Kitobni o'qish: «Императрица Мария Федоровна»

Она прожила 81 год. Из них 52 – в России.

Одиннадцать лет она была императрицей,

вдовствовала тридцать четыре года,

На девять лет пережила своего сына,

императора Николая II…

«Любовь народа есть истинная слава государя…»¹

Вхождение датской принцессы Дагмар в Российский Императорский дом началось с драмы – скоропостижно скончался ее жених (1865) – старший сын Александра II, великий князь Николай Александрович. Ей выпало стать свидетельницей крушения этого Дома и гибели его главы – ее сына Николая II и всей его семьи. Убит большевиками был и ее младший сын Михаил. Ранее умерли два других ее сына: Александр (1870) и Георгий (1899). Тесть – Александр II – скончался на ее глазах в Зимнем дворце в результате покушения террористов (1881), один из братьев мужа – Сергей Александрович также стал жертвой террористов (1905). В 1913 году был убит и родной брат Марии Федоровны – принц Вильгельм, греческий король Георг I.

Россия, русская общественность с большой симпатией приняли датскую принцессу. «Ее (Дагмар – Ю.К.) давно ждал, чаял и знал народ, потому что ей предшествовала поэтическая легенда, соединенная с памятью усопшего цесаревича, и день ее въезда был точно поэма, перепетая и воспетая всем народом», – писал член Государственного совета, обер-прокурор Святейшего синода К.П. Победоносцев.

Проходили годы. Из юной принцессы небольшого европейского государства Дагмар превратилась в российскую императрицу Марию Федоровну, пользовавшуюся большим уважением и любовью своих подданных.

Поэты Ф.И. Тютчев, А.Н. Майков, К.К. Романов посвящали ей свои стихи, композитор П.И. Чайковский – двенадцать своих лучших романсов. В 1898 году композитор М.А. Балакирев создал гимн в честь вдовствующей императрицы Марии Федоровны. Ее портреты писали лучшие русские художники: И.Н. Крамской, В.Е. и К.Е. Маковские, А.П. Соколов, Н.Е. Сверчков, И.С. Галкин, В. А. Бодров, Н.С. Самокиш и другие. В ее честь были названы пик на Памире (ныне пик Энгельса) и город Новомариинск (ныне Анадырь на Чукотке).

Брак Марии Федоровны и Александра III был на редкость удачным и счастливым. Мария Федоровна родила шестерых детей: Николая (1868), Александра (1869, умер в младенчестве), Георгия (1871, умер в 1899-м), Ксению (1875), Михаила (1878), Ольгу (1882). Она сопутствовала мужу не только на балах и раутах, выездах в театр и на концерты, в поездках по святым местам, на охоте, но и на военных парадах. Сохранились воспоминания современников, рассказывающих о первом в России испытании подводной лодки инженера Джевицкого на Серебряном озере в Гатчине, на котором присутствовала августейшая чета.

Образцовая семейная жизнь императора и императрицы высоко оценивалась современниками. Иван Сергеевич Тургенев, познакомившийся с ними в Париже в 1879 году, писал: «…они образовали супружество примерное и удивительное по согласию и постоянству привязанности».

Накануне отъезда из Дании в Россию юная принцесса написала императору Александру II: «Я прошу Господа, чтобы он всегда был рядом при исполнении моих обязанностей моей новой Родины, которую я уже нежно люблю». С годами жизни в России Мария Федоровна все более усваивала русский дух, привычки и обычаи страны и все более становилась человеком православного мироощущения.

Высокое религиозное чувство, которым Дагмар прониклась на русской земле, стало неотъемлемой сущностью ее натуры, а Россия стала ее второй родиной. «Можно более чем гордиться от сознания, что принадлежишь к такому великому и прекрасному народу», – напишет она много лет спустя в письме сыну Георгию. Она стала русской императрицей не только по титулу, но и душой.

Всю свою жизнь она жила по законам веры в Бога, в Божественный Промысел. «Это все Божья милость, что будущее сокрыто от нас и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда бы мы не смогли бы наслаждаться настоящим и жизнь была бы лишь длительной пыткой», – писала она накануне своего сорокалетия.

