Kitobni o'qish: «Сборник «3 бестселлера о силе любви»»

Юлия Монакова
Я буду держать тебя за руку

Все персонажи и события вымышленные, а любые совпадения – просто случайность, за которую автор ответственности не несёт.

Часть 1 Cкелеты в шкафу

 
Когда начнёт казаться – хуже нет,
Поверь, что есть, и это впереди.
И жизнь прерывиста, как интернет,
И чистый новый лист – поди найди.
Но ты люби. Не подними руки,
Не заслонись от ветра, – это жизнь.
Пронзает окна, стены, этажи…
…Но ты его люби. И удержи.
 

Анна Долгарева aka Лемерт

Александр Белецкий

– Саша, что мне теперь делать, а?! – в голосе бывшей жены явственно слышались истерические нотки. – Где её искать? Куда бежать?!

Александр опустился в кресло, мысленно отдав себе приказ успокоиться, чтобы не запаниковать вслед за ней.

– Так, во-первых – бежать никуда не надо, – сказал он решительно и одновременно умиротворяюще. Уж чем-чем, а голосом своим, как и все актёры, Белецкий умел пользоваться великолепно. Сейчас в его уверенном тоне слышалось примерно следующее: «Не боись, дурёха, я что-нибудь придумаю, всё будет хорошо!»

Анжела коротко всхлипнула напоследок и послушно затихла, приготовившись внимать экс-супругу.

– Во-вторых, давай рассуждать здраво. Ты говоришь, что мобильный она отключила… К кому она могла сорваться среди ночи без звонка? У неё есть парень?

– Нет… Вроде бы, сейчас нет, – поправилась Анжела. – Хотя она не очень-то откровенничала со мной в последнее время. Мы с ней то и дело цапались. Но прошлого её мальчика, Андрюшу, я хорошо знаю, это её одноклассник. Они расстались несколько месяцев назад.

– Ты ему звонила? – быстро спросил Белецкий.

– Звонила, конечно… И подруг всех на уши подняла. Пока ни у кого из них Дашка не объявлялась. Если, конечно, они её не покрывают.

– А у твоей мамы её быть не может?

– Ой, ты знаешь… Я об этом не подумала, – оживилась Анжела. – Сейчас же её наберу… Саш, но мне всё-таки кажется, что она рано или поздно объявится у тебя.

– С чего ты взяла? Мы с ней редко виделись в последние месяцы. Да и вообще, Дашка не склонна делиться со мной своими личными проблемами. Вернее, она вообще ни с кем не склонна этим делиться, – невесело подытожил он. – Кто знает, что у неё на сердце…

– Да она же тебя боготоворит! – возразила Анжела с явными нотками ревности. – «Папа такой, папа сякой, папа то, папа сё…» Иной раз уши в трубочку сворачиваются, – обиженно добавила она. – Ты для неё – непререкаемый авторитет во всём. Так что по-любому она прибежит к тебе жаловаться на меня… если, конечно, с ней всё в порядке, – голос её дрогнул.

– Успокойся, Анжел, – подбодрил он, – не сходи с ума раньше времени. Даша уже не маленькая, ей семнадцать лет. Думаю, попсихует чуток и включит мозги. Давай просто подождём.

– Сашка… – она замолчала на несколько секунд, борясь с подступающим к горлу и уже рвущимся наружу плачем. – Если бы ты только слышал, что она мне наговорила! И этот тон, и ненавидящие глаза… Спаси её, пожалуйста. Только ты можешь это сделать! – патетически воскликнула она. – Дашка же вбила себе в голову, что хочет артисткой стать… Представляешь?!

– Ну, с такими-то родителями ей сам бог велел, – рассеянно пошутил Белецкий, однако бывшая жена не оценила юмора.

– Господи, что ты несёшь! Сам же знаешь, что это путь в никуда! Сколько актёрских факультетов в Москве? И на каждый ежегодно пытается поступить около пяти тысяч человек. Пяти тысяч!!! – повторила она внушительно. – Поступает в итоге лишь несколько десятков, а в профессии себя находят и вовсе единицы. Что ей потом – всю оставшуюся жизнь вкалывать в амплуа «овсянка, сэр»?

Анжела знала, о чём говорит – она сама была третьеразрядной актрисой одного из захудалых столичных театров. Московская публика на их спектакли почти не ходила, поэтому жила труппа в основном за счёт гастролей, разъезжая по таким глухим провинциям, от которых брезгливо, по-барски, воротили нос звёзды первого эшелона – ведь тамошние организаторы понятия не имели о том, что такое «райдер».

Гастролировали по городам и сёлам, совсем, казалось, не тронутым цивилизацией. Глядя из окна поезда или автобуса на унылый провинциальный пейзаж, как ксерокопия похожий на предыдущий, Анжела тоскливо вздыхала. Впрочем, в подобных городках труппа получала какую-никакую отдачу: неискушённые местные зрители охотно брали билеты на артистов «с Москвы» и не судили строго, добросовестно хлопая, поднося букеты недорогих цветов и даже пьяненько выкрикивая «браво».

Отыграв спектакль в Доме Культуры очередного Усть-Пердюйска (сколько их было на её памяти – десятки? сотни?..), Анжела одиноко шла в гостиницу и пыталась уснуть, в то время как остальная труппа, собравшись в чьём-нибудь номере, дружно глушила водку. Анжела давно перестала искать утешения в алкоголе, поняв, что это лишь морок, иллюзия забвения; наркотиков же она панически боялась – это и держало её на плаву, не позволяя совершенно потерять человеческий облик. Ворочаясь на неудобной железной кровати с провисшей чуть не до пола панцирной сеткой в убогом и пыльном гостиничном номере, Анжела безутешно плакала об ушедшей молодости, несбывшихся мечтах и несостоявшейся карьере…

В соседнем номере артист их труппы Федька Бурлаков – потасканный герой-любовник с полустёртыми следами былой привлекательности – привычно обхаживал очередную хорошенькую здешнюю простушку. Через стену отчётливо была слышна вся их возня, и Анжела накрывала раскалывающуюся голову подушкой. После дешёвого и невкусного комплексного ужина из местной столовой женщину мучила изжога. Возвращалась с таких гастролей она обычно совершенно разбитой. А теперь ей предлагают добровольно толкнуть на этот путь единственную дочь?!

– Ну, зачем же заранее настраиваться на негатив, – мягко пожурил её Белецкий. – Извини, Анжел, но если у тебя лично не получилось – это ещё не значит, что у Дашки тоже ничего не выйдет.

Анжела, глубоко уязвлённая его замечанием, не нашлась, что ответить.

– А вообще, мне кажется, – продолжил он с внезапным вдохновением, – что Дашка вполне могла бы стать актрисой. Я даже почти уверен в этом.

– Ты спятил? – коротко осведомилась бывшая жена. – Уверен он… да с чего вдруг такая уверенность?

– У неё пытливый взгляд на окружающий мир, наблюдательность, повышенная эмоциональность, – принялся перечислять Александр. – Она чутко реагирует на действительность. К тому же, ни театральным, ни киношным закулисьем её не испугать, она среди этого выросла. Так что, думаю, – резюмировал он, – Дашка как раз прекрасно знает, на что идёт, и отдаёт себе отчёт в совершаемом поступке. Впрочем, чего сейчас-то истерить? Время ещё есть. Она может хорошенько подготовиться к поступлению…

– Ты соображаешь, что несёшь?! – выкрикнула Анжела в отчаянии. – А если она не поступит?

– Ну, не поступит – велика трагедия! Что ты причитаешь, как умная Эльза. Может быть, поймёт, что актёрство – не её призвание. В конце концов, ей же не в армию идти. Успеет ещё окончательно определиться с профессией. Я, кстати, могу пока устроить её куда-нибудь на студию. Пусть подработает немного…

– Кем?! – заполошно вскричала она.

– Да что ж ты кудахчешь, как квочка? Ну, к примеру, ассистентом. Или хоть курьером. Повращается в киношной среде и поймёт, надо ли ей это. Чего ты так боишься? – недоумевающе вопросил он.

– Ох… – вздохнула Анжела. – Просто хочу уберечь её от собственных ошибок. Если бы я знала в своё время… то никогда в жизни не пошла бы в театральный вуз!

– Это твой опыт и твоя жизнь, – прижимая мобильный плечом к уху, Белецкий достал сигареты. – Чтобы сделать какие-то выводы, каждый человек должен ошибиться самостоятельно. Нужно лично набить шишки, понимаешь? – он чиркнул зажигалкой и затянулся.

– Но ведь своя… родная, кровиночка, – жалобно протянула Анжела. – Хочется уберечь её от этих самых шишек! Ты, наверное, просто не в состоянии понять…

– Почему это? – Александр нахмурился.

– Ну, ты же… – она смутилась. – Ладно, забудь. Меня что-то не в ту степь понесло.

– Понятно. Хотела в очередной раз ткнуть меня носом в то, что Дашка мне не родная? – холодно переспросил Белецкий.

– Ну, прости, – трусливо заюлила Анжела. – Я вовсе не это имела в виду. Ты для неё – самый что ни на есть родной отец, я ляпнула не подумав…

– Ладно, – вздохнул он, чувствуя внезапно навалившуюся усталость и мечтая закончить тяжёлый разговор. – Если она здесь объявится, я сразу же дам знать. Ну и ты держи меня в курсе. Переодически проверяй, не включила ли она телефон. Я тоже буду звонить…

– Спасибо, Саша, – торопливым заискивающим тоном произнесла она. – Пока, до связи.

Он снова глубоко вздохнул. Настроение Анжелка ему всё-таки испортила… Вот же талант у человека – брякнуть какую-нибудь гадость, а потом извиняться.

Без всякой надежды он набрал Дашин номер. «Аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети», – сообщил ему равнодушный автоматический голос. Куда же её понесло, дурынду? Ночь на дворе…

Александр Белецкий и Анжела Климова поженились ещё студентами. Они никогда не были влюблены друг в друга – просто однокурсники и хорошие приятели, не более того. В один и тот же период оба пережили не очень удачные романы: Александр любил девушку, которая не отвечала ему взаимностью, а Анжела встречалась с женатым, который ничего ей не обещал. Думая привязать к себе любовника навеки, Анжела, как все глупые и наивные девчонки, постаралась «залететь». Однако её благоверный, узнав о беременности, устроил скандал, угрожал и требовал немедленно решить проблему. Она металась, ревела, трусила делать аборт, но растить ребёнка без отца тоже боялась. Александру стало жаль дурёху… Отчасти из этого чувства жалости, отчасти назло девице, которая пренебрегла его чувствами, он и предложил однокурснице разумный, как ему тогда казалось, выход из положения – расписаться. Этакий благородный жест: разочаровавшийся в любви юный джентльмен спасает честь опозоренной леди.

То, что их брак – ошибка, стало понятно чуть ли не в загсе. Но отступать было поздно, стыдно, да и некуда. Все были уверены, что Белецкий – отец будущего Анжелкиного ребёнка, и когда Даша родилась, он покорно продолжил играть выдуманную роль. Постепенно он и сам привязался к девочке, полюбил её, искренне считая своей дочерью. О том, что по крови они с ней чужие, не был в курсе никто, даже его мама – она не приняла бы неродную внучку. Тем более, к невестке она симпатии не испытывала и брак сына никогда не одобряла.

Они довольно скоро разошлись с женой, но Александр продолжал регулярно видеться с дочерью, забирая её к себе на выходные или каникулы. Он был для Даши кумиром, центром Вселенной… Возможно, потому, что, в отличие от непутёвой матери, отец стал настоящей суперзвездой отечественного кинематографа, и девочка смотрела на него с гордостью и восхищением.

Он был нереально, сумасшедше талантлив. На его спектакли ломилась публика, а все фильмы с его участием становились дико популярными: уже одно его имя в титрах было, как правило, залогом будущего успеха. К тому же, природа одарила Белецкого ещё и яркой внешностью – такой, что люди оборачивались бы ему вслед, даже не будь он актёром. Помимо красоты, в нём было ещё и то, что принято называть «породой», – стать истинного аристократа, принца голубых кровей, благороднейшего из смертных.

Даше льстила известность родителя – это позволяло ей держаться в школе независимо и чуть свысока не только со сверстниками, но даже с учителями. Все одноклассницы хотели с ней дружить, жадно расспрашивая об отце и бесстыдно набиваясь в гости, чтобы хоть одним глазком взглянуть на знаменитого артиста вживую. Да что там одноклассницы – даже директриса предклимактерического возраста, заливаясь стыдливым девичьим румянцем, нерешительно намекала: мол, что это у тебя, Дашенька, всё мама да мама на родительские собрания ходит, пора и папе как-нибудь выбраться.

Пару раз он организовывал для Дашиного класса культпоходы в собственный театр; иногда уступал настойчивым приглашениям и устраивал в дочкиной школе что-то вроде творческого вечера. В столовой, служившей также актовым залом, раздвигали в стороны все столы, украшали помещение живыми цветами и воздушными шариками, торопливо создавали импровизированную стенгазету, посвящённую творчеству актёра и украшенную вырезками из журналов. В зале невозможно было протолкнуться – народу набивалось под завязку. Белецкий восседал посреди сцены на директорском стуле, изящно положив ногу на ногу, и терпеливо отвечал на вопросы, которые ему передавали на листочках смущённые и взволнованные зрители. Впрочем, содержание этих записок не блистало разнообразием: через одну следовали признания в любви с номерами телефонов, причём нельзя было с уверенностью утверждать, писала ли это школьница или какая-нибудь учительница начальных классов. Выдержав час-полтора добровольной пытки, Белецкий галантно целовал ручку млеющей директрисе и с облегчением откланивался.

Само собой, у него не было отбоя от женщин. После развода с Анжелой он, уже не скрываясь, завязывал многочисленные романы и романчики с партнёршами по съёмочной площадке или спектаклям. Затем, затосковав по теплу семейного очага, Белецкий снова попытался построить серьёзные отношения – сделал предложение телеведущей Екатерине Вавиловой. Этот союз тоже оказался кратковременным, поскольку они с Катей были совершенно разными людьми. Однако во время скоропостижно скончавшегося брака всё-таки успел вскрыться не слишком приятный факт: оказывается, Александр не мог иметь детей. Вернее, его проблемы требовали длительного и дорогого лечения, лучше всего за границей, без которого вероятность зачать ребёнка сводилась практически к нулю.

Белецкий принял своё бесплодие как данность и со временем даже перестал сожалеть об этом. У него уже была дочь – Дашка, любимая, непосредственная, славная девчонка, и он набил бы морду всякому, кто попытался бы её обидеть. То, что они не родные, в конце концов совершенно стёрлось у него из памяти. Она была его дочерью – и точка. Посторонние люди с лёгкостью находили у них общие черты, несмотря на то, что чисто физического сходства не наблюдалось. Но Даша тоже была красавицей, да и статью походила на Белецкого – такая же тонкая, благородная и изящная, в отличие от обрюзгшей, рано потерявшей форму и не следящей за собой матерью.

Раздался звонок домофона. Александр облегчённо выдохнул и улыбнулся сам себе – вот и блудная дочь заявилась! Поднявшись с кресла, он двинулся в прихожую, ни на секунду не сомневаясь, что это именно Даша. Опережая его, из глубины квартиры выскочил Риф – длинношёрстный колли, красавец, баловень и любимец Александра – улыбаясь во всю пасть и заранее молотя хвостом от нетерпения.

Домработница открыла дверь и впустила в квартиру насупленную, разобиженную на весь мир строптивую девчонку.

– Привет, пап, – шмыгнув носом и пряча взгляд, хмуро проговорила дочь. – Можно, я сегодня у тебя переночую? Фу, Риф, перестань! – засмеялась она, не в силах больше сохранять суровость, в то время как пёс поставил передние лапы Даше на плечи и принялся неистово вылизывать её лицо.

Александр попытался изобразить спокойствие. На самом-то деле больше всего на свете сейчас он хотел отчитать своё непутёвое дитя за сумасбродство – и одновременно обнять, от всей души взлохматить ей волосы и чмокнуть в макушку.

– Ты без звонка, – заметил он. – А если бы я был на съёмках или вообще не в городе? Куда бы ты подалась в два часа ночи?

– Ну, тётя Глаша-то по-любому дома, – махнула рукой Даша, другой рукой почёсывая гриву балдеющего Рифа. – А мобилу я спецом отключила, чтобы не беспокоили… некоторые.

– Некоторые – это мама? – безжалостно уточнил он. – То есть, она не в курсе, где ты болтаешься ночами?

Губы у Даши трогательно задрожали.

– Я не вернусь домой, – отозвалась она, опустив голову и снова шмыгнув носом. – Видеть её не хочу. Я её ненавижу!

– Да-да, я в курсе, ненавидишь и желаешь ей сдохнуть, – подтвердил Белекций. – Право, Даш, я от тебя такого не ожидал. Детский сад какой-то. Некрасиво и глупо. Тем более, по отношению к собственной матери.

– Настучала уже? – Даша недобро прищурилась. – Я так и знала…

– Она у тебя одна. Других не будет.

– Да лучше бы и этой не было! – выкрикнула она в запале. – Она абсолютно невыносима, даже ты не смог с ней жить, потому что…

– Замолчи! – прикрикнул на неё Белецкий. – Эти проблемы – дело не твоего ума. Какие бы у нас с мамой ни были отношения, мы – твои родители. Мы несём за тебя ответственность, переживаем за тебя…

– Пап, может, хватит лекций? – она досадливо и зябко поёжилась. – Я, вообще-то, дико замёрзла и ноги промочила, по улицам уже несколько часов брожу. Можно, я хоть согреюсь и переоденусь?

Он опомнился. И в самом деле – нашёл время читать нотации… Главное – Дашка жива и здорова.

– Ладно, – он потёр виски, – и в самом деле, не сейчас… Но мы с тобой ещё вернёмся к этому разговору, – добавил он строго, чтобы она не расслаблялась.

– Через полчасика буду готова к тому, чтобы ты вёл среди меня разъяснительную работу, – съязвила она. Он только шикнул:

– Быстро в горячую ванну!!!

Даша тут же повеселела, поняв, что прощена и всё обернулось для неё как нельзя удачнее.

– Так я у тебя поживу? – умильно взглянув на него своими ясными глазами, уточнила она. Белецкий нахмурился.

– Вообще-то, поначалу речь шла всего лишь о ночёвке…

– Ну, не выгонишь же ты родную дочь на улицу в ночь холодную! – она совсем развеселилась. – Пап, я не буду тебе мешать, честно-честно! Да ты приводи сюда кого хочешь и спи с кем хочешь, я же не против.

– Разговорчики! – приструнил он её, несколько ошарашенный.

– Ну, а что? Я же всё понимаю… Буду сидеть у себя в комнате тише воды, ниже травы!

– А как же школа?

– Блин, пап, какая школа! У нас весенние каникулы целую неделю.

Что и говорить – она прекрасно всё рассчитала. Он только усмехнулся её бесцеремонности. Что ж, пусть поживёт пока… Это всяко лучше, чем выставить её вон – Дашка упрямая, к матери сейчас точно не вернётся, с неё станется кочевать по друзьям, чердакам и подвалам.

– Ну, хорошо, – согласился он с притворной строгостью. – Тогда будешь трижды в день выводить Рифа на прогулку – тётя Глаша устаёт от беготни по двору и окрестностям, а ты девица молодая и здоровая, ноги длинные… Должна же и от тебя быть хоть какая-то польза.

– ОК, договорились, – кивнула Даша, впрочем, несколько поскучнев лицом. Она планировала вести у отца праздную, лениво-сытую жизнь, а теперь придётся просыпаться с утра пораньше, чтобы выгуливать собаку.

– Тётя Глаша! – позвал Белецкий. – Осталось у нас что-нибудь от ужина? Разогрей и покорми эту бродяжку, пожалуйста.

– Бедная девочка, – пробормотала домработница, удаляясь на кухню. За ней тотчас же поскакал радостный Риф – неужели снова поесть дадут?..

Услышав, что в ванной щёлкнула дверная задвижка и полилась вода, Белецкий потянулся за телефоном – нужно было немедленно успокоить бывшую жену. И в этот момент он почувствовал, как кольнуло в сердце. А затем ещё и ещё… Он медленно опустился на стул, растирая левую сторону груди, и ощутил, как в висках начинает стучать, а к горлу подкатывает тошнота.

– Тётя Глаша! – окликнул он негромко.

– Что, Санечка? – домработница показалась из кухни, вытирая мокрые руки о фартук.

– У тебя есть какое-нибудь лекарство от сердца?

Заметив его побледневшее лицо, тётя Глаша встревожилась.

– Ох ты боже мой… Сердечко прихватило? Я сейчас, сию минуту…

Она кинулась к своей сумке и зашуршала там, разыскивая нужное.

– Вот, возьми… Это нитроглицерин и валидол, положи обе таблетки под язык… Да что ж это такое, господи?

Сделав так, как сказала домработница, он на мгновение прикрыл глаза, ощущая во рту холодок лекарства. Сердце никогда раньше не беспокоило Белецкого, поэтому данная ситуация удивила и расстроила его не на шутку.

– Не суетись, тётя Глаша… – выговорил он невнятно. – Сейчас всё пройдёт. Ничего страшного.

– Да как же – ничего страшного? – озабоченно отозвалась она. – Ты, чай, не дед столетний, чтобы сердцем маяться! Наверное, из-за дочки переволновался…

Риф подошёл к хозяину, удивлённо потрогал его лапой – что, мол, с тобой происходит? – а затем деликатно положил свою умную узкую морду Александру на колени. Тот рассеянно потрепал пса по лохматой, как у льва, башке. Боль потихоньку отступала.

– Ну вот и всё, – улыбнулся он перепуганной домработнице слегка занемевшими губами. – Будем жить!

Риф недоверчиво смотрел на него янтарными миндалевидными глазами, наклоняя голову то влево, то вправо.

– Ты бы, Санечка, съездил к врачу при случае, – робко посоветовала тётя Глаша. – Кардиограмму бы сделал… Мало ли, что там. Подстраховаться не помешает.

– Отставить панику, – он притворно нахмурился. – Говорю тебе, со мной уже всё хо-ро-шо. Я абсолютно здоров.

Домработница, громко и демонстративно ворча, удалилась обратно на кухню.

Виктория Белкина

– Тось, забудь ты про этот спор… Мне теперь самому смешно вспомнить, – Никита состряпал умоляющую гримасу, которая, как свидетельствовал весь его донжуанский опыт, должна была растопить даже самое каменное женское сердце. Вика поморщилась – партнёр слегка переигрывал – и изобразила в ответ праведную ярость:

– Смешно?!

– Ну… – он замешкался. – Противно!

– Противно?..

– Ну, совестно, – Никита махнул рукой. – Не придирайся ты к словам! Лучше испытай меня, если не веришь.

– Ты что – трактор, чтобы тебя испытывать? Никогда я тебя не прощу, спорщик ты… Бабник! – перевоплотившись в детдомовскую девочку Тосю, Вика старательно-торопливой скороговоркой выпаливала ему в лицо свои застарелые обиды. – Ненавижу тебя, не-на-ви-жу!!!

– Так, стоп, ребята! – Михальченко раздражённо хлопнул в ладоши, прерывая репетицию, и поморщился. – Не то, не так…

Вика с Никитой быстро и недоумённо переглянулись, не понимая, чего ещё хочет от них Мастер.

Уже несколько недель они репетировали пьесу «Девчата», написанную по одноимённой повести Бориса Бедного, а решения спектакля до сих пор не находилось. Михальченко был постоянно недоволен, хотя и сам, похоже, не знал толком, чего он ждёт от своих дипломников. Вот и сегодня – время давно перевалило за полночь, а они ещё ничего не сделали.

– Не надо мне показывать Румянцеву и Рыбникова! – злился Михальченко. – Да, они превосходные артисты, талантливые и самобытные, но создайте же собственных персонажей, не надо пользоваться чужими готовыми наработками!

– Но, Алексей Яковлевич… – нерешительно протянул Никита, ища взглядом поддержки у Вики. – Ведь люди, так или иначе, будут спектакль с фильмом сравнивать. Аналогий не избежать…

– А ты избегай, избегай, мой друг! – Михальченко всплеснул руками. – Неужели же у тебя взгляд настолько замылился, что ничего своего придумать не можешь? Я не спорю, что фильм получился отличным, добрым, всенародно любимым… Но вы ведь читали книгу?

– Читали, – кивнула Вика.

– И какие выводы для себя сделали?

– Ну… книга полнее раскрывает характеры всех персонажей.

– Так-так-так, с этого места поконкретнее! Что ты можешь сказать о Тосе? – требовательно вопросил Михальченко. Вика пожала плечами и начала неуверенно перечислять:

– Тося – не такая уж правильная и наивная, у неё куча недостатков. Она беспардонная, амбициозная, с хитрецой и огромным пробелом в образовании… Как говорит про неё мама Вера: «Сейчас в тебе всё перемешано – и хорошее, и плохое. Натощак даже не разобрать, чего больше».

– Вот именно! – подтвердил Михальченко. – А что ты мне скажешь об Анфисе? – он ткнул пальцем в Лизу Старовойтову, самую красивую девушку на курсе, которой и досталась эта роль.

– Анфиска – не подлая и не стерва, – бойко зачастила студентка. – Да, она избалована своей красотой, но и страдает от неё тоже. По идее, это очень несчастный и толком никем не понятый персонаж. Из-за ошибок прошлого ей даже приходится бросить любимого человека, который хочет на ней жениться.

– А что о своей героине нам расскажет Варечка? – Мастер кивнул в сторону очередной юной актрисы. Та захлопала глазами, застигнутая врасплох, и нерешительно пролепетала.

– Надя, она… ну, некрасивая, неуверенная в себе…

– Совсем как ты сама! – тихо, как бы про себя, но довольно ехидно вставил Никита, за что тут же получил подзатыльник от Вики.

– Можно мне сказать? – «Анфиса» подняла руку. – Мне кажется, Надя тоже не так однозначна. Она обнаруживает в себе стальной стержень, демонстрирует сильный характер… Ведь в финале она всё-таки уходит от старого и нелюбимого Ксан Ксаныча.

– Вот видите! – удовлетворённо обведя взглядом группу своих подопечных, подытожил Михальченко. – Каждый герой – это личность. Индивидуальный характер! Так какого же лешего вы все прицепились к киношным образам? У вас что, нет собственных эмоций и интонаций для роли?! Вы не соотносите с персонажами лично себя, играете по чужим лекалам, и от этого ни герои вам ближе не стали, ни вы им.

Все понуро молчали, а Мастер, войдя по вкус, продолжал их безжалостно распекать:

– У нас с вами получается очень правильный учебный спектакль, – он выделил презрительной интонацией слово «правильный». – Всё сделано в соответствии с заветами наших великих мастеров. Вы не наигрываете, не рвёте глотку, создаёте вроде бы выпуклые образы… Но ни один из вас не выбивается из общего ансамбля. Всё верно, понимаете, а жизни-то нет! Как-то без огонька.

– Ну… это же всего лишь дипломный спектакль, – робко посмел возразить кто-то из толпы. Михальченко переменился в лице.

– Всего лишь?! Так вы считаете, что постановку выпускного курса нельзя судить по законам полноценного спектакля? Это, по-вашему, «недоспектакль», требующий снисходительного отношения? – он с горечью покачал головой. – Цель показа – предъявить ваши таланты на суд режиссёров и театров. А я-то думал, что вы у меня готовые артисты! Оказывается, заблуждался…

Он расстроенно махнул рукой и замолчал. Студенты почувствовали неловкость.

Когда Алексей Яковлевич решил ставить «Девчат», все очень удивились. Во ВГИКе традиционно напирали на старую добрую классику, особенно на Чехова. «Три сестры» одного выпуска удручающе наслаивались в памяти на других, выведенных на театральные подмостки парой лет ранее. Одни и те же интонации, одни и те же заезженные приёмчики… Ну, ладно, если не русская классика, то хотя бы советская, недоумевали коллеги. «Зойкина квартира», к примеру, или «Утиная охота». Почему Михальченко выбрал повесть Бориса Бедного, известную только благодаря знаменитой экранизации? Кому вообще была интересна эта старомодная история – сейчас?

Мастер же доказывал, что многие проблемы, поднятые Бедным, остаются актуальными и по сей день. И… в конце концов, сколько можно палить из крупных орудий? Почему не сделать постановку просто о человеческих отношениях, о дружбе и любви?

Ни для кого не было секретом, что спектакль он ставил специально «под Вику Белкину». Его любимица, настоящая звезда курса, она уже успела засветиться в паре художественных фильмов, поэтому роль Тоси Кислицыной досталась ей без колебаний. Тем более, Вика была такая же маленькая, худенькая и энергичная, как её героиня. Несмотря на то, что по паспорту Белкина была старше большинства однокурсников (поступила во ВГИК почти в двадцать один год), выглядела она благодаря своей комплекции совсем девчонкой.

Красавчик Никита Берестов – вторая знаменитость их курса – получил роль Ильи Ковригина. Имя и физиономия Берестова были знакомы многим. С младых ногтей он снимался в «Ералаше» и успел примелькаться на экране, а потом – ещё до поступления в институт – сыграл в историческом фильме о дворцовых переворотах. Блестяще исполнив роль самого юного коронованного императора России – Петра II – и поразив даже строгих критиков, Никита тут же обзавёлся целой армией поклонниц. Однако сам Берестов был совершенно не похож на своего киношного персонажа. Никакой загадочной отрешённости во взгляде, никакой романтической тоски – он то и дело травил похабные анекдоты и сам же заливался хохотом. Девушки висли на нём пачками, и было видно, что он привык к этому. В таланте отказать ему было нельзя, но он не делал ничегошеньки для того, чтобы как-то это развить. Всё по жизни давалось ему легко. Он был везунчиком и знал это. Тусовки на родительской даче в Подмосковье, пьянки с друзьями, травка и девочки интересовали его куда больше, чем учёба во ВГИКе. Он и выезжал-то все эти годы только за счёт своего сумасшедшего везения и недюжинного обаяния.

– Не обижайтесь, Алексей Яковлевич, – несмело произнесла Лиза Старовойтова, выражая всеобщее мнение. – Мы понимаем, что делаем самый настоящий, «взрослый», серьёзный спектакль. Просто… ничего пока не получается, вот и нервничаем. Да и устали все…

– Да, да, устали! – с готовностью загудели остальные. – Час ночи, пора бы уже и по домам, а? У нас ещё несколько месяцев впереди, успеем!

Михальченко обречённо снял очки и потёр покрасневшую переносицу.

– Что ж… Я вас не держу, – сухо сказал он. – Время действительно позднее. Дома хорошенько подумайте над своими ролями. Завтра продолжим…

Все с облегчением похватали свои вещи и моментально испарились, боясь, как бы Мастер не передумал. Вике было очень неудобно перед Алексеем Яковлевичем – она же видела, как у него болит сердце за будущий спектакль, как он волнуется и переживает. Но она и сама жутко устала… Стараясь не встречаться с Михальченко стыдливым взглядом, Вика торопливо покинула учебный театр.

– Белкина, подвезти тебя? – окликнул её Никита, когда она выскочила из дверей института. – Поздно уже, метро закрылось.

– Надо же, какой заботливый, – усмехнулась Вика. – Это ты в роль Ильи вживаешься? Хочешь произвести на Тосю хорошее впечатление?

Вообще-то Никита не был склонен к сантиментам и раньше не баловал Вику подобными предложениями. Их отношения можно было назвать, скорее, саркастически-язвительными: они постоянно подкалывали друг друга, подшучивали и старались словесно поддеть. Откровенно говоря, Вика в глубине души считала Никиту довольно поверхностным, пустым мальчишкой и балаболом. Поэтому тот факт, что он специально поджидал Вику, несказанно её удивил.

– Да ладно, не бойся, я не собираюсь тебя насиловать, – улыбнулся он. – Просто реально беспокоюсь, как ты до дома доберёшься. Что ж тебя муж не встречает?

– Муж на хозяйстве остался, – пожала плечами Вика. – У нас же семеро по лавкам, ты забыл?

На самом деле, конечно, она иронизировала. У них с Даней был только один ребёнок – сын Ванечка, которому недавно исполнилось два года: ласковый, общительный и весёлый малыш, умеющий сразу же располагать к себе людей и беззастенчиво пользующийся этим в своих целях.

– Ну так что, поехали? – пропустив шутку мимо ушей, продолжал уговаривать Никита. Вика вглянула на него с удивлением: надо же, какой настойчивый… Неужто и правда переживает?

– Спасибо, Никитос, но не стоит ради меня пилить на другой конец Москвы. Я остановлю какого-нибудь частника. Подвези вон лучше… Варечку, – Вика кивнула в сторону однокурсницы, показавшуюся из дверей ВГИКа. – Она умрёт от счастья.

Никита покосился на тихонькую, серенькую, неуклюжую Варю. Та пересеклась с ним взглядом и вспыхнула. Никита еле заметно поморщился – то, что девушка влюблена в него с самого поступления, не было секретом ни для него самого, ни для всего курса. Впрочем, Варечка не предоставила ему шанса подбросить её домой – неловко сгорбившись, она заспешила в сторону метро, всем своим видом демонстрируя, что не хочет никому становиться обузой, мешать и навязываться.

– Эх, упустил своё счастье, дамский угодник! – шутливо посетовала Вика, а затем попросила:

– Лучше помоги-ка мне тачку поймать. Заодно и подстрахуешь, чтобы водитель нормальный попался…

– Ну, как знаешь, – он пожал плечами.

Частника они остановили довольно быстро. Никита демонстративно записал номер машины и строгим голосом велел Вике позвонить, как только она доедет до дома. Звонить она, разумеется, не собиралась, но на водителя это должно было произвести устрашающее впечатление, дабы он воздержался от всяческих вольностей.

Впрочем, предосторожности оказались напрасными. Водитель узнал Вику и страшно обрадовался, что ему выпала честь отвезти домой самую настоящую актрису. С ней это случалось нечасто, но иногда такие «узнавания» были очень вовремя и играли ей на руку. Так и теперь – воодушевлённый паренёк даже отказался брать деньги за дорогу, только робко попросил разрешения сделать с ней селфи на свой мобильник.

Когда она добралась домой, было уже два часа ночи. Разумеется, Данила встретил её в некотором раздражении.

– Позвонить ты, само собой, не додумалась, – упрекнул он жену, открывая дверь. – Как и проверить список пропущенных вызовов…

– Ой! – она стукнула себя по лбу. – Данечка, прости, пожалуйста! Пока репетировали, я отключила звук у телефона, а потом и вовсе забыла про него…

– Ну конечно. Что тебе такая мелочь, как волнующийся муж, – ворчливо отозвался он. – Я тут места себе не нахожу… И самое главное – даже заехать за тобой не могу, Ваньку не на кого оставить!

– Ну прости, прости, милый, – она прижалась к нему, обняла и поцеловала в щёку. – Я просто безумно устала и плохо соображала от этого. Ванечка спит?

– Спит, конечно. Десятый сон видит…

– А ты сам во сколько домой вернулся?

– В половине одиннадцатого. Тоже сегодня вернулся позже, чем рассчитывал. Няню тут же отпустил, пришлось заплатить ей сверхурочные… Как раз застал момент, когда она Ваньку спать укладывала, – Данила не сдержался и широко улыбнулся.

– А что такое? – заинтересовалась Вика, стаскивая с ног сапоги.

– Да он меня увидел, с кровати соскочил – и бегом ко мне, кричит: «Папа, я хочу тебя обнимить!» А Наталья Ивановна ему говорит – нельзя, мол, детям ночью по квартире бегать, в тёмном углу может баба Яга прятаться…

– Идиотка, – в сердцах выдохнула Вика. – Только запугиваний Ване и не хватало!

– Запугаешь его! – Даня уже с трудом сдерживал смех. – Он ей тут же в ответ храбрым голосом: «А папа взянет веник и бабу Ягу побьёт!»

