимаемое в мире место. Родители мне при каждом удобном случае напоминали, что занимаю я его попусту, незаслуженно и мне еще предстоит отдать нашей советской родине долг за то, что она меня поит, кормит и вообще носит. Долг я отдавала как могла – прилежно училась, много читала вслух и про себя, мыла посуду, ноги, руки, чистила зубы, застилала постель, помогала маме, но этого все равно никогда не было достаточно. Популярный в те времена воспитательный стиль предусматривал, что как бы ребенок ни старался, хвалить его ни в коем случае нельзя, а то он сразу начнет лениться и почивать на лаврах, поэтому меня и не хвалили, но регулярно и убедительно стимулировали стараться. Вот в общих чертах условия, в которых начал формироваться мой характер. Завершил процесс, без всяких сомнений, лютый алкоголизм моего отца. Всем и так известно, что это неприятный, многогранный недуг, к тому же у моего отца он имел форму поистине звериную. Все дополнительно осложнялось нашим привилегированным статусом: после ночных драк и побоев нужно было выходить в люди как ни в чем не бывало и оправдывать статус приличной семьи советского служащего за рубежом. Поэтому у нас в семье бытовало правило «по лицу не бить». По другим местам бить, соответственно, было можно. Это, как вы понимаете, характер не просто доформировало, а обожгло и закалило. Этот характер здорово меня выручал в те годы, когда приходилось выживать. А вот когда необходимость выживать отпала, начались сложности. Оказалось, что я прекрасно умею выживать, но совсем не представляю, как можно просто жить. А уж как жить счастливо и с удовольствием – и подавно. Вот про это и книга. Про то, как я сначала это поняла, а потом училась жить счастливо.

Январь 2022

Прошлое

Вообще, конечно, оглядываться назад – упражнение полезнейшее. Сидишь себе на кухне с ноутбуком, печатаешь текстик – делов-то! А теперь оглянемся назад.

Мне примерно тринадцать или четырнадцать, за окном – летний рассвет, я сижу на полу нашей московской квартиры, зареванная, с ключами от машины, спрятанными в трусы.

Почему зареванная? Потому что всю ночь мы, как обычно, пытались перед наступлением рабочей недели вывести отца из его традиционного запоя выходного дня. Для того чтобы он вышел из запоя, нужно его сутки «держать» – так мы с мамой по-семейному называем изматывающую, страшную тягомотину, в которой разъяренный трезвеющий мужик пытается снова выпить, а мы ему не даем. Ключи у меня в трусах (единственное оставшееся надежное место) спрятаны по той же причине – там у меня ключи и от квартиры, и от машины: очень важно, чтобы отец не смог ни выйти из дома, ни тем более сесть за руль. Если он найдет ключи, обязательно выйдет из квартиры, купит водку, выпьет ее и сядет за руль. И тогда – все. Что именно «все», мы между собой не обсуждаем. Просто знаем, что быть этого не должно, нужно его «держать», чтобы к утру понедельника «вывести». Дождаться, когда он перестанет драться, хватать за волосы, бить, зажимать дверями, душить, обмякнет и начнет выказывать робкие признаки просветляющегося сознания. Пока до признаков далеко, запои участились и теперь начинаются уже не с пятницы, а с середины недели. Со среды по середину дня воскресенья мы каждую неделю живем в гнетущем ужасе, боимся сказать или сделать что-то, что спровоцирует приступ страшной отцовской агрессии – двигаемся аккуратно, едим быстро, чтобы не раздражать его своим присутствием, вообще стараемся не отсвечивать, чтобы «не спровоцировать папу». «Провоцировать папу» никак нельзя, ему же еще надо доходить кое-как на работу, чтобы в пятницу приехать домой вдрызг пьяным и ослепительно злым, принести с собой водки или чего-то такого же крепкого и всю ночь потом это пить, пока его не вырубит. Пока он напивается, мы запираемся в одной из комнат или вообще стараемся уйти погулять, потому что в Москве он совсем себя не сдерживает, и мы боимся, что он может нас всерьез покалечить. Или мы его.

Вот позже, в загранкомандировке в Вене, было в каком-то смысле спокойнее: нужно было обязательно сохранять реноме, поэтому громких драк и разборок в казенной квартире позволить себе было нельзя. Мы могли спокойно спрятаться от отца в просторной ванной, и он не решался стучать или выламывать дверь, чтобы не поднимать шум. Нам нужно было только вовремя в эту ванную притащить всякие съестные запасы, мои тетрадки с уроками и постельные принадлежности – и тогда мы спокойно могли пересидеть там буйную фазу.

А в Москве такой трюк не провернешь: во-первых, ванная маловата, во-вторых, в квартире на окраине лицо держать не надо, шуми сколько влезет, выламывай двери – даже вызванная нами однажды милиция увидела отцовское удостоверение подполковника СВР, извинилась перед ним и уехала. А мы остались. Больше мы так, конечно, не прокалывались. Пока он приканчивает свое пятничное топливо, мы прячемся и ждем, когда он отключится. Точнейший должен быть расчет – не дай бог прийти раньше, попадешь в самый эпицентр бури. Если не рассчитали, будем биты. Если рассчитали правильно, можно вылить остатки алкоголя, тщательно обыскать квартиру (хитрый, как все алкаши, отец часто что-то припрятывал), что-нибудь перекусить, немножко поспать самим, а с утра начинать «держать», а потом «выводить». Двое суток унижений, моральных и физических угроз и издевательств, и вот это утреннее разбитое бессилие: я уже знаю, что мы его «почти вывели», надо еще чуть-чуть потерпеть. А еще я точно знаю, что через пару дней все повторится заново.

У меня есть буквально пара дней, чтобы отдышаться и чуть-чуть пожить до того, как этот цикл повторится снова. Ну, то есть как пожить? Тихо ходить по стеночке, чтобы «не провоцировать папу» раньше времени. К своему обычному запойному расписанию он и без посторонней помощи подоспеет. Но вот раньше – ни-ни, а то еще и от мамы прилетит, «за провокацию». Поэтому существовать надо максимально тихо: вызывающее не носить, громко не разговаривать, дневник и тетрадки всегда содержать в безупречном состоянии – на всякий случай, вдруг отцу на глаза попадутся.