С первых дней пребывания в России цесаревна Мария Федоровна интересовалась русской литературой, музыкой, изобразительным искусством. Оба августейших супруга были художественно одаренными людьми, и их любовь к прекрасному укрепила их брачный союз на долгие годы.

Тринадцатилетнее царствование Александра III и императрицы Марии Федоровны оказалось, по мнению современников, чрезвычайно значительным и благотворным периодом в развитии русской культуры. По словам Александра Бенуа, «оно подготовило тот расцвет русской культуры, который, начавшись еще при Александре III, продлился затем в течение всего царствования Николая II». Значительный вклад был сделан императорской четой в развитие музыкальной культуры. За 1881–1893 годы были поставлены восемь опер П.И. Чайковского, среди которых «Чародейка», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Иоланта».

Поддержку императора и императрицы ощущали также художники и писатели. Ф.М. Достоевский каждое свое новое произведение посылал супружеской чете и находил в них благодарных читателей, И.С. Тургенев отмечал в одном из писем: «Я гораздо лучшего мнения о наших правителях и об их уме и чувстве справедливости».

Взяв за образец датский музей исторических ценностей Росенборг, Александр III создал в России Исторический музей, на открытии которого в мае 1883 года присутствовал вместе с Марией Федоровной.

Чистота, благородство, простота были главными чертами императрицы. Эти качества она передала и своим детям. Витте писал, что он никогда не встречал человека более воспитанного, чем Николай II. Военный министр А.Н. Куропаткин отмечал, что младшая дочь императрицы, великая княгиня Ольга Александровна, была необыкновенно добрым и отзывчивым человеком и много сделала хорошего, будучи сестрой милосердия в годы Первой мировой войны. Полковник Б.В. Никитин, руководивший в марте – июне российской контрразведкой и находившийся вместе с великим князем Михаилом Александровичем в рядах Дикой дивизии, говорил, что Михаил Александрович был «добрым гением для тех, кто просил о помощи». Александр Бенуа даже ставил в упрек Марии Федоровне и Александру III то воспитание, которое они дали детям и особенно наследнику, так как «слишком настойчиво учили их быть прежде всего людьми и слишком мало подготовили их к их трудной, сверхчеловеческой роли».

Заметный след в истории нашего Отечества оставила общественная деятельность императрицы Марии Федоровны, которая в течение всего времени пребывания в России возглавляла Российское Общество Красного Креста, а также различные благотворительные организации и тратила немалые собственные средства на содержание воспитательных домов, приютов и богаделен. В годы Русско-японской и Первой мировой войн под ее началом все женщины Императорского дома принимали участие в организации лазаретов, санитарных поездов, складов белья и медикаментов, приютов и мастерских для увечных воинов и т. д.

Годы Первой мировой войны и революции были самым тяжелым периодом в жизни императрицы Марии Федоровны. Отречение сына Николая II от престола вызвало у нее мучительные переживания: «Он принес жертву во имя спасения своей страны… Это единственное, что он мог сделать, и он сделал это!» Видя, какое огромное горе принесла России Гражданская война с ее бесчисленными человеческими жертвами, в дневнике Мария Федоровна напишет: «Только бы остановить эту жуткую гражданскую войну! Она самое большее из всех зол».

В апреле 1919 года во время вынужденного отъезда в эмиграцию она с горечью восклицала: «Сейчас я испытываю тяжелые, но и к тому же еще и горькие чувства из-за того, что мне таким образом приходится уезжать отсюда по вине злых людей!.. Я прожила здесь 51 год и любила и страну, и народ… Но раз уж Господь допустил такое, мне остается только склониться перед Его волей и постараться со всей кротостью примириться с этим».

Во время эмиграции (1919–1928) Мария Федоровна продолжала оставаться в мыслях со своей покинутой родиной. В письме великому князю Николаю Николаевичу 21 сентября 1924 года императрица высказала свое отрицательное отношение к Манифесту о принятии великим князем Кириллом Владимировичем императорского титула и отождествляла себя с русским народом и церковью православной: «Молю Бога, чтобы Он не прогневался на нас до конца и скоро послал нам спасение путями Ему только известными». Императрица Мария Федоровна умерла 30 сентября (13 октября) 1928 года и была захоронена в Дании.