Вика улыбнулась.

– Да уж, бабой Ягой его не проймёшь… Зато недавно увидел в книжке портрет Гоголя и говорит мне: «Ой, какой дядя стлашный!»

Данила рассмеялся, а затем, бросив потеплевший взгляд на Вику, спохватился:

– Малыш, ты же голодная, наверное?

– Ужасно, – созналась Вика. – Слона готова сожрать!

– Ну, ты пока умывайся-переодевайся, а я тебе пельмени сварю, хочешь? – предложил он.

– Спасибо, Данечка. Было бы здорово! – выдохнула она с признательностью.

На кухне, устроившись в уголке за столом и согревшись, Вика почувствовала, что её неумолимо клонит в сон. Данила колдовал над бульоном для пельменей, бросая туда то лавровый лист, то несколько горошин чёрного перца, то какие-то пахучие грузинские приправы.

– Ты прямо как твой дедушка, – засыпающим голосом пробормотала разомлевшая Вика. Покойный дед Данилы, Анатолий Иванович, был поваром, но даже выйдя на пенсию, продолжал баловать домашних всевозможными кулинарными изысками: Вика до сих пор не могла забыть вкус его необыкновенных блинов, томлёных в сметане, а также лапшевника, курника, ватрушек с малиной…

Ей посчастливилось пересечься с легендарным дедулей лишь однажды, когда она приезжала к Дане на его малую родину, в Ялту. Это было четыре года назад. Она только-только поступила во ВГИК, и их отношения с Данилой находились в самом зачатке. Тогда же Вика впервые в жизни увидела море. А ещё в то необыкновенное лето с ней случилось такое, что воспоминания до сих пор заставляли её щёки краснеть…

Вика сердито встряхнула волосами, отгоняя будоражащие картинки из прошлого. Однако подсознание уже услужливо подсунуло ей образ: чёрные шелковистые волосы, небрежно падающие на высокий ровный лоб; пронзительные синие глаза, глубокие, как море, в еле заметных лучиках улыбчивых морщинок; рот и губы идеальной формы, прямой красивый нос… «Чёрт бы тебя побрал, Белецкий!» – выругалась Вика мысленно, чувствуя, как всю её опалило жаром. Реакция на мысли об Александре была чисто физиологической, и она не могла этого не понимать. У неё давно уже не осталось чувств к нему – всё перегорело. Однако при воспоминаниях о тех ночах, что они провели вместе, Вику словно начинало кружить в водовороте гормональной бури. Ей больше никогда и ни с кем не было так хорошо, как с ним… И так плохо.

В то злополучное лето Александр Белецкий приехал в Ялту на съёмки исторического фильма «Печаль минувших дней». Вика и Данила подружились со съёмочной группой и весело проводили время все вместе, актёрской тусовкой, но, к своему ужасу и стыду, Вика поняла, что отчаянно влюбилась в красавца-артиста с первого взгляда. И это при том, что она приехала в Крым в качестве Даниной официальной девушки, пользовалась его гостеприимством, жила в его доме и ела его хлеб!!! Она долго боролась с этими непрошенными чувствами, морально лупцуя саму себя по физиономии, и старалась ничем не выдать вспыхнувщей страсти. Впрочем, Белецкий и в самом деле ничего не замечал – ему не было до Вики особого дела, в тот период он крутил роман со своей партнёршей по фильму, роковой красоткой Марией Золотовой.

Да, не сразу Вике удалось его соблазнить. Это случилось много месяцев спустя, уже в Москве. Жёлтые СМИ тогда долго перемывали косточки всем героям этой истории: скандал, скандал! Прямо во время светской вечеринки начинающая актрисулька бросила своего бойфренда, Данилу Стрельникова, и сбежала с сердцеедом Белецким!..

Впрочем, с Александром они вместе долго не продержались. Это была любовь-отчаяние, любовь-боль. Иногда Вика думала, что лучше бы им с Белецким никогда не встречаться… но тут же одёргивала себя: всё в этой жизни посылается нам для чего-то. «You live you learn, you love you learn, you cry you learn, you lose you learn, you bleed you learn, you scream you learn», – пела Аланис Мориссетт. Живёшь – и учишься, любишь – и учишься, плачешь, теряешь, истекаешь кровью и кричишь – и всё время чему-то учишься… Что ж, Вика – актриса. Благодаря Белецкому она теперь знает, как играть любовь. Во всех её, даже самых отвратительных, проявлениях.

– Совсем засыпаешь? – сочувственно спросил Данила, увидев, что она низко опустила голову. Вика подняла на него виноватые глаза и еле заметно кивнула. Ей было невыносимо стыдно, словно муж застал её за чем-то непристойным. Но ведь она по-настоящему любила Данилу и была верна ему…

– Уже почти готово, – сообщил муж. – С чем ты будешь есть? Со сметаной?

– Да, пожалуйста… – отозвалась она еле слышно, всё ещё не в силах стряхнуть наваждение.

Муж бухнул перед ней на стол благоухающую глубокую миску пельменей с бульоном, способную утолить голод роты солдат. Вика не выдержала и засмеялась:

– Зачем столько?

– Ну, ты же сказала, что готова сожрать целого слона, – невозмутимо отозвался он и, наклонившись, поцеловал её в макушку. – Ладно, ты ужинай, приятного аппетита, потом сложишь всё в посудомойку. А я пошёл в душ.

Спустя полчаса Данила, выйдя из ванной комнаты, заглянул на кухню и обнаружил там следующую картину: положив голову на скрещенные руки возле миски с давно остывшими пельменями, Вика крепко и безмятежно спала.

Галина Тесленко

Прослушивание в «Останкино» Галинка запомнила весьма смутно, словно это всё происходило не с ней, а с кем-то посторонним.

Ей вообще до последнего не верилось, что она, наконец, в Москве. Она никогда прежде не бывала в столице, несмотря на то, что с этим городом было связано множество наивных и романтических мечтаний. Сколько бессонных ночей она провела, думая о том, как однажды приедет-таки сюда!..

Однако, получив в феврале официальный конверт от главного телеканала страны с приглашением на кастинг, Галинка так растерялась, что даже забыла обрадоваться. А обрадоваться, пожалуй, стоило – её отобрали из тысяч других участников… её зовут на музыкальное шоу «Голос России»!

Вернее, начиналось всё, конечно же, не с этого.

Перед самым Новым годом Галинка услышала по телевизору объявление о кастинге на следующий сезон проекта и зачем-то заполнила анкету на их сайте, не веря в успех ни секунды. Она с детства любила петь – особенно хорошо удавались ей украинские народные песни, которые частенько распевала мама. Но Галинка понимала, что едва ли в шоу подобного уровня берут людей с улицы, и предполагала, что там всё давно уже схвачено: попадают в проект только свои, по блату или за большие деньги. Однако, благоразумно рассудив, что ничего не потеряет, Галинка всё же отправила небольшой рассказ о себе, присовокупив лучшую фотографию и аудиофайл с записью её пения.

Получив пригласительное письмо от руководства телешоу, Галинка не сразу осмелилась поверить в то, что ей улыбнулась удача. Приехать на прослушивание нужно было уже через неделю, поэтому она спешно кинулась покупать билет. Пришлось лететь самолётом: если раньше по маршруту «Симферополь – Москва» ещё ходили поезда через территорию Украины, то после присоединения Крыма к России стала возможна только сложная многоходовка – со сменой автобусов и поездов, переправой на пароме в Керчи и прочими неудобствами. Говорили, что можно приобрести некий «единый билет», но что это такое, никто из её знакомых толком не знал, а рисковать Галинка не хотела.

Мать наблюдала за её лихорадочными собрами с явным осуждением. Но в последний год отношения у них и так разладились. Галинке осознавала это с горечью, потому что прежде они с мамой были лучшими подружками, самыми родными, дорогими и близкими друг другу людьми. Тётя Ксана, как к ней обращались все соседи от мала до велика, души в Галинке не чаяла, называя дочку исключительно ласкательными прозвищами: Галюсей, кыцюней, донечкой и сонечком. Девочка была её отрадой, поздним и единственным ребёнком. Муж ушёл, когда малышке не было и года – вот мать и вложила всю свою нежность в обожаемую кровиночку…

Теперь же тётя Ксана держалась с дочерью холодно и отстранённо – как бы банально и смешно это ни звучало, они не сошлись на политической почве. Мать категорически не одобряла того, что Крым стал территорией России; дочка же страшно радовалась этому обстоятельству и одной из первых получила российский паспорт. Вот так в одной семье сошлись две крайности – люди с диаметрально противоположными взглядами.

Когда Галинка пинками и затычками загоняла в дорожную сумку свои нехитрые пожитки, безжалостно вываливающиеся наружу, мать всё же разомкнула полоску поджатых губ и сухо осведомилась:

– Колы повернешся?

Она всегда разговаривала с дочерью по-украински, несмотря на то, что прекрасно знала русский язык. Это было принципиально. Галинка училась русскому самостоятельно – во дворе с подружками, в детском саду и в школе, слушая пластинки и бегая в кино… Они с матерью без проблем понимали друг друга – каждая разговаривала на том языке, на котором ей было комфортнее. Теперь же, на почве геополитических разногласий, «ридна мова» матери стала носить подчёркнуто демонстративный характер.

– Если не пройду кастинг, то сразу же назад, – отозвалась Галинка. – А если меня выберут, то останусь до тех пор, пока из проекта не вылечу!

– А як же инстытут?

– Академку возьму, – легко отмахнулась она. – Подумаешь, делов-то!

По лицу тёти Ксаны было видно, что она категорически не одобряет эту затею. Но спорить с непокорной дочерью она не собиралась – лишь снова оскорблённо поджала губы. Галинка заметила эту гримасу и украдкой вздохнула: мама, мамочка… ну почему же мы с тобой не можем понять друг друга? Зачем ссориться из-за этой дурацкой политики?

Галинка обожала мать, и ничто – даже споры на тему «Крым ваш – Крым наш» – не могло поколебать эту любовь. Но как же обидно, как больно и тяжело теперь ей было от непонимания! Раньше тётя Ксана поддерживала её во всём безоговорочно. А теперь дочь даже не могла толком объяснить, что ей неинтересна учёба в институте. Она совершила ошибку, поступив туда, и, пока не стало поздно, нужно было попробовать найти себя в чём-то ином.

Но сначала… сначала нужно было поехать в Москву. Галинка боялась признаться в этом даже самой себе, но так отчаянно жаждала этой поездки ещё и потому, что где-то там, в равнодушно-глянцевой столице, жила её первая и (чего лукавить!) единственная любовь…

В то далёкое лето Галинка отдыхала в Артеке – получила путёвку от администрации за своё активное участие в городской самодеятельности. Она уже тогда пела на праздничных концертах, и всем ялтинцам была знакома эта миловидная черноглазая девчушка в веночке с лентами, от горшка два вершка, исполняющая украинские песни так чисто и трогательно, что на глаза невольно наворачивались слёзы умиления.

В лагере маленькой Галинке не понравилось. Ей только что исполнилось восемь лет, она попала в самый младший отряд, и, поскольку никогда прежде не уезжала из родного дома и не разлучалась с мамой так надолго, Артек показался ей тюрьмой. Всё то, чему радовались остальные дети – прекрасная южная природа, чистейшее прозрачное море, ракушки причудливых форм, вкуснейшие фрукты – было для неё, коренной крымчанки, знакомо и привычно с младенчества. На неё не производили впечатления ни величественные скалы, вздымающиеся из воды, как диковинные исполины (ребят смешило, что скалу Шаляпина Галинка называла исключительно «Шаляпкой», как все местные), ни вековые кедры, сосны и кипарисы на территории лагеря, ни живописнейшие пляжи.

Больше всего удручало купание по свистку – в огороженный крохотный пятачок моря детей запускали на десять-пятнадцать минут. Галинка, выросшая на побережье и чувствующая себя в воде и под водой, как рыба, не получала от подобного купания ни капли удовольствия.

Единственное, что несколько примиряло её с действительностью – это лагерные дискотеки, или «массовки», как они здесь назывались. Дети повторяли определённый набор движений за своими вожатыми, разучивая новые танцы, и это было куда интереснее, чем просто дрыгаться под музыку кто во что горазд. Галинке нравилось синхронно танцевать вместе с остальными: она была не только музыкальной, но и пластичной от природы, и потому выгодно выделялась в толпе.

Иногда на массовки тайком пробиралась местная гурзуфская шпана, знающая каждую лазейку и дыру в лагерном заборе. Пришельцев легко было отличить от артековцев: последние были в форменных синих шортах и белых рубашках. Чужаки не лезли в тусовку – они скромно приплясывали в стороне, неумело пытаясь повторять движения, и поглядывали на артековцев, как на небожителей, блюдя почтительную дистанцию. Те же смотрели на местных, как на деревенских идиотов, – свысока и с оттенком жалости, постигая детской душой свою исключительную избранность. Одна лишь Галинка завидовала пришельцам – они-то, в отличие от неё, были свободны…

Девочка жила от воскресенья до воскресенья – в ожидании родительского дня. И дело было даже не в том, что мама привозила ей всякой вкуснятины из дома – в конце концов, кормили в лагере тоже неплохо. Просто она ужасно скучала по матери… У большинства детей из её отряда родители жили далеко и не приезжали вообще ни разу. После визита родительницы Галинкины акции в глазах остальных ребят тут же взлетали – она великодушно угощала подружек вафлями, пряниками и зефиром.

А однажды в Артеке отключили воду, и родительский день был перенесён на вторник. Мама не могла знать об этом. Приехав на маршрутке из Ялты и уткнувшись носом в закрытые ворота, тётя Ксана, ничтоже сумняшеся, полезла прямо через лагерное ограждение.

Галинка глазам своим не поверила, когда во время тихого часа увидела в окно мать, нагруженную кошёлками и шествующую по дорожке в тени кипарисов. Ещё в больший шок она пришла, когда узнала о способе проникновения на территорию лагеря. Чтобы её неспортивная и полноватая мама карабкалась через забор?!

– Що ж тепер – назад йихаты? – рассудительно заметила тётя Ксана в ответ на Галинкин немой вопрос, а затем крепко, от души, обняла дочку. В этом была она вся: и её характер, и принципы. Девочки – соседки по комнате – смотрели на них с плохо скрываемой завистью.

– Ну, пойдём, посидим где-нибудь на территории… – Галинке неловко было обсуждать свои домашние дела на глазах у посторонних. К тому же, ей не терпелось разворошить материнские кошёлки.

Лагерные правила были для Галинкиной мамы нипочём – если она решала, что дочурка должна непременно откушать копчёной курочки, то везла ей эту самую курицу и плевать хотела на то, что подобная еда в Артеке была строго запрещена. Это тоже характеризовало её весьма показательно – она не зависела ни от каких официальных предписаний и поступала только так, как сама считала нужным.

– Йиж, йиж зараз, мое сонечко, – подбадривала тётя Ксана, поглаживая Галинку по голове, пока та терзала зубами смуглое копчёное крылышко.

Доев курицу, девочка с удовольствием принялась за мороженое – мама привезла его в термосе, чтобы оно не растаяло. А ещё были персики и холодная газировка – подружки в отряде обзавидуются!..

Но Галинка недолго чувствовала себя триумфаторшей. В тот же день, сразу после полдника, с ней случился, как выразилась бы современная молодёжь, эпик фейл – то есть, сокрушительный провал.

На полдник давали её любимые булочки с повидлом. Галинка обожала их с малышового возраста: день, когда в детсадовской или школьной столовой появлялись эти самые булки, был для неё праздником. Но она так объелась во время встречи с матерью, что для заветной булочки в желудке совершенно не осталось места. Забирать еду из столовки было запрещено. Галинка долго боролась с собой, и в итоге, давясь, всё-таки запихала в себя ароматную сладкую сдобу.

Ей моментально стало нехорошо, и она поняла, что булочка была лишней. Выйдя на улицу, Галинка осознала, что дурнота не проходит, а наоборот усиливается. В ту же секунду она рухнула на колени, и её начало рвать прямо на землю.

– Тесленко блюёт!!! – радостно загоготали пацаны из её отряда. Девочки же сморщили носы и брезгливо затянули:

– Фу-у-у, гадость…

Галинка готова была провалиться от стыда. Лицо её покраснело, из глаз сами собой брызнули слёзы. Как было бы хорошо, если бы в эту секунду её поразила молния, чтобы не слышать больше насмешек и оскорблений…

Девочку всё ещё мутило и продолжало выворачивать наизнанку, когда атмосфера вокруг неё вдруг изменилась.

– А ну-ка, прекратили ржать! – раздался рядом суровый голос. Хохот и подколки моментально стихли. Через секунду Галинка почувствовала, как кто-то осторожно поддерживает её голову во время рвотных спазмов.

– Ну, вот и всё. Легче тебе? – услышала она сочувствующий вопрос. Но только подняв глаза на неизвестного спасителя, она, наконец, узнала его – это был Данила, её ялтинский сосед.

Он, конечно, казался ей ужасно взрослым – в то лето ему как раз стукнуло шестнадцать. Галинка не водила дружбы с такими большими мальчишками – точнее, это мальчишки не удостаивали своим вниманием подобных ей малолеток. Но их дома были совсем рядом, и мама частенько болтала о каких-то житейских мелочах с Даниными родителями и дедушкой.

Поймав её страдающий взгляд, Данила тоже узнал девчонку.

– Чем же ты траванулась, соседка? – вздохнул он понимающе. – Фрукты немытые ела? Или овощи? Хотя откуда ты могла их взять…

– Я… не отравилась… – выдавила из себя Галинка еле слышно. – Просто переела…

– Ладно, пойдём, – он протянул руку, помогая ей подняться. – Тебе нужно умыться хорошенько.

Она встала, и Данила стряхнул своими большими горячими ладонями с её худеньких поцарапанных коленок комья земли. Взрослый пацан из старшего отряда сделал это на глазах у всех!!! Окружающие почтительно замерли. Никто не решался больше ни насмехаться, ни кривить физиономию в Галинкину сторону – за пару мгновений она возвысилась от всеобщего пугала до персоны, которой можно было только позавидовать.

Данила отвёл девочку к умывальнику и самолично, набирая в пригоршни холодной воды, вымыл ей лицо, а затем заставил прополоскать рот. Озабоченно приложив ладонь к её лбу, он задумчиво протянул:

– Температуры, вроде, нет… Значит, ты уверена, что это не отравление? А живот не болит? Может, проводить тебя в медпункт?

– Нет-нет, – замотала головой она. – Ничего не болит, и не тошнит больше. Правда… – и она осмелилась поднять на него робкие благодарные глаза.

– Ну, тогда возвращайся в отряд, пока тебя не потеряли, – он ласково и ободряюще улыбнулся ей в ответ. – Если кто-то будет тебя обижать, – добавил он деловито, – сразу говори мне. Я им всем бошки поотрываю!

Больше всего на свете Галинка боялась разболеться перед кастингом. Она как-то упустила из виду разницу климатических условий Крыма и Москвы: мартовская столица встретила девушку нулевой температурой, и она дрожала в своей короткой курточке на пронзительном ветру, стоя в очереди на прослушивание. А очередь была не просто большой – она была огромной, и тянулась извивающейся змеёй от концертного зала «Останкино» едва ли не на километр.

Галинка заметила эту жуткую очередь сразу же, едва сошла на трамвайной остановке, и настроение у неё сразу испортилось. Не то чтобы она тешила себя иллюзиями относительно собственной исключительности – Галинка понимала, что письмо с приглашением пришло не только ей. Но всё же она впервые всерьёз задумалась о масштабе той авантюры, в которую ввязалась.

Вздохнув, Галинка поволокла свою дорожную сумку в конец очереди. Было тяжеловато, и она сто раз пожалела о том, что не купила нормальный чемодан на колёсиках.

– Девушка, вам помочь? – услышала она приветливый голос и уже открыла была рот, чтобы немедленно послать непрошенного помощника, но собеседник продолжил:

– Вы ведь на кастинг, да?

Она сразу расслабилась – это был кто-то из «своих».

– Давайте вашу сумку, – радушно предложил парнишка. Поколебавшись, Галинка всё-таки позволила ему забрать у неё ношу. Тот подхватил сумку одной рукой, а другой протянул Галинке вкусно пахнущий пакет:

– Угощайтесь, пожалуйста! Я специально за горячими пирожками бегал. А стоять ещё долго, мы тут с пяти утра торчим…

– С пяти утра? – ахнула Галинка. – Что, очередь совсем-совсем не движется?

– Движется помаленьку, – он пожал плечами. – Да вы берите, берите пирожки, они свежие!

Галинка перекусила в самолёте, но с тех пор прошло уже довольно много времени, и она почувствовала, как буркнуло у неё в животе. С благодарностью сунув нос в пакет, она выбрала себе круглый румяный пирожок и с наслаждением впилась в него зубами.

– Ммм, как вкушно! – промычала она. – А вы мештный или приежжий?

– Из Ташкента, – парень махнул рукой. – Да я не сам прослушиваться иду, просто девушку свою сопровождаю… А за вас, что же, никто поболеть не приехал? Вы откуда?

Галинка вздохнула.

– Мы из Ялты. Но если вы сейчас начнёте пытать меня на предмет «чей Крым», я…

– Да ладно, успокойтесь, – он удивлённо и даже несколько испуганно покосился на неё. – Это ваши политические проблемы, при чём к ним Узбекистан?

– Ой ли? – покачала головой Галинка. – А как же европейские санкции и падение курса рубля? Я слышала, многие ваши гастарбайтеры вынуждены вернуться из Москвы домой из-за смехотворных зарплат. Так что вам присоединение Крыма тоже должно стоять костью в горле.

– Вообще-то, у нас в стране не все гастарбайтеры… – уклончиво ответил он самым миролюбивым тоном и поспешил сменить тему. Галинка, впрочем, уже пожалела, что наехала на него. На самом деле, она изрядно устала от бесконечных споров о политике – и в жизни, и в интернете, вот и кидалась на собеседников первой почём зря, заранее ожидя подвоха и постоянно находясь в нервном напряжении. Но, боже милостивый, если даже люди внутри одной-единственной семьи не могли договориться между собой, чего можно было ожидать от посторонних?!

– Простите меня, – тихо и виновата произнесла она, чувствуя себя чудовищем. – Забудьте весь тот вздор, что я болтала.

– Пису – пис! – отшутился парень.

Пристроившись в хвосте очереди, Галинка уныло прикинула, что прослушивание, похоже, растянется на целый день. И почему она не догадалась взять с собой книгу или хотя бы журнал?! Но гораздо сложнее было выносить холод. Чтобы хоть немного согреться, Галинка принялась прыгать с одной ноги на другую, однако тут же набрала полурастаявшего снега в правый ботинок, на котором чуть-чуть отошла подошва. «Вот только простудиться мне ещё не хватало…» – подумала она сердито. Галинка берегла голос перед прослушиванием, и её несказанно удивляли другие участники кастинга, которые бурно общались между собой, спорили, кричали и хохотали, не заботясь о том, что могут сорвать голос ещё до того, как зайдут внутрь.

Заветная цель, тем не менее, потихоньку приближалась – к обеду до входа осталось всего метров двадцать. Охрана возле дверей концертного зала начала проявлять строгость и бдительность:

– Группа поддержки и все, кто не участвует в кастинге – отойдите в сторону! Вам туда нельзя. Остаются только вокалисты, разбиваются по парам, готовят паспорта и приглашения…

Чем ближе была цель, тем больший мандраж овладевал всеми приглашёнными. У кого-то действительно пропал голос, кто-то заходился в истеричном кашле, кого-то тошнило, у кого-то ногу свело… У Галинки с этим всё было в порядке, но уже непосредственно перед крыльцом она с ужасом осознала, что ужасно хочет, что называется, «по-маленькому». Ничего, похожего на туалет, поблизости не наблюдалось. Выходить из очереди ей было боязно – а ну как в её отсутствие ближайшие соседи зайдут внутрь, и ей снова придётся занимать в конце? Пришлось терпеть из последних сил.

В дверях охранники сдерживали толпу, не давая ей тут же лететь на третий этаж, где проходило прослушивание. Внутрь запускали группами по пятьдесят человек, предварительно тщательно изучив документы.

– Девушка, – пожурил её один из членов охраны, – ну что ж вы с баулом-то… Это же телевидение, а не зал ожидания на вокзале. Мы обязаны проверять все подозрительные сумки.

– Между прочим, я прямо с самолёта сюда явилась, – огрызнулась Галинка. – Но если вам моя сумка кажется подозрительной, можете проверить, мне скрывать нечего.

Однако он только скептически посмотрел на её посиневшие губы и тоненькую курточку, а затем с досадой махнул рукой:

– Ладно уж, проходите…

Наконец-то Галинка вместе с остальными сорока девятью участниками прорвалась в холл концертного зала. Однако и тут пришлось терпеть – их попросили дождаться, пока сверху не спустится предыдущая группа «кастингуемых». Вожделенный туалет, как ей доходчиво объяснили, находился за очередным кордоном охраны, и попасть туда можно было только после того, как пройдёшь прослушивание. Галинка с ужасом поняла, что ещё пара минут – и ей уже не нужен будет никакой кастинг. Она поискала охранника с наиболее добрым лицом и кинулась к нему.

– Пожалуйста, можно мне в туалет?

– Вот сначала пройдёте кастинг на третьем этаже, а потом уж идите куда хотите, на все четыре стороны, – флегматично отозвался он. Галинка сделала жалобные, как у котика из «Шрека», глаза:

– Да вы что, как я петь-то буду в таком состоянии?! Ещё чуть-чуть – и описаюсь… – добавила она доверительно.

Смерив Галинку взглядом, этот охранник тоже смягчился. Выражение его лица сделалось не отчуждённо-деловым, а нормальным – участливо-человеческим.

– Ладно, давайте в залог ваш паспорт и приглашение, – быстро сказал он. – И чтобы живо у меня!

Выйдя через пять минут из заветной комнаты с табличкой «WC» и чувствуя себя на седьмом небе, Галинка вдруг осознала, что совершенно успокоилась и больше не боится. Словно все её волнения исчерпались желанием посетить туалет. Теперь она была совершенно расслабленна и абсолютно уверена в себе.

Забрав у доброго охранника паспорт с приглашением и сердечно поблагодарив, девушка вместе с остальными участниками поднялась на третий этаж. Именно там, за закрытыми дверями одной из аудиторий, и происходило таинство…

Александр Белецкий

Утром, за завтраком, Александр украдкой разглядывал лицо дочери, которая была полностью поглощена своим айфоном. Он пытался понять, чем Даша живёт, чем дышит, о чём мечтает. Стыдно признаться, но он и в самом деле не слишком-то хорошо знал её. Вернее – не очень понимал в последние годы. В её возрасте, помнится, он был совсем, совсем другим…

– Скажи, – начал он осторожно, – твоё желание стать актрисой действительно искреннее? Или это просто ради того, чтобы насолить матери?

– Абсолютно искренне хочу насолить матери, – кивнула Даша, не отрываясь от айфона. Белецкий рассердился:

– Послушай, ну я ведь не шутки с тобой шучу! Речь идёт о твоём будущем. До поступления осталось три месяца, ты хоть как-то готовишься? Может быть, есть какие-то дни открытых дверей для студентов…

Даша, наконец, подняла на него взгляд.

– Во ВГИКе нет и не было никакого дня открытых дверей, – отчеканила она ровным голосом. – Ещё вопросы?

– Значит, ты решила поступать именно во ВГИК… А почему?

– Потому что не хочу растрачивать силы и нервы на другие театральные вузы, – Даша передёрнула плечами и быстрым движением откинула со лба упавший локон. – Меня интересует кинематограф. Я не собираюсь, упаси боже, играть в театре, как маменька.

– Почему это «упаси боже»? – он приподнял одну бровь. – Я тоже играю в театре и не вижу в этом ничего зазорного.

– Ты – это другое, – Даша махнула рукой. – Ты и так звезда. Но ты стал знаменитым именно благодаря кино. Теперь зрители в ваш театр ходят только ради того, чтобы на тебя посмотреть, а вовсе не потому, что у вас там такие уж гениальные постановки.

– Спасибо, доченька! – притворно обиделся Александр. Она вскинула на него виноватые глаза и рассмеялась:

– Пап, ну не бери близко к сердцу… Я и в самом деле считаю, что театр – это замшелость и скукотища. Вот в кино гораздо больше возможностей, там реальная жизнь, там движуха!

– Ну хорошо, – сдался Белецкий. – Допустим, ты планируешь поступать во ВГИК. Ты хотя бы узнавала – может, там есть подготовительные актёрские курсы? Было бы неплохо позаниматься с тамошними педагогами. Я оплачу, сколько бы это ни стоило.

– Есть какие-то курсы профориентации, – Даша снова небрежно повела плечом. – Но я на них, кажется, уже опоздала.

– Кажется! – передразнил Белецкий, всерьёз расстраиваясь из-за её легкомыслия. – Ты вообще думала, как собираешься поступать абсолютно без подготовки?

– Пап, не ссы, – примирительно отозвалась Даша, и не успел он сделать ей замечание, как дочь поспешно добавила:

– Я же у тебя суперталантливая!

– И суперскромная… – буркнул он, пряча улыбку.

– Ну да, – ничуть не смущаясь, кивнула она. – Все ВГИКовские преподы влюбятся в мой дар и завопят хором: «К нам! К нам!!!»

– В экспрессии тебе точно не откажешь, – он усмехнулся и отхлебнул кофе. – А знаешь ли ты, дорогая, что средний конкурс в любой театральный институт – это двести человек на место?

– Знаю, знаю, – отмахнулась Даша. – Но к чему нагнетать? Это ведь стабильная цифра, и полвека назад было точно так же. Да что тут рассуждать! Даже в 1919 году, когда ВГИК только-только открылся, из восьмисот человек поступило всего лишь сорок.

– Скажите на милость, какие познания, – покачал головой Белецкий.

– Не смейся! Я вчера гуглила историю ВГИКа. Между прочим, он стал первой в мире государственной киношколой. И предпочтение тогда отдавалось не столько таланту, сколько нужному внешнему типажу. Актёров в то время называли «кинонатурщиками»… Правда, смешно, пап?

– Обхохочешься, – вздохнул он.

Тем временем Даша деловито поднесла свой айфон к тарелке, на которой лежали румяные оладушки, политые мёдом, и сфотографировала их, а затем быстро-быстро забегала пальчиками по клавиатуре на дисплее.

– Что ты делаешь? – озадаченно спросил Белецкий.

– Да вот, запостила фотку в инстаграм… – отозвалась она. – Мир должен знать, что я ем!

– Господи, и ты туда же, – он неодобрительно покачал головой. – А я-то думал, что всеобщая истерия тебя не затронула.

– Пап, ну не все же такие отсталые, как ты, – фыркнула она. – Между прочим, с твоим звёздным статусом просто неприлично не иметь ни единого аккаунта в соцсетях!

– Ой, уволь, – он расхохотался. – Сегодня я зарегистрируюсь в инстаграме, а дальше что? Придётся купить палку для селфи?

– Между прочим, – наставительно заметила дочь, – палка для селфи – гениальное изобретение. Когда просто фоткаешь сам себя, без всяких палок, лицо получается вытянутым, и вообще все пропорции искажаются… Этакая здоровенная размытая рожа на весь снимок. А с палкой можно делать вполне приличные фотографии – на фоне достопримечательностей, к примеру…

– Это ты намекаешь, чтобы я на день рождения тебе палку для селфи подарил? – засмеялся Белецкий.

– Ну-у-у… Подари мне лучше путёвку в Европу. К примеру, в Париж на уик-энд, – не моргнув глазом, попросила она. – Вот тогда мне и палка тоже пригодится. Буду фотографировать себя на фоне Эйфелевой башни!

– Путёвку я тебе куплю, если ты благополучно поступишь, – отозвался он невозмутимо. – А пока что поощрять тебя не за что.

Даша, не обидевшись, невозмутимо хмыкнула и принялась с аппетитом уплетать оладьи.

– Так значит, у тебя есть инстаграм, – подытожил Белецкий. – И что, ты тоже публикуешь там миллионы своих селфи?

– Конечно, – кивнула Даша с иронией. – Каждый мой шаг становится достоянием общественности. Готовлюсь к карьере будущей кинозвезды смолоду!

– Какой кошмар, – фыркнул он. – И эти самые… губы уточкой… тоже делаешь?

– Дакфейс, – поправила его дочь. Он не понял.

– Что ты сказала?

– Правильно эта мода называется «дакфейс». Утиное лицо, короче, – она фыркнула. – Нет, подобными глупостями я не занимаюсь.

– Уф, прямо от сердца отлегло, – он улыбнулся. Даша тоже развеселилась:

– Представляешь, пап, через много-много лет наши потомки будут вести такие диалоги: «Вот, посмотрите, дети, – это инстаграм вашей покойной прабабушки! – А почему у неё так странно выпячены губы? – Люди в те годы были дебилами и думали, что это красиво!»

Белецкий от души расхохотался.

– Хотя, скорее всего, будет наоборот, – погрустнела Даша. – Все эти дакфейсы совершенно вытеснят со временем нормальные фотографии…

– Не думаю, – возразил отец. – Эта мода ведь не сейчас началась. Просто в настоящее время она на пике популярности. Но ведь так позировала ещё сама легендарная Мэрилин Монро – складывала губы, словно в поцелуе.

– Да? – Даша несказанно удивилась. – А я-то думала, что это подражание Анджелине Джоли – девчонки выпячивают губы, чтоб они казались полнее…

– Но есть ещё и другая теория происхождения твоего «дакфейса», – он подмигнул. – Говорят, что впервые губы уточкой начали делать проститутки, работающие в борделях Европы.

– Зачем?

– Таким образом дамы демонстрировали, что в их пакет обслуживания входит оральный секс.

– И-и-и!!! – Дашка завизжала от восторга, а затем принялась хохотать, а вслед за ней – и Белецкий.

– Скажу всем своим подружкам, которые так позируют… Пусть знают, на кого равняются! – отсмеявшись, сообщила дочь, а затем взглянула на него с обожанием:

– Пап, и почему ты такой умный? Всё-то ты знаешь…

– Это не ум. Это опыт, – улыбнулся он, и Даша немедленно его поддела:

– Что, у тебя такой большой опыт по части европейских проституток?

Отец открыл было рот, чтобы сделать ей строгое внушение, но не выдержал и фыркнул.

– Ах да, – хлопнув себя по лбу, якобы вспомнила Даша, – ты же у нас больше по части американских актрис…

Белецкий снова засмеялся, но, не желая развивать эту тему, махнул рукой и молча пошёл в свою комнату переодеваться – пора было ехать на съёмки.

В настоящее время он был занят в фильме об эпохе брежневского застоя. По сюжету, его герой – простой советский учитель, примерный семьянин – влюбился в американскую журналистку, которая приехала в СССР по профессиональным делам. Роль журналистки играла настоящая американка по имени Кэролайн Робертс. Поскольку это был её первый визит в Россию, все эмоции актрисы от пребывания на чужбине в фильме выглядели абсолютно искренними. Да и чувство, вспыхнувшее у её героини к русскому мужчине, похоже, тоже грозило вылиться в настоящее… Она не скрывала своей симпатии к партнёру по съёмочной площадке и так откровенно пожирала Белецкого глазами, что тот терялся, несмотря на весь свой богатый опыт. Кэролайн, в общем-то, нравилась ему – но ему нравились почти все симпатичные женщины. Однако это не означало, что каждую из них он мечтал затащить в постель. Американке было тридцать пять лет, но выглядела она моложе: вне съёмок носила простые джинсы и футболки, совершенно не красилась и убирала свои волнистые каштановые волосы в конский хвост на затылке. В средствах массовой информации уже вовсю обмусоливали их роман, но журналисты неслись впереди паровоза – пока что между Александром и Кэрри, как он дружески её называл, был лишь лёгкий, будоражащий кровь флирт.