Летний рассвет скоро побледнеет и превратится в очередной день. Я сижу на ковре, зареванная, но уже давно не плачу. От меня ничего не зависит, нам никто не поможет, это будет длиться вечно… Я смотрю, как за окном начинает светать, и вдруг понимаю, что нашла точное слово для того, чтобы все это описать.

Безысходность!

Прекрасное какое слово. Идеально как подходит, ты подумай! Безысходность! Вот как это все называется. Надо же, как точно!

Пока высыхают слезы, я думаю, что, если это все когда-то кончится, а я выживу, обязательно сделаю себе такую татуировку. Безысходность…

Таких утр было бессчетное множество, но я почему-то ясно помню только это. Утро, когда я нашла этому всему подходящее название. Утро, когда я впервые почувствовала, что слова могут быть моим обезболивающим.

Сейчас мне почти сорок три, я сижу в удобном кресле на кухне своей красивой уютной квартиры. В соседней комнате ковыряется за компьютером мой самый любимый на свете муж, который никогда не причинит мне зла. Завтра воскресенье – один из самых прекрасных дней в моей неделе: наши с мужем графики совпадают, никому никуда не надо, поэтому мы будем бесконечно долго завтракать, потом, возможно, погуляем, а вечером завалимся смотреть фильм. И даже если день пройдет как-то иначе, я все равно знаю, что будет хорошо. Поэтому мне спокойно. Я завариваю свой любимый чай, беру ноутбук и печатаю текстик. Делов-то?!

Для того чтобы вспомнить, как это много, как ценно, нужно просто оглянуться назад.

Декабрь 2021

Про папу

На этой неделе моему отцу могло бы исполниться 63 года, если бы он не умер в 42. Через полгода 42 исполнится мне самой. Без малого 22 года мне понадобилось, чтобы его понять и простить.

Мне, его жертве, нужно было простить, чтобы не жить свою жизнь вопреки, назло и в попытках что-то ему доказать. Мне нужно было простить, чтобы перестать быть жертвой.

Я сделала уже очень много, а теперь хочу сделать последний шаг. Я хочу отпустить. Мне важно сделать это публично. Потому что я наконец-то ничего больше не боюсь, не стыжусь и не стесняюсь своей откровенности. Да, я бывшая жертва со всеми вытекающими отсюда последствиями и чертами характера. Да, мой характер родом из моего прошлого, но мое прошлое больше не определяет мое настоящее. Я прощаюсь и отпускаю. И выставляю на всеобщее обозрение ужасно личное письмо к отцу, написанное год назад. Я уверена, что так надо. Хочу развеять этот прах – с благодарностью, без стыда и сожаления.

«Привет, пап. Мне сейчас 40, у меня тоненькие лодыжки и крошечные ладони, но сегодня на работе здоровенный мужик вспотел прямо у меня на глазах просто от того, что я с ним «серьёзно» поговорила. Я очень люблю тар-тар из говядины и лузгать семечки. Опасней всего для окружающих я выгляжу именно тогда, когда мне самой очень страшно или очень больно. Или всё вместе.

Я шагаю, папа, по модному московскому переулку мимо модного культурно-офисного кластера (а ведь ты даже не знаешь, что это такое: ты умер до того, как все это в Москве появилось), на каблуках, с укладкой, с кольцами на необгрызенных наманикюренных пальцах. В платье, пап. В ушах у меня орет марш «Прощание славянки» – все равно самая душераздирающая для меня музыка, несмотря на весь мой музыкальный кругозор.

Я иду и думаю: как же искусно и талантливо ты меня изуродовал. Каждый твой удар, каждый упрек, каждое оскорбление – это мои неповторимые изъяны и изгибы. Я получилась как апельсин, который чудом пророс в тайге. У меня на руках жирный козырь – ты мертвый. А значит, я могу нафантазировать что угодно: например, что тебе интересно было бы узнать, как сложилась моя жизнь, или, скажем, что ты оттуда, сверху, меня жалеешь.

Так вот, не жалей. Мне очень долго было больно и стыдно, но я справилась. Я поняла, что ты это не специально, ты так не хотел, как получилось. Поняла и смогла тебя простить. Покойся с миром. А я буду очень хорошо жить дальше. В том числе благодаря тебе».

Август 2020

Часть 2
Почему я такая?

Лицо

С ранней юности я никак не могла примириться со своей внешностью. Ощущалось это всегда по-разному. Иногда как отчаяние и полная безысходность, иногда как досада. Еще могла быть упрямая злоба, от которой я могла, например, на неделю присесть на голодную диету. В общем, всегда боль и драма разных степеней тяжести. Я очень искренне не понимала, как люди могут себе нравиться и не бояться попасть в объектив, который тут же выведет их на чистую воду. Хотя стоп! Они-то могут, потому что красивы, нормальны, все у них пропорциональное и правильное. А вот у меня…

Самое бесполезное в общении с человеком, страдающим таким расстройством, агрессивно его одергивать: «не говори ерунды». Переубеждать, что он красив, но в голове у него опилки. Ну и ставить строго на место: «побойся Бога!», «не начинай» и (мое любимое!) «не напрашивайся на комплименты». Это не помогает, не успокаивает, не переубеждает. Чаще всего в ответ хочется рявкнуть что-то очень грубое. Я часто рявкала, но теперь меня останавливает пришедшее с годами понимание, что человек хотел как лучше.

Зачем я выворачиваю душу наизнанку и публично об этом пишу? В первую очередь потому, что это очень мне помогает – выносить своих монстров на белый свет и свежий воздух. От кислорода они съеживаются, теряют часть своей силы, а со временем, возможно, растворятся полностью.

Впервые публично о своем болезненном отношении к внешности я заговорила в театральной школе прошлым летом. Прочитала монолог на эту тему прямо со сцены перед большой аудиторией. Боли и драмы после этого поубавилось, но время от времени меня накрывают прежние ощущения. Поэтому я пользуюсь проверенным методом. Вот мой тогдашний монолог. В нем аккуратно каталогизирована вся моя «чушь» и «ерунда». Я точно знаю, что я такая не одна, а значит, чьи-то еще демоны сейчас съежатся от свежего воздуха.