В начале 2003 года представители семьи Романовых – князья Дмитрий и Николай – обратились к городским властям Санкт-Петербурга с просьбой о перезахоронении праха императрицы Марии Федоровны в Петропавловском соборе рядом с могилой ее супруга императора Александра III. Просьба была поддержана президентом Российской Федерации В.В. Путиным и королевой Дании Маргретой II.

26 сентября 2006 года прах императрицы Марии Федоровны на датском военном корабле «Эсберн Снаре» был торжественно перевезен в Россию.

Часть I
Императрица Мария Федоровна и император Александр Александрович

Глава первая
Датская принцесса Дагмар и цесаревич Николай Александрович

Датская принцесса Дагмар

Дагмар (полное имя Мария София Фредерика Дагмар) была четвертым по старшинству ребенком в семье. Ее отец Кристиан IX, урожденный герцог Шлезвиг-Гольштейн-Сендербург-Глюксбургский вступил на престол в 1853 году после бездетного короля Фредерика VII (1808—1863) и его кронпринца Фердинанда, также не оставившего наследников. Вступлению его на престол предшествовали сложные и долговременные переговоры в обстановке развернувшегося в Дании мощного национал-либерального движения за включение Шлезвига в состав Датского королевства. Кристиан IX был сторонником сохранения государственной целостности. Он выступал за то, чтобы герцогство и королевство имели равные самостоятельные статусы под единым началом. Под давлением национал-либералов Кристиану IX пришлось отказаться от своей идеи и подписать конституцию, общую для Шлезвига и Датского королевства. Возникшая вскоре датско-прусская война привела к тому, что Кристиан IX лишился статуса правящего герцога Шлезвига, Гольштейна и Лауэнбурга, так как эти герцогства перешли под власть Пруссии и затем были присоединены к ней.

Мать Марии Федоровны датская королева Луиза, урожденная принцесса Гессен-Кассельская, племянница короля Кристиана VIII, была высокоодаренной личностью. Она любила музыку и живопись, сама прекрасно играла на фортепьяно и хорошо рисовала. Оставаясь в тени, королева Луиза, интересуясь политикой, влияла на супруга в вопросах выработки позиций и политическим вопросам и поддерживала связи с влиятельными политиками и общественными деятелями Дании и за ее пределами. Большое влияние оказывала она и на своих детей, особенно в выборе ими будущих супругов. В монархических кругах Европы датскую королевскую чету называли «европейскими тестем и тещей». Их старший сын – Фредерик VIII (1843–1912) был женат на шведской принцессе Луизе. Средний сын Вильгельм (1845 – 1913) состоял в браке с великой княгиней Ольгой Константиновной (1851–1926), двоюродной сестрой Александра III, и был на греческом престоле под именем Георга I, младший сын Вальдемар (1859–1939) женился на французской принцессе Марии Орлеанской (1865–1909).

Датский король Кристиан IX с детьми Дагмарой, Вильгельмом и Александрой

Старшая дочь короля и королевы Александра (1833–1925), как часто называл ее отец, «Красивая» – в 1863 году вышла замуж за принца Уэльского, будущего короля Великобритании Эдуарда VII (1841–1910), и стала королевой Англии. Младшая Тюра (1853–1933) – «Добрая» – была замужем за герцогом Кумберлендским Эрнстом Августом (1845—1 923). Среднюю дочь – Дагмар – король Кристиан IX называл «Умною».

Э. Бауман Принцесса Александра в возрасте двенадцати лет и принцесса Дагмар в возрасте девяти лет

В середине XIX века Копенгаген представлял собой типичный средневековый город, обнесенный оборонительным валом, с кривыми узкими улочками и переулками.

В конце столетия во время правления Кристиана IX многое изменилось. В результате широко развернутого градостроительства оборонительные укрепления были снесены, и город быстро застраивался по-новому, появились широкие бульвары и скверы.

Так как шесть детей Кристиана IX и Луизы состояли в браке с представителями королевской Европы, Копенгаген часто посещали визитеры из различных европейских стран, родственники королевской четы. Именно в это время город приобрел интернациональные черты, что способствовало укреплению среди датчан чувства самодостаточности, что было важно особенно после присоединения Прусской трети датской территории.