Когда он вышел из своей комнаты, Даша валялась в гостиной на диване и лениво перелистывала страницы глянцевого журнала.

– О, смотри, твоя бывшая! – оживилась она внезапно.

– Которая из? – невозмутимо уточнил Белецкий.

– Да Белкина же, – Даша ткнула пальцем в фотографию. – С ребёнком. Хорошенький мальчик у неё. На тебя, кстати, похож… – добавила она невинно.

Он отобрал у неё журнал и уставился на фото Вики с сыном.

– И ничуточки не похож!

– Да одно лицо! – убеждённо сказала Даша. – Смотри, волосы такие же тёмные, и глаза… Я ни у кого в жизни больше не видела таких синих глаз. Слушай, пап, – она воодушевилась, – а это точно не твой ребёнок?

– Прекрати молоть ерунду! – рассердился он.

– Почему сразу ерунду? Вы с ней когда расстались, года три назад? А что, вполне подходит по возрасту…

– Послушай, – сказал Белецкий, нервничая, – это не может быть мой ребёнок, потому что…

Он осёкся. Даша не знала о его бесплодии – это вызвало бы ненужные вопросы о природе её собственного появления на свет.

– Потому что – что? – её глаза сверкнули диким любопытством.

– Ничего, – он раздражённо отмахнулся. – Просто забудь эти глупости.

– Ой, темнишь, батя, – протянула Даша насмешливо. – А что, было бы прикольно, если бы это оказался мой брат. Так скучно быть единственным ребёнком в семье… Ладно, ладно, не сердись! – воскликнула она, увидев, что он продолжает сурово хмуриться. – Ой, пап, ты такой красивый, давай с тобой селфи забацаем!

– Не подлизывайся, – буркнул он, уже оттаяв. Даша вскочила с дивана, подбежала к отцу, обняла его одной рукой и, отведя другую руку с айфоном как можно дальше в сторону, сделала снимок.

– Тоже в инстаграм выложишь? – вздохнул он.

– А как же… – отозвалась Даша, уже колдуя с фильтрами. – Пусть завидуют! Все мои одноклассницы в тебя влюблены, дуры. Столько лайков будет, никому и не снилось! Эксклюзив – звезда в кругу семьи!

И вдруг, так же внезапно, как оживилась, дочка помрачнела.

– А вообще, если честно, пап… Все эти инстаграмы, фейсбуки, твиттеры – такая лажа! Суррогат настоящей жизни и реального общения… Показуха, кругом сплошная показуха. Обязательно отметить друзей в соцсетях, зачекиниться где только возможно – смотрите, все смотрите, какой активной и насыщенной жизнью я живу! «Вася Пупкин был счастлив с Марусей Хрюкиной на фестивале в Гадюкино», «Пётр Иванов испёк пирожок с Иваном Петровым». Всё как на ладони, этакая ярмарка тщеславия. Кто с кем был. Кто с кем ел. Кто с кем спал…

– А ещё упрекаешь меня в том, что я не завожу аккаунтов в соцсетях, – усмехнулся он, внимательно взглянув на неё. – Ты же и сама всё прекрасно понимаешь!

– Понимаю, – Даша вздохнула. – Знаешь, грустно иногда бывает. Особенно когда вижу парочки где-нибудь в кафе: сидят друг напротив друга за столиком, оба уткнулись в свои телефоны, в глаза не смотрят, зато наверняка строчат статусы в фейсбуке о том, как они прекрасно и романтично проводят время на свидании… А мои одноклассницы!!! – лицо её перекосило возмущением. – Постят в инстаграм листик салата с хэштегом «правильное питание», а потом, собрав урожай лайков, нажираются бургерами в «МакДональдсе». Или встанут на ролики, сфотографируются, не забыв подписать про здоровое тело и здоровый дух, а затем закидывают эти ролики куда-нибудь в кладовку и до следующего года о них даже не вспоминают. Лишь бы побольше откликов собрать!

– Жажда дружеского внимания, – пожал плечами он.

– Да не дружеское оно! – психанула Даша. – Ни разу не дружеское! В соцсетях абсолютное большинство занято тем, что меряется пиписьками – прости, не смогла подобрать другой эпитет. Врут, приукрашивают и огламуривают собственную жизнь. Раньше, к примеру, на дни рождения собирали близких людей и радовались их компании и подаркам. Теперь же кичатся количеством виртуальных открыток: ах, у меня три тысячи уведомлений о поздравлениях от моих френдов!!! Причём большую часть этих френдов никто даже в глаза ни разу не видел… Видимость отношений. Даже женские журналы, которые раньше печатали советы в духе «Как понравиться мужчине на первом свидании», теперь публикуют статьи «Какие фото лучше всего помещать в соцсетях, чтобы собрать как можно больше лайков от мужчин».

– В страшном же мире живёте вы, представители современной молодёжи, – полушутя-полусерьёзно посетовал Белецкий.

– Ох, папа… – вздохнула она, – ты даже представить себе не можешь.

В машине Александр, наконец, смог расслабиться – больше не нужно было держать лицо. Водитель никогда не задавал лишних вопросов и вообще не открывал рот, если его об этом не просили.

Белецкого по-прежнему не оставляло странное чувство, которое возникло сразу после того, как Дашка заподозрила его в отцовстве Викиного ребёнка. Не то чтобы он сам так думал – он упрямо не допускал этой возможности. Но… чёрт возьми, пацан и правда был на него похож! Особенно на его детские фотографии.

И всё-таки, это казалось ему практически невероятным. Чтобы Вика исхитрилась так долго скрывать сей факт от общественности?.. Как писала Людмила Улицкая, театральный мир – это поганая помойка, «где частная жизнь всегда выворачивалась наизнанку, публиковалась любая незначительная деталь, а уж кто кого любил – не любил, кто с кем случайно пересекался на гастрольных простынях провинциальных гостиниц и от кого какая актриска сделала аборт – мгновенно распространялось».

Он достал смартфон. Ни инстаграма, ни твиттера, ни даже фейсбука у него там не водилось, однако поисковая система работала исправно. Он забил в гугле «виктория белкина сын» и принялся изучать список полученных ссылок. Информации было не слишком много, да и не совсем та, в которой он нуждался. Он с досадой поморщился и, сдавшись, набрал номер Каринэ.

– Вау, какие люди, – ответила она на звонок мурлыкающим голосом. – Что же тебе от меня понадобилось на этот раз, Саша?

– Во-первых, здравствуй, – отозвался он. – А во-вторых… Что значит «на этот раз»? Я так часто тебя беспокою?

– Не так часто, как мне хотелось бы, – засмеялась она. – Ладно, что там у тебя стряслось? Выкладывай.

Каринэ Сарксисян была главным редактором издания «Глянец» о светской жизни знаменитостей. С Белецким она познакомилась после того, как написала о нём скандальную статью. Их отношения были весьма странными. То ли горячая симпатия, то ли яростная взаимная неприязнь, и всё это перемежалось торопливым сексом в каких-нибудь экстремальных условиях – к примеру, в его гримёрной после спектакля или в её кабинете, прямо на редакционном столе. Но, несмотря на кажущуюся странность, это продолжалось уже несколько лет. Недороман? Полудружба? Они оба затруднялись с определением, но всё-таки по инерции поддерживали эту связь.

– Видишь ли, Карин, – начал Белецкий, не зная толком, как сформулировать свою просьбу. – Мне нужно узнать кое-какую информацию, но в интернете почему-то не могу её найти. Вот я и подумал, что у вас, журналистов, должна быть какая-нибудь секретная база данных о знаменитостях. Разве не так?

– Ох, интригуешь! – протянула она заинтересованно. – И на кого же мне будет нужно нарыть компромат?

– Это ребёнок. Зовут Иван. Сын Виктории Белкиной и Данилы Стрельникова… – он постарался придать интонации независимое выражение, но голос всё же чуть дрогнул. Каринэ, заслышав эту слабину, напряглась, как охотничья собака, почуявшая дичь.

– Белкина и Стрельников – а-а-а, это же наши знаменитые неразлучники, Белка и Стрелка! – она фыркнула.

– Мне нужно узнать день его рождения. Точную дату, понимаешь? – волнуясь, сказал Белецкий. – Я нигде не могу её найти. Пишут только, что ребёнок родился два года назад.

– Так-так-так… Неужели есть подозрения, что этот самый Ваня – твой сын? – прямо спросила Саркисян.

Александр нахмурился. Ох, пожалуй, зря он впутал её в эту историю. Теперь сплетен и пересудов не оберёшься…

– Я этого не говорил, – сказал он холодно.

– Ну хорошо… я пробью по своим каналам, – с лёгкостью согласилась она, сама заинтересовавшись этим делом, и добавила игриво:

– А что мне за это будет?

– А чего ты хочешь? – подхватил он её озорной тон.

– Ко мне сестра скоро приедет из Еревана. Сможешь устроить нам контрамарки на твой спектакль? Хочу поводить её по московским театрам… и не разориться при этом.

– Сделаю, – пообещал он, удивившись незначительности просьбы.

– Позвони мне завтра с утра… Или нет. Давай, я лучше сама тебе позвоню, когда мне станет что-то известно! Пока не знаю точно, насколько это затянется.

– Договорились, – отозвался Белецкий, чувствуя непрошенное волнение. – Спасибо тебе.

Виктория Белкина

С каждым днём с Ванечкой становилось всё интереснее: он много и забавно болтал, и Вика смеялась до слёз над его перлами. При любой возможности она старалась сама проводить время с сыном, не сваливая эти заботы на няню. Ей не скучно было гулять с Ванечкой, кормить его и купать – потому что они всё время безостановочно разговаривали.

Вот и сейчас, пока они брели от детской площадки по направлению к дому, Ваня деловито рассуждал об отличиях человека от животного:

– У лисички хвостик. У маленьких деток нет хвостика, только пампелс. Ваня уже большой, у Вани нет пампелса, только попа!

Вика важно кивала, стараясь не заржать:

– Ну конечно, ты у меня уже совсем-совсем большой.

Сынишка, конечно, не был ангелом во плоти – время от времени он любил и похулиганить. Иногда его одолевала жажда провести какой-нибудь необычный эксперимент – к примеру, остановиться посреди улицы и резко и пронзительно завизжать без всякой видимой причины.

– Ваня, что ты делаешь?! – в ужасе спрашивала Вика, а он доходчиво объяснял ей:

– Я олю!

Впрочем, долго сердиться на Ванечку было невозможно: едва Вика принималась отчитывать его за какой-нибудь проступок, он сразу делал беспомощно-обиженные глаза, нижняя губёнка начинала дрожать, и сын укоризненно выговаривал сквозь слёзы:

– Не надо лугаться!

Загулявшись, они уже слегка опаздывали – Ване пора было обедать и укладываться на дневной сон. Сын упорно не признавался, что устал, однако, когда до их дома оставались считанные метры, остановился и захныкал, лепеча, как младенец:

– Мама… на тюки… хочу на тюки…

– Ну вот, такой большой мальчик – и на ручки захотел? – улыбнулась Вика, подхватывая его.

В свои два года с хвостиком Ванечка выговаривал практически все буквы, кроме «р», но в минуты сильной усталости или сонливости начинал смешно коверкать слова – как делал, будучи ещё совсем крошечным. «На ручки» у него превращалось в «на тюки», «выпить молока» – в «пити каля», «смеётся» – в «финётся», а «Снегурочка» – в «Фигулочку». Данила даже частенько поддразнивал его, торжественно изрекая что-то вроде:

– Пока мама финялась, Ванечка не слезал с папиных тюк!

Вика послушно взяла ребёнка «на тюки» и зашагала к подъезду. Голова Ванечки тяжелела и клонилась на её плечо – он засыпал буквально на ходу. Вика прибавила шагу. Если он сейчас уснёт, его сложно будет раздеть дома, не разбудив. А если разбудить – малыш ещё больше раскапризничается…

Она была уже почти у дверей подъезда и одной рукой нашаривала в кармане ключ от домофона. В это время со скамейки ей навстречу поднялся какой-то незнакомый рыжеволосый парень и радостно сказал:

– Вика, привет!

Она недовольно взглянула на чужака. Любые светские разговоры были сейчас не к месту и не вовремя. К тому же, его лицо по-прежнему ни о чём ей не говорило: Вика готова была поклясться, что видит этого рыжего первый раз в жизни.

– А разве мы знакомы? – холодно осведомилась она.

– Пока нет… Но давно пора было познакомиться, – он широко улыбнулся ей в ответ.

– Послушайте, мне сейчас не до этих дурацких загадок, – раздражённо сказала она, продолжая рыться в кармане в поисках ключей. – У меня ребёнок засыпает.

– Так давай, помогу донести до квартиры! – радушно предложил рыжий. Вика опешила от такой бесцеремонности, но взглядом немедленно облила непрошенного помощника презрением с ног до головы.

– Спасибо, обойдусь, – отозвалась она коротко, делая попытки обогнуть нахального парня и проникнуть в дом. Ей уже стало немного не по себе – а вдруг это какой-нибудь маньяк? Страшно с таким в подъезд заходить… Непонятно же, что у него на уме.

– Да не бойся ты меня! – парень продолжал излучать добродушие и приветливость.

– Мы с вами, кажется, ещё не переходили на «ты», – пробормотала она в замешательстве, прикидывая, что лучше – зайти-таки внутрь подъезда или рвануть отсюда прочь, куда-нибудь поближе к людям?

– Вик, да я же твой брат! – выпалил незнакомец, продолжая сиять самой искренней улыбкой от уха до уха.

– С ума сошли? У меня нет никакого брата, – Вика окончательно уверилась в том, что парень – либо маньяк, либо псих.

– Ну, понятно, что ты обо мне ничего не знаешь… мы же не общались, – подтвердил он покладисто и выкрикнул уже ей в спину:

– Я из Самары только сегодня приехал! Меня Женя зовут. Я – сын Владислава Борисова, твоего отца. Вот и получается, что ты мне – единокровная сестра, так?

Вика медленно обернулась.

– Ну вот, дошло, наконец! – обрадовался рыжий. – А я тебя уже целый час здесь поджидаю. Ну, на улице, наверное, неудобно общаться? Предлагаю подняться к тебе, и я всё-всё расскажу. А ребёнка давай сюда, мне не трудно..

В каком-то замешательстве Вика послушно позволила ему взять задремавшего Ванечку на руки, приложила ключ к домофону и открыла дверь. В голове и сердце у неё сейчас творилось что-то невразумительное – едва ли она могла бы даже приблизительно описать словами то, о чём думает и что чувствует.

Вику вырастила бабушка. Отец ушёл от матери к другой женщине, когда дочке было всего три года. Мама страшно переживала: поначалу целыми днями плакала, а затем впала в затяжную депрессию, которая постепенно переросла в хроническую шизофрению. После очередной попытки самоубийства её положили в самарскую психиатрическую больницу. Вике было тогда шесть лет. Отец же исправно присылал алименты вплоть до её совершеннолетия, однако ни разу не изъявил желания повидаться с дочерью. Конечно, до Вики периодически доходили какие-то слухи о нём и его новой семье. Говорили, что у него появились другие дети – так что, очевидно, Вика просто стала ему не нужна. Она привыкла жить без мыслей о нём и, пожалуй, действительно не испытывала потребности в родительской ласке – добрая любящая бабушка заменяла ей и мать, и отца.

После бабушкиной смерти Вика поняла, что не осталось абсолютно ничего, что связывало бы её с родным городом. Самарскую квартиру она планировала продать в самое ближайшее время, и тогда уж точно ничто больше не манило бы её в город на Волге. Она давно прикипела к столице – поступила во ВГИК, обосновалась здесь, полюбила этот суматошный, шумный и прекрасный город… В Москве была семья, а также друзья, учёба и работа.

И вот сейчас, когда давно забытая часть прошлого внезапно ворвалась в её новую жизнь, Вика совершенно растерялась.

Они поднялись в лифте на пятый этаж, и Вика, от волнения не сразу попадая ключом в замочную скважину, дрожащими руками открыла дверь.

– Заходи… заходите, – неуверенно произнесла она, обращаясь к рыжему, которого пока даже в мыслях не могла назвать и принять своим братом.

– Я сейчас его раздену и уложу, – сказала она, забирая спящего Ванечку у парня и изо всех сил стараясь не встречаться с ним взглядом. – А ты пока проходи на кухню… Располагайся. Я скоро.

– А можно мне сначала в ванную? – не моргнув глазом, весело поинтересовался Женя. – Руки помыть… ну, и вообще, в туалет сходить, то-сё.

Похоже, в мире не было ни одной вещи, которая могла бы его смутить или заставить чувствовать себя неловко.

– Да, конечно, – отозвалась она ровным голосом. – Делай, что хочешь.

Ванечка разоспался до того, что, пока Вика осторожно стаскивала с него ботиночки, куртку и шапку, разматывала шарф и стягивала варежки, он даже не пошевельнулся. Уложив его в кроватку, Вика чуть-чуть постояла в дверях комнаты, собираясь с духом, а затем решительно зашагала в сторону кухни.

Женя уже по-хозяйски сидел за столом, пил чай и закусывал хлебом с копчёной колбасой. Поймав её ошеломлённый взгляд, брат несколько смущённо пояснил:

– Ты не думай, я не шарился по вашему холодильнику… У меня бутерброды ещё из поезда остались. Я же к тебе прямо с вокзала приехал, – он кивнул на валяющийся у его ног объёмный рюкзак.

– Да ничего, – она передёрнула плечами. – Вот ещё возьми, если хочешь… – она открыла дверцу холодильника и выложила на стол сыр и масло.

– Я только чайник вскипятил, – пояснил он. – Плеснуть тебе кипяточку?

– Да, пожалуйста… – Вика осторожно присела на краешек стула.

Грея руки о чашку, она исподтишка разглядывала своего незванного братца. Ему нельзя было отказать в обаянии – открытое славное лицо, всегда готовое к улыбке, весёлые серые глаза и огненная шевелюра должны были моментально располагать к нему людей. Но всё-таки Вика не могла окончательно расслабиться.

– Послушай… не обижайся и всё такое, но… ты не мог бы показать мне свои документы? – поколебавшись, попросила она. Женя спохватился и замахал руками:

– Ну конечно! О чём разговор! Представляю, сколько тебя незнакомцев ежедневно атакует, доверяй – но проверяй! – с этими словами он нагнулся к своему рюкзаку и вытащил оттуда паспорт.

– Да нет, никто меня не атакует, – усмехнулась Вика. – Я же не вот прям знаменитость. У моего мужа гораздо больше поклонников…

– В общем, всё равно звёздная семейка, – весело подытожил Женя.

Вика полистала странички его паспорта. Евгений Владиславович Борисов, место рождения и прописка – город Самара. Что ж, очевидно, этот рыжий говорил правду – он и в самом деле её брат. Она вернула ему паспорт и поинтересовалась:

– Как же ты меня разыскал?

– Да соседка твоя адрес дала, – охотно пояснил он, – Клавдия Михайловна. Мировая старушка…

– Да… – Вика кивнула. – Они с бабушкой очень дружили. А сейчас она за квартирой приглядывает, потенциальных покупателей туда водит.

– Ты что, свою квартиру продавать собралась? – удивился Женя. – Вот так – все концы обрубаешь? Всё-таки, Самара – твоя малая Родина…

– К чему мне квартира, если я там не бываю? – Вика пожала плечами. – Только за коммунальные услуги платить. Мой дом теперь – Москва. А в Самаре у меня никого не осталось.

Женя смущённо крякнул. Вика улыбнулась его наивности:

– Только не говори мне, что ожидал, будто я в порыве сентиментальности тут же сольюсь в радостном экстазе с внезапно появившимся родственничками! Или ты именно ради этого приехал?

– Нет, – брат тоже улыбнулся. – Я работу найти хочу. Вообще-то ты права, в Самаре ловить нечего… развернуться негде! Тем более, сейчас кризис, цены растут, рубль падает… А здесь, в Москве, я слышал, таких специалистов, как я, с руками отрывают.

– А ты кто? – с интересом спросила Вика.

– Программист, – отозвался он с гордостью. – Между прочим, я перед приездом закинул резюме в несколько компаний, мною уже заинтересовались, завтра начинаю ходить по собеседованиям!

– Поздравляю, – откликнулась она. – Значит, ты решил насовсем сюда перебраться?

– Ну да, – он радостно кивнул.

– А меня зачем разыскал? Просто из любопытства или по какому-то конкретному делу?

– Ну, как… сестра всё-таки, – забормотал он сконфуженно. – Ведь не чужие люди… А ни разу друг друга даже не видели.

– Не по моей вине, заметь.

– Я знаю… я понимаю, Вик, что ты на отца сильно обижена. Но… ты поверь, он совсем-совсем не плохой! – горячо заговорил Женя. – Просто так сложились обстоятельства… Он и сам раскаивается, правда!

– Раскаивается? – она зло прищурилась. – В чём же, интересно знать? В том, что по его вине моя мать почти двадцать лет находится в дурдоме? В том, что он ни разу даже не предпринял попытки повидаться со мной, отделываясь алиментами? Или в том, что несколько лет назад дал интервью журналу «Глянец» на тему, какая я сука?

«Викуля никогда не скрывала того, что я ей не нужен и не интересен, – говорилось в том злосчастном интервью, каждую строчку которого Вика до сих пор помнила наизусть. – Её вообще не интересовало ничего, кроме карьеры артистки. Она даже не позволила мне приехать на похороны моей бывшей тёщи… Пока бабушка была жива, Вика не навещала её, не заботилась… Бабушка умерла в её отсутствие. Забытая, больная, одинокая, несчастная женщина… Вика же явилась на похороны и буквально в считанные дни сдала освободившуюся квартиру».

Разумеется, Вика понимала, что журналисты могли по-своему исказить слова её отца, преподнеся их в наиболее скандальном ракурсе и вырвав из контекста. Ведь, по сути, почти всё сказанное отцом было правдой. Она и в самом деле много лет грезила карьерой артистки и поехала поступать в Москву, прекрасно зная, что бабушка стара и нуждается в заботе. Бабушка действительно умерла одна, а Вика успела лишь на похороны. Отца она и вправду отказалась приглашать на похороны и поминки. Но… чёрт возьми, всё было так – и совсем, совсем не так! Она руководствовалась совершенно иными мотивами, чем теми, что предписывал ей этот желтушный журнал.

– Ну, ты же понимаешь, Вик, что всё, о чем говорят наши СМИ, надо мысленно делить на десять, – пожал плечами Женя. – Отец, к слову, тоже был далеко не в восторге от получившегося интервью. Ну и потом… кто старое помянет – тому глаз вон. У меня же ещё младшая сестра есть… у нас с тобой есть сестра, – поправился он. – И она тоже хотела бы когда-нибудь с тобой познакомиться и подружиться.

– Извини, Жень… – она решительно прервала его, подняв ладонь. – По-моему, для одного дня слишком много новой информации. Overload – так у вас, компьютерщиков, кажется, говорят?.. Тут тебе и брат, и папа, а теперь ещё и сестра, оказывается… Индийское кино!

– Я всё понимаю, Вик, – сказал он спокойно и серьёзно. – Я же тебя не тороплю. Просто надеюсь… что, коль скоро я буду жить в Москве, мы могли бы чаще встречаться, чтобы получше узнать друг друга!

Вика совершенно не была расположена встречаться с ним чаще и получше узнавать. Но выпроваживать парня в открытую у неё не хватило решимости.

– Да, кстати, а где ты собираешься жить? – спросила она, как бы намекая на то, что пора и честь знать.

– Ой, вот об этом я и хотел с тобой побеседовать! – оживился Женя. Вика мысленно закатила глаза: «Ну вот, начинается… Так я и думала. Сейчас этот бедный родственничек попросится пожить у нас недельку-другую… и в итоге застрянет насовсем».

Однако Женя заговорил о другом.

– Не сдаёт ли у тебя кто-то из друзей квартиру или хоть комнату? Я просто в Москве никого ещё не знаю, а с риелтором – слишком дорого выйдет… Я очень ответственный и аккуратный, правда! – заверил он простодушно и искренне. Вика невольно улыбнулась.

– Знаешь, Жень, в тебе есть что-то симпатичное. Поэтому, пожалуй, я помогу тебе на первое время. У меня есть свободная квартира… Я тебя туда пущу. Но только на пару месяцев, потому что потом планирую её продать.

– Как? – вытаращил глаза Женя. – У тебя и в Москве своя хата? Ну ты крута, однако!

– Сама в шоке, – Вика засмеялась. – На самом деле, досталась она мне и правда невероятным образом…

Когда четыре года назад Вика приехала в Москву поступать, у неё тоже не было здесь ни друзей, ни знакомых. Она сняла комнату у бывшей балерины Большого театра, интеллигентной чопорной старухи, которая не признавала халатов, даже дома одеваясь в элегантные брючные костюмы и туфли на каблуках, регулярно делала маникюр и красила волосы. Ещё она лихо курила через мундштук – и это было дьявольски красиво. В старухе вообще была какая-то чертовщинка, и ей легко можно было простить любую странность, даже если бы она носила шляпки с вуалью или обмахивалась веером из павлиньих перьев. Вика подозревала, что Ариадна Васильевна не смывает косметику даже на ночь – во всяком случае, сонно сталкиваясь с ней в темноте в дверях уборной, она заставала престарелую танцовщицу при полном макияже. Если Ариадна Васильевна с утра заставала девушку дома, то нередко предлагала выпить с ней кофе и перекинуться парой слов светской беседы. Ни детей, ни внуков у балерины не имелось, а мужа своего она похоронила много лет назад. Может быть, из-за постоянного одиночества она так привязалась к своей постоялице… За совместными утренними кофепитиями Вика и узнала постепенно хозяйкину биографию.

В балетную студию маленькую Ариадну определили в четыре года. Это была мечта её матери, неудавшейся танцовщицы. Когда девочка повзрослела, то успешно поступила в хореографическое училище – при конкуренции в тридцать пять человек на место! Поступила не потому, что мечтала о карьере балерины, – просто не хотела огорчать мамочку, у которой были большие амбиции и слабое, больное сердце. Балет же юная Ариадна возненавидела.

– Я не понимала, за что мне вся эта боль, этот ужас… – рассказывала старуха, втягивая дым через свой мундштук. – Ноги в синяках и кровавых мозолях, всё тело постоянно болит, вечно хочется есть, педагоги кричат и даже бьют… Мне училище казалось адом. Да это и был ад, – она невесело усмехнулась. – Во время растяжек приходилось терпеть такую боль, что мы все визжали, кусались и царапались. Впрочем, слёзы в балетных училищах никого не трогают, к ним привыкли. Не можешь – пошла вон. «Вон» – самое страшное, что только могло со мной случиться, я боялась этого как огня, ведь мама не перенесла бы моей неудачи… Смешно и грустно, но ведь она так и не увидела меня на сцене. Умерла за пару недель до моего дебютного спектакля. Сначала я думала, что теперь с чистой совестью брошу балет, но… оказалось, что было уже поздно. Меня засосало по самую маковку. Я не представляла себе другой жизни.

В конце первого курса Вике привалила неслыханная удача: её пригласили на главную роль в фильме «Балет». В том, что её утвердили, была немалая заслуга Ариадны Васильевны – старуха помогла Вике основательно подготовиться к кастингу, посвятив в основные секреты балетной профессии. В общем, старая балерина и юная актриса были закадычными приятельницами.

Но, тем не менее, для Вики стал настоящим шоком тот факт, что Ариадна Васильевна отписала ей свою квартиру в завещании. Когда спустя неделю после похорон ей позвонил адвокат и сообщил об унаследованной «двушке», Вика лишилась дара речи и подумала, что это чей-то глупый розыгрыш. Первое время она даже ждала, что вот-вот заявятся настоящие наследники, связанные с покойной балериной кровными узами. Однако никто не появился…

У Вики с Данилой не было собственного угла в Москве – они снимали двухкомнатную квартиру. Поэтому подвернувшееся наследство было им очень кстати: Вика планировала продать самарскую однушку и квартиру Ариадны Васильевны, а на вырученные деньги купить в столице просторное хорошее жильё. Однако пока не минуло шести месяцев со дня смерти балерины, Вика не могла вступить в права наследования. Квартира Ариадны Васильевны пустовала и ждала своего часа.

Именно туда она и планировала временно поселить своего самарского братца.

– Ух ты! – глаза у Жени загорелись. – Викуль, спасибо тебе огромное… Ты меня так выручила! Разумеется, это только на первое время… А потом я начну нормально зарабатывать и сниму себе жильё.

Вика написала на вырванном из записной книжке листочке адрес и принесла ему ключи.

– Извини, провожать тебя не стану… Мне ребёнка сейчас не с кем оставить, а вечером репетиция. Вообще, ты уже большой мальчик, так что сам доберёшься. Если что-то понадобится – звони.

– Ну конечно! – возликовал он, загребая связку ключей в ладонь. – Я понимаю, что уже утомил тебя, поэтому сию же секунду испаряюсь! – было видно, что ему не терпится осмотреть своё новое жилище.

– Жень, только одна просьба, – окликнула она его уже на пороге. – Не устраивай там сборищ и не превращай квартиру в притон.

– Само собой, – отозвался он совершенно счастливым тоном. – Я твой вечный должник!

Репетиция предсказуемо умотала Вику вконец. Она и думать забыла о свалившемся на её голову младшем братце – и без того было полно забот. Вика вообще не знала, как дотянет до получения диплома: её аккумуляторы были почти полностью разряжены. Она ужасно уставала, постоянно не высыпаясь и раздражаясь по пустякам. На репетициях Вика злилась на себя – если не могла схватить и передать характер своей героини; на партнёров – если они тупили или наигрывали; на Мастера – за то, что он требовал «сыграть то, не знаю что»…

Её ужасно бесила однокурсница Наташа Синицына, исполняющая роль Кати. По сюжету, эта героиня всё время взвизгивала, когда хохотала. Наташа же в своём рвении не просто взвизгивала – она визжала, как недорезанный поросёнок. Спустя полчаса после начала репетиции у Вики страшно разболелась голова, но сделать замечание Наташе она не рискнула – Мастер не выражал недовольства по этому поводу и, значит, был согласен с трактовкой роли.

– Наука, она, конечно, движется… – бормотал Олег Кравцов в образе Ксан Ксаныча. – Может, ещё доживём до такого дня, когда откроют мастерские для ремонта человеков. Надоел тебе, скажем, твой родной нос – забежал в такую мастерскую, сменил нос и пошёл себе дальше с новым носом: хочешь – прямой, хочешь – с горбинкой!..

Наташа-«Катя» опять заходилась в поросячьем визге, и Вика снова морщилась и закатывала глаза.

Впрочем, по ходу действия родилось несколько свежих идей. Во-первых, Михальченко предложил Вике с Никитой играть так, словно Тося Кислицына была изначально влюблена в Илью Ковригина, ещё до знаменитого спора на шапку, а его она длительное время только раздражала. Вика изо всех сил старалась, изображая глупую восторженную девчонку: когда она шла рядом с Никитой, то мельтешила вокруг него, преданно заглядывала в глаза, точно верный пёс – хозяину, суетливо и нелепо размахивала руками и постоянно хихикала невпопад. Ну, а во-вторых, с инициативой неожиданно выступила Варечка – ей захотелось сыграть свою героиню, Надю, тоже тайно влюблённой в Илью. Мастер поначалу было отмахнулся – мол, ни к чему нам эта Санта-Барбара, но затем заинтересовался идеей. Ведь по сюжету повести Надежда всерьёз завидовала Тоське. Почему бы поконкретнее не обозначить причину её зависти? Тогда и её финальный уход от Ксан Ксаныча становился более понятен – Наде хотелось любви, такой же красивой, как у Тоси, и к такому же человеку, как Илья.

– Ты зачем это придумала, Варвара? – поддел её неугомонный Никита. – Уже не можешь сдерживать своих реальных чувств ко мне и потому решила воплотить их на сцене?

Стеснительная безответная Варечка покраснела чуть ли не до слёз, а Никита тут же получил традиционного тычка от Вики.

– Замолчи, – прошипела она ему одними губами. – Что ты над ней всё время издеваешься! Ей и так нелегко. Угораздило же втюриться в такого обалдуя, как ты…

– Чего ж тут удивительного, – отозвался Никита, в отличие от Вики даже не пытаясь понизить голос и насмешливо глядя на Варечку. – В меня все влюбляются. Только ты, Белкина, удивительно равнодушна к моим чарам.

– А тебя это заводит, да? – усмехнулась она. – Непременно хочешь и меня записать в свой фан-клуб?

– Ну что ты, я об этом даже не мечтаю, – отмахнулся он со смехом. – Хотя… надо бы поспорить с кем-нибудь на шапку, что через неделю будешь бегать за мной, как собачонка! – произнёс он с интонациями Ильи. Вика снова ткнула его в бок.

– Но-но, закатай губу обратно!

– Слушай, я после репетиций весь в синяках домой прихожу, – пожаловался Никита. – Ты меня постоянно лупцуешь. Бьёшь – значит, любишь!

На этот раз закончили в одиннадцать часов вечера – можно сказать, детское время. Обрадованная Вика заспешила домой, мечтая о горячей ванне и о том, что хоть сегодня, быть может, ей удасться пораньше лечь и выспаться.

Приезд брата из Самары совершенно вылетел у неё из головы, поэтому мужу она так ничего и не сказала.

Галина Тесленко

Когда Галинка набрала подрагивающими пальцами заветный номер, было всего лишь восемь часов утра. Данила ответил не сразу. Она, зажмурившись, считала гудки: три… четыре… пять… После восьмого он, наконец, отозвался.

– Слушаю!

От звука знакомого голоса, хрипловатого спросонья, у неё привычно всполошилось сердце.

– Даня, здравствуй, – проговорила она неуверенно. – Это… Это я.

– Кто «я»? – он не очень-то хорошо соображал в такую рань.

– Ну, я… Галинка, – ответила она, робея, что сейчас получит от него втык за беспокойство. Однако он неожиданно обрадовался.

– О, какие люди! Вот уж не думал, не гадал… Или что-то случилось? С мамой всё хорошо? Как вы там все?

– С мамой… да, всё в порядке. Дома тоже всё хорошо. Дань, я сейчас не в Ялте, а в Москве, – выпалила она одним духом.

– Ого! Какими судьбами? Надолго?

– Пока не знаю… Мы могли бы встретиться в городе? – робко произнесла она, предполагая, что он сейчас же пошлёт её куда подальше. И в самом деле – свалилась, как снег на голову, и ждёт, что женатый занятой человек, популярный артист, бросит все свои дела и помчится на встречу с малолетней подружкой.

– Ммм… – он задумался. – А который час?.. Сегодня до двенадцати у меня свободное время, когда тебе удобно и где?

– Мне всё равно, – торопливо заверила она. – Я приеду, куда и во сколько скажешь!

– Да ты где сейчас находишься?

– На Казанском вокзале.

– А что ты там делаешь? – удивился он. – Из Крыма теперь поезда на Казанский приходят?

– Лучше я тебе при встрече всё объясню, – отозвалась Галинка уклончиво.

– Ну хорошо. Тогда давай, чтобы в толпе не потеряться, встретимся у главного входа Московского универмага. Знаешь, где это? На площади трёх вокзалов, прямо напротив Ярославского.

– Найду, Даня. Я не дурочка.

– Ну и хорошо, – слышно было по голосу, как он улыбнулся. – Тогда до встречи, соседка!

Она была влюблена в него с того самого артековского лета.

Да и как можно было не влюбиться в такого?! Ей завидовали все лагерные подруги. Для них, малолеток, парни из старшего отряда были совсем большими и недосягаемыми – они зажимали в укромных уголках девчонок-ровесниц с уже округлившимися формами, покуривали тайком от вожатых, играли на гитаре у вечернего костра и пели взрослые песни, а кое-кто договаривался с ребятами из гурзуфской шпаны, и те контрабандой проносили для них в лагерь дешёвый портвейн…

У Галинки сердце проваливалось в живот, когда она встречалась с Данилой на какой-нибудь залитой солнцем лагерной дорожке. Высокий, широкоплечий, с сияющей улыбкой на загорелом лице, он весело подмигивал ей и говорил какую-нибудь ерунду вроде: «Ну, как дела, соседка? Никто тебя не обижает?», а она млела и таяла.