«У меня особые отношения с зеркалом. Я не могу вспомнить точно, когда это началось. Зато точно помню, что в перерыве между двумя мужьями я пять лет жила в квартире без единого зеркала. Я боюсь смотреть в зеркала, потому что меня до дрожи и отвращения не устраивает то, что я там вижу. Пару лет назад одна умная гештальтистка очень талантливо уместила мою проблему в два предложения. Она сказала: "А что ты там такое скрываешь, когда прячешься от зеркал? Ты же понимаешь, что, что бы это ни было, все вокруг уже давно это видели, и их ничего не смущает!"

А меня смущает. Я никак не могу смириться с этой огромной челюстью, этим лбом в три шнурка, этим крошечным ртом. Вообще не могу принять, что все это и есть мое лицо и тело.

Я иногда лечу себя фотографиями. Там можно контролировать ракурс, можно опустить голову, чтобы щеки не казались такими огромными, можно улыбнуться и растянуть это отверстие в лице до размеров нормального рта, можно так выгнуть руки, чтобы пальцы не выглядели толстыми обрубочками. Я выставляю удачные снимки в соцсети и чувствую себя жалкой врушкой, которая с помощью дешевой подделки отжимает похвалу и обманывает этой похвалой себя.

Но все эти фокусы – всегда до следующего неконтролируемого столкновения с зеркалом или случайной фотографией, сделанной без моего ведома. И меня снова смывает потоком злости, отчаяния и безысходности.

Надо, наверное, разъяснить техническую сторону вопроса. Я, конечно же, могу смотреться в зеркало. Надо же мне как-то стричь волосы, чистить зубы в конце концов. Но у меня черный пояс по фрагментарному разглядыванию нужных мне кусочков тела или лица. Если нужно проверить, скажем, не застряло ли что-то в зубах, я тщательно рассмотрю зубы, но все лицо при этом останется в безопасном расфокусе. С телом еще проще: оно большое, его очень удобно рассматривать по частям.

Я хочу когда-нибудь спокойно стоять перед зеркалом как перед любым другим предметом. Смотреть туда и своими глазами видеть то, что нравится другим людям. Мечтаю покривляться перед камерой и сразу, без подготовки и мучений, с удовольствием посмотреть, что получилось. Хочу не чувствовать себя лгуньей каждый раз, когда выставляю в сеть удачную фотографию.

Я хочу не иметь никаких особых отношений с зеркалом, я просто очень хочу не бояться видеть там себя».

Тело

Мои отношения со своим телом всегда были похожи на взаимодействие деспотичных родителей с нелюбимым и нежеланным ребенком. Они его кормят, одевают, дают кров и прочие социальные блага – тут не придерешься. Но когда ребенок нежеланный и нелюбимый, деспотичному родителю он неинтересен сам по себе: неинтересны его желания и потребности, его предпочтения и особенности. Между таким родителем и таким ребенком нет диалога, нет поддержки и сострадания. Есть только приказы, требования и помыкания. И наказания в случае, если что-то из первых трех не сработало. Такой ребенок либо открыто и зло бунтует, либо зажат, запуган, затюкан и боится лишний раз поднять глаза.

Сорок лет мое тело было затюканным, зажатым, нелюбимым и оттого совершенно неинтересным мне ребенком. Я-то хотела другое тело, красивое, а приходилось ежедневно мириться и сосуществовать с тем, что есть.

От нелюбви мое тело окоченело, перестало чувствовать и открыто выражать свои желания. Оно превратилось в малоподвижный брикет и тихо подавало сигналы бедствия, подсовывая мне противные болячки, неизлечимую бессонницу, зажоры, обгрызенные пальцы, разодранные в кровь локти и много других недугов разной степени отвратительности. В последние годы в нашем с телом взаимодействии наметились просветы: я поняла, что приказы и запреты не работают, и начала договариваться. Между прочим, страшно собой гордилась: вот какая я продвинутая умница – не требую, а прошу, не понукаю, а предлагаю.

На разных занятиях по пластике и движению, которые я активно посещаю в последние годы, я отчетливо увидела, что моя новая «партнерская» манера полна лукавства: я договариваюсь с телом, но при этом все равно брезгливо от него отворачиваюсь, стараюсь не смотреть. Мне противно мое тело, я не согласна с тем, что оно такое, но я так упиваюсь своим умением ловко договариваться, что просто не могу открыто признать, что по-прежнему его не люблю. Это же равносильно провалу – ведь я научилась договариваться с этой гадостью, я освоила диалог, я молодец, что еще надо?!

Я точно знаю, что для того, чтобы двигаться дальше, мне нужно признаться самой себе в этой нелюбви. Мне нужно открыто, а не корректно и бодипозитивно сказать, что я хотела бы ноги подлиннее, спину попрямее, руки поизящней, попу покруглее и так далее и тому подобное. Да, я бы все это хотела. Поэтому жестоко и бесцеремонно пренебрегала тем, что есть. Брезговала, стеснялась, стыдилась, поэтому насиловала и истязала. От бессилия и нелюбви.

Я не жду, что от этого тяжелого признания в теле тотчас же произойдут магические изменения. Я просто считаю, что мое тело как минимум заслужило мою честность. А за честностью всегда больше пространства для искреннего диалога, взаимного интереса, любопытства и уважения. А там, глядишь, может, будет и любовь. Я призналась, я сделала первый шаг. Дальше будет легче, потому что мы с телом уже умеем разговаривать и слышать друг друга.

Август 2020

Булимия

Я худею всю свою жизнь. Если без литературных преувеличений, то двадцать семь лет из нынешних сорока двух. Где-то между четырнадцатью и пятнадцатью годами я в первый раз услышала, как родственники с жалостью обсуждали мою неудачную комплекцию, с пубертатом добавившуюся к невзрачной внешности. Сочувствовали.