Дети датского короля Кристиана IX (слева направо): принцесса Дагмар Фредерик, Александра, Тюра, Вильгельм

Датские принцессы Александра, Дагмар, Тюра

Принцесса Дагмар родилась 26 ноября 1847 года в Желтом королевском дворце, находящемся недалеко от дворца Амалиенборг. Ее крещение состоялось 7 марта 1848 года в королевской церкви Слоткиркен.

Детство и юность принцессы прошли в прекрасном дворце Бернсторф, расположенном на севере Зеландии. Школьное образование Дагмар и ее сестры – Александра и Тюра получили дома. Обучение велось лучшими педагогами, большое внимание уделялось изучению языков, в первую очередь, французского и английского. Учительница французского языка принцессы Дагмар стала ее подругой на всю жизнь. Дети учились музыке и рисованию. Известный датский композитор Ф. Кулау и датские художники Бунтзен и И.Л. Йенсен были среди преподавателей королевских детей. Королевский дворец посещал также известный датский писатель сказочник Х.К. Андерсен. Дети очень любили его и с удовольствием слушали его сказки и часто занимались вместе с ним вырезанием бумажных клипов, как правило, героев его сказок.

Датская принцесса Дагмар

1864 год

Дети воспитывались в строгости. Мать и отец старались привить им чувство ответственности в делах. День начинался с холодного душа и утренней гимнастики, а позже все принцессы приобщались к конному спорту. Как Дагмар, так и Александра были прекрасными наездницами. Королева Луиза заботилась о том, чтобы дочери обучались рукоделию и знали, как вести домашнее хозяйство. Одевались принцессы очень просто у домашних портных. Дагмар выросла в тихой спокойной атмосфере любви и радости, вне роскоши и чрезмерного богатства.

Ежегодно вся королевская семья вместе с детьми проводила каникулы в Германии в Румпенхайме, находившемся на реке Мейн, недалеко от Франкфурта. Дедушка королевы Луизы, граф Фредерик Гессен-Кассельский оставил Румпенхаймский дворец в наследство своим детям с тем условием, что они будут ежегодно встречаться и проводить каждое лето в Румпенхайме. С тех пор датские принцы и принцессы встречались здесь со своими двоюродными братьями и сестрами в теплой непринужденной обстановке радости и праздника. Эта традиция инспирировала в дальнейшем встречи у королевской четы во Фреденсборге, которые позже стали традиционными.

Три датские принцессы через всю жизнь пронесли нежную любовь друг к другу и сохранили тесные семейные контакты. Но Александра (Аликс, как ее называли в семье) и Дагмар были особенно близки друг другу. Они часто одевались даже в одинаковые платья, подчеркивая тем самым близость друг другу.

Все дети относились к своим родителям с большим уважением, высоко почитали и ценили их. За любовь и то воспитание, которое они получили у себя на родине в Дании. Они каждый раз с огромной радостью посещали родной Фреденсборг, Бернсторф и Амалиенсборг, где жили их родители.

Наследник российского престола

Великий князь Николай Александрович, старший сын императора Александра II и императрицы Марии Александровны, урожденной принцессы Гессен-Дармштадской, родился 8/20 сентября 1843 года. Он унаследовал от своих родителей физическую красоту, благородство, доброту, высокую культуру, был любознательным, остроумным, замечательно рисовал.

Цесаревич Николай Александрович

Наставник цесаревича филолог, историк литературы, академик Я.К. Грот в своих записках дал следующую характеристику великому князю: «Будущий Наследник обещает чрезвычайно много. Наружность у него приятная. В лице его много сходства с отцом и отчасти с дедом (Николаем I – Ю.К.). Черты лица у него правильные и гармонические, глаза голубые с большой живостью, светлые волосы, коротко остриженные. Нрав Николая Александровича веселый, приветливый, кроткий и послушный. Для своих лет он уже довольно много знает, и ум его развит. Способности у него блестящие, понятливость необыкновенная, превосходное соображение и много любознательности».

Цесаревич Николай Александрович в форме гвардейских стрелков 1863–1864 годы

Воспитание в семье было равно строгим как к старшему сыну, которого в семье звали Никса (Никс), так и к его братьям – Александру, Владимиру, Алексею, Сергею и Павлу. Все братья были очень дружны между собой.

Обширная учебная программа великих князей включала в себя различные области науки, культуры, искусства и была очень насыщенной.