Мать была довольна этой дружбой. Ей нравился Данила – воспитанный, порядочный мальчик из хорошей семьи, выросший на её глазах. Поэтому она по-свойски попросила парня присматривать за её обожаемой дочкой, пока не кончится смена:

– Даня, ты доглянь за нею, будь ласка!

– Да не вопрос, тётя Ксана! – весело пообещал он.

Но самое-то главное счастье наступило уже после лагеря. Оставался ещё целый месяц летних каникул, и Данила стал всюду таскать маленькую Галинку с собой, ничуть не тяготясь её присутствием, а, напротив, находя общество своей маленькой подружки довольно приятным и интересным.

По утрам Галинка одним махом перепрыгивала через изгородь, отделяющую их сад от соседского, и будила Данилу, бросая горсть мелких камешков в его окно. Комната располагалась в мансарде под самой крышей, и спустя мгновение за стеклом показывалось его лицо. Он махал Галинке – мол, сейчас спущусь! – и буквально через считанные минуты оказывался на улице.

На пляж они приходили около семи часов утра. Это было то самое время, когда спящие на гальке местные алкаши уже начинали пробуждаться от слабо припекающего солнышка и тихо расползались восвояси. На линии горизонта между небом и морем виднелись рыбацкие лодки, а вдоль берега степенно прогуливались интеллигентные старушки в огромных и старомодных соломенных шляпках, совершая традиционный утренний променад.

Галинка с Даней с разбегу бросались в обманчиво тёплую, будто подогретую, воду и устраивали дальние заплывы чуть ли не в Турцию – до тех пор, пока не синели от холода губы, а зубы не начинали выбивать барабанную дробь. Их обоих безумно манила морская даль – завораживающе-прозрачная глубина стихии…

Иногда они попадали в настоящие стаи медуз – или «сопливые свадьбы», как шутливо называл их Данила. Эти слипшиеся облака скапливались у берега и опоясывали его таким плотным кольцом, что практически невозможно было прорвать оборону без потерь.

Как-то раз одна из этих мерзких тварей обожгла Галинку прямо в глаз – впечаталась ей в лицо, когда та подныривала под медузами, пытаясь выплыть на свободное пространство. Как назло, в тот раз на Галинке не было ни очков для подводного плавания, ни маски. Хорошо ещё, что до берега оставалось совсем немного. Девочка выбралась на сушу, подвывая от боли, а из глаза ручьём текли слёзы. Место ожога невыносимо горело и чесалось, глаз сделался багрово-красным, и Галинка совсем ничего им не видела. Данила и сам здорово испугался, но изо всех сил старался её успокоить: уговаривал не паниковать и не чесать больное место. Ах, как сложно это было исполнить – глаз жгло так, что Галинке хотелось немедленно вырвать его из глазницы.

Данила подхватил девчонку на руки и помчался со всех ног в ближайшую аптеку. Там им выдали антигистаминные и антибактериальные капли. Глаз удалось-таки спасти, хоть он и слезился ещё два дня после происшествия. Данила потом долго поддразнивал Галинку, называя её Кутузовым. А для неё боль от ожога померкла на фоне воспоминаний о том, как он нёс её на руках… Будто прекрасный сказочный принц – свою принцессу.

Несмотря на подобные мелкие неприятности, это было самым прекрасным летом в её жизни.

Наверное, со стороны дружба между зелёной девчонкой и шестнадцатилетним здоровым парнем выглядела несколько странно. Что связывало этих двоих – вернее, что Данила находил в этих отношениях? А ему, вероятно, просто не хватало сестрички. К тому же, быть объектом чьего-то искреннего обожания всегда приятно для самолюбия. Данила, мальчик из семьи интеллигентов, тяготился компанией пацанов-сверстников, потому что те интересовались лишь куревом, бухлом и «девками». Ему льстил тот факт, что для Галинки он – словно старший брат. Всемогущий и надёжный, которому она безоговорочно доверяет.

Они отважно сигали в воду со скал в несколько метров высотой – причём, Галинка не уступала Даниле в бесстрашии и никогда не пыталась выбрать себе скалу помельче.

Ловили в ведро ежей, которые притопывали в сад и хозяйничали там. Наигравшись и нахохотавшись вволю над ежиными ужимками, друзья отпускали колючих на волю…

Днём собирали землянику в горах, и тётя Ксана затем варила невероятное, потрясающе ароматное варенье, с которым вечерами они пили чай из настоящего самовара на открытой веранде Даниного дома.

Они совершали налёты на местные виноградники – лакомились сочными, пропитанными солнцем ягодами. Вкуснее награбленного гурзуфского розового муската, как им казалось, и не было ничего на свете…

А однажды, во время очередного заплыва, когда берег остался далеко позади и был едва различим, с ними рядом оказался настоящий, живой дельфин. Галинка до сих пор помнила это странное ощущение – огромное продолговатое тело в воде, совсем близко… Она от неожиданности ударилась в панику и резво взяла курс на берег. Данила затем долго смеялся над её испугом.

Сначала он катал её по всей Ялте на багажнике своего велосипеда, но вскоре убедил тётю Ксану в том, что восьмилетней девочке просто жизненно необходим собственный новый велик, хватит уже побираться по подружкам да одноклассницам. Галинка чуть не лопнула от счастья, когда мама согласилась!.. Теперь они седлали велосипеды и устраивали длительные прогулки по всему южному побережью Крыма. Устав до изнеможения, останавливали велики и кидались в воду, чтобы охладиться, а затем разводили костёр прямо на берегу очередного пляжа и жарили на прутиках купленные где-нибудь по дороге сосиски.

Сидя у подножия Аю-Даг, Данила рассказывал ей красивую легенду происхождения этой горы, которая своими плавными очертаниями отчётливо напоминала здоровенного медведя, обессиленно припавшего к воде. Особенно хорошо это сходство было заметно по дороге в Ялту, с верхнего шоссе: издали можно было явственно различить медвежьи нос, уши, холку и мощную округлую спину…

Легенда гласила, что когда-то, давным-давно, в этих краях потерпел крушение корабль, и в живых осталась одна-единственная девочка. Её воспитала стая медведей: они души не чаяли в малышке. Шло время, девочка росла и превращалась в прекрасную юную девушку. Однажды она стала свидетельницей другого кораблекрушения, в котором выжил только один юноша. Она самоотверженно ухаживала за ним, и, когда молодой человек окреп, то предложил девушке уплыть вместе с ним на лодке и пожениться. Та дала согласие, поскольку уже успела полюбить юношу. Однако стая медведей не захотела отпускать свою воспитанницу. Они решили выпить из моря всю воду и отрезать пути к побегу. Воды становилось всё меньше и меньше, и тогда девушка своим дивным голосом запела красивую песню. Медведи заслушались её прекрасным пением и забыли, что должны делать; один только вожак стаи в отчаянии продолжал пить воду из моря, надеясь вернуть беглянку. Так и лежит этот медведь на берегу моря по сей день: громадная, уставшая, обессиленная туша. Медведь-гора…

…А потом Галинка впервые увидела его с девушкой.

Это случилось в самом конце августа. Девица была приезжей курортницей, москвичкой. Она висела на его руке, а он шептал ей на ушко что-то смешное. Она заливалась смехом, запрокидывая голову и демонстрируя нежную длинную шею. Данила искоса поглядывал на эту красивую шею и ниже – в зону декольте, откуда выпирала пышная молодая грудь, а затем смущённо отводил глаза.

Галинка догнала их на велике, завидев в конце переулка, и весело закричала:

– Даня, Даня, привет! А я тебя целый день ищу!..

Парочка приостановилась. Девушка недоумённо повела высокой бровью – мол, что это за комарик здесь пищит.

– А, это ты, – без всякого интереса отозвался Данила, избегая встречаться с Галинкой взглядом. – Я сейчас занят. Пока.

Она так и осталась стоять, ошеломлённо глядя им вслед и не понимая, что произошло, отчего друг внезапно стал с ней так холоден. Краем уха Галинка ещё успела уловить вопрос, заданный девицей:

– Кто это?

– Да так… никто, – отмахнулся он, и это было самым невыносимым.

Разгневанная Галинка в отчаянии крутанула педали своего велосипеда и помчалась куда глаза глядят, не разбирая дороги. От злости и обиды она сама не заметила, как укатила в Гурзуф. Поначалу дорога шла в гору, но Галинка совсем не чувствовала усталости. Она не думала о том, что мама будет волноваться, что придётся возвращаться домой уже в темноте… В голове засела только одна мысль, зудящая, как оса: «Я ему – так, никто!»

Данила нашёл её уже ближе к ночи, на Гуровских камнях. Он почему-то чувствовал, что оскорблённая девчонка заявится именно на этот пляж. Завидев маленькую сгорбившуюся фигурку на большом валуне, он с облегчением выдохнул. Галинка услышала его приближение, но огромным усилием воли заставила себя не повернуть головы. Она так и сидела, обхватив руками смуглые худые коленки и гордо всматриваясь в морской горизонт, освещённый закатным заревом.

Данила вскарабкался на камень рядом с ней и замялся, не зная, что говорить.

– Ну, что ты, глупышка… – произнёс он наконец нерешительно, пытаясь приподнять её лицо за подбородок и заглянуть в глаза, но она упорно отворачивалась.

– Обиделась? – виновато вздохнул Данила. Галинка самолюбиво поджала губы.

– Ну прости, – покаялся он. – Мне очень жаль, правда. Тут такое дело… Чёрт, – выругался он в сердцах, – ты такая мелкая, ты ещё ничегошеньки не понимаешь!

– Я всё понимаю, – буркнула она уязвлённо, всё ещё не желая смотреть ему в глаза.

– А давай наперегонки до Адалар? – внезапно предложил он заговорщическим тоном, кивнув в сторону двух белеющих в сумерках скал-островков. – Или слабо?

Забыв обо всех своих обидах, Галинка сразу же вскочила на ноги, и глаза её вспыхнули огнём интереса.

– Да запросто! – выкрикнула она в запале. – Ещё посмотрим, кто кого!

И уже через мгновение они оба прыгнули в воду…

Он подошёл к ней прежде, чем она успела его заметить. Галинка просто почувствовала мягкое прикосновение к плечу, обернулась – и через секунду уже оказалась в его дружеских объятиях. Она закрыла глаза и замерла от счастья, чувствуя, как он легонько целует её волосы. Но счастье длилось недолго. Данила отстранился и взглянул на неё, широко улыбаясь.

– Ну-ка, дай рассмотреть тебя хорошенько… Да ты всё краше и краше с каждым годом, соседка!

Она покраснела, ужасно довольная от его комплимента, и глупо улыбнулась, не зная, что ответить. Слава Богу, Данила быстро взял инициативу в свои руки.

– Ты ещё не успела позавтракать? – деловито осведомился он у девушки. – Тогда предлагаю зайти внутрь и подняться на третий этаж, там можно неплохо перекусить!

В тот же миг она почувствовала, как предательски буркнуло в животе. Данила подхватил её сумку и жестом пригласил Галинку следовать за собою. Они поднялись на эскалаторе наверх, в ресторанный дворик, и сели за один из круглых белых столиков, друг напротив друга.

– Ну, так что бы ты хотела съесть? – поинтересовался Данила. Галинка растерянно покачала головой:

– Да я же здесь совсем ничего не знаю… Что ты порекомендуешь, какое кафе, какое меню?

– В «Тереме», к примеру, хорошая русская кухня. Подают замечательные блины с разными начинками: и с икрой, и с красной рыбой, и сладкие. Это довольно вкусно, – сказал он. – Можно, конечно, традиционную кашу на завтрак взять – манную или гречневую, с беконом и брынзой…

– А ты сам-то что будешь? – спросила она, поставив локти на стол и упираясь подбородком в скрещенные замком пальцы, чтобы удобнее было смотреть ему в лицо.

– Я бы блинов поел, – признался он.

– А я – как ты…

Галинка всё-таки ужасно хотела есть. Когда Данила принёс к столику блины с грибами и сыром, она накинулась на кушанье, как голодный волчонок.

– Ты что же, прямо из аэропорта? – сочувственно спросил он, кивнув на дорожную сумку, которая стояла рядом на полу.

– Нет, я второй день в Москве. Вчера прилетела, – отозвалась она, торопливо расправлясь с горячим и действительно вкусным блином.

– А где же ты ночевала? – удивился Данила.

– На вокзале, – призналась она смущённо. Он вытаращил на неё глаза.

– Ты что, с ума сошла?! Разве можно так… Господи, Галинка, ты меня без ножа режешь. Одна, впервые в незнакомом городе, ни прописки, ни регистрации… на вокзале!!! А если бы что-нибудь случилось?

– Ну, ничего же не случилось, – отозвалась она философски, вытирая салфеткой рот.

– Что ты вообще здесь делаешь, можешь мне объяснить?

Галинка отложила смятую салфетку в сторону и важно приосанилась.

– А я, Даня, если хочешь знать, прошла кастинг в «Голос России».

Данила едва не свалился со стула.

– Куда-а-а?! – переспросил он недоверчиво.

– Туда, туда. В то самое знаменитое шоу, – кивнула она с гордостью. – Меня отобрали для участия в первом туре, его будут показывать по телевизору. Так что перед тобой – будущая звезда эстрады. Тадам! – она торжествующе засмеялась.

Данила всё ещё не мог переварить эту новость.

– Что, в самом деле прошла? Ты уверена? А как ты туда попала? Это точно не разводилово? Денег с тебя они не требовали?

Пришлось рассказать ему всё по порядку, с самого начала.

– Они там все челюстью об пол клацнули, когда я начала украинскую народную песню петь, – смеясь, вспоминала она вчерашнее прослушивание. – Сам понимаешь, эта тема сейчас как лакмусовая бумажка. Люди и так насторожены, ждут подвоха, боятся сболтнуть лишнего… А тут я со своим «Чом ты не прыйшов», представляешь?

Данила очень хорошо себе представлял. Галинка раньше частенько исполняла эту песню в Ялте, и у неё она выходила удивительно печально, красиво и трогательно.

 
«Чом ты не прыйшов, як мисяць зийшов?
Я тебе чекала…
Чи коня не мав? Чи стежкы не знав?
Маты не пускала?..»
 

– Ну, после пары строчек они от шока немного оправились, – Галинка хихикнула. – Даже сам генеральный директор канала чуть слезу не пустил. «У вас, – говорит, – девушка, выдающиеся вокальные и внешние данные. Просто выдающиеся! Уверен, вы станете украшением проекта».

– Так и сказал? – недоверчиво хмыкнул Данила, но Галинка не обиделась на его скептицизм.

– Слово в слово! Через две недели начинаются записи телеэфиров. Там уже с судьями, по всем правилам… Ты, наверное, знаешь, как это происходит? Сначала будут так называемые «прослушивания вслепую». Члены жюри сидят спиной к участникам, и если пение им нравится – поворачиваются. Это значит, что они согласны взять конкурсанта в свою команду.

– Да-да, я примерно помню правила, смотрел первый сезон шоу, – подтвердил Данила и покрутил головой. – Слушай, соседка, мне до сих пор не верится. Да ты огромная молодчина! Прямо-таки девушка из легенды про Медведь-гору, обладающая чарующим голосом, – пошутил он.

Она зарделась от его похвалы.

– Тётя Ксана, наверное, вне себя от гордости?

Галинка вмиг помрачнела.

– Ой, давай не будем о маме. Не хочу сейчас… Там всё сложно. Её поддержки у меня как раз-таки нет. Но не спрашивай пока, почему.

– Ну ладно, – если он и удивился, то вида решил не подавать.

– Я, собственно, за этим тебе и позвонила… – неуверенно произнесла Галинка. – У каждого конкурсанта должны быть болельщики, так называемая группа поддержки. Семья, друзья или коллеги… Мне абсолютно некого позвать с собой. Ты… не мог бы поболеть за меня? – она подняла на него свои прекрасные виноватые глаза. – Понимаю, что ты занят и всё такое, но… вдруг удастся выкроить для меня время?

– Когда, говоришь, съёмки начнутся? – уточнил он.

– Через две недели. Одиннадцатого апреля, если быть точной. Мне велено явиться к часу дня в Останкино. Думаю, до самого вечера там придётся проторчать…

Данила задумался, вспоминая.

– С пятого апреля у меня перерыв в съёмках, очень удачно получается… Хорошо, я с удовольствием приеду тебя поддержать!

Галинка взвизгнула от радости и прямо через столик кинулась ему на шею, едва не перевернув поднос с едой.

– Спасибо, Данечка! У меня же в Москве никогошеньки нет, кроме тебя…

– И жить, конечно, тебе тоже негде, – полуутвердительно-полувопросительно уточнил он.

– Ну да… – тихо призналась она.

– С этого и надо было начинать, – Данила усмехнулся. – Что ж ты ещё вчера мне не позвонила? Зачем нужно было тащиться на вокзал, что за дикость?

Галинка потупила взор.

– Дань, ну я же не маленькая. Я всё понимаю и не принадлежу к числу беспардонных провинциалов, которые без предупреждения заваливаются погостить к столичным друзьям. У тебя маленький ребёнок, жена… – она запнулась на мгновение, – с которой, к тому же, мы вовсе не испытываем друг к другу симпатии.

Данила смущённо хмыкнул, не зная, что тут можно возразить. Она сказала правду – Вика с Галинкой не были друг от друга в восторге. Галинка, понятное дело, ревновала и злилась, а Вике ужасно докучала эта вредная девчонка, возомнившая, что у неё есть какие-то права на её мужа – только на основании того, что они были друзьями детства.

– Ну, всё равно, я что-нибудь придумал бы, – протянул он неуверенно. – Уж нашёл бы, куда тебя пристроить. Да хоть в гостиницу… Слушай! – он вдруг оживился. – А ты знаешь, у меня, кажется, есть идея!

С этими словами он достал из кармана связку ключей, торжественно позвенел ими у неё перед носом, а затем торопливо отцепил от общего кольца два небольших ключика.

– Владей! – заявил он ликующе. – Пустая квартира на Малой Бронной, ещё несколько месяцев туда точно никто не заселится.

– Откуда такое богатство? – принимая ключи в свою ладонь, недоверчиво поинтересовалась Галинка.

– Да жена в наследство получила, – отмахнулся он. – По закону, продать хату мы пока не можем, вот она и пустует…

– А Вика не будет против? Не хочу, чтобы она нервничала из-за меня.

– Да мы ей ничего и не скажем, – он заговорщичски подмигнул. – Пусть это будет наш маленький секрет…

– А если она спросит, где ключи? – с сомнением произнесла Галинка. Он беззаботно отмахнулся:

– Это дубликат. У неё свои ключи есть. Но ты не волнуйся, она всё равно туда не ездит, ей совершенно не до этого сейчас. Ну, а квартира хорошая, не сомневайся. В ней прежде обитала Ариадна Морозова – балерина из Большого. И сам дом в целом знаменитый, наикрутейший: там всякие известные люди жили – Никулин, Плятт, Плучек, Рихтер…

– Спасибо, Даня, – произнесла Галинка с чувством. – Ты просто мой спаситель, даже не знаю, что бы я без тебя делала!

– Ну, ладно, хватит благодарностей, – он улыбнулся и накрыл её ладонь своей, заставив девушку покраснеть до корней волос. – Расскажи-ка мне лучше, как там дома. Сто лет в Ялте не был, ужасно соскучился по морю.

– Дома всё отлично, – отозвалась она, передёрнув плечами. – В минувшем сезоне было очень много туристов. Впрочем, они круглый год приезжают, даже зимой. Если честно, я уже подустала от этой толкотни. Ну, ты же в курсе этого нагнетаемого ажиотажа… «Все в Крым, в Крым!» Но всё равно там очень хорошо… Люблю весну в Ялте – вот такую, как сейчас, когда ещё мало приезжих, но сам воздух, кажется, наполнен ожиданием… Половину прошлого лета лили дожди, зато потом все горные леса были полны грибов. Помнишь, как мы с тобой по несколько вёдер притаскивали?

– Помню, – кивнул Данила, – и маслят, и белых. А потом мой дед и твоя мама делили добычу по-соседски, и каждый принимался колдовать на своей кухне. Тётя Ксана пироги с грибами пекла, а дед жарил с картошкой, в сметане…

– Среди приезжих появилось очень много интеллигентных дамочек в шляпках, шастающих по музеям, – продолжала Галинка. – Ещё – куча художников, неформалов и фриков… Да, – оживилась она, – в Артеке закончилась реконструкция, там теперь всё так круто и здорово! Помнишь, как местные переживали, что лагерь разгонят? Ведь половина Гурзуфа в Артеке работает – представляешь, каково им было? Якобы кто-то хотел отжать эту престижную территорию и понастроить там отелей или частных хором.

Вокруг Артека с такой завидной регулярностью муссировались различные скандалы – то с чиновниками, то с педофилами, – что становилось совершенно очевидно: их нагнетали специально. Данила, разумеется, был в курсе, поэтому понимающе кивнул.

– Я не фанатка лагерной жизни, ты же знаешь, – Галинка усмехнулась. – Однако, если бы Артек закрыли… мне кажется, я бы просто легла и умерла на месте. Это ведь не просто лагерь. Это… символ нашего детства, что ли. Символ незамутнённого счастья!

«И именно в Артеке мы с тобой стали друзьями, а не просто соседями, – подумала она. – Там я в тебя влюбилась…»

Вслух, однако, Галинка не рискнула это произнести. Встряхнув волосами, она весело продолжила:

– А ещё напротив одной из столовых установили памятник сосиске… Слышал, небось, какой хай в СМИ поднялся? Люди углядели в торчащей сосиске нечто крайне непристойное.

– Ну, что тут скажешь, – пожал плечами Данила и хмыкнул. – У кого что болит. Хотя иногда сосиска – это просто сосиска!

– Цены, конечно, скакнули за последний год. Странно было бы ожидать, что при всеобщем мировом повышении цен в Крыму они остались бы прежними. Но у нас и раньше всё было недёшево, ты же знаешь. Ялта всегда считалась неоправданно дорогой. Наши цены вполне сопоставимы с московскими, как я погляжу. Некоторые туристы жалуются, что в Турции и Египте можно отдохнуть дешевле. Это правда… Но так было всегда. Ещё более глупо ожидать от Крыма дешёвого аналога Европы, он таким никогда и не был.

– А сервис как, по-прежнему хромает? – улыбнулся он. Галинка фыркнула:

– О, да… Это всеобщая головная боль. Таксисты и продавцы во многих магазинах всё ещё разговаривают с клиентами так, словно делают им великое одолжение. Этак нехотя снисходят… Наследие совка, чего уж. Но, Дань, ты же там родился и вырос. Крым – это особое место. Ты ведь понимаешь, что туда надо ехать не за сервисом и не за «всё включено», ведь правда?

– Само собой, – Данила кивнул ей. – Это один из самых красивых уголков на земле. И он однозначно стоит того, чтобы приезжать туда снова и снова… Я был и на Бали, и в Тайланде, и в Индии, мочил ножки в океане, но… нигде нет такого красивого моря, как у нас.

– А я нигде не была, – рассмеялась Галинка. – Но тебе верю.

– Помнишь, как мы с тобой вплавь наперегонки до скал гоняли? – его лицо озарила широкая улыбка очередного воспоминания.

– Я до Адалар и сейчас часто плаваю, – кивнула Галинка. – На них по-прежнему растёт куча мидий, стоит лишь поднырнуть поглубже… Не забыл, какие там вкусные и мясистые мидии?

– А туристы по-прежнему добывают их лопаточками и скребками?

– Ага… – вздохнула Галинка. – И не объяснишь ведь дуракам, что после этого новые мидии будут плохо расти, их надо рвать только руками… Хоть табличку присобачивай: «Нырять за мидиями со скребками запрещено!» И дельфины иногда там появляются. Помнишь, как я однажды дельфина испугалась?.. А над самими Адаларами скалолазы сразу после референдума повесили российский флаг.

– Кстати, о флаге… Ты представляешь, киношники на теме Крыма совершенно рехнулись, – невесело усмехнулся Данила, вспомнив о своём, наболевшем. – Недавно сценарий присылали почитать, ну и, соответственно, прочили меня на главного героя. Так там всё в лучших традициях: он и она, принадлежащие к вражеским лагерям. Она за «Крым наш», а он, разумеется, наоборот…

– Чёрная комедия, что ли? – Галинка недоумённо приподняла бровь.

– Если бы… Всё убийственно серьёзно. Драма, представь себе!

– Очень даже представляю. У нас с мамой тоже целая драма по этому поводу разыгрывается… – начала было Галинка, но тут же с досадой оборвала себя и махнула рукой:

– А, впрочем, ладно. Я про это и говорить больше ничего не хочу.

– Господи, как же я от всего этого устал, – вздохнул Данила в порыве неожиданной откровенности. – Хочется быть просто артистом, делать свою работу… нет, теперь обязательно нужно обозначить свою принадлежность к тому или иному лагерю. При встрече – непременный пароль и отзыв: скажи мне, чей Крым – и я скажу, кто ты. Всё поделилось на чёрное и белое, ты или «майданутый», или «ватник», третьего не дано. Пропаганда льётся со всех сторон, каждая сторона обвиняет другую в зомбировании и требует немедленно определиться… Ты знаешь, что меня внесли в чёрный список на Украине?

– Тебя-то за что? – удивилась она.

– Ну, я же предатель, живу и снимаюсь в России, в Москве… После того, как Крым стал российским, я не объявил публично своё «фе» русским оккупантам и, стало быть, уподобился им самим.

– Бред, – Галинка сжала пальцами виски. – Боже, какой же это всё дикий бред! Какая чушь!

– Ялта для меня всегда была местом некой силы, – вздохнул Данила. – Это волшебный край, только там у меня душа успокаивается. А теперь… на людях лишний раз даже упоминать боишься, откуда ты родом. Во избежание холиваров… Да у меня поначалу даже родители чуть не развелись на этой почве, у мамы своя точка зрения на то, чей должен быть Крым, у папы – своя… Слава богу, хватило ума вовремя остановиться. Ничего, живут… Только политику больше не обсуждают.

Они немного помолчали.

– А ты не забыл нашу самую любимую забаву? – желая сменить тему, Галинка заговорщически улыбнулась ему. – Ухватимся, бывало, за якорь руками и висим на нём…

– …а теплоход тем временем уже отходит! – вмиг подхватил Данила. – Ноги в море бултыхаются, мы ими воду рассекаем, как на лыжах, и ждём момента, пока ещё не поздно спрыгнуть…

– Капитан с рубки дико орёт, прямо-таки зверски ругается! – оживлённо продолжила она. – А нам всё по барабану… Я до сих пор ужасно завидую мальчишкам, которые так развлекаются. Мне, вроде как, уже и по возрасту несолидно.

– Угу, совсем пожилая тётенька, – Данила не удержался от улыбки. – Третий десяток разменяла, пенсия на горизонте…

Они снова замолчали, и это было общее, красноречивое молчание, в котором можно было различить и ностальгию по детству, и понимание того, что они повзрослели, и тоска по несбывшемуся, и невозможность что-то повторить или исправить… Галинка чувствовала, что сердце её заливает тепло, и понимала, что по-прежнему любит Данилу. Ничего не изменилось, ничего не исчезло… Осознавать это было и сладко, и горько. Но нельзя было позволять себе слишком увлекаться. Галинка знала, что это всё равно не доведёт её до добра.

– Даня, если ты не против… могу я прямо сейчас отправиться в ту квартиру? – попросила она робко. – Ужасно хочется нормально помыться и отдохнуть, да и одежду, наконец, постирать.

– Да-да, конечно, – спохватился он, вскакивая со стула. – Я тоже должен бежать, у меня встреча в двенадцать. Ты сама доберёшься? Я объясню, как доехать, это не сложно…

– Да без проблем! – она понимающе улыбнулась. – Уж как-нибудь не заплутаю.

Улица Малая Бронная безумно понравилась Галинке. Именно такой она и представляла себе настоящую, традиционную, старую Москву. Она даже не сразу пошла домой, а сначала немного прогулялась – просто ради того, чтобы исследовать окрестности.

В соседнем здании от нужного ей дома располагался драматический театр, и Галинка надолго залипла перед афишей, гласившей:

Александр БЕЛЕЦКИЙ, Олег МЕНЬШОВ и Марина АНДРОНОВА

в премьере сезона

«ПОЛЁТ НАД ГНЕЗДОМ КУКУШКИ»

«Обязательно буду ходить на все-все спектакли! – пообещала себе Галинка. – Раз уж мне предстоит пожить в Москве некоторое время, надо культурно развиваться. А тут и театр под боком, сам бог велел!»

Она ещё раз перевела взгляд на афишу, соображая, что же её так зацепило. Затем вспомнила: несколько лет назад у жены Данилы, в то время ещё просто подруги, был громкий роман с этим самым Белецким. Галинка тогда чуть ли не за уши вытаскивала его из депрессии и запоя: он приехал в Ялту сам не свой и никого к себе не подпускал, кроме неё. Галинка сутками просиживала рядом с ним, держа за руку или баюкая его голову на своих коленях. Постепенно Данила отошёл, но, как она ни надеялась на то, что элементарное чувство благодарности перерастёт у него затем в нечто большее по отношению к ней, грань между дружбой и любовью они так никогда и не переступили…

Она с любопытством всматривалась в лицо Белецкого на фотографии. Да, спору нет, он был очень привлекателен. Этот породистый нос, глаза цвета крымского моря, густые тёмные волосы и красивые губы… Но чёрт возьми, в сердцах подумала Галинка, как можно было даже на секундочку предположить, что он – лучше Дани? Лучше самого замечательного человека на планете? Дура набитая эта Вика, и больше никто… Идиотка. Овца безмозглая.

Галинка сверилась с адресом, вошла в подъезд, поднялась на второй этаж и открыла дверь ключами, выданными ей Данилой. «Даже не верится, что я буду здесь жить… Пусть даже недолго!» – весело подумала она.

Бросив дорожную сумку на пол и разувшись, Галинка вошла в гостиную… и тут же заорала от неожиданности.

На диване, с любопытством глядя на неё, развалился здоровенный рыжий парень.

Часть 2 Когда умирает любовь

 
Как сияет это солнце,
Как спокойно это море…
Улыбнись и не грусти!
В этом мире быть не может
Ни беды, ни зла, ни горя —
Боже мой, не допусти!..
С нашей верой и любовью
Перед небом и Тобою,
Ты же знаешь, мы чисты.
О, Боже мой, не допусти,
Я тебя заклинаю жизнью моей,
Дай мне надежду,
Мою печаль развей!..
 

Молитва Мерседес из мюзикла «Монте-Кристо», стихи Юлия Кима

Александр Белецкий

Саркисян позвонила ему тогда, когда он и думать забыл об их разговоре.

Вернее, Александр, конечно же, время от времени вспоминал об этом, но всё уже казалось абсурдом и бредом. Раз Каринэ не объявилась, когда вышли все мыслимые и немыслимые сроки – значит, нужной информации она так и не нашла. Да он и сам уже начинал подумывать, что был просто идиотом, когда, поддавшись каким-то ложным надеждам и иллюзиям, обратился к ней за помощью – что она могла себе навоображать?..

Итак, Саркисян позвонила ему через два месяца.

– Ну что, Саша, с тебя контрамарки, – промурлыкала она в трубку с своём фирменном стиле, и он явственно вообразил себе её довольную улыбку и прищуренные глаза. – Если честно, добыть нужные сведения было ой как нелегко.

– Что, всё настолько засекречено? – он нашёл в себе силы пошутить, но сердце при этом забилось так, словно он только что пробежал стометровку.

– Засекречено – не то слово! О появлении на свет наследника твоя Вика вообще не распространялась. Где рожала, когда, как – в СМИ никаких известий, ноль интервью, заметок и комментариев. Повсюду лишь скупые сведения о том, что супруги воспитывают сына Ваню. Всё! Полагаю, им есть что скрывать, ммм?..

– Так каким образом тебе удалось что-то выяснить? – нетерпеливо перебил её Белецкий.

– Через инстаграм Данилы, – хохотнула Каринэ. – Пришлось, конечно, схитрить немного… Он там установил настройки конфиденциальности. Я завела липовый аккаунт под чужим именем, чтобы он ничего не заподозрил, и попросилась к нему в подписчики. О семье у него почти ничего нет, всё больше о съёмках, но… отмотав ленту назад на несколько месяцев, я нашла один-единственный снимок с Ваниного дня рождения.

– И?.. – он затаил дыхание.

– Кстати, ребёнок действительно на тебя очень похож… Ему исполнилось два года шестого января. Это тебе о чём-то говорит?

– Да вроде нет, – отозвался он уклончиво, боясь вызвать дополнительные подозрения своим повышенным интересом.

– Вы когда с Белкиной расстались-то? – настойчиво допытывалась Саркисян, но он не собирался так легко подставляться.

– Слушай, я же не за этим просил тебя добыть инфу. Речи о том, что Вика родила от меня, а не от мужа, даже не идёт… Тут другое. Моё личное, – уверенно соврал он. – Но всё равно спасибо тебе, Кариночка. Контрамарки будут, как я и обещал.

– Ой, что-то ты не договариваешь, – протянула она насмешливо. – Отуда вдруг такой интерес к чужому, как ты утверждаешь, сыну?

– Долго объяснять, – он уже начал раздражаться. – Поверь, милая, это не то, что ты думаешь. Поэтому надеюсь, что ты станешь держать язычок за зубами.

– Как скажешь, барин, – покладисто согласилась она, скрывая иронию. – Ну, пока. Я дам знать, когда в твой театр соберусь. Созвонимся!

Закончив разговор, Белецкий опустился на стул и принялся мысленно отсчитывать месяцы задом наперёд, начиная с января – минус девять. Сбился, психанул, открыл электронный календарик в мобильном и начал обстоятельно считать там. По всему выходило, что Вика забеременела весной, примерно в апреле.

Тогда они ещё точно были вместе. Ни с кем, кроме него, она не встречалась – не могла встречаться, он за это ручался. Александр прекрасно помнил её отношение к нему: она им жила, буквально боготворила, не могла на него надышаться и насмотреться. Выходит, Вика ушла от него, уже будучи беременной… Знала она об этом или сама была не в курсе? Чёрт, но как такое вообще возможно? Как в принципе это могло случиться?

Он страшно разволновался. Слабая, трусливая надежда на то, что Ваня – его сын, обрела вдруг реальные очертания. Конечно, нельзя было исключать вариант, что ребёнок, к примеру, просто родился раньше срока, недоношенным, и тогда Александр действительно не имеет к нему никакого отношения, но… Ему необходимо было лично встретиться с Викой, поговорить и всё выяснить. Он должен был это сделать!

Сам удивляясь той силе, которая подгоняла его, подсказывая какие-то новые неожиданные решения, Александр разыскал телефон врача, у которого обследовался, будучи женатым на телеведущей Кате Вавиловой. Разумеется, идея была бредовой – разве можно удержать в памяти диагноз многолетней давности? Однако тот факт, что Александр – известный актёр, сыграл ему на руку: доктор довольно быстро вспомнил звёздную пару и их интимные проблемы.

– Скажите, у меня категорически не может быть детей? – уточнил Белецкий.

– Я не помню деталей обследования, Александр Владимирович, – тактично отозвался врач, – но вам, кажется, рекомендовалось лечение… Я даже советовал вам отправиться за границу, так?

– То есть, без лечения – невозможно? Никак и никогда? – нетерпеливо перебил его Белецкий.