«Страшненькая, зато умненькая» начало оформляться в мое жизненное кредо именно тогда. Примерно тогда же на моих глазах с грохотом и жертвами рушился институт семьи моих родителей, а я сама переживала свою самую первую и самую несчастную любовь. И на дымящихся руинах этого всего зарождалась она, моя преданная спутница, моя булимия. Тогда я еще этого названия не знала, просто всякий раз, когда было грустно, невыносимо, страшно, отчаянно, я ела. И пока я ела, весь шумный дурдом происходящего вокруг словно уходил под воду и еле слышно оттуда булькал. Очень меня это занятие примиряло с реальностью, но и, как выяснилось, увеличивало в размерах.

Ужасы булимической несознанки описывать не буду – таких текстов полным-полно в сети. Все было как у всех, кто сейчас в ремиссии: сначала не осознаешь, потом начинаешь подозревать, потом диагноз, отрицание, торг, смирение, проживание этого кошмара уже в полном прозрении – все понимаешь, но сделать ничего не можешь. Потом маленький успех и сразу, на эйфории – срыв, откат назад, и так – много-много лет, пока не сошли постепенно на нет срывы и движение к выздоровлению не стало более или менее поступательным.

Болезнь эта развивает некоторые качества. Совсем небесполезные, просто достойные лучшего применения. В первую очередь, умение с хрустом ломать себя же «об колено» и потом стойко держаться в этом переломанном состоянии месяцами, до следующего срыва. Умение возрождаться и собирать себя заново после каждого зажора/провала тоже очень хорошо развивается: неизбежный навык для постоянно повторяющегося цикла болезни – что-то же надо снова и снова ломать об колено.

Все булимики, которых я встречала, люди фантастического упорства, последовательности и способности пересобирать себя после сильных потрясений. Могучей силой всех этих талантов можно было бы строить «заводы, газеты, пароходы», но они употребляют ее на то, чтобы сначала себя сломать, а потом из обломков слепить что-то новое, что-то «лучше». Желательно, худее:)

Держать режим любой степени жестокости и подвергать себя ограничениям любой степени абсурдности для человека с такими навыками – раз плюнуть. Чем мощнее срыв, тем безжалостней следующее ограничение. У меня в анамнезе и все виды самых упоротых монодиет, и максимально жесткие версии интервального голодания, и исключение из рациона «вредных» продуктов, а еще – четыре года строгого вегетарианства (без ово- и лакто-), год веганства и даже полгода моносыроедения.

Мой долгий и до сих пор продолжающийся путь к выздоровлению начался с попытки честно ответить на вопрос «Ради чего я это с собой делаю?». Попробую рассказать по порядку. Будет длинно, но я не тот автор, от которого стоит ждать коротких тезисов в духе «10 способов победить булимию за неделю».

С тех самых моих роковых 14–15 лет, осознав свою «неудачную комплекцию», я в присутствии худых людей всегда фоново чувствовала себя расплывшейся бесформенной кучей. Просто со временем научилась никого за свои чувства не винить, а само противное ощущение «я жаба, можно я поскорее уползу в свой темный угол» отодвигать на задний план, чтобы оно не парализовывало коммуникацию.

Все неудобное, в общем, было подавлено и припрятано подальше – так далеко, что последние (надеюсь!) осколки этой старой мины я выковыриваю из себя вот только сейчас.

Глубже всего я засунула самый абсурдный самообман, в котором стыднее всего признаться: мне казалось, что если я «возьмусь за себя как следует», то в конце концов похудею до состояния ломкой, прозрачной, астеничной лани. Просто я как-то не так берусь. Да, да, вот настолько смешно и неадекватно. Несмотря на вроде бы ум, опыт, кругозор и образование. (Тут важно пояснить, что мой рост 164 см, у меня есть внушительного третьего размера грудь, широкие бедра, и вся я такая, как принято говорить, «сбитая и крепенькая» даже тогда, когда никакого лишнего веса нет.)

Если вам вдруг сейчас кажется, что эта моя детская иллюзия – верх идиотизма, незрелости ума и вообще Эверест глупости, могу вам сказать, что, например, женщины, считающие, что цель и смысл их жизни – мужчина и/или ребенок, ничем по смыслу расстройства от меня не отличаются. По форме да, отличаются еще как, но больны мы на голову одинаково: мы – рабы своей «сумасшедшей идеи».

Детские иррациональные иллюзии – они такие: на поверхности, на уровне ума и интеллекта, ты можешь давно уже быть нобелевским лауреатом и «бороздить просторы вселенной», а телом и душой продолжать идти или бежать в направлении нелепого инфантильного заблуждения и иррациональных иллюзий. И я почти двадцать лет бежала, а в последние годы, выздоравливая на терапии, бежать перестала. Но стала, скажем так, лежать.

То есть поняла, что все время себя ломать нельзя, потому что ресурсы мои не безграничны: еще пара-тройка беспощадных ограничений, и рушиться начнет не только психика, но и не молодеющее тело. То есть ломать себя я перестала, но тайной надежды стать тонкокостной ланью не утратила. С тем же редким своим упрямством продолжала верить, что я себя таки дожму. Просто теперь – здоровыми методами.

Параллельно со всеми этими приключениями я много лет пыталась принять и полюбить свою внешность. В последние годы, подойдя к этой цели как никогда близко, я обратила внимание на нестыковку. Метафорически выражаясь, я, допустим, бобер: и вот я осознаю себя бобром, ощущаю всю силу своей бобриной уникальности, принимаю себя и благодарю жизнь и Бога за дары.

Однако тайно, что называется, «во влажных снах», я продолжаю надеяться, что, если как следует постараюсь, стану-таки антилопой. Ужасно, по-моему, смешно, если бы не было так грустно: ведь это самообман длиной во всю мою жизнь. Так часто бывает у тех, кто долго в терапии: лишь сильно изменившись, ты способен разглядеть и бесстрашно признать самые «древние ископаемые» ложные идеи, которые тобой управляют. Лучше когда-нибудь, чем никогда.