Вставали великие князья в шесть часов утра, в семь – готовили уроки. Ровно в девять часов они шли здороваться с родителями и регулярно совершали утреннюю прогулку с Государем. Занятия с педагогами начинались точно в десять часов утра, и первый урок продолжался до одиннадцати часов. Затем с одиннадцати до двенадцати два раза в неделю они занимались верховой ездой, а четыре раза – гимнастикой и танцами. Свободные часы от спорта посвящались занятиям иностранными языками. В вечерние часы от семи до восьми были часами отдыха, когда великие князья отдыхали, читали. Ровно в восемь и до девяти часов они посещали мать – императрицу Марию Александровну, вели с ней беседы на разные темы, в том числе и религиозные, на которых часто присутствовал и отец – император Александр II. Так заканчивался их день.

Император Александр II с сыновьями Александром, Алексеем и Владимиром

Особенно дружен был цесаревич с великим князем Александром Александровичем. Для него он был не только брат, но и друг и наставник. Историк В.В. Назаревский писал: «Если старший брат восполнял в младшем познание по тем предметам, каких тот еще не изучал, то, в свою очередь, влиял на брата и Александр Александрович своими меткими практическими суждениями, сдерживающими мечтательные увлечения, а в особенности свою поразительную искренностью, твердостью, прямой и кристальной, как выражался цесаревич, честностью своего характера».

После воцарения на престоле Александра II 19 февраля 1855 года Николай Александрович был провозглашен наследником и цесаревичем; был назначен атаманом всех казачьих войск и канцлером Финляндского университета в Гельсингфорсе и зачислен во все полки гвардии.

Цесаревич Николай Александрович 1864 год

Когда великому князю Николаю Александровичу было семнадцать лет, он упал с лошади и повредил себе позвоночник. Существовала и другая версия внезапной болезни, а затем и смерти цесаревича, последовавшей 21 апреля 1865 года. Во время игры с двоюродными братьями цесаревич ушибся об острый угол мраморной мебели. Ни родители, ни врачи не придали тогда этому факту должного внимания. Цесаревич по-прежнему продолжал вести активный образ жизни здорового человека.

В 1861–1864 годах великий князь Николай Александрович совершил большую поездку по России от Петрозаводска до Крыма. В 1864 году князь впервые выехал за пределы России и так больше никогда живым и не вернулся на родную землю. В поездке цесаревича сопровождала большая свита: попечитель старый граф Г.А. Строганов, адъютант полковника О.Б. Рихтер, поручик П. Козлов, прапорщик князь В.А. Барятинский, профессора М.М. Стасюлевич и Б.Н. Чичерин, врач Н.А. Шестов и секретарь канцелярии Ф. Оом.

Первым пунктом путешествия великого князя был Киссинген, где мать цесаревича императрица Мария Александровна находилась на лечении на водах. Цесаревич был приглашен к герцогу Сакс-Веймарскому, чьей супругой являлась великая княгиня Мария Павловна. Ходили даже слухи о возможности женитьбы цесаревича на одной из дочерей герцога. Однако сердце великого князя было уже занято Дагмар, чей образ он носил уже в своем сердце.

В то время между Данией и Пруссией шла война, и цесаревич остановился в Схевенингене близ Гааги. Мать нидерландской королевы София – великая княгиня Екатерина Павловна, принцесса Вюртенбергская, была двоюродной сестрой Александру II.

Визит в Данию. Встреча с Дагмар. Помолвка

Летом 1864 года наследник российского престола приехал в Данию. Цель его поездки была познакомиться с датской принцессой Дагмар, которая очень понравилась его отцу Александру II во время его прошлого визита в Данию. При первом же знакомстве Дагмар или, как ее называли в Дании, Минни (маленькая) произвела неотразимое впечатление на молодого князя. Она была чарующим созданием. 24 августа / 5 сентября 1864 года в письме к матери, императрице Марии Александровне, он рассказывал о Дагмар и о том впечатлении, которое она произвела на него. «… Если бы Ты знала, – писал Николай Александрович, – как я счастлив: я влюбился в Dagmar. Не бойся, что эта так скоро, я помню твои советы и не могу решиться скоро. Но как же мне не быть счастливым, когда сердце говорит мне, что я люблю ее, люблю горячо… Как мне описать ее, Она так симпатична, проста, умна, весела и вместе застенчива. Она гораздо лучше портретов, которые мы видели до сих пор. Глаза ее говорят за нее: такие добрые, умные, бойкие глаза».