– Никогда не говорите «никогда», мой друг. Чудеса случаются и в нашей жизни. Гормональный фон меняется с возрастом… Хотя, конечно, на бога надейся, но сам не плошай. Если вы всё-таки решите вплотную заняться этим вопросом, можете подъехать к нам в клинику и заново сдать все анализы, а затем я подберу вам индивидуальное лечение…

Белецкий слушал его дальнейшие рассуждения уже рассеянно, вполуха. Главное – доктор не отрицал тот факт, что теоретически Александр может (и мог!) стать отцом. Это в корне меняло ситуацию.

Охваченный лихорадочным нетерпением, страшно волнуясь и нервничая, он снова отправил в гугл поисковый запрос «виктория белкина сын», а затем долго рассматривал имеющиеся в сети немногочисленные фотографии. Ваня был симпатичным, очень обаятельным ребёнком, и Белецкий поймал себя на том, что уже уверенно называет его в мыслях своим сыном. Это было необычное, странное и потрясающее ощущение. Вот этот классный парень, этот клёвый малыш – его сын?! Да конечно, так оно и есть, и глупо было сомневаться: они же похожи, как две капли воды, и странно, что до сих пор никто не заметил столь поразительного сходства. Если бы не Дашка, он сам, наверное, так никогда и не обратил бы на это внимания…

Дочь, к слову, вернулась домой к маме. Белецкий убедил её, что так будет лучше для всех – он целыми днями пропадает на съёмках, в театре или на гастролях, и поэтому совершенно не может уделять ей время. К тому же, как только сошёл последний грязный снег, Александр стал всё чаще ночевать на даче, а не в городской квартире.

Анжела согласилась временно не цеплять Дашу по поводу её решения стать актрисой, наоборот – попыталась даже как-то понять и поддержать, делилась собственным опытом, давала советы. Словом, в семействе между всеми членами установилось нечто вроде хрупкой идиллии…

Бывшая жёнушка в последнее время вообще пребывала в благодушно-приподнятом настроении: Белецкий помог ей получить роль в том же фильме, где снимался сам. Собственно, это вышло случайно, благодаря форс-мажору. Актриса, утверждённая на роль, неожиданно сломала ногу. Перелом оказался тяжёлым, и пришлось срочно искать замену. Вот тут-то Белецкий вспомнил об Анжеле и порекомендовал её режиссёру.

В фильме они играли мужа и жену, что служило дополнительным поводом для шуток и иронии на съёмочной площадке. По сюжету, герой Александра изменял героине Анжелы с американской журналисткой. Анжела на экране воплощала собой образ типичной советской домохозяйки – в бигудях и байковом халате с маками, пропахшая борщом, затюканная детьми и бытом. Однако, узнав о романе мужа с «заграничной курвой», женщина устремлялась в бой, на амбразуру – она никому не собиралась уступать своего дорогого супруга.

Увидев Климову в первый раз, Кэролайн пришла в шок.

– Это и есть твоя бывшая жена, Саша?! – спросила она потрясённым шёпотом. Впрочем, могла бы и не шептать – Анжела всё равно ни бельмеса не понимала по-английски.

– А что тебя удивляет? – усмехнулся он, делая вид, что не догадывается, о чём речь.

– Прости, – смутилась она, – я ужасно бестактна, лезу в твою частную жизнь. Но… Ты такой яркий, совершенно невозможно представить вас вместе!

– Ну, моя вторая жена, к примеру, была писаной красавицей. Однако это всё равно не принесло нам счастья, знаешь ли…

– Ты что же, так сильно любил её? – кинув взгляд на Анжелу Климову, удивилась Кэролайн.

– Прости, Кэрри, как-то не хочется сейчас говорить о любви, – он улыбнулся, прямо и спокойно глядя ей в глаза. Она прикусила язычок, ещё раз извинившись, но выражение искреннего недоумения ещё долго не сходило с её простодушной физиономии.

От пытливого взора первой жены не укрылось то, какими глазами смотрит американка на Белецкого. Она также поняла, что сам Александр, пожалуй, ещё не успел всерьёз увлечься, и это несколько повысило её самооценку.

– Что, американочка положила на тебя глаз? – спросила она как бы между прочим в перерыве между дублями, затягиваясь сигареткой. – Так и трётся рядом, как кошка во время течки – только что не мурчит.

– Ты потрясающе проницательна, дорогая, – отозвался он невозмутимо. – Не женщина, а рентген.

– Так осчастливь бедняжку, – фыркнула Анжела. – Трахни разок где-нибудь в тёмном углу… для повышения и своей, и её работоспособности.

– Ох и язва ты, Анжелка, – он хмыкнул, затушил свою сигарету и выбросил окурок в ведро. – Но ты ведь меня знаешь, я могу спать с девушками только по большой и чистой любви!

Она загоготала, оценив шутку. В глубине души ей всё-таки было приятно, что бывший супруг не ведётся на каждую свежую мордашку – это автоматически зачисляло её саму, Анжелу Климову, в категорию избранных, которой однажды всё-таки повезло. Впрочем, она не могла не понимать, что Белецкий женился на ней в своё время исключительно из жалости, по дружбе. Но в глазах общественности, которая не была посвящена во все перипетии их семейных отношений, рейтинг Анжелы всё-таки был повыше, чем у этой заграничной лахудры.

В сценарии была сцена, когда обманутая жена, разъярённая изменой, опрокидывает на голову иностранной сопернице кастрюлю кислых щей. Снимали этот эпизод, понятное дело, одним дублем – для Кэролайн он и так стал нелёгким испытанием. Зато с каким удовольствием Анжела сыграла этот момент!.. Несчастная Кэролайн стояла с глупым и несчастным видом, обтекая щами, а на её волосах тут и там висели ломти капусты и картошки.

Зато после этого дубля Кэролайн решила отыграться и взять реванш за своё унижение. Приняв душ и переодевшись, она направилась к Александру с решительностью полководца, ведущего своё войско в атаку.

– Саша, – заявила она тоном, не терпящим возражений, – я приглашаю тебя сегодня поужинать со мной.

– Ты приготовишь для меня ужин? – развеселился Белецкий. – Неужели тебе пришлись по вкусу русские щи и ты добыла рецепт?!

– Очень смешно, – отчеканила она без тени улыбки. – Разумеется, я не буду сама готовить, а позову тебя в ресторан.

– Очень по-американски, – он, улыбаясь, рассматривал её серьёзное лицо. – У нас в стране на ужин приглашают обычно мужчины.

– У вас в стране вообще много нелогичного, непонятного, консервативного и устаревшего! – нервно отозвалась она. – Я не хочу это обсуждать. Я просто хочу, чтобы ты провёл этот вечер со мной.

– Ну, – он слегка растерялся от такой откровенности, – если ты настаиваешь…

– Я настаиваю.

Таким образом, съёмочную площадку они покинули вместе, и Кэролайн ещё успела бросить через плечо торжествующий взгляд в сторону Анжелы. «Что, получила? – буквально кричали её глаза. – Знай своё место, квашня!»

Американка привела его в модный ресторан «Александр Пушкин» на Тверском бульваре – оказывается, она заблаговременно заказала столик в Библиотечном зале. Александру приходилось обедать в этом заведении, и, откровенно говоря, он не был от него в восторге. Кормили здесь неплохо, но во всём облике ресторана, в его интерьерах, названиях залов (Библиотечный, Парадный, Аптечный, Каминный, Оранжерейный) и блюд в меню прослеживался неоправданный китч.

Библиотечный зал был наполнен вычурной мебелью под антиквариат. Шкафы с книгами, резные стулья, старинные часы, бронзовые подсвечники, фарфоровые статуэтки и бархатные портьеры вызывали у Белецкого стойкие ассоциации со съёмочной площадкой – словно он находился среди декораций исторического фильма, коих на своём веку перевидал немало. В уголке зала девушка томного вида играла на арфе. Словом, совершенно невозможно было расслабиться и почувствовать себя естественно в такой обстановке.

– Ну что, нравится тебе весь этот пафос? – язвительно спросил Белецкий, когда они уселись за столик и получили по книжечке меню. Кэролайн выглядела несколько растерянной.

– Если честно, Саша, я сама не ожидала, что здесь всё так… Искала в интернете ресторан с отличной русской кухней. На этот было больше всего ссылок. Ну, и потом, имя Пушкина мне знакомо – это же ваш знаменитый поэт?

– Угу. Солнце русской поэзии. Выпьем, добрая подружка бедной юности моей, выпьем с горя: где же кружка? Сердцу будет веселей.

– Что ты сказал? – удивилась Кэролайн. – Я не понимаю…

– Так, процитировал одно из его стихотворений. Так что будем заказывать?

Кэролайн полистала меню и подняла на него испуганные, растерянные глаза.

– Саша, я ничего здесь не могу разобрать…

– Может, я тебя удивлю, но у меня та же проблема, – усмехнулся Белецкий.

Меню ресторана было оформлено под старину: с ятями и ерами, с устаревшими речевыми оборотами и вышедшими из употребления названиями продуктов. Среди безалкогольных напитков, конечно же, главенствовали «квасъ», «крюшонъ» и «кофий», а среди алкоголя – водочка, которая отлично шла под уху с расстегаем. Впрочем, на еде следовало бы остановиться подробнее…

«Крабъ камчатский въ салатъ изрубленной, съ плодами южными, на восточный манеръ».

«Морскiя жители, пополненныя разнообразными овощами, горкою».

«Блинчики хрустящiя изъ гречневыхъ крупъ, съ телятиною».

Говядина Бифъ-Строгановъ въ сметане, гарнированная жареною картофелью».

И так далее…

В итоге, посовещавшись, они сделали выбор: Кэролайн заказала себе «курячий суп с лапшою, малую порцию», а на второе – котлету, «чинённую морским раком»; Белецкий же отведал борща «из гусиных копчёностей с разными капустами», а затем – «печёную вольным духом и копчёную с дымком стерлядь».

Еда была вкусной, но тоже оставляла ощущение нарочитости. Так и представлялся шеф-повар с зашкаливающим чувством собственной важности, колдующий над яствами с одной-единственной целью: поразить! ошеломить! лишить дара речи!

– Почему русские почти во все блюда кладут укроп? – недоумевая, спросила Кэролайн, изящно расправляясь со своей котлетой. – У нас в США укроп едят разве что с копчёным лососем. А в России он везде: в супах, салатах, мясе и даже пицце!

– В свежей зелени много витаминов, – Белецкий пожал плечами. – Поэтому есть её полезно.

– В свежих фруктах и овощах тоже много витаминов! – возразила она.

– Это всё советское наследие, – он улыбнулся ей, как несмышлёному младенцу. – Наши родители и мы сами росли в атмосфере тотального дефицита. Какие свежие овощи и фрукты, я тебя умоляю… Картошка, лук и морковка – наше всё, а из фруктов – в основном яблоки. У нас в семье бананы покупались лишь по большим праздникам. И не потому, что денег не было. Просто это всё считалось излишками – тем, без чего вполне можно прожить. Когда меня отправляли в деревню, я иногда лакомился свежими ягодами – клубникой, малиной и крыжовником. И то бабка ворчала: мол, много-то не жри, это посажено для варенья на зиму… В общем, зеленью посыпалось в каждое блюдо – этак мы убеждали себя в том, что наполняем организм недостающими витаминами.

– Какой кошмар, – Кэролайн подняла брови. – Я не думала, что вы так плохо жили, Саша!

– Да я не считаю, что было «плохо», – засмеялся он. – В этом возрасте как-то внимания не обращаешь на подобные мелочи. Воспоминания о том времени у меня остались самые приятные. Я пережил вполне счастливое детство и не менее счастливую юность.

– Нет, это ужасно, ужасно, – замотала головой Кэролайн. – Невозможность купить своему ребёнку банан… Это какое-то издевательство! О каких приятных воспоминаниях может идти речь, о каком счастье?! Саша! – выговорила она с состраданием. – Почему вы, русские, так легко миритесь с тем, что живёте в полном дерьме?

– Я бы не стал обобщать.

– Я не обобщаю!!! – разнервничалась она. – Перед тем, как поехать в Россию, я же читала про вашу страну много всего, слушала новости, разыскивала статьи в интернете… Вы сами не отдаёте себе отчёта в том, как у вас всё плохо! Вы так… несвободны!

– Вот спасибо, просветила, – вздохнул он; этот разговор уже начал его утомлять. – Полагаю, ты получила исчерпывающую информцию о России в американских СМИ. Мне ли с тобой спорить?

– Прости, если обидела, – спохватилась она. – Но… чёрт возьми, ох уж эта пресловутая русская гордость! Меня предупреждали, что вы все – чокнутые патриоты и любую критику в адрес своей страны воспринимаете негативно.

– Я вовсе не чокнутый патриот, – он устало вздохнул. – Просто не люблю рассуждений о судьбах России от посторонних людей. Это… какой-то дурной тон, не находишь? Вот приехал бы я в твою Америку и начал разъяснять тебе, как у вас всё неправильно… ты бы меня послушала?

– В Америке всё правильно, – уязвлённо отозвалась актриса, задетая тем, что Александр обозначил её статус как «посторонняя». – У нас великая и свободная страна. Она идеально предназначена для жизни, работы, самосовершенствования… Любая мечта в США может осуществиться! American dream – слышал такое выражение? Никто не боится, что его посадят в тюрьму за случайно сказанное слово в адрес президента или пост в фейсбуке… в отличие от вас.

– Я не сомневаюсь, Кэрри, – он мягко улыбнулся ей одними губами, в то время как глаза оставались холодными. – Очень рад, что тебе повезло родиться и жить в этом чудеснейшем и демократичнейшем государстве. Правда.

– Саша, – сбавив обороты, произнесла она робко, – я же не просто так болтаю, я за тебя беспокоюсь… Ты совершенно удивительный! Я таких, как ты, никогда раньше не встречала. Тебе… как бы это сказать… не место здесь! С твоим талантом, с твоими внешними данными… Да тебя бы в Голливуде с руками оторвали!

– Нет уж, спасибо, – он снова улыбнулся. – Есть такое старое выражение: лучше быть первым в деревне, чем вторым в городе.

– Старое русское выражение? – скептически уточнила Кэролайн с гримаской лёгкой брезгливости.

– Ну, если Юлий Цезарь для тебя – русский, то пусть будет так, – он не выдержал и засмеялся, и Кэролайн, глядя на него, тоже не смогла сдержать смеха. О, как ему шла улыбка!.. Она была способна растопить лёд любого непонимания.

– Кстати, давно хотела тебя спросить… Откуда ты так хорошо знаешь английский язык? Я заметила, что у вас в стране это большая редкость.

– Отец, царство ему небесное, угнетал нас воспитанием… – отшутился Белецкий цитатой из своего любимого Чехова, а затем с явной досадой вновь перешёл на английский:

– Какая жалость, что ты не понимаешь русского! Так много смыслов теряется при переводе… В общем, в нашей семье очень большое значение придавалось хорошему образованию. Я был способным ребёнком, и меня с первого класса определили в престижную языковую школу. Отчим с матерью надеялись, что я подам документы в институт международных отношений, стану дипломатом… Поступив в школу-студию МХАТ, я их обоих очень сильно разочаровал.

– Неужели они тобой не гордятся? – Кэролайн округлила глаза. – Ты такой талантливый, такой знаменитый…

– Отчим давно умер. А мама, конечно, гордится – сейчас, – выделил он интонацией последнее слово. – Но если бы мне не повезло и актёрская карьера сложилась бы менее удачно… Думаю, мама пилила бы меня и по сей день. У неё вообще непростой характер.

– Мне так жаль, – сочувственно произнесла она.

– Чего ж тут жалеть? – он усмехнулся. – Всё в итоге сложилось к всеобщему удовлетворению.

При попытке Александра оплатить счёт Кэролайн не на шутку оскорбилась. Она не кокетничала, не лицемерила и не набивала себе цену – ей действительно было неприятно.

– Во-первых, это я тебе пригласила, – сказала она сухо, – так что не ставь меня в неловкое положение. А во-вторых… Ох уж мне этот русский шовинизм: мужчина должен за всё платить, а женщина – лишь бесполезный придаток!

– Ну вот, опять завела свою любимую песню «вы, русские», – поморщился он. – Я вовсе не подразумевал, что ты – бесполезный придаток. Просто оплатить счёт в ресторане и за даму тоже – моя привычка.

– Это отвратительная привычка, она унижает женщину! – убеждённо возразила Кэролайн. – К тому же, это как бы намекает на то, что, сводив меня поужинать, ты автоматически получаешь право провести со мной ночь!

– Упаси бог, какой вздор, – серьёзно отозвался Белецкий. – Ну что ты, Кэрри, у меня и в мыслях не было, правда.

Кэролайн поняла, что перегнула палку с возмущением – она-то как раз не имела ничего против того, чтобы затащить этого строптивого красавчика в постель. Он, должно быть, просто невероятно хорош в сексе… От одного только взгляда на него у Кэролайн по коже бегали мурашки. Теперь же она отчаянно ломала голову, как продолжить вечер, и ругала себя за то, что была к Александру слишком сурова. Она даже оставила без внимания то, что Белецкий придержал для неё дверь ресторана, пропуская вперёд – ну, что с ним поделать, с таким невоспитанным…

– Отличный вечер, правда? – спросила она, вдыхая полной грудью свежий майский воздух. – Так не хочется садиться в такси… может быть, прогуляемся немного? Здесь так красиво!

– Почему нет? – покладисто согласился Белецкий. – Пойдём!

– Отчего же ты не предлагаешь мне руку, Саша? – кокетливо спросила она. Он в притворном ужасе округлил глаза:

– Ага, чтобы ты затем обвинила меня в этом, как его… сексуальном домогательстве?!

Кэролайн засмеялась и сама протянула ему руку.

– Обещаю, что не скажу ни слова по этому поводу!

Они неторопливо двинулись по Тверскому бульвару. Над Москвой уже повисли весенние синеватые сумерки, и стук женских каблучков по асфальту как бы намекал о том, что совсем скоро в мегаполис придёт самое настояшее, жаркое, солнечное лето.

– А это, обрати внимание – ещё один наш великий поэт, – кивнув в сторону памятника Есенину, сообщил Александр. Кэролайн самодовольно улыбнулась:

– Я его знаю! Сергей Йе-сэ-нин, – старательно выговаривая русскую фамилию, произнесла она по слогам. – Бунтарь, алкоголик и распутник – так?

– Так, да не так, – засмеялся Белецкий. – Нельзя судить о гении только по его человеческим характеристикам, он несколько выше и вне этого. Кстати, ты в курсе, что он был женат на американской танцовщице?

– И это знаю! – похвасталась Кэролайн. – Её звали Айседора Дункан. Откровенно говоря, никогда не понимала, чего уж такого особенного в её танцах. Почему все восхищались её якобы талантом? Мне кажется, практически любая женщина так станцевала бы. Даже я! И, кстати, красивой я её тоже не нахожу. Не понимаю, от чего там все мужчины с ума сходили…

Белецкий предпочёл не спорить. Вместо этого, бросив быстрый взгляд в сторону памятника, он вдруг остановился и принялся задумчиво читать одно из есенинских стихотворений.

 
– Ты меня не любишь, не жалеешь,
Разве я немного не красив?
Не смотря в лицо, от страсти млеешь,
Мне на плечи руки опустив.
 

Кэролайн ошеломлённо захлопала ресницами, ещё не сообразив толком, что происходит. Но было что-то завораживающее в отстранённом лице Александра, в его синих глазах, когда он читал эти строки, и она благоговейно молчала, не решаясь перебить его неловким вопросом.

 
– Молодая, с чувственным оскалом,
Я с тобой не нежен и не груб.
Расскажи мне, скольких ты ласкала?
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ?..
 

– Это Белецкий! Белецкий!.. – понеслось со всех сторон шушуканье. Вокруг них моментально образовалась толпа зевак, но Александр, казалось, никого и ничего не замечал вокруг. Он читал стихотворение даже не для Кэролайн – а будто бы для самого себя.

 
– …Этот пыл не называй судьбою,
Легкодумна вспыльчивая связь, —
Как случайно встретился с тобою,
Улыбнусь, спокойно разойдясь.
Да и ты пойдёшь своей дорогой
Распылять безрадостные дни,
Только нецелованных не трогай,
Только негоревших не мани.
 

Он читал негромко, практически шёпотом, но – парадокс – собравшейся публике было слышно каждое его слово. Все, затаив дыхание, внимали этому неожиданному перфомансу, а кое-кто исподтишка снимал его на мобильный телефон.

 
– И когда с другим по переулку
Ты пройдёшь, болтая про любовь,
Может быть, я выйду на прогулку,
И с тобою встретимся мы вновь.
Отвернув к другому ближе плечи
И немного наклонившись вниз,
Ты мне скажешь тихо: «Добрый вечер…»
Я отвечу: «Добрый вечер, miss».
 

Загипнотизированная Кэролайн смотрела в его лицо, боясь даже моргнуть. Она не понимала ни слова, но её буквально околдовывал этот глубокий, низкий голос, эта грустная полуулыбка на лице Александра, его взгляд, устремлённый куда-то внутрь себя…

 
– И ничто души не потревожит,
И ничто её не бросит в дрожь, —
Кто любил, уж тот любить не может,
Кто сгорел, того не подожжёшь.
 

Окончание стихотворения зрители встретили бешеными овациями: люди восхищённо хлопали, кричали «браво», а он раскланивался, как на сцене. Кэролайн смотрела на него влюбёнными глазами, преданно заглядывала в лицо и растерянно улыбалась. Она не понимала, что её так сильно зацепило – само исполнение или та внутренняя сила, магия слова, что была заложена в этих неведомых ей строчках на странном и грубом на слух чужом языке?

Пока Белецкий любезно раздавал всем желающим автографы и фотографировался, она откровенно любовалась им и думала: «Я буду не я, если сегодня же не пересплю с ним!»

– Что ты читал, Саша? – поинтересовалась Кэролайн, когда, отделавшись от толпы обожателей, они возобновили свою неспешную прогулку. – У тебя было такое лицо… И голос… я ничего не поняла, но… какой у тебя голос! О чём это стихотворение?

Он улыбнулся, и в уголках его синих глаз образовались милые морщинки.

– Все лучшие стихи написаны о любви. И это – не исключение.

– Ты веришь в любовь? Вернее, тебе часто приходилось любить самому? – спросила она с любопытством.

– Не очень, – отозвался он. – К тому же, мои лав-стори никогда не заканчивались благополучно… я имею в виду, в мою пользу.

– Твои женщины изменяли тебе? – спросила Кэролайн понятливо.

– Слушай, это слишком тяжёлый разговор для такого хорошего и приятного вечера. Может быть, сменим тему?

– Давай, – легко согласилась она. – Вечер действительно хороший. Сейчас бы выпить чего-нибудь!

– Можем зайти в бар или паб, – предложил он с готовностью.

– Есть идея получше, – улыбнулась актриса. – Я здесь живу недалеко… в смысле, студия мне снимает апартаменты. Дома есть виски, ром и даже водка. Может, отправимся ко мне?

– Так ты подпольная алкоголичка? – засмеялся он. – После съёмок квасишь потихоньку в своей квартирке?

– Просто бар нужно держать полным для гостей, – объяснила она. – Впрочем, откровенно говоря, не так-то часто у меня в Москве бывают гости…

– Ну что же, к тебе – так к тебе, – согласился Белецкий, хотя уже догадался, что просто совместным распитием алкоголя всё не закончится.

Кэролайн обитала в уютной однокомнатной квартире с видом на Патриаршие пруды.

– Не вздумай разуваться! – весело предупредила она Белецкого, когда они очутились в прихожей. – У русских есть очень странная привычка – снимать обувь перед тем, как войти в комнату.

– Не менее странная, чем заваливаться в ботинках на диван… – пожал плечами он, но последовал её просьбе.

Пройдя в комнату, Александр уселся в кресло и щёлкнул оказавшимся поблизости на журнальном столике пультом от телевизора.

– Что ты будешь пить? – крикнула Кэролайн из кухни; она вообще засуетилась и заблестела глазками, предвкушая отличный вечер, который должен был перейти в не менее прекрасную ночь. – Может быть, водку с тоником?

– Давай водку, – согласился он. Ему, по большому счёту, было всё равно. Он сидел в комнате, слушая, как она звенит бокалами на кухне, и понимал, что должен будет сегодня с ней переспать, но при этом совершенно не ощущал и подобия желания. Кэролайн не внушала ему отвращения – она была симпатичной женщиной, с красивой фигурой, но при этом он понимал, что придётся сильно постараться, дабы изобразить настоящую страсть.

Рассеянно переключая каналы и почти не вглядываясь в происходящее на эране, он вдруг увидел знакомое лицо. Тот особенный поворот головы, который невозможно было спутать ни с чьим другим… И стройная шейка, и милая полудетская округлая щёка, и завиток золотисто-рыжих волос на лбу… Это была Вика в своей дебютной роли – в фильме «Балет». По сердцу словно ножом полоснули. Он смотрел на её тонкие гибкие руки, на изящную талию, любовался лёгкостью, с которой она делала какие-то балетные па у станка, изображая занятия в танцклассе… Какой же далёкой и нереальной казалась ему теперь пора их любви!

Оживлённая Кэролайн вошла в комнату с подносом и поставила его на журнальный столик. Как и все американцы, она не привыкла закусывать алкоголь, поэтому к водке со льдом не подала больше ничего. Он медленно поднялся с кресла ей навстречу. Что-то странное было в его лице, что-то новое, отчего Кэролайн взволнованно затихла. Александр подошёл к ней, несколько секунд молча вглядывался в глаза, а затем приник к её зовущим губам с жадным, нетерпеливым поцелуем.

Виктория Белкина

Утром, за завтраком, Вика умудрилась поссориться с Ванечкой. Сын обиделся на неё за то, что она снова собралась уезжать из дома – а он рассчитывал на то, что мама целый день проведёт с ним вместе. Вика осознавала всю глубину своей вины перед малышом, но ничего не могла с этим поделать: в последние пару месяцев она приезжала домой только ночевать.

Уже с конца апреля они начали играть «Девчат» для публики – серьёзно, по-взрослому. Конечно, вход был бесплатным для всех желающих, но всё-таки на спектакль приходили самые настоящие зрители, беспристрастные и объективные. Разумеется, определённый процент мам, пап, бабушек и друзей в зале тоже имелся. Однако ни для кого не было секретом, что иногда режисёры ведущих московских театров присматривали себе в труппу свежую кровь уже во время предварительных показов, не дожидаясь диплома. Поэтому, играя на сцене свою роль, каждый из Викиных сокурсников представлял, что сейчас в зале сидит Тот Самый Режиссёр, и что в данный момент, быть может, решается чья-то судьба… В мечтах все сплошь будущие заслуженные и народные, молодые артисты старались выложиться по полной программе.

Вика уже забыла, когда в последний раз гуляла с сыном. Им удавалось мимолётно видеться только по утрам; когда же она возвращалась после спектаклей домой, Ванечка неизменно спал.

– Ну, прости меня, мой родной, – покаянно произнесла она, усевшись перед ним на корточки. – Я и правда очень, очень занята. Потерпи ещё немножко, а?.. Вот получу диплом… даст Бог, получу… и мы все вместе поедем на море: ты, папа и я. Хочешь?

Ванечка же демонстративно зажмурился, заткнул уши и упёрся носом в свои коленки.

– Я тебя не вижу, не слышу и не нюхаю! – заявил он категорично.

– Вот, значит, как? – Вика огорчённо покачала головой. – И нет мне прощения?

Она понимала, что малыш подуется-подуется и отойдёт, но настроение всё равно немного испортилось. «Я плохая мать?» – размышляла она с горечью и не находила ответа на этот вопрос.

– Расстроилась? – заметил Данила, увидев её лицо. – Ну, не бери в голову. Его ведь тоже можно понять, он ещё маленький, ему мама нужна…

Вика торопливо переодевалась, чтобы ехать во ВГИК – спектакли спектаклями, а основные занятия никто не отменял.

– Я, между прочим, и сам страдаю от твоего постоянного отсутствия, – добавил муж. – Малыш, у меня тоже был выпуск и дипломный спектакль – я знаю, как тебе сейчас нелегко, но… Мне реально тебя не хватает.

– Господи, Даня, ну хоть ты-то не заставляй меня опрадываться, – устало выдохнула Вика, натягивая колготки. – Ты же знаешь, что я никак не могу повлиять на ситуацию… Или ты предлагаешь мне институт бросить перед самым дипломом?

– Я предлагаю тебе хотя бы иногда вспоминать, что ты моя жена, – он приблизился к ней и обхватил руками за талию. – Ты ещё не забыла, как мужья с жёнами занимаются любовью, нет?

– Ну, милый… мне сейчас не до этого, – она с досадой высвободилась. – Я засыпаю ещё до того, как моя голова опускается на подушку. Кака любовь? – с интонацией Надюхи из фильма «Любовь и голуби» произнесла она.

– Така любовь! – отозвался он голосом разлучницы Раисы Захаровны.

– Вот и поговорили… – Вика надела блузку и торопливо пробежалась пальцами по пуговкам, застёгивая их.

– Вик, если честно, меня уже достало кончать во сне в собственные трусы, как будто я прыщавый подросток, – понизив голос, сообщил он.

Она подняла на него глаза.

– Слушай. Я тебе торжественно обещаю… Нет, даже клянусь. Как только я отстреляюсь со своим институтом, мы с тобой устроим настоящий секс-марафон! Правда. Я буду делать всё, что ты захочешь. Но… пока, пожалуйста, не требуй от меня невозможного.

– Ловлю на слове, – вздохнул он. – Ух, как я тогда отыграюсь!!! В конце концов, сын у нас с тобой уже есть, пора и девчонку сделать, не находишь?

Вика улыбнулась. Данила был идеальным отцом – он любил Ваню, как родного. О том, что по крови у мальчика другой отец, помнила, похоже, только она одна. Данила души не чаял в Ванечке, а уж тот папу просто боготворил.

– Я люблю тебя, Даня, – сказала она, нежно погладив его ладошкой по щеке. – Прости, что не всегда тебе это говорю и показываю…

– Я тоже тебя люблю, малыш, – он расслабился и улыбнулся ей в ответ. – Ну, поезжай скорее в свой институт, а то опоздаешь.

Едва Вика переступила порог студенческого театра, ею сразу же овладело чувство непонятной тревоги. Она никогда особо не прислушивалась к голосу интуиции, поэтому сейчас была поражена идущим откуда-то из глубины её подсознания явственным сигналом: «Внимание, опасность!»

– Ты что это странная такая, будто пыльным мешком пришибленная? – заметил Никита, когда встретил партнёршу за кулисами перед началом спектакля. – Месячные, что ли?

У неё даже не было желания обижаться или делать замечание.

– Ребят, ни у кого валерьянки нет? – жалобно спросила она у однокурсников, чувствуя, как подрагивают руки. Добрая Варечка протянула ей пузырёк, с которым сама, очевидно, не расставалась:

– Только не переборщи, а то будешь на сцене носом клевать.

– Ты бухала, что ли, вчера? – не унимался Никита. – Это у тебя похмелье сейчас? Хотя, вроде бы, утром на занятиях была такая же, как обычно…

– Слушай, помолчи, а?! – оборвала она его с досадой, проглотив валерьянку и поморщившись. – Дай сосредоточиться перед выходом…

Ей немного полегчало, однако чувство тревожности хоть и притупилось, но не исчезло окончательно. Это даже нельзя было списать на волнение от предстоящего спектакля – Вика не впервые выходила на сцену в роли Тоси. Вполне возможно, что это были отголоски утренней ссоры с Ванечкой – она всё-таки сильно переживала, если с сыном у неё не ладилось, вот нервы и расшалились.

– Соберись, старуха, – Никита дружески похлопал её по плечу. – Не подводи нас всех…

Спектакль начался. Вика постепенно успокаивалась и приходила в себя – вероятно, валерьянка подействовала. Публика смотрела «Девчат» с умеренным интересом, реагировала в нужных местах – смеялась, хлопала… Вика совсем уже уверилась в том, что просто перенервничала с утра.

…Они с Никитой играли совместную сцену.

– Знаешь, ты совсем не такая, как другие! – убеждённо произносил он. – Другие только девчата… а ты, Тось, человек. Человек, понимаешь?

Дальше была её реплика. Вика подняла глаза, машинально обводя взглядом зрительный зал, и вдруг чуть не задохнулась.

В четвёртом ряду, справа, сидел Александр Белецкий. Это казалось настолько невероятным, что походило на ночной кошмар. Однако это был именно он, в этом не оставалось и тени сомнения – Вика узнала бы его лицо из миллиона.

Он сидел и внимательно наблюдал за происходящим на сцене. Ей был знаком этот доброжелательный интерес – любой собеседник, подпав под обаяние этого взгляда, немедленно выворачивал ему всю душу наизнанку. С ним хотелось делиться самым сокровенным…

Вика, уже открывшая было рот для своей фразы, вдруг поперхнулась, запнулась и замолчала. Повисла неловкая пауза.

– Тося, ты что?! – пришёл на выручку Никита, незаметно для зрителей делая партнёрше страшные глаза. – Хорош ворон считать, я тут ей душу изливаю, а она…

Импровизация прозвучала вполне естественно: едва ли зрители хоть что-то заметили, а Вику это привело в себя. Опомнившись, она продолжила играть сцену. Само собой, сделать это было очень и очень нелегко…

– Валяй дальше, – произнесла она угрюмо, изо всех сил стараясь не думать и не глядеть даже краем глаза на того, кто сидит сейчас в четвёртом ряду. Однако Вика знала, что ОН сейчас смотрит на неё, и будет продолжать смотреть с полным правом зрителя до самого конца спектакля. Осознавать это было абсолютно невыносимо! Во рту у неё пересохло, руки снова мелко затряслись.

– Ты, может, не такая уж красивая… – продолжал Никита, с тревогой наблюдая, как её лицо заливает белым цветом.

– Спасибочки! – отозвалась Вика ворчливо и почувствовала, что у неё слегка кружится голова.

– Да ты погоди… – Никита осторожно взял её под руку, словно бы по ходу пьесы. На самом-то деле, он просто испугался, что партнёрша сейчас рухнет в обморок прямо на сцене. – Ну зачем тебе красота? Это другим она нужна, чтобы пыль в глаза пускать, а ты и без красоты красивая…

Вика презрительно фыркнула. Хорошо хоть, что, несмотря на волнение от неожиданной встречи, она не забыла свою роль.

– Тось, ты только не смейся!.. – подхватил Никита обрадованно, уверившись, что Вика ещё не совсем в неадеквате и ему не придётся волочить её роль на себе. – Красота вроде платья. Можно и красивое напялить, а под ним – ничего. А ты… ты вся красивая, и как только другие этого не видят!..

Викино дыхание постепенно выравнивалось. Она уже привыкла к мысли о том, что бывший любовник и отец её ребёнка сидит сейчас в зале и хладнокровно наблюдает за её игрой. Впрочем, она могла быть к нему несправедлива – а что, если Александр вовсе не был хладнокровен? Может быть, он тоже волновался. Но в любом случае, он был в более выигрышной позиции – скрытый темнотой зрительного зала, не привлекающий к себе излишнего внимания, в то время как она сама была для всех, как на ладони.

– Тось, да что с тобой? Кто тебя обидел? – встревоженно спросил Никита, и тут, проследив за направлением Викиного взгляда, тоже обнаружил Белецкого среди публики. – Ты только намекни, я ему голову сверну! – закончил он с вызовом. И в этот момент губы Александра дрогнули в еле заметной, но всё же отчётливой усмешке.

С грехом пополам они доиграли спектакль до конца. Вика чувствовала себя так, словно пробежала многокилометровый марафон. На финальном поклоне она изо всех сил старалась не смотреть вправо, в четвёртый ряд, однако понимала, что на этом история явно не закончится…

– Что ему надо? – раздражённо спросил её Никита за кулисами. – Чего он припёрся?

Как и все Викины однокурсники, он был наслышан об их громком романе. Об этом тогда не судачил только ленивый – связь зелёной, никому не известной первокурсницы с суперзвездой и главным ловеласом российского кино попала в заголовки парктически всех средств массовой информации.