Вообще, у булимии сотни психологических аспектов и поддерживающих это расстройство ограничивающих убеждений, о которых много написано профессионалами. Сейчас мне важно объяснить, что свою личную центральную ложную идею, о которой я написала выше, я окончательно раскопала совсем недавно, когда очередной раз обломалась с похудением. Старалась-старалась, ограничивалась-ограничивалась, а тут вторая фаза цикла, пузцо, отек… От обиды и несогласия я незаметно для себя провалилась в старый паттерн: «Ну почему МНЕ так тяжело ЭТО дается? Почему все вокруг худеют силой мысли, а я делаю все-все и даже больше и не могу согнать жалкий сантиметр с талии?!». Проревевшись (да, эта тема моментально доводит меня до слез), стала по инерции «брать себя в руки» и строить план «ужесточения режима» на следующую неделю: так, значит, калораж еще снизим, порции уменьшим, долю кардио на низком пульсе в тренировках увеличим…

И вдруг будто очнулась: «Эй, бобер, ты чего?!». Куда еще снижать калораж-то? Тогда вообще весь процесс встанет, а тебя подсорвет. Это уже давно не наши методы. Не нужно увеличивать тренировочный объем – это только разгонит аппетит, тем более – во вторую фазу! Ты же бобер, помнишь? Бобры отекают перед месячными сильнее, чем другие, более изящные животные, надо просто переждать. Ты и так все правильно делаешь, просто не сравнивай. Просто прекрати уже наконец пытаться соревноваться с антилопами – это состязание, в котором ты обречена на вечный провал, а его жестокость и бессмысленность сожрут все твои силы…

Моя болезнь, как ни удивительно, обогатила мою жизнь массой прекраснейших вещей. Благодаря ей я много лет занимаюсь спортом – непрерывно, вдумчиво, с огромным удовольствием и сама, без пинков извне. Благодаря ей я разбираюсь в питании на уровне начинающего нутрициолога, а к врачам хожу, по возможности, не лечить симптомы, а разбираться в том, как правильно выстроить профилактику так, чтобы симптомы не появлялись. Благодаря болезни я поняла, что звериное упорство и железная последовательность – неотъемлемые свойства моего характера. Болезнь помогла мне, пусть очень медленно и постепенно, зато полностью пересмотреть взгляды не только на питание, но и на образ жизни в целом: я перестроила большинство своих бытовых привычек, вылечила кожу, похудела, увеличила мышечную массу, изменила пищевое поведение, наладила сон.

Если бы не болезнь и все связанные с ней испытания, я никогда бы не поняла, какое сильное, выносливое и красивое у меня тело, не осознала бы, что оно у меня одно на всю жизнь, и его надо беречь.

Новой мне потребовался легкий щелчок по лбу, чтобы произвести финальную сверку с сегодняшней реальностью: жизнестойкому, красивому, здоровому и живущему с удовольствием бобру давно незачем соревноваться с антилопами. И вообще незачем.

Спасибо, булимия. Я беру с собой все эти сокровища и попробую дальше идти сама, не забывая, конечно, что ты всегда где-то рядом.

Апрель 2021

Деньги

В детстве мама на мою просьбу купить что-либо, когда у нас будут деньги, всегда отвечала «не будет у нас никогда никаких денег, не выдумывай». При любом удобном случае в моей семье принято было подчеркивать, что мы небогаты, что у нас лишних денег нет. Вообще никаких нет, кроме тех, на которые покупается самое необходимое. Тут важно пояснить, что мой отец работал на не последней должности в посольстве капиталистической страны, а бабушка и дедушка жили в провинциальном Курске в доме на закрытой территории, которую охранял специально для этого выделенный милиционер в будке.

Я, «девочка из небогатой семьи» с вечным дефицитом средств, приезжала из «капстраны» на каникулы в Курск и общалась во дворе с такими же «бедствующими» девочками из номенклатурных семей. Мы играли в дорогущие немецкие куклы в просторных гостиных пятикомнатных квартир нашего дома с закрытым двором и персональным милиционером. Но был в нашей компании алмаз – дочка местного забулдыги, который в перерывах между запоями, кажется, что-то чинил в недрах дома. И вот эта девочка при любом удобном случае громко объявляла, что очень богата, потому что у неё!!!!та-дааам!!! на этом месте она всегда триумфально вытаскивала из кармана кусок какого-то изуродованного бытового предмета: гнутую ложку, рукоятку отвертки, тупой гвоздь или – апофеоз богатства – сплетенное из трубок капельниц насекомое, очень модный по тем временам декоративный аксессуар.

Знаете, я этой девочке страшно завидовала. Будучи ребенком, зависть свою скрывать не умела, поэтому простодушно спрашивала маму, почему у Леночки дома все такое страшное и стены крашеные, как в больнице, и одета она дурно, но она при этом богатая, а я – бедная? Плакала и говорила, что тоже хочу быть богатой, почему я должна быть бедной? Мама на меня благочестиво шикала и произносила сакраментальное: «Леночка твоя все выдумывает! У нас все равны. Богатые люди – воры и лгуны. У нас в стране таких людей нет».

Выводов у меня из этого воспоминания множество, напишу об основных.

Главный, конечно, про то, что это было мое первое столкновение с лицемерием. Ну или, как я люблю его называть, парадоксом «Как же так? Жопа есть, а слова нет?». Даже на примере отдельно взятого курского двора было очевидно, что богатых официально нет, но при этом в одном крыле дома личный милиционер охраняет жителей огромных квартир нестандартных планировок и их роскошное импортное имущество, а в другом – стены крашеные, как в больнице, кровати с железной сеткой, и дети в семье носят нарядную одежду по очереди. Это укоренившееся в сознании всех вокруг официальное разрешение называть черное белым много лет сводило меня с ума, пока я наконец, не разобралась, что это самое что ни на есть настоящее лицемерие. Жить лично мне от этого стало чуть легче, но вообще грустно.

Вывод второй, не менее важный: в нашем очень кривом советском культурном коде на деньгах и богатстве стоит черная метка. Постсоветский период внес небольшие коррективы, конечно, но стало, по-моему, только хуже. Теперь зарабатывать можно, но гордиться заработанным во всеуслышание никак нельзя! Можно громко отчислять на благотворительность – это еще туда-сюда, но просто сказать «я богата и хочу быть еще богаче» – ни в коем случае. Сразу прилепят ярлык аморальности на лоб.