Цесаревич принял решение сделать предложение датской принцессе. Для получения согласия родителей он тут же отправился в Дармштадт на родину своей матери и императрицы Марии Александровны, где в ту пору в августе 1864 года она находилась со своим мужем императором Александром II. Родители, желавшие этого союза, тотчас дали свое согласие.

Как Дания, так и Россия были заинтересованы в этом брачном союзе. В обеих странах браку придавали и определенное политическое значение. В результате датско-прусской войны, закончившейся для Дании потерей герцогств Шлезвиг, Гольштейна и Лауэнбурга, датское королевство хотело установления дружественных отношений с великой державой, которая могла бы помочь Дании умерить аппетиты Пруссии. Россия же на протяжении многих лет была заинтересована в том, чтобы вход в Балтийское море и выход из него оставались свободными и чтобы проливы Эресунд и Большой и Малый Бельт находились бы под контролем Дании. Поэтому подобный династический брак приветствовался в обеих странах.

В Дармштадте цесаревич провел с родителями несколько дней. Он не мог представить себе, что в последний раз в жизни находится с родными ему людьми, в привычной для него дворцовой среде. Мысли о здоровье, которые мучили его, исчезли. Он был влюблен и чувствовал себя бодрым и здоровым, но чрезвычайная бледность свидетельствовала об обратном.

А. Хунуэс

Принцесса Дагмар

В эти дни состоялся его разговор с молодым князем В.П. Мещерским, который специально приехал из Англии, чтобы поздравить цесаревича с помолвкой. «Могу сказать, что я предчувствую счастье, сказал цесаревич князю Мещерскому. – Теперь я у берега; Бог даст, отдохну и укреплюсь зимою в Италии; затем свадьба, а потом новая жизнь, семейный очаг, служба и работа… Пора… Жизнь бродяги надоела… В Схевенингене все черные мысли лезли в голову. В Дании они ушли и сменились розовыми. Не ошибусь, если скажу, что моя невеста их мне дала. С тех пор я живу мечтами будущего… Мне рисуется наша доля и наша общая жизнь труда и совершенствования… В Схевенингене мы пережили дурные дни. Даст Бог, начнем переживать лучшее». Мещерский в ответ признался, что, по его мнению, везде за границей лучше, чем у нас в смысле порядков и людей. На это цесаревич ответил, что, по его мнению, у России вся будущность впереди. «Здесь в Европе лето, а в России – весна с ее неурядицами, но и с ее надеждами, с ее первыми отпрысками пробуждающейся жизни». Мещерский указал на то обстоятельство, что в России нет государственных людей. «Это правда, ответил цесаревич, – но до известной степени, мне кажется, что люди есть, а только их не ищут. Сколько людей, людей и дельных, и интересных нам пришлось видеть в прошлом году во время нашего путешествия по России. Я, например, думаю, что если земские учреждения пойдут у нас с толком, то получится отличная школа выработки людей».

Принцесса Дагмар и цесаревич Николай Александрович

1864 год

«Вот дайте мне только жениться, – продолжал цесаревич. – Как бы то ни было, а до сих пор и я жил за китайской стеной. Мы выезжали в свет в эту зиму с Сашею, а много ли толку было, Все сплетни, да сплетни… А когда я женюсь и у меня будет свой дом, китайская стена провалится, и мы будем искать и принимать людей… Некоторые говорят, что людей создает конституционный образ правления. Я об этом не раз думал и ни с кем не разговаривал. По-моему, вряд ли это верно… Посмотрите век Екатерины… Ведь это был век богатейшими людьми, не только у нас, но сравнительно во всей Европе. Возьмите эпоху Николая I. Сколько людей замечательных он вокруг себя создал… Во всяком случае, это доказывает, что образ правления тут ни при чем. Это мое твердое убеждение. И я надеюсь, что никто меня в этом отношении не разубедит. Мне представляется, что неограниченный монарх может гораздо более сделать для блага своего народа, чем ограниченный, потому что в каждой палате гораздо более интересов личных и партийных, чем может их быть в самодержавном государстве».