– Понятия не имею… – отозвалась Вика сквозь зубы. – Сама в шоке.

– Ну, ты обращайся, если нужно… может, надо ему по шее накостылять или ещё чего, – неуклюже попытался подбодрить он. Вика никогда не откровенничала с Никитой о Белецком, поэтому его неожиданное участие и забота тронули её. Она улыбнулась:

– Спасибо, Никитос, буду иметь в виду…

Странно, но она почти не удивилась, когда услышала за спиной знакомый, мягкий, обволакивающий, и вместе с тем – такой низкий мужской голос. Словно ждала его. Да наверное, и в самом деле ждала, догадываясь, что его появление во ВГИКе неслучайно.

– Здравствуй, Белка.

Только он один на всём белом свете звал её этим милым прозвищем – за то, что, по его словам, она была такая же маленькая, рыжая и шустрая, как белочка. Да и фамилия её говорила сама за себя…

Она обернулась и смело встретила этот синий взгляд, о который так сильно обожглась впервые, несколько лет назад, в Ялте.

– Привет. Какими судьбами? – спросила она небрежно, подозревая, что переигрывает с безразличием: он же заметил её замешательство на сцене в тот самый момент, когда Вика увидела его среди зрителей – она чуть текст не забыла…

– Неисповедимыми, – пошутил он. Затем кивнул головой куда-то в сторону:

– Я ведь не один пришёл.

Тут только Вика разглядела, что рядом с Белецким стоит его дочь Даша. Ей стало стыдно за то, что она, ошалев от его появления, не замечала больше ничего и никого вокруг.

– А мы с Дашкой по твою душу, – весело сообщил Белецкий. Вика настороженно глядела на его взрослую дочь. Они были знакомы раньше… в той, прошлой жизни, когда Даша была строптивым пятнадцатилетним подростком. Ершистой, колючей хамкой. Конечно, внешне она изменилась – повзрослела. Но Вика понятия не имела, что девчонка в глубине души думает о ней, поэтому не расслаблялась и продолжала с подозрением глядеть на эту парочку непрошенных гостей.

– Так чем обязана?

– Видишь ли, Дашка планирует поступать к вам во ВГИК. К тому же, в мастерскую Михальченко, – Белецкий обезоруживающе улыбнулся. – Ты уж извини, но у меня среди ВГИКовцев больше никого нет, кроме тебя. Вот я и подумал, что ты можешь ей как-то помочь… Направить, подтолкнуть, так сказать, в нужном направлении.

– Но что я могу сделать? – растерялась Вика. – Я сейчас в запарке, дипломный спектакль играем, а ещё экзамены…

– Ничего особенного от тебя и не требуется. Просто поделись своим опытом. Как поступала, что сдавала… и так далее. Поговори с ней, только и всего. Удели ей полчаса своего драгоценного времени.

– Прямо сейчас? – нахмурилась Вика, но затем решительно тряхнула головой: уж лучше действительно прямо здесь и сейчас, чтобы не откладывать экзекуцию на потом. – А впрочем, пойдёмте… Я расскажу всё, что помню со вступительных экзаменов, ну и заодно устрою вам небольшую экскурсию по институту, если вам это интересно.

Тут Даша, до этого безмолвно прислушивающаяся к их диалогу, открыла наконец рот и произнесла:

– Нам это очень интересно! Спасибо.

– Тогда подождите меня здесь. Я только сниму грим и переоденусь, – сказала Вика.

– У нас двенадцать малых театральных площадок, которые называются творческими мастерскими, – рассказывала она, ведя их за собой вверх по лестнице с белыми перилами и стараясь обращаться больше к Даше, чем к её отцу. – Восемь кинозалов и один актовый зал, компьютерные классы, лаборатории, своя типография, библиотека и фильмотека… Актёрский факультет расположен здесь, на четвёртом этаже.

Даша шмыгнула носом, с благоговением взирая на эту святая святых.

– Трудно было поступить? – спросила она осторожно. Вика улыбнулась, вспоминая то сумасшедшее, бурное, яркое лето, когда вся её жизнь разделилась на «до» и «после».

– Меня во ВГИК вообще случайно занесло, – призналась она, – до этого я уже успела провалиться во всех остальных театральных вузах и твёрдо собиралась возвращаться обратно в Самару. И вот, в последний день предварительного прослушивания, мне позвонил друг и упросил приехать. Ну, а дальше… как-то закрутило в водовороте и само собой понесло… Наверное, судьба. Первым человеком, которого я здесь встретила, оказался Алексей Яковлевич, мой будущий Мастер. Мы с ним буквально в дверях столкнулись. Я тогда ещё не знала, что именно он набирает себе курс.

– Он вообще как… строго принимает? – спросила Даша, боязливо поёжившись. Странно, в помещении ВГИКа с неё – обычно такой самоуверенной и не лезущей за словом в карман – слетела вся напускная бравада, и вопросы она задавала робким, едва ли не заискивающим тоном.

– Ну… – Вика задумалась. – Михальченко придерживается великой чеховской формулы: в человеке должно быть всё прекрасно. И лицо, и одежда, и душа, и мысли. Причём под «лицом» тут подразумевается не классическая смазливенькая внешность. Красотки на актёрский факультет ежегодно ломятся целыми табунами, – она усмехнулась. – Главное – это некое обаяние, харизма, если хочешь. Надо, чтобы твоё лицо буквально светилось изнутри. А ещё Мастер всегда говорит, что главное – это чтобы не было пусто вот здесь, в сердце…

– Ну, ты у меня, Дашка, точно не пустышка, – обнадёживающе заверил Белецкий. – Прорвёшься!

Даша искоса взглянула на отца и вздохнула.

– Мне бы твою уверенность…

Они продолжили экскурсию.

– У нас есть также свой собственный костюмерный цех, – поведала Вика. – Там почти десять тысяч костюмов, это вам не хухры-мухры! В нём можно найти платье практически из любой эпохи: хоть восемнадцатого века, хоть послереволюционного периода, хоть наряд стиляги пятидесятых.

– Ничего себе! – восхитилась Даша. – А откуда вы их берёте? В смысле, у вас есть своё ателье?

– Конечно, есть, но чаще всего институт покупает ненужную одежду у театров. А иногда нам костюмы просто дарят… К примеру, после съёмок «Печали минувших дней», где твой папа, Дашенька, играл главную роль, от съёмочной группы ВГИКу перепала отличная коллекция нарядов первой половины девятнадцатого века.

– Ух ты! – оживился Белецкий. – И мой белый китель?!

– И он тоже, – кивнула Вика, смущённо пряча взгляд. Именно на съёмках того исторического фильма она и познакомилась с Александром. Стоило прикрыть глаза на секунду, и в памяти тут же явственно возникала картинка – Ялта, Ливадийский дворец, Турецкая беседка… И Белецкий, непередаваемо прекрасный в образе офицера царской армии, на коленях перед красавицей-актрисой, играющей юную княжну…

Стыдно было вспоминать об этом, но в первые месяцы после расставания с Белецким Вика иногда принималась невыносимо, до боли, скучать по нему. Тогда она приходила в костюмерный цех под какими-то надуманными глупыми предлогами и подолгу простаивала перед тем злосчастным офицерским кителем. Она трогала золотые пуговицы, гладила рукава и воротник-стойку, украдкой вдыхала запах материи… Ей казалось, что китель еле уловимо пахнет Александром, хотя этого, конечно, просто не могло быть – наверняка после съёмок вся одежда обрабатывалась в химчистке.

– В чём дело, Белка? – шутливо уличил её Белецкий: от него трудно было хоть что-то скрыть. – Неужели ты покраснела? Ну-ка, признавайся, о чём или о ком подумала?

Сердито взглянув на него, она поспешила сменить тему.

– Ещё во ВГИКе есть своя киностудия. Самая настоящая, как в серьёзном, большом кино. Пять съёмочных павильонов, осветительные приборы, рельсы для кинокамеры… Всё по-взрослому.

– А тебе уже приходилось тут сниматься? – восхищённо спросила Даша.

– Белке и в большом кино приходилось сниматься, не только в учебном, – напомнил Александр со смехом.

– Да, конечно… – отвечая на вопрос Даши и игнорируя реплику Белецкого (не замечать! не замечать его вовсе – вот спасение!), отозвалась Вика. – Буквально в прошлом месяце знакомый парень с третьего курса операторского факультета просил ему помочь. Требовалось снять для курсовой этюд на льющийся из окна дневной свет. А съёмки же в павильоне, свет нужно было так выставить, чтобы ни у кого и тени сомнения не возникло, что он естественный, а не искусственный. Вот я и изображала купчиху, сидя у «окна» и попивая чай из блюдца, – она засмеялась.

– Ты – купчиха? – Белецкий комично сморщил нос и фыркнул. – Более неподходящую кандидатуру на эту роль сложно себе представить. Маленькая, худенькая, хрупкая… Ну какая ты купчиха со своими сорока килограммами?

– Сорока четырьмя, – сухо поправила она. – Я растолстела в последние годы.

Она не стала уточнять, что причиной прибавки в весе стала сначала беременность, затем – кормление грудью. Белецкий, конечно, не мог не знать того, что у неё есть ребёнок, но не стоило вообще затрагивать эту опасную тему в его присутствии. От греха подальше…

К счастью, Александр и сам увёл разговор в сторону, начав рассуждать о том, что современная киношная норма – это пятнадцать минут хорошего материала за смену, тогда как во времена Тарковского за смену снимали только две минуты качественного материала, остальной же отправлялся в помойку. Сейчас, к сожалению, такой подход был бы непростительной роскошью.

– Ну, теперь ведь и фильмов больше снимается, чем раньше, правда, пап? – поинтересовалась Даша.

– Да не сказал бы… К примеру, СССР выдавал по полторы сотни фильмов в год, а в наше время снимают только около шестидесяти.

– Зато в Болливуде, я слышала, ежегодная норма – это тысяча новых фильмов, – развеселилась Вика. – Будущее за индийским кино, товарищи!

– Ну, спасибо за экскурсию, Белка, – сказал Белецкий, когда они втроём вышли из знаменитого здания номер три на улице Вильгельма Пика и в нерешительности остановились, прежде чем разойтись в разные стороны. – Ты нас с Дашкой очень выручила. Правда, Даш?

– Конечно! – горячо подтвердила дочь. – Вик, огромное тебе спасибище!

Стараясь смотреть только на неё и смущённо избегая взгляда Белецкого (она знала, как предсказуемо ёкает сердце от его улыбки, знакомой до мельчайшей чёрточки), Вика небрежно повела плечом:

– Рада стараться. Обращайся, если что.

– Могу я тебе позвонить? – внезапно спросил Александр, заметно волнуясь. Даша удивлённо посмотрела на отца.

– Это… уже по другому вопросу, – пояснил он.

– Зачем? – насторожилась Вика, моментально ощетинившись, как ёжик. – У нас с тобой нет и не может быть никаких общих вопросов.

– Думаю, ты ошибаешься, – мягко возразил он. – Но я не хотел бы об этом здесь…

У неё всё упало внутри.

– Что ты имеешь в виду? – выдавила она из себя.

– У тебя же телефон поменялся? – сказал Александр вместо ответа. – Оставь мне свой номер, я на днях позвоню. Ну, и с Дашкой заодно номерами обменяйтесь. На всякий случай. Вдруг вам понадобится что-то обсудить без меня?

Чувствуя, как подрагивают у неё губы от нехороших предчувствий, Вика послушно продиктовала ему и Даше номер своего телефона.

– Подвезти тебя? – радушно предложил Белецкий. – Мы на машине…

– Нет… спасибо… – торопливо отказалась Вика и, неловко развернувшись, поспешным шагом – чуть ли не бегом – ринулась по направлению к метро.

Когда она добралась до дома, силы практически её оставили. Моральная опустошённость наложилась на физическую усталость. Скинув с ног туфли, Вика поплелась в гостиную и машинально опустилась на диван, ничего не замечая вокруг себя.

«Чего хотел Белецкий? – размышляла она, чувствуя, что мозги буквально кипят от напряжения. – Зачем ему понадобилось мне звонить? Это как-то связано с Ваней, или он просто включает своего «героя-любовника» и хочет снова меня очаровать?»

Оба варианта были, безусловно, неприятны, но в первом случае Вику охватывал, помимо досады, ещё и панический страх. А что, если он знает о том, что Ванечка – его сын?..

В соседней комнате громко чихнула няня. Вика вздрогнула от этого звука – она и думать забыла о том, что в квартире может находиться кто-то ещё.

– Будалова! – радостно закричал Ванечка.

– Спасибо, мой дорогой, – откликнулась Наталья Ивановна степенно.

Вика понемножку приходила в себя и начинала соображать: ах да, нужно же отпустить няню домой, уже вечер, она тоже устала…

Но прежде, чем она успела хоть что-то предпринять, из ванной появился Данила. Увидев жену дома так рано, он удивился и обрадовался, как мальчишка.

– Ты сегодня быстро освободилась, – наклонившись и привычно поцеловав её в макушку, проговорил он довольным тоном. От него пахло свежестью после душа, и вообще – весь он был такой родной, такой любимый, что Викино горло сжало горестным спазмом: ей вдруг почудилось, что она может его потерять.

– Наталья Ивановна уже уехала? – поинтересовался Данила. – Я сам собирался уложить Ванечку, но попросил её остаться с ним, пока я буду в ванной.

– Нет, она здесь, я сама только что вошла… даже не успела с ней поздороваться, – отозвалась Вика. – Но Ванечка ещё не спит. Так что ты можешь его спокойно укладывать.

«Вообще-то, – ехидно сказал внутренний голос, – ты сама могла бы уложить ребёнка спать, горе-мамаша. Когда в последний раз ты желала ему спокойной ночи – наверное, уже и не помнишь?»

– А вообще, пойдём вместе, – сказала она решительно, поднимаясь с дивана. – Я тоже соскучилась по сыну.

Но Ванечка, заслышав их голоса, сам радостно выкатился им навстречу из спальни – уже переодетый в пижамку для сна. Вслед за ним показалась и няня.

– Мама! Папа! – завопил малыш, подпрыгивая на месте от переизбытка эмоций. – Улааа!

Вика обняла сына и закрыла глаза. Её обожаемый, любимый мальчик… Самый дорогой человечек на свете…

Наобнимавшись с ней вволю, Ванечка устремился к папе. Но, прижавшись к Даниле на миг, тут же отстранился от него и вдруг с любопытством спросил, рассматривая волосатую отцовскую грудь:

– Это что?

– Волосы, – объяснил Данила. Но сын решительно замотал головой:

– Нееет! Это не волосы! Волосы – они вот где! – он торжествующе шлёпнул себя ладошкой по макушке. – А у тебя это – мусол!!!

Данила и няня от души расхохотались, а Вика лишь выдавила из себя слабую улыбку: нынче вечером ей было совсем не до смеха.

– Ну что ж, до завтра? – спросила няня. – Я могу ехать домой?

– Да-да, конечно. Спасибо, Наталья Ивановна, и счастливо вам добраться, – с признательностью откликнулся Данила.

– Спокойной ночи, Ванечка, – попрощалась с ним женщина. Тот быстро-быстро замахал ладошкой:

– Доблого усна!

Так своеобразно он выговаривал выражение «доброго сна».

Данила самоотверженно провёл с ребёнком все утомительные вечерние процедуры – туалет, чистку зубов, умывание – а затем, уложив его в кроватку, обратился за помощью к Вике:

– Он хочет, чтобы ты почитала ему перед сном.

Вера послушно взяла с полки книгу стихов Чуковского, открыла на Ванечкином любимом «Айболите» и принялась читать. Она машинально интонировала в нужных местах, проговаривая строчки чётко, раздельно и с выражением, но в голове при этом у неё гуляли совершенно посторонние мысли.

Исподтишка поглядывая на сына поверх книжных страниц, Вика в который раз поражалась, как же сильно он похож на Александра. Просто маленькая копия! Даже выражение лица то же: лукавое любопытство в синих глазах, всегда готовых к улыбке… Она не в первый раз с болью подумала о том, каково приходится Даниле – он же ведь замечает, не может не замечать этого удивительного сходства. Но он ведь и правда любит Ванечку. Он не играет, не притворяется – действительно считает его своим сыном. Как это возможно, когда перед глазами – постоянное напоминание о бывшем сопернике?!

Наконец, сынишка заснул, разбросав ручки в стороны. Вика отложила книгу, поправила одеяло, а затем нежно прикоснулась губами к Ванечкиному лбу.

– Спи, мой хороший… – прошептала она еле слышно.

– Ты что-то расстроена, малыш? – заметил Данила, когда она появилась на кухне, где он уже заботливо накрывал всё к трапезе. Сам он, в отличие от Вики, был в радостно-приподнятом настроении: не каждый вечер им с женой удавалось поужинать вместе. – Что-то стряслось или просто так сильно устала?

У Вики не было сил держать паузу ещё дольше, поэтому она ляпнула прямо, даже не подготовив мужа:

– Я Белецкого встретила. Он на спектакль приходил…

На мгновение в кухне воцарилась тишина. Данила, потянувшийся к посудному шкафчику за тарелками, замер на месте, а затем медленно – пугающе медленно – обернулся.

– Вот как, – сказал он тоном, абсолютно лишённым каких-либо интонаций, но глаза его при этом недобро сузились. – Что же ему от тебя понадобилось?

Вика пожала плечами.

– Он не один был, а с дочерью. Якобы Даша готовится к поступлению во ВГИК в этом году, вот и попросила проконсультировать её, что да как.

– И что ты ей ответила?

– Рассказала всё, что вспомнила, – Вика поёжилась. – Ну что мне теперь, с кулаками на Белецкого и его родных набрасываться? Всё в прошлом… Нас с ним ничего не связывает. Я его давно не люблю.

– Тогда почему ты такая взвинченная? – с нажимом спросил Данила. – Всё ведь хорошо, по твоим словам. Всё просто прекрасно.

– По-моему, он что-то подозревает… Я имею в виду, по поводу Ванечки, – призналась она обречённо. – Хотя, может, я и ошибаюсь. Он про сына и словом не обмолвился. Да и вообще, раньше он был абсолютно уверен в том, что никогда не сможет иметь детей. Разве только с той поры что-то изменилось…

– А дочь-то на самом деле чья? Она ведь тоже не от него? – хмуро поинтересовался Данила. Вика лишь махнула рукой:

– Да там тёмная история. У Дашиной мамы с тем человеком не сложилось. Он, кажется, уже был женат, когда с ней встречался.

– На фоне ваших тайн мадридского двора чувствуешь себя прямо-таки неполноценным, – едко усмехнулся он. – Я-то, идиот, родился в абсолютно нормальной семье, где есть и мама, и папа, и где все – вот странно! – рожают детей от собственных мужей и жён…

– Ты полагаешь, это очень смешно? – обиделась Вика.

– Ну нет, мне совсем не смешно, – он покачал головой. – Я, знаешь ли, порядком заколебался расхлёбывать эту Санта-Барбару.

– Никто и не просил тебя её расхлёбывать… – отвернувшись, тихо сказала она. Данила опомнился, подошёл к ней, обнял за окаменевшие плечи.

– Прости… Малыш, ты думаешь, мне легко об этом с тобой говорить? Да меня трясёт от одного только упоминания о Белецком. Сколько раз я просыпался ночами и, слушая, как ты бормочешь что-то во сне, боялся до ужаса, что ты назовёшь его имя… Ты хоть представляешь, каково это – жить в постоянном страхе?

Она обернулась и жалобно посмотрела на него.

– Мне тоже страшно, Данечка… А что, если он заявит о своих правах на сына? Вдруг он действительно о чём-то догадывается… Шила в мешке не утаишь, да и похожи они, чего уж тут…

Он так сжал челюсти, что на скулах выступили желваки. Вике стало не по себе.

– Это мой сын, – сказал Данила жёстко и внятно. – И пусть Белецкий только попробует к нему сунуться. Я его убью.

Галина Тесленко

Её стали узнавать на улицах.

Это было удивительно и непривычно – поначалу Галинка терялась, думая, что её приняли за кого-то другого или попросту высмеивают. Но факт оставался фактом: после первого же телеэфира «Голоса России» она перестала быть в Москве невидимкой или просто лицом из толпы. К ней целенаправленно подходили, выражали восхищение, просили автограф и совместную фотографию. Она никому не отказывала, но, расписываясь на клочке бумаги или позируя перед камерой, в глубине души ощущала какую-то неловкость, словно являлась самозванкой, не заслуживающей подобной славы.

Её наставником стал молодой певец Виктор Белов, которого коллеги по музыкальному цеху и подопечные из шоу называли исключительно Витей и на «ты». Это был деликатный, интеллигентный, очень нестандартно мыслящий и талантливый человек. Впрочем, и все остальные персоны, заседающие в проекте, также были яркими личностями и незаурядными профессионалами в своей области.

Исполнительница народных песен – колоритная и румяная девушка Прасковья (это, кстати, было её настоящим именем) выступала на сцене лет с пяти. Особую слабость эта живая весёлая девица испытывала к симпатичным юношам – практически вся набранная ею команда состояла из парней; она купалась в их щедрых комплиментах и заодно присматривалась, нет ли среди подопечных подходящей кандидатуры на роль спутника жизни, поскольку была всё ещё не замужем.

Судействовал в проекте также Алексей Градов – «легенда русского рока», как он сам скромно себя именовал. Это был тучный, умный и желчный человек, в котором сочеталось, казалось бы, несочетаемое. Напыщенный и самовлюблённый, он в то же время обладал невероятным, потрясающим чутьём на таланты и умел их раскрывать. Однако уважения к себе – чуть ли не поклонения – Градов требовал безоговорочного. Каждая встречная букашка должна была немедленно признать его музыкальный и человеческий авторитет, иначе попадала в опалу.

Четвёртым наставником был певец и композитор Семён Агушин, который когда-то ввёл в отечественную эстраду моду на латиноамериканские ритмы. Тоже талантливый, интеллигентный и очень музыкальный, Семён, однако же, страдал от двух грешков: любил, что называется, поддать, а также ухлестнуть за каждой новой юбкой, несмотря на то, что был давно и – как сам говорил – счастливо женат. Жена его считалась популярной певицей в девяностые, однако после свадьбы Семён постепенно, шаг за шагом, стал оттирать её от музыкальной индустрии, изредка допуская на сцену лишь в дуэтах с самим собой, но ни в коем случае не сольно. Он полагал, что ей пора уже оставить все эти эстрадные замашки и всерьёз заняться домом и детьми. Жена не спешила превращаться в идеальную домохозяйку, но связи Агушина делали своё дело – у неё становилось всё меньше и меньше предложений, и редкие дуэты с собственным супругом теперь воспринимались как подарок судьбы.

На «прослушивании вслепую» Галинка решила пойти проторенной дорожкой – спеть то, к чему привыкла с детства. Она подозревала, что здорово рискует: в связи с напряжением между Россией и Украиной «писня украйинською мовою» могла быть изначально расценена как вызов, даже протест. Однако это не было какой-то принципиальной жизненной или гражданской позицией, просто именно украинские песни ей больше всего удавались – она под них росла, впитывая каждой клеточкой с самого раннего младенчества. К тому же, необычность выбора композиции могла заставить судей, сидящих к ней затылком, всё-таки повернуться.

На предварительном отборе в Останкино она была почти спокойна, но на самом прослушивании разволновалась практически до слёз. Голос вроде бы не дрожал и не срывался, а вот правая коленка предательски отплясывала нервную джигу, не желая спокойно стоять на месте. Галинка порадовалась про себя, что наставники не видят её волнения. Хотя петь в равнодушные спины было тоже весьма неуютно, даже страшновато.

Первым нажал на кнопку и развернулся к ней лицом Витя Белов. Галинка испытала такое облегчение, что снова едва не разрыдалась. Она чувствовала признательность и отчаянную благодарность к молодому певцу – практически готова была расцеловать его на радостях. Теперь, что бы ни случилось дальше – она всё равно уже в команде, она попала в проект!

Следующим повернулся Алексей Градов. Галинка мысленно возликовала. Попасть в его команду было мечтой, неслыханной удачей, и теперь её начали терзать противоречия – к кому из двух наставников пойти?

Не успела она решить для себя этот вопрос, как к ней обратились лицом оба остальных наставника, Прасковья и Семён, – одновременно. Это был триумф! Безоговорочная победа!

Сдерживая рвущееся из груди ликование (всё-таки, песня, которую Галинка пела, была скорее печальной, чем весёлой), она завершила своё выступление – и только потом, обессиленная и счастливая, рухнула прямо на колени, глупо улыбаясь.

– Как вас зовут? Представьтесь, пожалуйста, – попросили её. Галинка назвалась, от переизбытка эмоций чуть не забыв свою фамилию.

– Вы просто невероятная, какая-то… космически прекрасная! – волнуясь, выпалил Белов.

– И красивая такая, – вставил Агушин.

– Сколько лет, восемнадцать? – лениво, в своей манере, протянул Градов. Он любил щегольнуть опытом и проницательностью. Правда, очень часто попадал впросак с угадыванием возраста участников, но вот уже второй сезон не мог отказать себе в этом невинном развлечении.

– Двадцать один… – отозвалась Галинка, краснея.

– Да ты ж моя девочка! – сюсюкающим голосом произнесла Прасковья. – Мы с тобой споёмся, ты ведь моя-моя, это сразу понятно, пойдёшь ко мне в команду?

– Нет, лучше ко мне, – торопливо перебил Агушин. – Ты её своим фольклором задавишь, а я хочу поэкспериментировать…

– А у меня уже и примерный репертуар в голове возник, – Белов улыбнулся ей доброй, располагающей улыбкой. – Мы с вами, Галина, такой перфоманс забабахаем!

– Ты же не москвичка, я правильно понимаю? Откуда приехала? – настиг её очередной вопрос Градова.

– Из Ялты, – отозвалась Галинка, невольно робея от его строгого тона: было ощущение, что она отвечает по экзаменационному билету придирчивому педагогу, который может вцепиться ей в глотку, как вампир, за малейшую оговорку.

Глаза Градова вспыхнули алчным огнём, ноздри хищно раздулись – он почуял запах крови.

– Как же это, – вкрадчиво спросил он, – являясь гражданкой Украины, ты собираешься участвовать в конкурсе «Голос России»? Не находишь, что это несколько… неэтично, что ли?

Витя Белов и Прасковья тоскливо переглянулись, уже поняв, куда катится эта дискуссия. Один лишь Агушин продолжал блаженно улыбаться, развалясь на своём кресле, и беззастенчиво разглядывал аппетитную участницу: стройная, высокая, фигуристая… Хороша! Настоящая красавица!

– У меня… гражданство РФ, – нервно сглотнув, отозвалась Галинка, тоже сообразив, какой вопрос неизбежно последует за этим.

– Так ты же сама сказала, что из Крыма приехала, – ехидно уточнил Градов. – Неужели хочешь убедить меня в том, что Крым – это территория России?

Режиссёр выпуска замахал руками, умоляя операторов остановить запись. Поднялся невообразимый шум, члены жюри повскакивали со своих кресел, заспорили и загалдели. Музыкальный продюсер что-то горячо доказывал Градову, отчаянно жестикулируя, а тот отрицательно тряс головой, как индюк, и его тройной подбородок дрожал, как черноморская медуза. Галинка стояла бледная, растерянная и забытая всеми, готовая заплакать. На неё уже никто не обращал внимания.

Вдруг от толпы отделился Витя Белов и, ободряюще улыбнувшись ей, поднялся на сцену.

– Вы не расстраивайтесь, – успокаивающе взяв девушку за руку, попросил он; его тёмные глаза смотрели участливо и с пониманием. – Алексей Борисыч любит иногда права покачать, это его стиль… Всё хорошо, не переживайте. Вы спели просто обалденно. У вас талант!

– Спасибо… – уже второй раз за сегодня Галинка была готова расцеловать Витю от искренней признательности. – А меня из проекта не выгонят?

– За что? За Крым? – он рассмеялся. – Да ну, ерунда какая. Вы в шоу, можете даже не беспокоиться на этот счёт. И я по-прежнему мечтаю увидеть вас в своей команде.

В итоге скандал удалось замять. Правда, Градов ещё немного поворчал, сказав напоследок, что отменить и переиграть по-новому свой «поворот» к участнице он не имеет права, однако ему не хотелось бы звать к себе в команду девушку, так радикально не совпадающую с ним в политических взглядах. Впрочем, на этот счёт можно было не беспокоиться – Галинка уже и сама не пошла бы к нему ни за какие коврижки. Она остановила свой выбор на Вите – ей импонировали его манеры и доброта. В эфир, в конце концов, эта небольшая заминка с вопросом про Крым вовсе не пошла, так что все разборки и геополитические разногласия остались за кадром.

Несмотря на внешнюю покладистость, даже мягкость, Витя Белов оказался строгим и дотошным наставником. Они репетировали по три раза в неделю до полного изнеможения – готовились ко второму этапу шоу, который представлял собой соревнование дуэтов. Галинка должна была выступить с другим участником Витиной команды – им досталась знаменитая песня Золушки и Принца из советского мультфильма.

 
– Мы не знаем, кто откуда
И забыли, кто мы сами…
Только знаем, это – чудо,
И случилось это с нами!
Навсегда…
 

Галинке не очень нравился её партнёр – парень из Красноярска. Он был несомненно талантлив, но слишком зациклен на самом себе. В дуэте он упивался собственным звучанием, почти не обращая внимания на Галинку и толком не слушая её. Работать с таким в паре было тяжело. Но она закрывала глаза и представляла, что поёт это для Дани…

Редкие встречи с ним были счастьем. Данила время от времени звонил ей (сама она стеснялась часто названивать и беспокоить) – узнавал, как дела, не нужно ли чего; иногда вёл её обедать в какое-нибудь кафе, с интересом расспрашивал о репетициях и о наставнике, затем целовал в щёчку, и они разъезжались в разные стороны.

Вика, конечно, узнала о том, что её муж поддерживал Галинку на прослушиваниях вслепую – его показали по телевизору, да и в газетах об этом тоже писали. Однако она не удивилась и не обиделась на то, что Данила скрыл от неё сам факт приезда девушки в столицу. Вика помнила, что Галинка прекрасно поёт – так что её желание участвовать в «Голосе России» не вызывало недоумения. Ну, а то, что муж решил поддержать её на проекте… Ведь у Галинки и знакомых-то больше в этом городе не было, а с Даней они старые друзья. Он всегда относился к Галинке как к младшей сестрёнке, поэтому не было поводов ревновать и устраивать сцены.

То, что девушка благополучно проживает в Викиной квартире, сама Вика так и не узнала – просто не додумалась спросить у мужа. Галинка, откровенно говоря, совершенно не входила в сферу её интересов…

Что касается Галинки, то она жила от одной встречи с Данилой до другой. Ей хватало и этих крох его внимания. Расставшись с ним, она ехала к себе на Малую Бронную с мечтательной улыбкой и вспоминала, что он ей говорил, как смотрел. Ни одна мелочь не улетучивалась из её цепкой памяти. Так было всегда. Она до сих пор в деталях помнила все те счастливые дни, которые они проводили вместе в Ялте…

После той грудастой москвички девиц у Дани было ещё очень много – как местных, так и курортниц. Все длинноногие, со свежим загаром, улыбчивые и раскованные. Данила таскал их к себе в мансарду, когда родителей не было дома, а глуховатый дедушка смотрел телевизор, прибавив звук на полную громкость. Галинка могла только догадываться, чем они занимаются там, в его комнате. Сначала было больно – всякий раз будто новый ожог на сердце. Но постепенно она смирилась, ведь девушки появлялись и исчезали, не оставляя в его памяти особого следа.

Затем Данила окончил школу и уехал в Москву поступать в институт. Галинка молилась, чтобы он провалился – ей эгоистично хотелось продлить их совместное времяпровождение ещё на год. Мысль о том, что он будет жить и учиться в другом городе (в то время ещё и в другой стране), вгоняла её в депрессию. К слову, родители Дани тоже не были в восторге от его сумасбродной идеи стать артистом. Они мечтали о более приземлённой, «земной» профессии для своего сына – к примеру, юриста или экономиста. Но Даня, к удивлению матери с отцом и разочарованию Галинки, с первого раза поступил во ВГИК, в мастерскую Михальченко. Отныне он появлялся в Ялте всего лишь два раза в год, во время зимних и летних каникул. Галинка ужасно скучала по нему. Она незаметно взрослела, становилась хорошенькой юной девушкой, но неуклонно отвергала ухаживания сверстников – все они казались ей глупыми малолетками.

Вскоре после того, как Данила окончил ВГИК, на экраны вышел фильм «Солдат», который его и прославил. Данила исполнил там роль юного интеллигентного парнишки, вчерашнего студента, который из своей консерватории попал прямиком на передовую. Галинка тоже автоматически сделалась героиней, потому что дружила с самой настоящей звездой. Одноклассницы приходили к ней в дом и завистливо рассматривали альбомы с фотографиями – Данила с Галинкой на великах, Данила с Галинкой на пляже, Данила с Галинкой в саду…

А потом, тем ужасным летом, в его жизни появилась Вика. Она специально приехала к нему в Ялту из Москвы. Его будто подменили – Галинка сразу это поняла. Она видела, что Даня пропал. Он преданно заглядывал Вике в глаза, жадно ловил каждое сказанное девушкой слово и так неприкрыто любовался ею, что Галинке хотелось сблевать, вытошнив из себя и эту наглую хваткую Вику, и Данилу с его взглядами – как ту злополучную булочку в лагере.

Даня с Викой поженились, затем у них родился ребёнок… Узнав о том, что Данила стал отцом, Галинка впервые в жизни напилась в первом попавшемся баре на набережной, а затем вернулась домой и целую ночь сидела на кровати, уставившись в стену сухими глазами.

– Поплачь, донька, – говорила ей напуганная мать, осторожно гладя девушку по руке. – Все буде добре.

Но она не могла выдавить из себя ни слезинки. Ей казалось, что она теперь никогда в жизни не сможет улыбаться…

Когда она приехала на Малую Бронную, Женя был дома. Он, как всегда, сидел за своим ноутбуком и что-то увлечённо отстукивал на клавишах, словно дятел. Однако при появлении Галинки с удовольствием оторвался от работы и потянулся так сладко, что хрустнули суставы.

– Ну, как там твой ненаглядный Даня? – поинтересовался он у девушки. – Тебя ещё не отпустило, так по нему и сохнешь?

– Твоё какое дело? – огрызнулась она беззлобно, скорее по привычке: Женя постоянно совал нос в её личную жизнь. Галинка знала, что нравится ему – он и не скрывал этого. При самой первой их встрече он откровенно сказал ей:

– Честно, впервые в жизни вижу такую красивую девчонку.

– Вот и посмотри. За погляд денег не берут, – фыркнула она, в глубине души, впрочем, польщённая – кому неприятны комплименты?

– Мне же не только смотреть хочется, – ничуть не смущаясь, парировал он.

– Перебьёшься, – жёстко осадила она. – Ты не в моём вкусе, и вообще… мы так не договаривались.

Поначалу Галинку ужасно раздражало это нежданно-негаданное соседство. Данила не предупредил о том, что в квартире, помимо неё, будет жить кто-то ещё. Потом, устроив друг другу нечто вроде очной ставки, они с Женей догадались, что оба попали в анекдотичную, поистине абсурдную ситуацию: Вика отдала ключи от квартиры брату, забыв поставить в известность мужа, а Данила вручил свой экземпляр ключей подруге детства, также не проинформировав жену.

– Ну, и что теперь делать? – поинтересовалась Галинка хмуро; она уже успела влюбиться в этот район, и мысль о том, что придётся покидать уютное жильё и искать что-то другое, да ещё и платить большие деньги, не вселяла оптимизма.