Почему? Ну как почему? Смотри выше, деньги зло потому что. Потому что богатые лгут и воруют, быть богатым плохо. Если уж вышла с тобой паче чаяния такая неприятность – отмаливай: всюду говори, что деньги зло, ты работал за идею, просто так вышло, благотвори без задних ног, посыпай главу пеплом при каждом удобном случае. Богатством своим можешь наслаждаться, но тихо. Можешь где-то там случайно в кадре какой-то атрибут своего достатка засветить, но между делом, давай, без громких наглых заявлений. Не переживай, в открытую тебя не спросят – деньги тема-то, сам понимаешь, неудобная, стыдная. В открытую тебя будут мочить только, если ты обнаглеешь и скажешь как есть: «Да. Трачу столько. Потому что могу себе позволить».

Людей, открыто говорящих о своем высоком доходе в цифрах, не любят, порицают и стыдят. Ни в коем случае нельзя во всеуслышание сказать, что зарплата, допустим, в полмиллиона для тебя недостаточна. Понятно же, что это очень хорошая зарплата, но также понятно и то, что в нашей стране куча людей, для которых это месячный бюджет на еду, например. Это простой факт. Он существует отдельно от чьей-то зависти и удобных ссылок на социальную несправедливость для оправдания собственной беспомощности. Мухи – отдельно, котлеты – отдельно. Всем стыдящим, которым втайне хочется жить так же, нужно перестать с дивана вещать про неравенство и воровство и научиться честно думать, сколько конкретно им нужно денег и что можно по этому поводу сделать, чего они еще не делали. Вообще, конечно, пусть бы у нас, в стране с культом бедных и благородных бессребреников, какие-нибудь смельчаки почаще называли вещи своими именами. Возможно (о, надежды и мечты) тогда мы бы больше работали для себя, а значит неизбежно – на благо друг друга. И жили бы лучше.

Богатство – это не стыдно и не аморально. Но нелегко, факт. Особенно с нашим культурным кодом, когда и хочется, и колется.

Май 2020

И снова деньги

Как вам, наверное, уже понятно из всего, прочитанного раньше, мне «посчастливилось» родиться в идейной советской семье, которая всегда была при деньгах. Моя семья была отличным примером моего любимого парадокса советского мироустройства: идейные коммунисты, которые верили во всеобщее равенство и исповедовали аскетизм, но всегда были при не самом скромном бабле.

Как всякого ребенка из идейной семьи, меня пичкали мудростью «деньги – источник зла», а человек красив и богат только своим внутренним миром per se. Мне было легко и приятно в это верить. Вокруг меня никто не боролся за кусок хлеба или дефицитную шмотку. С ранних лет меня окружали хорошо кормленные и одетые дипломатические и партийные работники и члены их семей, базовые бытовые удобства были такой привычной данностью, что их давно уже никто не замечал. Стабильно сытая, с комфортом обустроенная жизнь как ничто другое умиротворяет, примиряет с реальностью и помогает не хотеть большего.

От благополучной и ровной судьбы «советской аристократии» меня спасла произошедшая в нашей семье личная катастрофа: буквально в считанные месяцы из респектабельных граждан мы превратились в жалких маргиналов без средств к существованию. Деньги перестали просто удобно «поступать». Для всех нас это был неподдельный шок: деньги, как оказалось, остро нужны буквально на все, что раньше будто само по себе «росло на деревьях». Кроме того, их еще и нужно зарабатывать. Не получать, понимаете? А зарабатывать. То есть заниматься каким-то низким непотребством, про которое в нашей идейной семье никто даже вслух разговаривать не решался. Чтобы вы понимали, о чем я, расскажу по секрету: был у нас в семье такой замалчиваемый позор – одесский дедушка, носивший на рынок выращенные собственными руками у себя на участке персики и помидоры. Все наши пэры и лорды Курской области ужасно стыдились и стеснялись «этого торгаша».

В общем, следующие десять с небольшим лет после «обнуления» стали для нашей семьи чередой тяжелых открытий. Некогда было обращаться к высоким помыслам и благородным стремлениям – надо было зарабатывать эти мерзкие деньги. Они, презренные, были нужны буквально на каждом шагу. Ведь из нашей жизни исчезли ведомственные поликлиники, льготные продовольственные магазины, оплаченные поездки и путевки. Вообще все исчезло, только квартира, слава богу, осталась. Но и она ветшала и требовала ежемесячных коммунальных платежей. А еще врачи, еда, одежда, образование для моей младшей хулиганки-сестры, которая восставала против государственных школ.

Мы с мамой продавали то, что можно было продать. Ну и зарабатывали как могли. А могли мы не бог весть что. Потому что человек «с высокими моральными идеалами» нормально зарабатывать не может по определению. Знаете почему?

Ему стыдно брать за свой труд деньги. Он их, деньги, презирает. В то же время жизнь показывает, что без денег ну физически не прожить.

«Интеллигентный» человек без связей в нашей стране навечно зажат в этих страшных тисках: для того, чтобы прокормиться, надо наступить на горло своей морали. С таким шлагбаумом в голове ты сам не можешь зарабатывать много и, не задумываясь, клеймишь жуликами всех, кто обеспечен, беспринципными наглецами – тех, кто смеет открыто хотеть зарабатывать больше. «Советский интеллигент» не просит, просто угрюмо рассчитывает, что его самоотверженность будет «кем надо» учтена, и деньги молча и без обсуждения просто «поступят».

Просить он не может в принципе: это ниже его достоинства, это «неприлично», он ничего не хочет «для себя». Просить для себя – это почти так же низко, как хотеть денег. Или даже ниже. И это не гордость, не достоинство. Это огромная, раздувшаяся гордыня. Та же самая, которая заставляет такого «интеллигента» думать, что все вокруг только и делают, что наблюдают за тем, какой он молодец, и думают, как бы его понезаметней, но пощедрей отблагодарить.