Находясь в Дармштадте цесаревич в один из дней вновь почувствовал резкую боль в спине. После несчастного случая 1860 года это был уже третий болевой приступ, но на этот раз боль была уже значительно сильнее, чем прежде. И на этот раз, не смотря на этот сигнал, ни сам цесаревич, ни его родители, ни врачи, окружавшие его, вновь не придали этому факту должного значения. Уже на следующий день после приступа сильнейшей боли он с семи утра до шести часов вечера верхом сопровождал своего отца в Потсдам на военные маневры.

15 сентября 1864 года великий князь Николай Александрович возвратился в Копенгаген. Теплым осенним днем 16 сентября 1864 года в парке дворца Фреденсборг между цесаревичем и Дагмар состоялось объяснение. Датская принцесса, находившаяся во власти необыкновенного обаяния русского князя, согласилась стать его женой.

Старинная королевская резиденция Фреденсборг, хранившая многие тайны датских королевских семей, стала и для Дагмар тем благословенным местом, где Господу было угодно благословить союз этой молодой прекрасной пары. Дагмар не знала тогда, что через два года здесь же, во Фреденсборге, но уже при иных обстоятельствах, она получит другое, второе в своей жизни, предложение о замужестве, но уже от младшего брата Никсы великого князя Александра Александровича.

Принцесса Дагмар цесаревич Николай Александрович в кругу близких родственников принцессы Замок Фреденсборг, 1864

На этот раз цесаревич Николай Александрович провел в Дании две недели. Теперь уже – со своей нареченной невестой. Большую часть времени они находились во Фреденсборге и в Бернсторфе. Замок Фреденсборг, являвшийся главной летней резиденцией датской королевской семьи был живописно расположен на озере Эсрум-Се в Северной Зеландии. Он был построен в стиле французского барокко при короле Фредерике IV в XVII столетии. Вся дворцовая композиция была воздвигнута в 1720—1 726 годах по проекту датского архитектора Кригера. Окруженный огромным обширным парком, включавшим в себя прекрасные скульптурные композиции, исполненные при участии знаменитых датских мастеров, он оказывал чарующее впечатление на всех, кто его посещал.

Молодая пара была очень счастлива. Часами Дагмар и Николай бродили по огромному тенистому парку, совершали лодочные прогулки, сидели и долго-долго беседовали в тени вековых буков. Молодой русский князь мило рассказывал датской принцессе о своей далекой родине, которую он очень любил, а Дагмар о своей загадочной стране викингов, их далеких прошлых походах.

Цесаревичу очень хотелось больше рассказать Дагмар о России, чтобы со временем она могла полюбить ее. 24 сентября 1864 года в очередном письме своему отцу цесаревич писал: «Ближе знакомясь друг с другом, я с каждым днем более и более ее люблю, сильнее к ней привязываюсь. Конечно, найду в ней свое счастье; прошу Бога, чтобы она привязалась к новому своему Отечеству и полюбила его так же горячо, как мы любим нашу милую Родину. Когда она узнает Россию, то увидит, что ее нельзя не любить. Всякий любит свое отечество, но мы, русские, любим его по-своему, теплее и глубже, потому что с этим связано высоко религиозное чувство, которого нет у иностранцев и которым мы справедливо гордимся. Пока будет в России это чувство к Родине, мы будем сильны. Я буду счастлив, если передам моей будущей жене эту любовь к России, которая так укоренилась в нашем семействе и которая составляет залог нашего счастья, силы и могущества. Надеюсь, что Dagmar душою предастся нашей вере и нашей церкви; это теперь главный вопрос, и, сколько могу судить, дело пойдет хорошо».

Здесь во Фреденсборге Дагмар и Никса впервые поцеловались. Счастливый молодой князь написал тогда своему отцу: «Dagmar была такая душка! Она больше, чем я ожидал; мы оба были счастливы. Мы горячо поцеловались, крепко пожали друг другу руки, и как легко было потом. От души я помолился тут же мысленно и просил Бога благословить доброе начало. Это дело устроили не одни люди, и Бог нас не оставил».

На одном их оконных стекол дворца Фреденсборг жених и невеста начертали свои имена: Дагмар и Никса.