– А что делать? – Женя пожал плечами. – Ну, я могу, конечно, сообщить Вике о тебе. А ты можешь доложить обо мне её мужу. Но тогда неизбежно встанет вопрос выбора. Сдаётся мне, Вика предпочтёт оставить квартиру за мной, поскольку я всё-таки являюсь ей близким родственником…

– Да пожалуйста, – разозлилась Галинка, поднимаясь с места и хватая свою дорожную сумку, которая так и стояла у порога. – Живите и владейте поместьем единолично, сэр. Я, к сожалению, не имею чести состоять в кровном родстве с вашим блаародным семейством…

– Погоди, – остановил её парень; на его добродушном лице играла широкая обаятельная улыбка. – Тебе же всё равно идти некуда. Так оставайся! Места всем хватит. Тут ведь две комнаты… А Вике я ничего не скажу.

Галинка заколебалась. Предложение было весьма и весьма соблазнительным в её обстоятельствах – она чертовски устала, хотела в горячую ванну, а затем отоспаться. Уж конечно, ей сейчас было не до блужданий по промозглой мартовской Москве в поисках съёмного угла.

– Но ты учти, – сказала она сердито, – я не из таких дамочек, которые… В общем, спать с тобой я не буду.

Женя заливисто расхохотался.

– Да с чего ты взяла, что я мечтаю с тобой переспать?

– Тогда с чего вдруг такой аттракцион неслыханной щедрости? – залившись краской, смущённо выговорила она.

– Ты мне просто понравилась. Но не в моих правилах насиловать даже сильно понравившихся девочек. Я не собираюсь тебя домогаться и всякое такое. Ну, если, конечно, ты сама меня об этом не попросишь… – он снова весело рассмеялся.

– Размечтался, – отбилась Галинка неуверенно, чувствуя себя при этом дура-дурой.

Постепенно они подружились и привыкли друг к другу. Порой, если Галинке хотелось завыть от тоски, когда она начинала отчаянно скучать по матери, по Ялте, когда не была уверена в собственных силах на телепроекте и думала, что зря всё это затеяла – Женька неизменно подставлял ей дружеское плечо, или хотя бы бросал спасательный круг.

Медленно, шаг за шагом, он вытянул из девушки всю её нехитрую биографию. Впрочем, то, что она давно и безнадёжно влюблена в мужа его сестры, он понял практически сразу.

– Ну что ты маешься, дурашка, – сказал он Галинке после очередной её встречи с Данилой, наблюдая, как она с отсутствующим лицом проходит в комнату, а на лице её играет глуповатая мечтательно-печальная улыбка. – Хочешь, давай напьёмся – хоть расслабишься немного!

– А разве программисты пьют? – удивилась она.

– Спроси лучше, есть ли в мире в принципе непьющие программисты, – он засмеялся. – Про наш алкоголизм легенды ходят! Даже шутка такая есть: «На русификацию новой версии Windоws было потрачено пятьдесят литров водки!»

– Ты шутишь? – спросила она неуверенно. – Никогда не видела тебя не то что пьяным, даже просто поддатым.

– Просто не люблю напиваться в одиночку, вот и всё.

– А я вообще толком не умею пить, – призналась она, поёжившись, и вспомнила со стыдом, как налакалась в день рождения Даниного сына.

– Не можешь – научим! – развеселился Женя. – Не хочешь – заставим!

Галинка оживилась. Ей и самой хотелось отключиться, сбросить напряжение последних нервных месяцев.

– Только обещай мне, – попросила она, – что если я напьюсь до бесчувственного состояния, ты не станешь этим пользоваться.

– О боги, да не переживай ты за свою знаменитую девственность, – Женя театрально закатил глаза. – Я и пальцем тебя не трону. Останешься в целости и сохранности.

Александр Белецкий

Белецкий ехал на съёмки и впервые за последние несколько лет не чувствовал воодушевления от предстоящей работы. Он как-то вдруг резко устал, начал быстро утомляться. Не хотелось ничего – ни работать, ни веселиться, ни встречаться с друзьями. Ещё и сердце периодически побаливало, и тревожные думы не давали покоя…

Зато его бывшая жена Анжела на съёмочной площадке буквально расцвела. Она словно отыгрывалась за годы своей актёрской безвестности – и теперь блистала в, казалось бы, неглавной роли. Её героиня получилась объёмной, живописной, сочетающей в себе как драматические, так и комические черты, и режиссёр не уставал её нахваливать. Вот уж, действительно – не было бы счастья, да несчастье помогло. Если бы актриса, изначально утверждённая на эту роль, не сломала ногу – Анжела и сейчас продолжала бы прозябать в эпизодах на театральных задворках.

Белецкий был искренне рад за неё, но сам, казалось, совсем потерял интерес к происходящему на площадке и волок на себе груз опостылевшей роли скорее машинально. Он не играл в полную силу, а пользовался готовыми наработками, чего вообще-то терпеть не мог и никогда прежде не допускал.

А тут ещё эта Кэролайн… Александр уже и сам ругал себя за интрижку, которую с ней затеял. Вернее, не столько за интрижку, сколько за тот единственный раз, когда он с ней переспал. Не стоило этого делать… Американка, конечно, была дамой прогрессивной и вовсе не полагала, что после секса любовник обязан жениться на ней. Но всё же равнодушие партнёра её задевало. Она неоднократно намекала на то, что не прочь повторить, но всякий раз наталкивалась на стену отчуждения и обижалась.

– Послушай, Саша, – спросила она однажды, когда они остались наедине, – я тебе… не понравилась как женщина? Тебе не было со мной хорошо?

Он улыбнулся ей через силу, одними лишь губами. Когда улыбка шла не от сердца, то возле глаз у него резче проступали морщины, делая лицо усталым и печальным.

– Ну что ты, Кэрри, – мягко сказал он. – Ты замечательная. Всё было просто прекрасно, правда.

Она уязвлённо поджала губы и насупилась, как ребёнок.

– Так «прекрасно», что больше и смотреть на меня не хочешь?

Он усмехнулся и взглянул ей в лицо. Свежая мордашка, задорные карие глаза с длинными ресницами, весёлые и шелковистые каштановые локоны, классическая белозубая «американская» улыбка… Она, несомненно, была очень хороша. Но сердце его оставалось бесстрастным. Кэролайн была чужая, рядом с ней не хотелось искать тепла.

– Скоро я улетаю обратно в Америку, – сказала Кэролайн дрогнувшим голосом. Белецкий и сам догадывался об этом, поскольку съёмки подходили к концу, постоянное присутствие актрисы в Москве больше не требовалось.

– Я ещё вернусь на озвучание, а затем на премьеру… – протянула она неуверенно. – Но, конечно, это будет уже ненадолго… У меня в Голливуде новый проект стартует. Главная роль в фантастическом триллере, а партнёром будет сам Мэтью Макконахи! – похвасталась она.

– Я очень рад за тебя, – отозвался он искренне, но без особого интереса.

Больше они не поднимали эту тему.

Сейчас, по дороге на съёмки, Белецкий подумал о том, что снова придётся делать хорошую мину при плохой игре и старательно избегать тоскливого взгляда Кэролайн… От этих мыслей ему сделалось тошно. Он достал телефон и набрал Викин номер, словно решил окончательно добить себя.

– Белка, скажи мне откровенно, – начал он без обиняков. – Я тут выяснил, что мой диагноз… ты прекрасно знаешь, какой… так вот, это – не приговор. Всё не так безнадёжно. Ответь мне, Ваня – мой сын?

– Я не понимаю, о чём ты, – отозвалась она холодно; впрочем, ему показалось, что её голос слегка дрогнул. – Ты несёшь абсолютный бред. Отец моего ребёнка – это Данила. Мой муж. Ты себе всё напридумывал…

В сердце кольнуло. Он привычно нащупал таблетку нитроглицерина.

– Ты готова поклясться в этом?

– На Библии, Торе или Коране? А может быть, на Бхагавад-Гите? – она пыталась неуверенно шутить, но он не оценил юмора.

– Александр Владимирович, вы хорошо себя чувствуете? – обеспокоенно спросил водитель, поймав его взгляд в зеркале заднего вида. Белецкий махнул рукой – мол, всё нормально.

– Я тебе потом перезвоню, – выговорил он через силу. – Извини.

– Да что такое… – начала было возмущаться Вика, но продолжения он так и не услышал, потому что отключил телефон.

Когда Александр добрался до съёмочного павильона, то, несмотря на неважное самочувствие, сразу же обратил внимание, как странно переглянулись при виде него две гримёрши: Тома и Лика.

– Доброе утро, девочки, – поздоровался он. – А отчего вы так на меня уставились? У меня вся спина белая или ещё какая беда приключилась?

– Здравствуйте, Александр Владимирович… – пискнула Тома, а Лика трусливо отвела взгляд. – Мы… нормально на вас смотрим, как обычно.

– Понятно. У женщин свои секреты, – усмехнулся он. – Ну ладно, я буду готов минут через десять, жду на месте.

Однако и остальные коллеги при его появлении повели себя необычно. Все прятали глаза или делали вид, что заняты чем-то важным, избегая смотреть ему в лицо.

– Да что тут у вас, чёрт возьми, происходит? – разъярился он. – Долго ещё будем делать загадочные физиономии?

От толпы отделилась бывшая жена со скорбными, как у овцы на заклании, глазами. Она приблизилась к Белецкому, нервно постукивая себя по ладони свёрнутым в трубочку журналом.

– Отойдём-ка, – вполголоса произнесла Анжела, увлекая его за собой в сторону гримёрной. – Поговорить надо…

Недоумевая, он последовал за ней. Когда они остались один на один, Анжела заперла дверь и повернулась к нему. Белецкий заметил, что она нервно кусает губы.

– Прочти вот… – сказала бывшая жена с состраданием, протягивая ему журнал. Это был свежий номер «Глянца».

– Я не знаю, что теперь говорить Дашке, если она увидит и спросит… – выдохнула она. – Но даже если не увидит, ей всё равно доложат. Обязательно найдутся доброжелатели!

Белецкий взглянул на обложку внимательнее и увидел кричащий заголовок: «У Александра Белецкого не может быть детей! Подробности – в нашем эксклюзивном материале на странице 15».

Внутри у него всё оборвалось. Значит, кто-то слил Каринэ эту информацию… Но кто? Неужели Вика?! Подстраховалась?

Оказалось, однако, что слила не Вика. Это сделала его вторая жена – телеведущая Екатерина Вавилова.

Они прожили вместе всего год. Александру было попросту скучно с этой гламурной красавицей. Внешне, несомненно, они представляли собой яркую и эффектную пару, но им банально не о чем было поговорить друг с другом. Или, как выражался герой известного фильма, «о чём с тобой трахаться?!» В конце концов, всё от той же скуки он завёл интрижку на стороне, даже не особо скрывая этого, и оскорблённая Катя подала на развод. Вскоре после расторжения брака с Белецким она повторно вышла замуж – за богатого, лысого и упитанного бизнесмена. Посидев на шее у мужа, Катенька отчаянно заскучала, сделала несколько пластических операций по увеличению губ и груди, а затем решила, что слишком офигенна для того, чтобы прятать всю эту красоту от мира, и захотела вернуться на телевидение.

Белецкий не следил специально за её дальнейшей жизнью и творчеством, но так вышло, что эта красотка с русалочьими золотистыми волосами до попы и прозрачными голубыми глазами была постоянно на виду. Её любили папарацци и репортёры жёлтых изданий: девушка была так же ослепительно красива, как и бесподобно глупа. Собственно, телешоу, ведущей котрого она являлась, имело баснословные рейтинги как раз за счёт её недалёкости. Зрителям было интересно, что ещё отчебучит Вавилова – над ней можно было волю поржать и поупражняться в остроумии. Да что там зрители, если даже съёмочная команда помирала со смеху во время записей эфиров. Именно поэтому Катя не особо часто давала интервью – боялась, что начнёт нести компрометирующий её бред.

В свободное от телевидения время она вела так называемый бьюти-блог на YouTube и в инстаграме. Публиковала там видеоролики и фотографии своих бесконечных покупок, делилась секретами макияжа, а также давала советы о том, как поддерживать красоту (хит просмотров – «как сделать кудри в лесу») и стройную фигуру. Сетевые тролли просто обожали глумиться над этой милой дурочкой, которая до слёз обижалась на критику и моментально заносила в чёрный список всех несогласных. К остальным же читателям она обращалась исключительно «котики». Ещё Екатерина любила в своих рассуждениях упоминать такие слова, как «духовность», «моя вселенная», «гармония» и прочий псевдопросветлённый бред. Словом, она была тупа, как пробка.

Белецкий, морщась, пробежался глазами по интервью с Вавиловой. Каринэ Саркисян была опытным журналистом и умело вывела собеседницу на нужную тему – его бесплодие. Катерина проболталась, что детей у её бывшего мужа быть не может и вообще никогда не могло. Но неужели же у Каринэ до сих пор остались к нему какие-то счёты? За что она ему мстит? Или это не месть, а просто-напросто банальное желание повысить рейтинг своего издания?!

Теперь ему стало понятно, почему в их последнем телефонном разговоре Саркисян не особо настаивала на том, что Ваня – его сын. Видимо, она уже почуяла новую сенсацию и жадно раздувала ноздри. Что за дело ей было до его чувств, чувств Дашки, а тем более – чувств первой жены, которая долгие годы холила и лелеяла свою тайну, скрывая её от дочери?!

Мельком бросив взгляд на Анжелу, он понял, что она уже готова удариться в истерику. Губы её мелко подрагивали, глаза наливались слезами.

– Откуда ты вообще эту гадость взяла? – кивнув на журнал, спросил он брезгливо.

– Томка по дороге на работу возле метро купила, – убито отозвалась Анжела, – и привезла на съёмки… Саша, что же делать теперь?! Скоро все-все об этом узнают! И в интернете перепечатают…

– Послушай… – сказал он нерешительно. – А Дашкин отец… Ну, её настоящий отец. Ты что-нибудь о нём знаешь?

– Давно уже потеряла его из виду, – всхлипнула Анжела. – Он лет пятнадцать назад в Израиль переехал. Понятия не имею, где он сейчас и как. Да он и сам, поди, совершенно забыл о моём существовании.

Зазвонил её мобильник.

– Алло, – отозвалась Анжела сдавленным голосом, пытаясь сдержать слёзы. – Да, это я… Кто?.. Что вы хотели, простите?.. Да вы что там, совсем спятили?! Идите вы все!

Она отшвырнула телефон и в ужасе посмотрела на Белецкого.

– Ну вот, началось… «Анжела Витальевна, как вы прокомментируете тот факт, что у вашего бывшего мужа не может быть детей? Кем ему приходится ваша дочь?» – повторила она растерянно. – Я не знаю, что им отвечать, как реагировать…

– Просто посылай их всех, как сейчас, – устало выдохнул Александр. – Не переживай, я что-нибудь обязательно придумаю. Я сам поговорю с Дашкой. Всё будет хорошо.

Он, однако, не мог предвидеть того, что дочь станет поджидать его в квартире. Когда он вернулся со съёмок домой, Даша была уже там – насупленная, ершистая, замкнутая. Было видно, что она изо всех сил пытается справиться с шоком, отчаянно при этом бравируя, практически блефуя.

– Это правда? – выкрикнула она, завидев отца и забыв даже поздороваться. – Скажи мне, то, что написано в «Глянце» – правда?!

Белецкий растерялся. Несмотря на то, что всю дорогу он прокручивал в голове всевозможные варианты разговора с Дашей (от правды – до спасительной лжи), встреча лицом к лицу оказалась слишком внезапной. Нерешительно улыбнувшись, он приблизился к ней и попытался обнять.

– Ты моя родная девочка… – ласково проговорил он. – Моя, как же может быть иначе?

Даша шмыгнула носом и исподлобья взглянула на отца. Ей отчаянно, до слёз, хотелось ему верить. Но…

– Ты съездишь вместе со мной на генетическую экспертизу для установления отцовства? – спросила она холодно. – Мне просто нужно окончательно убедиться в том, что эта статья – бред собачий.

У него внутри всё опустилось. Александр не знал, как реагировать на эту просьбу – просто не был готов к ней. Даша всё поняла по его лицу.

– Так значит, всё-таки правда, – проговорила она заторможенно, словно про себя.

– Даш… – он робко прикоснулся к её плечу, но она с неожиданной резкостью отбросила его руку. Лицо её исказилось от злости, практически ненависти.

– Это всё правда! – повторила она. – Правда!!!

И, развернувшись, девчонка пулей вылетела за дверь. Белецкий не успел её остановить.

Следующие несколько дней прошли в каком-то странном забытьи. Белецкий помнил только о том, как сменил сим-карту – чтобы назойливые журналисты не донимали его бестактными звонками. Всё остальные события всплывали в памяти смазанными, словно через дымку. Возможно, это была защитная реакция. Наверное, он ездил в театр; наверное, с кем-то встречался и разговаривал; наверное, что-то ел и когда-то спал…

Несколько раз он пытался наладить контакт с Дашей, но она упорно отказывалась разговаривать с ним даже по телефону, не то что встречаться. Анжела умоляла дать дочери время – дескать, это юношеский максимализм, она посердится-посердится и отойдёт.

– Больше всего меня пугает, – вполголоса жаловалась бывшая жена в трубку, – что она выпытала у меня фамилию, имя и отчество настоящего отца, а также год его рождения. Сейчас пытается разыскать папочку через соцсети…

Белецкий почувствовал укол ревности. Он, конечно, не был для Даши идеальным отцом, но как легко для неё оказалось перечеркнуть всё хорошее! Вот уже ей никто больше и не нужен, кроме реального папаши… Словно его, Белецкого, никогда не существовало в Дашиной жизни.

В конце изнурительно-бессвязной недели, которая не только не привнесла в их с Дашей отношения ничего определённого, но даже увеличила разрыв, Белецкий отправился в театр играть спектакль. На душе скребли кошки, но он старался держаться хотя бы на людях. Сердце давало о себе знать практически каждый день. Из дома невозможно было выйти без нитроглицерина, и Александр ощущал себя дряхлым стариком, зависимым от лекарств.

Кое-как, практически на автопилоте, отыграв представление, он долго сидел в гримёрке, пытаясь прийти в себя. В этот раз у него даже не хватило сил выйти на финальный поклон, и партнёры по сцене закидали его встревоженными вопросами, а зрители долго не хотели расходиться, не веря, что артист их попросту проигнорировал.

Александр чувствовал, что совершенно не в состоянии собраться и поехать домой. Боль в груди становилась всё сильнее. Принятая таблетка почему-то не помогала – наоборот, боль разрасталась, отдавая уже в левое плечо, шею и руку. Впервые он почувствовал страх.

«Что со мной не так? – подумал Белецкий. – Может быть, это что-то серьёзное? Чёрт, права была тётя Глаша, когда посылала меня к врачу…»

К его величайшему удивлению, водитель не приехал за ним к театру. Набрав его номер и поинтересовавшись, почему он не явился, Белецкий услышал в ответ недоумённое:

– Так вы же сами меня отпустили, Александр Владимирович. Я отпросился у вас на сегодняшний вечер – встретить тёщу в Шереметьево. Вы разрешили, сказав, что доберётесь на такси. Разве не помните?

Действительно, что-то смутно припоминалось. Вот только склероза ему недоставало…

– Да-да, запамятовал, – сконфуженно признался Белецкий. – Извини. Конечно же, я возьму такси.

Однако при мысли о том, что придётся сейчас сесть в машину, его замутило.

«А пройдусь-ка я, – решил он внезапно. – Подышу свежим воздухом… Может, полегчает. В конце концов, такси можно вызвать откуда угодно».

Он осторожно двинулся по тротуару, стараясь не встречаться глазами с встречными прохожими – узнаваний и автографов ему сейчас определённо не хотелось. Сердце не успокаивалось, и Белецкий начал понимать, что с его здоровьем действительно что-то неладно – каждый шаг был мучителен. Острая боль отдавалась уже не только в плече, руке и спине, но даже в нижней челюсти, будто у него прихватило зубы. Несмотря на то, что Александр ничего не ел несколько часов, он чувствовал тошноту. Дышать было тяжело – грудь словно придавили бетонной плитой. Он понял, что совершенно беспомощен.

Медленно свернув в первый подвернувшийся двор, Белецкий чуть ли на ощупь добрёл до скамейки у ближайшего подъезда, тяжело осел на неё и в изнеможении закрыл глаза. «Наверное, пора вызывать скорую помощь…» – ещё успел подумать он перед тем, как погрузиться во мрак.

Виктория Белкина

Как бы кощунственно это ни звучало, но, когда вокруг Белецкого разразился связанный с его бездетностью скандал, Вика немного расслабилась. Нет, в глубине души она, конечно же, сочувствовала Александру, интимная тайна которого была так безжалостно брошена на растерзание алчной журналистской своре. Но в сложившейся ситуации она видела, прежде всего, собственную выгоду: теперь-то Александру будет явно не до её семьи и ребёнка.

Впрочем, Данила был настроен более скептически и не разделял оптимизма жены.

– Не думаешь ли ты, – спросил он хмуро, – что Белецкий попытается спасти свою репутацию как раз за счёт Ванечки?.. Дескать, вот вы все про меня такой бред пишете, а на самом деле у меня есть родной сын!

– Мне так не кажется, – она покачала головой. – СМИ раздули историю до небес, голословно опровергнуть факт уже не получится. С него потребуют доказательства, а никаких реальных подтверждений тому, что он Ванькин отец, у Саши точно нет.

– Да, пока нет, но если он их раздобудет?

– Как? – Вика пожала плечами. – Для ДНК-теста, насколько мне известно, требуется как минимум капелька крови или слюны, ну или хотя бы волосок. А я его к Ванечке и на километр не подпущу.

– Ну, не знаю… Вдруг он подкупит няню?

– По-моему, у тебя развивается паранойя. Успокойся, Дань. Я почему-то уверена, что Саша не станет действовать такими низкими способами.

– С чего это ты так веришь в его порядочность? – проворчал Данила. – Он, по-моему, не раз проявлял себя, как самая настоящая скотина.

– Не знаю… Мне показалось, он изменился, – задумчиво произнесла Вика. – Ты знаешь, я действительно верю в то, что люди способны меняться к лучшему.

– «Я встретил вас – и всё былое в отжившем сердце ожило…» – несколько нервно продекламировал Данила. Вика воззрилась на него в непередаваемом изумлении.

– Данечка, ты что – всё ещё ревнуешь?! До сих пор? Глупый! Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю, и, кажется, после нашей свадьбы я ни разу не давала тебе повода…

– Ладно, – не в силах выдержать укоризненный взгляд жены, буркнул он, глубоко уязвлённый тем, что Вика так легко попала в его слабое место. – Я не тебе не доверяю, а Белецкому. Он просто мне не нравится… Вот и всё. Забудь.

Тем временем пришла пора, наконец, играть дипломный спектакль перед государственной аттестационной комиссией.

И сама Вика, и её однокурсники, и Мастер – Алексей Яковлевич Михальченко – ужасно волновались в преддверии такого ответственного события. Несомненно, ребята уже не раз успели проявить себя на сцене как талантливые артисты, но… всё-таки страшно было услышать окончательный приговор, который решил бы их участь: профпригодны они или нет. Ну, и никто, конечно, не желал подводить Мастера – хотелось, чтобы он гордился ими по праву.

Незадолго до экзамена выпускниками овладела самая настоящая паника. Все актёрские суеверия, даже самые несуразные, безусловно принимались теперь на веру. Нельзя было ронять текст с ролью, иначе спектакль рисковал провалиться. В гримёрку следовало заходить только с левой ноги. Рассыпать грим считалось гарантией будущего несчастья, споткнуться на сцене – очень плохой приметой, а свист в театре приравнивался практически к преступлению. Порой доходило до абсурда: к примеру, говорили, что кот, прошедший по сцене прямо во время спектакля, является гарантией успеха, и многие девушки – сокурсницы Вики – на полном серьёзе предлагали привезти из дома своих котов и кошек.

Перед самым представлением Вика нечаянно подслушала дискуссию членов аттестационной комиссии с Михальченко. Педагогические тузы шествовали по коридору института, а Вика шла чуть поодаль, так что часть разговора долетала и до её ушей. То, что она услышала, перепугало её до смерти.

– Знаете ли вы, дорогой Алексей Яковлевич, – говорила пожилая преподавательница ВГИКа, искусствовед Паола Зайцева, – что смотреть дипломные работы наших студентов год от года становится для меня всё более тяжким испытанием?

– Устаёте от количества спектаклей? – сочувственно протянул Мастер. – Оно и понятно, теперь же актёры учатся не только на бюджетных курсах, но и на коммерческих, их стало намного больше…

– Не в этом дело, – она махнула рукой. – Подавленность и уныние, которые накатывают на меня после просмотра – вот куда более серьёзное испытание, мой милый друг.

– Именно! – вмешался председатель госкомиссии, режиссёр и преподаватель Дмитрий Родимов. – Главный бич студенческих спектаклей – вялость, аморфность, рутина и скука. Никакой энергии творчества, всё показное. Этакая псевдоэнергетика, а внутри – абсолютная пустота!

– Впрочем, может, это и не вина выпускников, – великодушно заметила Зайцева, не обращая внимания на то, как помрачнело лицо Михальченко. – Видите ли, коллеги, наша театральная педагогика предельно регламентирована. Никаких отклонений от привычного курса! И вот с постными лицами эта суровая истина передается из одних вялых педагогических рук – в другие…

– Мне кажется, вы не совсем справедливы, уважаемая Паола Викторовна, – хмуро возразил Мастер, но она не дала ему закончить, воскликнув:

– Но согласитесь же – наш вуз пугающе архаичен! Педагоги сосредотачиваются на технологиях актёрского мастерства, но при этом, к сожалению, упускают из вида раскрытие и воспитание, подчёркиваю – воспитание! – творческой личности. Преподаватели душевно законсервированы в своих многолетних наработках, они просто боятся экспериментировать.

– Впрочем, это беда не только ВГИКа, но и всех остальных театральных институтов, – великодушно добавил Родимов. – Что ни курс, то человек тридцать-сорок: как выйдут, аж сцены за ними не видно. Все думают – ах, небывалый урожай на таланты! Какое там… Редко-редко блеснёт какая-нибудь «звезда» на курсе, а все остальные – так, на прокорм.

– Да ведь это ещё на вступительных заметно, любезный Дмитрий Денисович, – Зайцева снисходительно улыбнулась. – Они же все одинаковые, попросишь показать какое-нибудь животное – так свинья от собаки отличается у них только тем, что чешет спину о стенку. Никакой фантазии… Кого набираем? Зачем?

– Ну, не скажите, Паола Викторовна, – уязвлённо возразил Михальченко. – На моём курсе одарённых было видно сразу. Они вам, если надо, и собак, и свиней, и лягушек покажут так, что вы помрёте со смеху.

– Бог мой, Алексей Яковлевич, – рассмеялась Зайцева, – да мы же сейчас не конкретно о вашем курсе, а так, вообще… Я вижу, у вас настроение испортилось? Не надо, голубчик.

– Ну что ж, вот и поглядим сегодня на ваших подопечных, – с достоинством резюмировал Родимов. – Чем удивят… Да и удивят ли?

Вика, ставшая нечаянной свидетельницей этого разговора, почувствовала, как у неё затряслись поджилки. С неё вмиг слетели самоуверенность и бравада. Сделалось страшно – да с чего она вообще вообразила, что является актрисой? Кто внушил ей, что она талантлива? Вдруг и у неё тоже, как говорил Родимов, – всего лишь показная энергетика при внутренней пустоте?

– Белкина, ты чего такая? – спросил её Никита незадолго до выхода на сцену.

– Какая? – уточнила она хмуро.

– Ну… бледня-бледнёй, – сформулировал он в свойственной ему ироничной манере. – Опять, что ли, господин Белецкий обещал почтить нас своим присутствием?

– Да нет, – отмахнулась она. – Он тут совсем ни при чём. Просто…

Не зная, как сформулировать, Вика подняла на него испуганные, как у ребёнка, глаза, и выдохнула:

– Никитос, как ты считаешь – я бездарь или нет?

– Дура, что ли? – изумился он. – С чего вдруг такое самокопание перед самым получением диплома? Не поздновато ли спохватилась?

– Ладно, проехали… – она отвернулась. На душе сделалось совсем гадко. Как, ну вот как в таком состоянии выходить на сцену, как играть, когда кажешься себе куском бесполезного нерабочего материала?

– Да что с тобой, Вика? – забеспокоился Никита уже по-настоящему. – Оставь этот мильон терзаний… Ты не бездарь. Очень даже наоборот!

– Ты правда так думаешь или просто меня утешаешь?

– Дурища.

Вика не успела даже опомниться, как Никита обнял её и принялся успокаивающе гладить по волосам.

– Ты очень, очень талантливая. Самая способная на курсе. Это правда.

Вика растерянно захлопала глазами. Неужели он умеет разговаривать по-человечески? Без насмешек, подколок и стёба? Он искренен сейчас с нею или это какой-то идиотский розыгрыш?

– Расслабься, балда, – сказал он, но в голосе его не было ни тени издёвки – только трогательное желание поддержать. – Я всегда считал тебя чертовски классной актрисой. Честно-честно. Ну, не такой талантливой, как я, конечно, но всё-таки…

– Ты мне никогда этого не говорил, – осторожно произнесла она.

– Не хотел баловать, – в его тоне снова появилась привычная насмешливость. – Ладно, иди-ка быстренько поправь причёску перед выходом. А то будешь как лахудра…

– Спасибо тебе, Никитос, – произнесла она с признательностью. – Мне… важно было это услышать. Особенно от тебя.

Вика поспешно направилась в гримёрную, а Никита ещё некоторое время смотрел ей вслед. Вдруг он почувствовал на себе чей-то взгляд и, обернувшись, заметил шокированную этой сценой Варечку. «Что, чёрт возьми, происходит?! – кричали её глаза. – Почему вы обнимались?»

– Ты что, Варвара, шпионить вздумала? – шутливо вопросил её Никита. – Подкралась незаметно, подслушивала тайком чужие разговоры? Ай-ай-ай, нехорошо… Разве тебя не учили в детстве, что это неприлично?

Лицо Варечки пошло красными пятнами. Девушка несколько мгновений беззвучно глотала ртом воздух, а затем, наконец, выговорила:

– А… что это сейчас здесь было?

– Да это я, понимаешь, Белкиной в любви объяснялся, – серьёзно отозвался он. – Берите, говорю, Виктория, мою руку и сердце, а заодно и все остальные органы, которые не менее прекрасны…

– И Вика… согласилась? У неё же муж есть, – ошарашенно сказала Варечка.

Никита вдруг сделался очень раздражённым.

– Господи, ну как можно быть такой дурой без чувства юмора, – резко бросил он, а затем, ссутулившись и засунув руки в карманы, быстро зашагал прочь.

…Успех поехали отмечать к Мастеру домой.

Это стало традицией с самого первого курса – квартира Алексея Яковлевича была для его студентов пристанищем, тихой гаванью, и многие заглядывали туда запросто, даже без причины. Но чаще всего к Михальченко приезжали по какому-нибудь поводу – счастливому ли, печальному ли. Иногда за один раз в доме собиралось сразу несколько поколений его бывших студентов. Вика с Данилой частенько обедали у Мастера – Даня окончил ВГИК на четыре года раньше жены, но Михальченко искренне любил его, выделял среди других своих выпускников и всегда был рад видеть. По большому счёту, именно Мастер в своё время и «сосватал» эту парочку, от души желая им счастья.

Спектакль, вопреки мрачному Викиному настрою, прошёл просто блестяще. Члены госкомиссии, несмотря на свои нерадостные прогнозы, наперебой рассыпались в комплиментах как самому Алексею Яковлевичу, так и его ученикам.

– Ребята, – сказал Родимов, – вы уже даже не бывшие студенты, вы – артисты! Настоящие и состоявшиеся… Конечно, официальное вручение дипломов будет только через неделю, но вы и без бумажки – не букашки, верьте мне. Поздравляю с грандиозным входом в Большую Жизнь!

Вика очень любила бывать у Мастера. Его дом находился в уютном дворике с высокими тополями, палисадниками и воспитанными старушками на скамеечках. Буквально пропитанный духом «старой Москвы», этот двор всегда пробуждал у девушки ассоциации с добрыми и наивными советскими фильмами.

Ей нравилась жена Михальченко – Ксения, нравилась и их дочь-подросток Анютка, нравилась домработница Дуня, которая потрясающе вкусно готовила. Отобедать или отужинать у Мастера считалось особым шиком – но далеко не все его ученики удостаивались такой чести.

Впрочем, в этот вечер Дуня уже уехала домой, поскольку было поздно. Но студентов Михальченко это не испугало: девушки привычно помогли Ксении соорудить стол на скорую руку – благо, отварную картошечку с селёдкой да салат из свежих овощей организовать было нетрудно. А большего никто и не требовал…

Как всегда, они много разговаривали, пели песни под гитару, смеялись и спорили. Глаза Мастера блестели – то ли от выпитого алкоголя, то ли от нахлынувших эмоций.

– Ребятки, – расчувствовавшись, произнёс он, – вы меня, пожалуйста, не забывайте! Вы, в некотором роде, птенцы моего гнезда. В добрый час, в добрый путь…

Девочки растроганно хлюпали носами и лезли к Мастеру с объятиями, а пацаны делали суровые и независимые лица, тайком сглатывая ком в горле. Все они были такими разными, но каждый, беспорно, представлял собой яркую личность. Кто-то уже успел поступить на сцену, кто-то подрабатывал съёмкой в рекламе, кому-то повезло больше – умудрился засветиться на большом экране, а кто-то все надежды возлагал на будущие августовские показы в московских театрах, ожидая, что его примет в свою труппу тот или иной известный режиссёр. Вика получила несколько предложений, но пока не давала ответа никому – оставила за собой право ещё немного подумать и определиться.

– Наш любимый ВГИК… – ностальгически вздохнула Лиза Старовойтова. – Сколько в нём было пережито! Сколько слёз пролито! Даже не верится, что всё уже позади. Хотя этот чёртов экзамен по вокалу, который я вечно заваливала, ещё долго будет сниться мне в ночных кошмарах, – она засмеялась. – Нет, ну кто придумал, что актёры обязательно должны уметь петь?

– Вот мы уйдём, а на наше место придут другие ребята, – подхватила Вика. – Такие же зелёные и восторженные, какими пришли мы сами четыре года назад… Сначала они переживут первый триумф, первую победу – ура, поступили! А потом начнётся самое интересное и одновременно самое трудное – учёба…

– Аудитории института снова оживут и зашумят, а из-за закрытых дверей будут доноситься смех и реплики репетируемых отрывков… Такой вот актёрский круговорот… который означает, что жизнь продолжается! – философски подытожил Михальченко.

– Ой, Алексей Яковлевич, – вспомнила вдруг Вика, – вы ведь уже в следующем месяце себе новый курс набираете, так?

– Да, буду искать замену вам, таким незаменимым, – он улыбнулся и отсалютовал ей бокалом вина. – А почему ты спрашиваешь?

– Видите ли… – смущаясь, она понизила голос. – К вам, наверное, будет поступать одна знакомая мне девочка… Её зовут Даша Белецкая.

Седые брови Мастера взметнулись вверх.

– Белецкая?.. Не дочка ли этого самого… – он не договорил, но Вика прекрасно поняла, что он имел в виду. Об её романе с Александром знали, к сожалению, все – даже педагоги, и это доставило ей в своё время массу неприятных переживаний в институте.

– Да, это она. Ну, то есть… – Вика раздумывала, следует ли посвящать Мастера в перипетии сложных семейно-родственных связей Белецкого, и в конце концов решила, что не стоит. Михальченко явно был далёк от сплетен в жёлтых СМИ, тем более, если они его не касались.

Тут некстати Вика подумала о том, как, должно быть, тяжело Даша переживает эту новость. Отец же всегда был для неё кумиром. И вдруг узнать, что он ей – не родной…

– Да, это его дочь от первого брака, – сказала она.