Никакого финансового планирования при таком раскладе тоже быть не может, как вы понимаете: никогда не знаешь, сколько и когда тебе неожиданно прилетит и прилетит ли. Но это тоже не страшно, ведь «советский интеллигент» не считает «каждую копейку» и «над златом не чахнет». Деньги «жгут его карман», он не скопидом какой-нибудь, не скряга – это все обывательщина, а он, как я уже много раз тут написала, выше этого.

В виде такого «интеллигента», такой страшной помеси бобра с ослом, морали с лицемерием, соленого с волнистым я в 2011 году попала на работу к своей богатой начальнице и будущей подруге Оксане. К Оксане, которая стала моим проводником во многих моих глубоких трансформациях, и в этой – в том числе. Она, в отличие от меня, выросла в жуткой бедности, поэтому на личном опыте знала точную цену каждой вещи. Знала потому, что ей ничего никогда просто так в детстве не «поступало». Не пошевелил мозгами – не поел, что называется. Эта прямая взаимосвязь, открывшаяся мне только в позднем отрочестве, была единственной реальностью, которую Оксана знала с рождения. В этой реальности нет лицемерия – на тебя ничего не падает с неба. Все, что ты имеешь, это исключительно дело твоих рук или твоей головы. А раз так – чего тут стыдиться? А если стыдиться нечего, почему бы не хотеть большего? Ведь если ты будешь иметь больше, ты будешь спокойнее, довольней, сможешь больше дать себе и тем, кто тебе дорог, кто по какой-то причине от тебя зависит, кто просто был рядом в трудную минуту и не предал. Очень простой и честный жизненный расклад, без всякой парадоксальной софистики, к которой я привыкла с детства. Без всякого высоколобого лицемерия, которое воспитывавшие меня взрослые принимали за «сложность натуры».

В такой жизненной диспозиции деньги – просто инструмент. Никто не наделяет его сакральным смыслом, он не портит и не возвышает человека, который держит его в руках. Это инструмент, который помогает жить, расширять кругозор, подниматься вверх, становиться лучше и свободней. Или хуже и жадней. Все зависит от держащего, от его помыслов и желаний.

Я так благодарна за эту новую честную систему координат. За снятое проклятье, за порядок в голове, за способность зарабатывать без стыда и ложной скромности, за свободу хотеть большего.

Сентябрь 2020

О материальности мыслей

Жизнь в нашей с родителями семье была шумная и беспокойная в самом плохом смысле этого слова. Самая драматическая часть семейной трагедии совпала по времени с началом моего взросления, превращения из девочки в девушку. Возраст трудный сам по себе: ты в нем просто по природе вещей протестуешь против всего мира вообще, и против собственных родителей – в частности. Сами знаете – часто для детей в пубертате именно родители олицетворяют все мировое зло, отсталость и несправедливость. Мои родители самоотверженно делали все для того, чтобы я не искала внешних врагов – все враги удобно располагались у меня дома. Шучу. Конечно, специально никто мне не пакостил. Им вообще было не до моего пубертата – они увлеченно воевали друг с другом. А я просто все время жила в зоне боевых действий и почти каждый день клялась себе, что, когда вырасту, в моей жизни все будет ровно наоборот. То есть еще в позднем детстве я твердо решила, что в моем доме будет тихо и мирно. Никакой громкой ругани, никаких повышенных тонов – только мягкий, вежливый диалог бархатными голосами. Это во-первых. Во-вторых, в нем всегда будет безукоризненная чистота и порядок – хоть ночью без предупреждения заходи. Эта клятва была моей успокаивающей мантрой – в самые темные моменты я бубнила себе под нос: «Когда я вырасту, у меня вообще все не так будет, вот увидите!». Не знаю, задумывались ли об этом вы, но вот я точно знаю, что такие детские клятвы заряжены грандиозной энергией. Рожденные в высшей точке боли, страха и бессилия, они самые мощные и часто определяют то, какими мы станем взрослыми и как будем строить свою собственную жизнь.

Моя детская клятва отчетливо обрисовала канву всей моей дальнейшей жизни. В какой бы дыре мне ни приходилось жить, у меня всегда было чисто и опрятно настолько, что случайно зашедшие в гости малознакомые люди начинали чувствовать себя неуютно. Никогда не забуду рассказ приятельницы, заехавшей к нам по пути куда-то, потому что ее сын-дошкольник очень хотел в туалет. Мальчика мы, ясное дело, выручили, а он, сев в машину, с детской непосредственностью спросил маму: «Мам, у них такое все белое. Они вообще там какают?». Смешно, конечно, но… Чистоплотность и аккуратность вроде как непреложные добродетели, поэтому мне так сложно было разглядеть в них свою одержимость. Моя зацикленность на чистоте внешне выглядела очень благопристойно, и это стало моей ловушкой. Очень было трудно признаться себе, что маниакальная опрятность – это не достоинство, а подсознательная попытка контролировать ситуацию. Контролировать для того, чтобы ни в коем случае не превратиться в них, в своих родителей.

С «тихо-мирно-бархатным голосом» вышло примерно то же самое. На роль главного мужчины своей жизни я выбрала человека, который вообще не умеет повышать голос. Подсознательность моего выбора не умаляет ни моей любви, ни достоинств моего мужа, просто глупо эту подсознательность отрицать. Громкие и менее уравновешенные, чем я сама, мужчины в моей жизни никогда не задерживались даже на день. Наша с мужем семья точно соответствовала параметрам моей детской клятвы, поэтому, подавляя все обиды и претензии, я, человек взрывного, в общем-то, темперамента, десять лет добровольно соблюдала негласный запрет на громкий голос и любые выяснения отношений. А потом этот висевший над нами и тяжелеющий с каждым годом топор наконец упал и чуть было нас не покалечил, чуть было не разрушил все то живое и прекрасное, что было и есть за пределами личных неврозов каждого. Починить семью, склеить все обратно, но уже по-новому, у нас получилось только после того, как мы оба признали про себя некрасивое. Наша такая счастливая, такая мирная с виду пара держалась на паническом страхе любого конфликта, нам обоим по разным причинам было жизненно важно предъявлять миру картинку безупречных отношений на фоне больнично-стерильных интерьеров.