– Ты как-то поддерживаешь отношения с ним, с его близкими? – удивлённо спросил Михальченко. Вика знала, как он симпатизирует Даниле, и тот её «взбрык» с Белецким переживал как собственную драму, приняв всё очень близко к сердцу.

– Да не то чтобы поддерживаю, – отмахнулась она. – Скорее, совсем нет. Просто встретились недавно с ним и Дашей, поговорили… Она очень хочет учиться именно у вас.

– Что ж, посмотрим, – сухо отозвался Мастер. – Как она себя покажет… Если девочка талантлива, то я не вижу ни малейшей причины относиться к ней с предубеждением.

– Она злючка, Алексей Яковлевич, и в глубине души очень неуверенная в себе. Но… Даша удивительно искренний человек. Честный, без фальши. Я, правда, не знаю, какая она актриса. Но если у неё всё-таки есть талант… Вы не пожалеете, если её возьмёте.

– Хорошо, Вика, – сказал он серьёзно. – Я буду иметь эту Дашу в виду.

В разгар вечеринки Вика решила выйти на балкон, чтобы глотнуть свежего воздуха. От всех пережитых эмоций этого насыщенного дня, от успеха спектакля, от похвал педагогов и выпитого шампанского у неё слегка кружилась голова. «Ещё полчасика здесь побуду – и домой, – решила она про себя. – Даня ждёт… А Ванечка, наверное, уже давно заснул».

Однокурсники тем временем вопили популярную студенческую песенку про Таню, которая уронила в речку мяч, на мотив самых известных хитов Джо Дассена. Начинали под музыку «Et si tu n'existais pas» – давясь хохотом и отчаянно грассируя, они выводили:

 
– Встала Таня на зарэ,
Суой ноуый мяч на рэчку прэ…
Поиграть у мостуа – красотуа,
Мячик и упал с мостуа,
На сэрдце пустотуа…
 

Продолжали на мотив «L'еtе Indien»:

 
– Нэ тони, ещё чуть-чуть поурэмэни,
Я по бэрэгу брожю,
Чуть с ума не схожю…
Ты утоп, но гдэ найду я круглый гроб
И куда туой труп положю?
 

А заканчивали под мелодию «Salut»:

 
– Таня
Громко стонэт,
Мячик
У рэчке тонэт,
Тише,
Танэчка нэ плачь,
Нэ утонэт мяч,
Мяч уобщэ не тонэт!
 

Вика шагнула из ярко освещённой гостиной прямо в темноту июньской ночи, слабо подсвеченную окнами соседних домов. Балкон выходил во двор, поэтому ни фонарей, ни сияющих неоновых реклам, ни многочисленных фар проезжающих машин здесь не наблюдалось. Только загадочно и тревожно шелестели на ветру старые тополя, чьи чёрные силуэты напоминали таинственных великанов…

Вика успела подойти к перилам и облокотиться на них, и лишь затем сообразила, что находится на балконе не одна. Две тени в углу завозились, потом одна из них громко всхлипнула и бросилась прочь, чуть не сбив Вику с ног. Никто при этом не проронил ни слова, словно все они хранили заговор молчания.

Неизвестный, оставшийся на балконе, спокойно щёлкнул зажигалкой. Пламя осветило его лицо на миг, и Вика узнала Никиту. Он зажёг сигарету, затянулся, и его лицо снова растворилось в темноте.

– Я тебе… вам… кажется, помешала? – чувствуя неловкость, нарушила молчание Вика. Он усмехнулся.

– Ну, что ты… Наоборот – спасла.

– А что здесь было-то? – полюбопытствовала она.

– Выясняли отношения с Варечкой.

Вика удивилась про себя – она и не предполагала, что у Никиты с Варей в принципе есть какие-то «отношения». Вернее, того, что девушка влюблена в Никиту, не заметил бы только слепой, однако он сам, кажется, не платил ей взаимностью.

– Ну и как, выяснили?

– Да.

– Когда свадьба? – пошутила Вика.

– Очень смешно.

– Она тебе совсем-совсем не нравится?

– Не в этом дело. Она прекрасно знает, почему у нас с ней ничего не может быть.

– Почему же?

– По кочану, – резко отозвался он. Вика возмутилась:

– Да что с тобой, Никитос?! Я, кажется, не хамлю и не грублю… Неужели нельзя нормально ответить на вопрос? Не хочешь разговаривать – скажи прямо, и я просто уйду.

– Подожди… – он вдруг с силой схватил её за руку – так, что она даже вскрикнула от боли. – Хотя нет, ладно… Можешь идти, куда шла.

– Не поняла? – Вика вопросительно вскинула брови, но он лишь отмахнулся с явным раздражением:

– Всё, топай своей дорогой. Считай, что ничего не было.

– Мадри-и-ид!.. – протянула Вика насмешливо, потирая высвободившуюся руку. – Ладно, Никитос. Счастливо оставаться.

– Не поминай лихом, – в тон откликнулся он, возвращаясь к своей привычной манере.

Вернувшись в гостиную, Вика скользнула взглядом по столу с бутылками, по физиономиям своих однокурсников, и решила больше не задерживаться. Тихонько попрощавшись с Мастером, она незаметно, под шумок, выскользнула из дома.

Ночной ветерок приятно холодил разгорячённые щёки и успокаивал мятущиеся мысли. Но нет, на душе у неё всё-таки было неспокойно. Как-то тревожно…

– Вика, подожди! – окликнул её женский голос, и она едва не подскочила на месте от испуга. Обернувшись и пытаясь усмирить дыхание, она разглядела приближающуюся к ней смущённую Варечку.

– Прости, что напугала… Ты на метро сейчас? Давай вместе пройдёмся, – предложила она.

– Ну, давай… – пожала плечами Вика, понемногу приходя в себя.

– Что тебе Никита сказал? – волнуясь, выпалила Варечка.

– Да так… ничего особенного, – отмахнулась Вика, потому что действительно не могла дать внятного ответа на этот вопрос. – Мы почти не разговаривали, я сразу же домой собралась. А что, он должен был сказать мне нечто особенно важное?

– Значит, он так и не решился… – выдохнула Варечка то ли в страхе, то ли, наоборот, с облегчением.

– Да что происходит, чёрт вас обоих возьми?! – рассердилась Вика уже по-настоящему. – Меня эти секреты порядком уже задолбали, знаешь ли.

– Никита в тебя влюблён, – опустив голову, тихо выговорила Варечка. Видно было, что эти слова дались ей нелегко.

От неожиданности Вика споткнулась на ровном месте и едва не упала. Однокурсница поддержала её под локоть.

– Ты… что сейчас сказала? – осторожно проверила Вика, опасаясь, что либо у неё начались слуховые галлюцинации, либо Варечка бредит.

– Никита. Любит. Тебя, – раздельно повторила та.

– Да с чего ты вообще… – начала было возмущаться Вика, но Варечка подняла руку, жестом останавливая её:

– Это правда. Не спорь, я знаю. Он никогда тебе в этом не признается, слишком гордый. Боится показать свою слабость, ну и понимает, что ты к нему ничего подобного не чувствуешь. Только ты, пожалуйста, не подавай вида, что в курсе теперь. Ему это будет очень непросто пережить…

– И… давно это у него? – потрясённо спросила Вика, всё ещё боясь принять информацию на веру, слишком уж невероятной она казалась.

– С первого курса.

– Но у него же за это время, только на моей памяти, была куча баб! – завопила Вика. – Он с половиной института переспал! Он и с нашей Старовойтовой тоже мутил, о чём ты вообще говоришь, Варь?!

– Потому и гулял со всеми подряд, чтобы забыться, ничего удивительного, – вздохнула Варечка. – Ещё нарочно покрасивее выбирал. Может, думал тебя этим как-то задеть, уязвить…

– Но я… честно, ни сном, ни духом! – поклялась Вика. – Я даже предположить такое не могла… Даже в самом страшном сне! Господи, ну и чушь, – она нервно рассмеялась, – чтобы вдруг Берестов… Да я его вообще никогда всерьёз не воспринимала, избалованный самовлюблённый мальчишка… И он мне ничего никогда не говорил.

– Мне тоже не говорил, но я знала. С самого начала, – призналась Варечка.

– Это что же получается, я – слепая? – горько усмехнулась Вика. – Я ведь ничегошеньки не заметила за все четыре года. Ни разу! Варь, ты мне веришь? – отчего-то было очень важно, чтобы Варечка ей сейчас поверила – может быть, чтобы ушло это чувство мучительного стыда и неловкости.

– Конечно, верю, – вздохнула девушка. – Всё очень просто. Ты не любила его – потому и не замечала. А мне… всё было ясно с первого же дня. Я видела, как он на тебя смотрит.

Вика даже остановилась посреди тротуара, страшно расстроенная.

– Но… что же теперь делать? – она беспомощно взглянула на Варечку. – Как мне себя с ним вести?

– Веди как обычно, – посоветовала Варечка. – Ты же актриса. Избавь бог тебя демонстрировать ему жалость или что-то в этом роде. Пусть он думает, что ты пребываешь в счастливом неведении. Только это и спасёт его от боли.

У Вики не укладывалось в голове, что весёлый и беззаботный Никитос тоже может испытывать боль. Что он может страдать от безответной любви, переживать и мучаться… Нет, нет, ему совсем не шёл этот образ, это просто невозможно было себе вообразить!

– А… ты-то как? – осторожно спросила Вика.

Однокурсница криво ухмыльнулась, видимо, собираясь поначалу ответить какой-нибудь резкостью, но потом внезапно передумав.

– Да уж как-нибудь переживу. Я… привыкла.

Галина Тесленко

Репетиция дуэта затянулась до вечера.

Когда Галинка вынырнула из метро и торопливо зашагала по направлению к дому, в животе у неё предательски урчало. Витя Белов был безнадёжным трудоголиком и требовал такой же музыкальной отдачи от своих подопечных, не зная ни жалости, ни пощады. Чтрбы не свалиться в голодный обморок по дороге, Галинка купила у метро хот-дог. Проглотив его в считанные секунды и не наевшись, она размечталась о том, как сейчас доберётся до квартиры и отварит себе знатную порцию сибирских пельменей с пахучим, пряным, обжигающим бульоном.

Приблизившись к своему подъезду, она увидела, как какой-то мужчина, зашатавшись, буквально рухнул на скамейку. Сначала Галинка решила, что он попросту пьян, и собралась было прошмыгнуть мимо. Но что-то в его позе, в скорчившейся фигуре, а также полное отсутствие запаха спиртного и слишком приличная для алкоголика одежда, заставило её остановиться и обернуться.

– Вам плохо? – спросила она нерешительно. – У вас что-нибудь болит?

Ответа не последовало. Галинка приблизилась и с опаской заглянула ему в лицо.

– Это вы? – ахнула она.

Перед ней был Александр Белецкий собственной персоной. Да, сейчас артист выглядел не лучшим образом – бледное лицо, искажённое гримасой боли, лоб взмок от пота… Но она не могла ошибиться, это всё-таки был именно он, и никто иной.

– Что с вами, Александр… Владимирович? – от испуга она даже вспомнила его отчество. Обратив внимание на то, что Белецкий слабо потирает рукой левую сторону груди, Галинка догадалась:

– Сердце?

Артист с трудом кивнул – похоже, он не мог сейчас произнести ни слова. Галинкина мама работала в больнице медсестрой, и полученных от неё знаний девушке вполне хватило на то, чтобы заподозрить инфаркт. Медлить было нельзя.

– Нитроглицерин у вас есть? – спросила она. Он не ответил.

– Простите, Александр Владимирович, я сейчас проверю у вас в карманах, – смущаясь, проговорила Галинка, хотя понимала в глубине души, что ему не до церемоний. Слава Богу, нитроглицерин обнаружился сразу же, в кармане рубашки – значит, он был в курсе своих сердечных проблем. Она засунула Белецкому в рот одну таблетку и полезла к себе в сумочку за аспирином.

– Вот… – громко и внятно сказала она. – Это тоже нужно принять. Разжуйте, пожалуйста… постарайтесь. Я сейчас вызову «скорую помощь». Всё будет хорошо.

Она знала о правиле «золотого часа»: если в течение девяноста минут после инфаркта восстановить нормальное кровоснабжение сердца, ликвидировав тромб, то возможно полное исцеление. Но если опоздать, могут развиться страшные осложнения вплоть до разрыва сердца, а там, в свою очередь, было недалеко и до летального исхода.

В это время во двор зарулила легковая машина. Недолго думая, Галинка бросилась ей наперерез. Водитель резко затормозил и, высунувшись из окна, собрался было обложить девушку трёхэтажным матом. Однако она не дала ему произнести ни звука.

– Пожалуйста!!! – взмолилась Галинка, кивнув в сторону Белецкого. – Тут человеку плохо. Похоже на инфаркт. Нужно отвезти его в больницу прямо сейчас!

– Может, он просто напился, – предположил водитель, недоверчиво глядя на страдальца.

– Да нет же, ему правда нужна помощь!

– Девушка, милая, – поморщился мужчина, чувствуя себя мерзавцем и одновременно не собираясь идти у неё на поводу, – я очень спешу. Ну, вызовите ему «скорую»…

– Это же долго! – воскликнула она в отчаянии. – А на счету каждая минута! Что, если он умрёт?! Это будет на нашей совести. Тут больница на Патриарших, совсем рядом, я там часто гуляю…

– Но поймите вы, у меня срочное дело!..

Вздохнув, она выложила свой последний козырь:

– Это Александр Белецкий!

Водитель изменился в лице.

– Тот самый Белецкий? Актёр? – переспросил он с сомнением и бросил осторожный вгляд в сторону Александра.

– Именно, – подтвердила она.

– Сейчас я машину прямо к лавке подгоню, – только и сказал он. Галинка едва удержалась от язвительного замечания: дескать, если знаменитый артист – так и быть, помогу, а если просто человек с улицы – нехай помирает!

Вдвоём они осторожно довели – практически донесли – Белецкого до салона и уложили на заднем сиденье. Галинка устроила его голову на своих коленях и опустила стекло, чтобы в машину свободно проникал свежий воздух. Водитель рванул с места.

– Вы, пожалуйста, не волнуйтесь, Александр Владимирович, – громко говорила Галинка, пытаясь успокоить не столько Белецкого, сколько саму себя, и дрожащей рукой поглаживала его по волосам. – Мы сейчас приедем, тут близко. Уже сейчас… Потерпите ещё немножко. С вами всё будет в порядке, я обещаю.

Белецкий закрыл глаза, а затем снова их открыл. Уголки его губ дрогнули в слабой, еле заметной, улыбке. Это, очевидно, означало «да». Некое подобие диалога приободрило Галинку.

– Вы можете сделать глубокий вдох, а на выдохе часто покашлять? – предложила она. – Это обеспечит приток кислорода, вам станет немного полегче…

Белецкий послушно вдохнул и закашлялся.

– Вот и умничка, вот и молодец! – обрадовалась Галинка и снова погладила его по волосам. – Мы почти приехали.

Она просидела в больничном холле уже больше часа, когда, наконец, врач вышел к ней с разговором.

– Девушка, это ведь вы доставили к нам Александра Белецкого? – поинтересовался он. Галинка вскочила ему навстречу и вытянулась по струнке, как ученица перед учителем.

– Да, я… – пролепетала она. – Со мной был ещё один мужчина, но он уже уехал, очень торопился по делам.

– А вы Белецкому кем доводитесь? Дочкой?

– Нет… – Галинка совсем смутилась. – Да я, собственно, вообще никто. Мы с ним даже не знакомы. Просто проходила мимо и случайно увидела, что человеку плохо.

– Спасибо вам, – доктор энергично встряхнул её руку. – Как принято говорить в таких ситуациях, хоть это и банально, но вы успели как раз вовремя. Ещё бы чуть-чуть – и… Впрочем, не будем о грустном.

– Как он себя чувствует? – волнуясь, выговорила Галинка. – С ним всё будет в порядке?

– Пока что в реанимации, – осторожно ответил доктор. – Но будем верить в лучшее. Надеюсь, что уже завтра утром сможем перевести его в обычную палату. И да, нужно ведь известить его родных… Как это лучше сделать?

– У него, наверное, есть мобильный телефон, – она растерянно пожала плечами. – Просмотрите список контактов… Ну или он сам скажет, когда ему станет получше.

– Да, это разумно, разумно… Ну, ещё раз вам спасибо, милая. Как вас зовут? Вы бы оставили свои координаты.

– Галина. Галина Тесленко, – выговорила она, волнуясь. – Девушка на ресепшне уже записала мои данные и телефон, когда мы приехали. Сказала, что у вас порядок такой…

– Ну и отлично, – врач снял очки и поморгал уставшими глазами. – Не смею вас больше задерживать.

– А… повидать его нельзя? – спросила вдруг Галинка, удивляясь самой себе. Врач с удивлением взглянул на неё, но тут же мягко улыбнулся.

– Не сегодня. Поймите, Галочка, он находится в реанимации, ему сейчас противопоказаны любые контакты с внешним миром. Больному в его состоянии требуются абсолютные тишина и покой. Даже простой разговор – уже определённая физическая нагрузка.

– Я понимаю… – она опустила голову. – Конечно же, понимаю.

– О нём хорошо позаботятся. Не волнуйтесь и поезжайте спокойно домой, ложитесь спать. Утро вечера мудренее!

Он ободряюще похлопал её по плечу, развернулся и зашагал прочь по коридору. Галинка же, тяжело вздохнув, поплелась к выходу.

Заснуть ей, разумеется, не удалось.

Проворочавшись всю ночь на жёсткой неудобной кровати (покойная балерина Ариадна Морозова, вероятно, была истинным спартанцем), Галинка обречённо поняла, что это бесполезные попытки. Когда за окном чуть-чуть посветлело, она сообразила, что наступило утро, и со вздохом отправилась на кухню пить чай.

К её удивлению, Женя уже был там. Вернее, не уже, а всё ещё – кажется, он тоже бодрствовал всю ночь, судя по его красным глазам и слегка безумному общему облику. На столе стояла забытая чашка кофе, холодная даже с виду, а Женя, уставившись в экран ноубука, привычно барабанил пальцами по клавиатуре, не замечая ничего вокруг. Галинка поставила чайник, достала из холодильника сыр и колбасу, сделала несколько бутербродов, затем заварила и налила себе и Жене свежего чая. И только после того, как она поставила чашку практически перед его носом, он, наконец, пришёл в себя и опомнился.

– О, ты ещё не спишь, – ошалело произнёс Женя, хлопая глазами. – А я тут программку одну пишу, ну и увлёкся малость… Который час?

– «Светает!.. Ах! как скоро ночь минула!..» – насмешливо процитировала Галинка бессмертные грибоедовские строчки. – А ты всё программируешь, программируешь, да никак не выпрограммируешь. Хорош уже, давай завтракать.

Женя с аппетитом впился зубами в бутерброд и удивлённо отметил:

– Слушай, а ведь правда – жрать охота!

Галинка подвинула к нему чашку чая ещё ближе – не заметит ведь, бедолага, и вздохнула:

– Тебе, кажется, всё нипочём: хоть война, хоть землетрясение, хоть цунами. Посади тебя на кучу мусора – всё равно будешь свои программки писать.

Он не стал спорить. Некоторое время они молча, в унисон, жевали бутерброды и с удовольствием прихлёбывали горячий чай. Наконец Галинка нерешительно спросила:

– Жень, а ты любил когда-нибудь… по-настоящему?

Он удивлённо посмотрел на неё.

– Ну, у меня были девушки…

– Да я не об этом, – отмахнулась она с досадой. – А любовь? Вот такая, чтобы как в книжках пишут?

– Ну, как в книжках, наверное, и не бывает, – засмеялся он, но Галинка не склонна была разделять его веселье.

– Бывает. Ещё как бывает. Ты просто этого пока не испытывал…

– Можно подумать, ты испытывала, – фыркнул он. – Скажешь, что вся твоя блажь по Даниле – и есть настоящее чувство?

– Это не блажь, – оскорбилась она. – Там иное… Ты действительно ничего не понимаешь.

– А тут и понимать нечего, – безжалостно возразил он. – Ну, была ты маленькой сопливой девчонкой, встретился тебе парень намного старше тебя, и ты сотворила из него кумира… Типичная, в общем-то, история. Только другие девчонки вырастают из своих романтических детских переживаний, а ты так и осталась на уровне той глупой восьмилетки.

Она была так возмущена, что даже не нашлась, что возразить. Может быть, потому, что возражать было нечего? Галинка вдруг поймала себя на странной мысли: ведь она спорила с Женей скорее по инерции… Самое странное, что впервые за много лет – за тринадцать чёртовых лет! – она не начинала своё утро с мыслей о Дане. И, задавая вопрос о настоящей любви – вот парадокс – она вовсе не его имела в виду. Не его, но… тогда кого же?

Она растерялась, вспыхнула, заметалась, не зная, что делать со свалившимся на неё открытием.

– Ну что ты всполошилась, как курица, – добродушно заметил Женя; от чая он подобрел, размяк и сейчас, откинувшись на спинку стула, сонно хлопал глазами. – Любишь своего Данилу – и люби на здоровье. Я же не возражаю… хоть и по-прежнему считаю, что вы с ним не пара.

– Ещё бы ты по-другому считал, – усмехнулась Галинка миролюбиво. – Он ведь женат на твоей сестре.

– Сестру свою, напоминаю, я сам впервые увидел пару месяцев назад. Мне особо не с чего быть пристрастным. Мы с Викой практически не общаемся, ей всё некогда. Но, тем не менее… Тем не менее, они с Данилой больше подходят друг другу.

Раньше эти слова отозвались бы в Галинкином сердце застарелой болью. Сейчас же она не чувствовала ничего, похожего на ревность. Это было странно, непривычно и ново. Много лет подряд она просыпалась и засыпала с любимым образом в воображении. Она не хотела замечать никого вокруг, остальные парни для неё просто не существовали. И вот теперь… теперь её, кажется, отпустило. Она осторожно проверила себя: представила Данилу и Вику рядом. Ни-че-го. То есть, совсем ничегошеньки. Неужели она, наконец-то, свободна?

Галинка вдруг поняла, в чём её проблема. Она могла бы осознать себя освобождённой намного, намного раньше – просто сама не хотела этого. Ей нравилось окружать себя ореолом романтических страданий. Нравилось мучаться от безответного чувства. И вот, наконец, настал момент, когда ей всё это надоело. Захотелось чего-то нового – новых эмоций и переживаний. Новой любви…

«Интересно, – ехидно спросил её внутренний голос, – желание новой любви как-то связано с Белецким?»

Щёки опалило краской смущения. Галинка растерялась, но поняла, что улыбается. Чувствовала себя при этом она полной идиоткой.

Сколько времени они провели вместе? Десять, пятнадцать, максимум – двадцать минут? Всего ничего… Но отчего же так скачет сердце, кружится-вертится, словно на карусели из детства? Почему горит лицо? Она ведь просто выручила человека в беде, не более того. Он был беспомощен, и она совершенно случайно оказалась рядом…

Галинка вспомнила его голову на своих коленях. Тёмные растрепавшиеся волосы, к которым она прикасалась своими ладонями – прямые, шелковистые, тёмные пряди… Густые чёрные ресницы… Тонкие благородные черты… Прекрасные даже в страдании – чёрт возьми, она никогда в жизни не видела такого красивого лица!

– Ты какая-то блаженная сегодня, – заметил Женя, протяжно зевнув. – Как будто не от мира сего…

Галинка, не ответив, кинулась в ванную. Через пять минут, умытая и полностью одетая, она уже обувалась в коридоре.

– Что происходит? – окликнул её Женя из кухни. – Ты куда подорвалась ни свет ни заря?

– В больницу… – отозвалась она негромко.

– Ты заболела? – удивился он и даже вышел в прихожую, на ходу дожёвывая бутерброд, чтобы поглядеть на неё внимательнее.

– Потом объясню! – Галинка махнула рукой, хлопнула дверью – и след её простыл.

Двери больницы оказались запертыми. Объявление, вывешенное снаружи, гласило, что приёмные часы начинаются с десяти утра. Взбудораженная Галинка отправилась бесцельно бродить по улицам, тщетно пытаясь успокоиться. Податься было некуда – ещё даже не открылось метро (до больницы она добралась своим ходом, то есть бегом). Нервно прогуливаясь в сквере вдоль Патриарших прудов, она размышляла о том, что всю ночь не давало ей покоя. Почему её вдруг так потянуло к человеку, которого она видела всего один раз в жизни? Может, это – обычное беспокойство за чужое здоровье? Бред, бред… что она, больных раньше не встречала? Ей хотелось видеть именно Белецкого, и ни к чему было притворяться перед собою.

Птицы оглашали окрестности радостным утренним щебетом. Со стороны улицы практически не слышно было шума – редкие ранние автомобили шуршали шинами по асфальту, но сам город ещё крепко спал. Галинка и не подозревала, что в центре Москвы может быть так тихо, так безлюдно…

«Кстати, почему «Патриаршие»? Здесь ведь только один пруд,» – подумала Галинка рассеянно. Ей очень хотелось выплеснуть свои эмоции, поделиться тем, что у неё на душе… И в то же время она страшно боялась озвучить вслух всё то, что с ней сейчас происходит.

Она неторопливо шагала по улицам, погружённая в свои мысли. Ноги сами привели её к театру, в котором служил Белецкий. Она остановилась перед уже знакомой афишей и долго вглядывалась в красивое холодное лицо. Странно: здесь, на фотографии, он казался совершенно чужим и далёким. Когда же его голова лежала у неё на коленях… пожалуй, на всём белом свете не было в тот момент человека роднее и ближе, чем он.

«А позвоню-ка я маме», – решила она внезапно. Тётя Ксана обычно вставала рано, ещё до рассвета, так что Галинка не боялась поднять мать с постели.

Они не разговаривали толком всё это время, что девушка жила в Москве. Галинка очень скучала по маме, но гордость не позволяла набрать номер первой. Они обменивались короткими смс-ками примерно раз в неделю, информируя друг друга о том, что живы и здоровы, но это была всё-таки «добрая ссора», а не «худой мир».

Тётя Ксана ответила после первого же гудка.

– Здравствуй, мамочка, – выговорила Галинка, волнуясь. – Как ты?

– У мене все добре, дякую, – отозвалась мать степенно. – А ты як?

– У меня тоже всё нормально… – Галинка замолчала, не зная, что ещё говорить, хотя сказать хотелось так много!

– Я тебе… бачила по телевизору, – призналась мать. – Ты прекрасно спивала, Галюся.

– А я так соскучилась по тебе, по морю, по Ялте… – призналась, в свою очередь, Галинка, чувствуя ком в горле. Господи, и как она могла жить всё это время, заковав свои эмоции в стальную броню?! Ей же дико не хватало матери, но она боялась показаться слабой, уязвимой и маленькой, вот и играла в глупую, никому не нужную независимость…

Видимо, тётя Ксана расслышала все эти чувства в интонациях блудной дочери, потому что её собственный голос тоже дрогнул.

– Повертайся додому, донька, – сказала она. – Я тебе чекаю…

– Скоро, – пообещала Галинка, и из глаз её катились слёзы. – Совсем скоро я приеду, обещаю! Мамочка, я очень сильно тебя люблю!

К Белецкому её вполне предсказуемо не пустили. Когда Галинка вернулась в больницу, на ресепшне была другая девушка – не та, что вчера. Холодно посмотрев на Галинку, она поинтересовалась, кем она приходится больному.

– Да я, собственно… – Галинка смутилась. Что она могла сказать? Что она ему – случайная знакомая? Но даже это не было бы правдой, потому что Белецкий совсем не знал её.

– Вы… можете посмотреть вчерашние записи, – робко попросила Галинка. – Дело в том, что я… и ещё один человек… мы доставили Александра Владимировича в больницу. Я просто хочу навестить его. Доктор наверняка меня помнит… Да вы посмотрите, у вас всё должно быть записано!

– Не буду я ничего смотреть, – взглядом и тоном девушка вылила на неё целый ушат ледяного презрения. – К Белецкому мы пускаем только близких родственников. Тут и так уже с раннего утра журналисты копошатся, донимают звонками, больные им интересуются… Всем, конечно, любопытно – ах, какая знаменитость в нашей больнице!.. Но поймите, пациента нельзя тревожить пустыми разговорами. Ему сейчас не до вас. Тем более, – она снисходительно поджала аккуратно подкрашенные губы, – если вы ему никто.

– Но хотя бы скажите мне, он в порядке? – упавшим голосом спросила Галинка.

– Да, его перевели в палату. Больше, к сожалению, я не имею права говорить ничего. Эта информация не для разглашения…

– Ой, – раздалось вдруг у Галинки над ухом, – это же вы!!!

Галинка вздрогнула и обернулась на голос. Перед ней стояла восторженная медсестричка, улыбающаяся до ушей, словно увидела свою самую любимую подругу.

– В чём дело, Нина? – строго уточнила ресепшионистка.

– Это девушка из «Голоса России»! – объяснила ей медсестра и снова повернулась к Галинке. – Вы ведь в команде у Вити Белова, правильно?

– Всё верно, – смущаясь, подтвердила та.

Ресепшионистка взглянула на неё с удивлением и явно возросшим интересом. Впервые с начала телепроекта Галинка возблагодарила судьбу за то, что её узнали – может быть, это как-то смягчит отношение к ней? Даст какие-то привилегии?..

– Так вы из того самого шоу? – протянула она недоверчиво. – Надо же… То-то я смотрю, мне ваше лицо вроде как знакомо…

– Ах, как она поёт, Юлька, как она поёт, ты бы никогда не забыла, если б услышала! – продолжала рассыпаться в восторгах медсестра. – Я за неё болею всей душой! А вы автограф мне не дадите?.. – повернулась она к Галинке. – Я же из Харькова, и когда на прослушивании вы запели по-украински, я аж разрыдалась, честное слово!..

– Напомните, как вас зовут, – буркнула ресепшионистка пристыженно, придвигая к себе тетрадку, чтобы свериться со вчерашними записями.

– Галина Тесленко, – осторожно, боясь спугнуть удачу, выдохнула Галинка.

– Нина, проводи девушку в палату к Белецкому, – попросила Юлия. – Но только ненадолго!

Галинка готова была подпрыгнуть на месте и закружиться, как маленькая, но сдержалась.

– Спасибо вам, – горячо поблагодарила она и ресепшионистку, и медсестру. – Огромное спасибище!

Колени от страха слегка подкашивались. Однако, несмотря на волнение, Галинку охватила такая радость при виде Александра, что ей даже сделалось страшно. Господи, она видит его всего лишь второй раз в жизни. Откуда же столько эмоций?

Он повернул к ней голову и радостно улыбнулся – так, что от его глаз разбежались добрые морщинки-лучики. Сами же глаза были цвета моря, искрящегося под солнцем. Цвета Галинкиного моря… Ей даже показалось, что во все стороны расплескались синие брызги, и она на мгновение зажмурилась.

– А вот и моя спасительница пожаловала, – негромко сказал Белецкий и сделал приглашающий жест рукой, чтобы она подошла поближе. – Садись.

– Выходит, вы меня помните? – нерешительно уточнила Галинка, покраснев до корней волос и деликатно присаживаясь на краешек стула, который стоял рядом с его кроватью.

Он снова улыбнулся ей – светло и радостно.

– Да я только и помню из вчерашнего, что вот эти твои огромные глаза. И ещё голос. Добрый-добрый… Как ты уговаривала меня не волноваться и успокаивала, обещая, что всё будет хорошо.

Она смущённо опустила голову.

– Спасибо тебе, Галя… тебя ведь, кажется, Галя зовут? Мне врач сказал.

Она кивнула.

– Я даже не знаю, что ещё говорить. Ты мне жизнь спасла. Я теперь перед тобой в вечном долгу… – он осторожно взял её руку и благодарно пожал.

– Ну, что вы, Александр Владимирович, – пробормотала она в замешательстве. Ей хотелось, чтобы он никогда не выпускал её руку из своей, и в то же время она умирала от неловкости. – Ничего особенного я не сделала.

Он, наконец, отпустил её ладонь.

– Как вы себя сейчас чувствуете? – спросила она, понимая, что нужно что-то говорить, страшно боясь неловкого молчания.

В его глазах заплясали чёртики.

– Инфаркт микарда, – процитировал он фразу из фильма «Любовь и голуби». – Вот такой рубец!

Галинка звонко, от души расхохоталась, но тут же спохватилась и прикрыла рот рукой, придя в шок от своей бестактности:

– Ой, извините…

– Да всё в порядке, – он продолжал весело, с улыбкой, смотреть на неё. – Я чувствую себя просто замечательно. Правда. И всё благодаря тебе…

– Я могу вам чем-то ещё помочь? – с готовностью предложила Галинка. – Хотите, я для вас готовить буду? Что вам можно есть? Впрочем, я лучше у доктора спрошу… Вы не думайте, я хорошо готовлю, меня мама учила, – лепетала она сбивчиво и торопливо.

Ответить он не успел. Дверь палаты отворилась, впуская новую посетительницу.

Это была женщина средних лет, заметно расплывшаяся и обрюзгшая, однако с тщательно нанесённым макияжем и уложенными волосами. Войдя в палату, она удивлённо уставилась на Галинку.

– Доброе утро, Анжела, – поздоровался с ней Белецкий. – Вот, знакомьтесь, девушки. Это моя бывшая жена, – он кивнул в сторону новой гостьи, – Анжела Климова, прошу любить и жаловать.

– Любить вовсе не обязательно, – холодно откликнулась та, и Галинка сразу поняла, что этот ледяной тон адресован именно ей, а не Белецкому.

– А это – Галя. Просто Галя, – он весело подмигнул Галинке, и она в очередной раз покраснела. – Девушка, которая выдернула меня буквально с того света. Если бы не она, я сейчас с тобой тут не разговаривал бы…

– Очень приятно, – улыбнулась Галинка, робея ледяного тона бывшей жены и чувствуя себя нашкодившим котёнком.

– Взаимно, – глядя мимо неё, отозвалась Анжела, и сразу же перешла к насущным вопросам. – Саша, ну как же так?! Как тебя угораздило? И главное, под самый конец съёмок… Как неудачно.

– Действительно, неудачно, – серьёзно подтвердил он. – А если, упаси бог, я вдруг откину копыта, вам же придётся весь материал переснимать заново с новым артистом. Очень накладно…

– Да я не это имела в виду, – смутилась Анжела. – Просто… Ничто не предвещало, так сказать. В общем, мы там все за тебя волнуемся. И конечно же, будем ждать тебя столько, сколько потребуется. Я сама к тебе – прямо со съёмок… Твоя американка… – она выразительно покосилась на Галинку, но всё-таки продолжила, – Кэролайн тоже обещала приехать вечером, как освободится. Она же тут рядом живёт.

– О, нет, – застонал он, откидываясь на подушку. – Вот кого-кого, а Кэрри мне здесь видеть совсем не хочется. Слушай, Анжел… не в службу, а в дружбу… Наври ей что-нибудь, а?! Ну скажи, что у меня память отшибло – мол, осложнение такое после инфаркта. Теперь ни слова по-английски вспомнить не могу и потому общаться с ней не сумею.

– Вот ещё… сам разбирайся со своим бабьём, – фыркнула Климова. – Ну, и как ты, в целом?

– Да вроде живой. Пока.

– Тьфу ты… – сплюнула Анжела в сердцах. – Ох уж этот твой чёрный юмор. Но раз шутишь – значит, на поправку точно пойдёшь.

– А Даша? – волнуясь, выговорил Белецкий. – Она знает?

– Знает, но… – Климова смутилась и прикусила язык. Белецкий моментально помрачнел.

– Что, так и не хочет меня видеть? – спросил он.

Галинка сообразила, что начался какой-то важный и личный разговор, и что она здесь явно лишняя. Осторожно сползя со стула, она попятилась к двери и тихонько выскользнула из палаты.

Её исчезновения никто не заметил.