Теперь, когда я все это осознала и отследила причинно-следственные связи, я свято верю в то, что мысль материальна. Мы своими руками материализуем то, что считаем для себя главным. Мы делаем из этого жизненный «генплан». Его ключевые стратегии, как ни крути, навсегда становятся нашей природой, но сам он – вот шутка мироздания – состоит из детских рамочных представлений о жизни, из иллюзий и заблуждений ребенка о законах взрослой жизни. В детстве такой план становится нашей защитой, оберегает от отчаяния и дает надежду. А вот смысл взросления в том, чтобы свой «генплан» вовремя осознать, иначе, как любая иллюзия, он сделает тебя своей жертвой.

Сентябрь 2022

Курага

Перед новым годом – своим и вообще – села за список желаний. И застряла. Просидев час над чистым листом, так ничего туда и не записала: начинаешь анализировать желания и понимаешь, что никакие это и не желания вовсе… Если, что называется, поскрести, минимум половина – сплошь вещи и понятия из разряда «надо, чтобы все как у людей».

Когда я вспомнила, что это не экзамен и никто от меня этот список на проверку не ждет, расслабилась и стала вспоминать, чего я последний раз ужасно сильно хотела, чему завидовала. Да, именно завидовала: в зависти, если себя за нее не гнобить, удобно рассмотреть свои желания. Вспоминала-вспоминала и вспомнила вот что. Только не смейтесь.

В 2001 году я устроилась на свою первую московскую работу – в умопомрачительно роскошные салоны красоты «Альдо Коппола». Там все ослепительно сияло и сверкало – от полов до клиентов и сотрудников, но к этому я довольно быстро привыкла и просто ежедневно прошмыгивала мимо всего этого великолепия в маленький офис. Представьте себе, весь этот образцовый тяжелейший московский люкс начала двухтысячных оставил о себе только два воспоминания.

Воспоминание первое.

Прихожу я как-то утром на работу и начинаю разгребать себе место за чужим столом – свой я тогда еще не заслужила, поэтому сидела за столом управляющей, когда ей он был без надобности. И вот расчищаю я этот стол и вместе с бумагами убираю с него начатый пакетик с курагой. С хорошей такой курагой, а не с той, которую я на домодедовском рынке на развес покупала, пополам с сеном и осколками гравия. Эта курага в небрежно надорванном нарядном пакете была яркая, такая мытая и толстенькая, фирмы Seeberger. У меня потекла слюна, но я, сглотнув, аккуратно свернула пакетик вдвое и бережно положила на стеллаж рядом со столом. Управляющая пришла через пару часов, окинула критическим взглядом кабинет, переложила по-своему бумаги и… швырнула драгоценные полпакетика в мусорное ведро со словами: «Так, ну это точно можно было выбросить».

Выбросить…

Вечером по пути с работы я зашла в магазин – хотела посмотреть на восхитительную курагу до поругания и уничтожения. Заветный пакетик стоил около шести сотен рублей. Я в те времена стартовала с головокружительной (по меркам Курска, из которого приехала) зарплаты в 35 тысяч рублей. Чтобы хватало на расходы крупные, в неделю на мелкие я выделяла себе 2000 рэ. Толстенькая мытая курага в нарядном кулечке, таким образом, тянула на 30 % моего недельного бюджета. И вот тогда, помню, у меня возникло острое желание. Такое, знаете, от которого бывает аж больно пару дней. Я хотела так же: покупать невзначай такой пакетик «на сдачу» и запросто выбрасывать, не доев.

Вторая история примерно о том же самом. Моя тогдашняя начальница просит достать что-то из ее сумки, я начинаю неуклюже передавать ей всю сумку целиком. Она раздраженно фыркает: «Прямо в сумку залезь, не стесняйся, и оттуда достань». Пока я достаю из сумки нужный предмет, естественно, замечаю, что еще там лежит. Вернее, замечаю нечто для себя неслыханное – в сумке валяется флакон духов. Просто так валяется, вперемешку с ключами от машины, упаковкой жвачки и еще каким-то барахлом. Духи! Валяются! Не стоят торжественно за зеркальной створкой трюмо в спальне, а валяются. Никто не берет в руки священный флакон строго по праздникам, не наклоняет его аккуратно, смочив указательный палец, чтобы помазать за ушами, а потом еще каплю, чтобы растереть между запястьями. Просто достают из сумки бутылек стоимостью как вся моя тогдашняя зарплата и «поливаются». Как дезодорантом.

Всю свою юность в ответ на вопрос «Чего ты хочешь?» я выдавала какую-нибудь максимально декоративную, социально приемлемую формулировку вроде «Ой, вы знаете, как только будет возможность, хочу вернуться к академической деятельности, написать наконец-то диссертацию по психолингвистике». Стоит ли говорить, что возможность так и не появилась? Почему? Потому что на самом деле я страстно хотела легко и непринужденно покупать курагу за 600 рублей и поливаться дорогущими духами, валяющимися у меня в сумке, как дезодорантом. Я хотела стать ухоженной женщиной с маникюром и укладкой, чей образ жизни и благосостояние предполагают такие повадки, такую обыденность, такие бытовые константы. Это намерение определило вектор моей жизни на следующие двадцать лет. Именно оно, а не интеллигентная тяга к психолингвистике, которую было «не стыдно людям показать». Тяга, к слову, тоже была, но не настолько сильная, чтобы задать жизни вектор.

Двадцать лет спустя могу с уверенностью сказать, что желание исполнилось – я стала той самой женщиной. Стала, потому что именно такие сильные, истинные, глубокие и непроизносимые желания (а не социально приемлемые «краснодипломные» мечты) содержат в себе мощнейший импульс, в них зашита колоссальная энергия для действия. Главное – уметь их распознать и перестать стыдиться в своем настоящем, а не 20 лет спустя.

В моем настоящем точно что-то такое есть, просто я пока этого не вижу или не хочу видеть. Но хоть не писать список того, что «принято хотеть», уже, слава богу, получается.

Декабрь 2020