Принцесса Дагмар и цесаревич Николай Александрович после обручения Почтовая открытка 1864 год

После сватовства Николая Дагмар писала брату Вильгельму: «О, как благодарна я Господу за его милость ко мне; я молюсь теперь только о том, чтобы он ниспослал мне силы и дал возможность сделать его, возлюбленного Никсу, таким счастливым, каким я желаю ему быть от всего сердца, и стать достойной его. Ах, если бы ты только видел и знал его, то мог бы понять, какое блаженство переполняет меня при мысли, что я могу назвать себя его невестой».

О помолвке было объявлено официально в тот же день. Дагмар получила от цесаревича в подарок жемчужное ожерелье. Королевская чета устроила большой праздничный обед, на котором все пили шампанское и произносили много хороших тостов. Во время обручения произошел довольно курьезный случай, который описал в своих мемуарах граф Шереметев. Командир яхты «Штандарт» Д.З. Головачев, присутствовавший за праздничным столом, обращаясь к королю Кристиану IX, сказал: “Sire, le vin est aigre” (Сир, вино горько! – франц.). «Его не поняли. Тогда он настойчиво повторил: “le vin est aigre” (Вино горько! – франц.) и, несмотря на все знаки цесаревича Николая, не хотел угомониться. Король Кристиан IX уже собирался обидеться, когда ему шепнули, что это коренной русский обычай». Молодые публично поцеловались.

Копенгаген ликовал, всюду зажигались фейерверки. Почетными гостями на празднике был принц Уэльский, будущий английский король Эдуард VII, тогда жених старшей сестры Дагмар Александры. Свадьбу Никсы и Дагмар решено было отложить до возвращения цесаревича в Санкт-Петербург, дня рождения цесаревича – 8 сентября.

Болезнь цесаревича

Полный радостных чувств, цесаревич направился к матери в Ниццу. Его путь лежал через Южную Германию, Тироль и Италию. 30 октября он прибыл в Венецию, где находился две недели и посетил все музеи и театры, а затем из Милана отправился в Турин, в резиденцию короля Виктора Эммануила, который в честь цесаревича устроил большой праздничный обед. 11 ноября он посетил Геную, а 13 ноября приехал в Ниццу. Это был его первый визит, и он с большим интересом изучает все достопримечательности города. На вилле Вермонт он встретился со своей матерью. Забыв о прежних недомоганиях, он без отдыха 21 ноября на корвете «Витязь» из Вильфранша едет в Ливорно, а на следующий день через Пизу – во Флоренцию. В поезде ему снова становится плохо. Он чувствует резкую боль в спине и, поддерживаемый своими спутниками, с трудом добирается до гостиницы. На другой день, когда боль отступает, он едет в картинную галерею. Но не выдерживает этой поездки и затем шесть недель проводит в постели. В области позвоночника появляется большая опухоль. Врачи ставят диагноз: «Нарыв в спинных мышцах». Сам цесаревич считает, что у него сильный люмбаго. 22 ноября (4 декабря) 1864 года в письме из Флоренции одному из своих воспитателей и учителей Н.П. Литвинову Николай Александрович писал:

«…Наконец я приехал во Флоренцию как нарочно, чтобы снова схватить сильный lumbago, который меня держит взаперти более недели. Несносно, до сих пор почти ничего не видел здесь. Но что всего досаднее, это то, что мы не можем ехать в Рим, куда меня, да и всех нас, давно тянуло.

Стоит ехать в Италию и не видеть Рима. Вы не удивитесь, если я скажу Вам, что скучаю и с охотою вернулся бы в Россию на зиму. Хочется домой, и это чувство, я думаю, весьма понятно. Мысль так долго оставаться за границей мне просто неприятна. Тянет на родину. Но, даст Бог, вернусь к Вам, и не один, а с будущей женою, которую прошу любить и жаловать.

До свидания, Николай Павлович. Крепко жму Вам руку. Не забывайте любящего Вас.

Николай».

1 января 1865 года, преодолевая недуг, цесаревич едет в Ливорно, а оттуда на корвете «Витязь» – в Ниццу, где останавливается на вилле Дисбах. Боли усиливаются, и великий князь, которого никак не устраивает постельный режим, вынужден совершать свои вояжи и прогулки только в коляске и часто согнувшись. Будучи оптимистом по натуре, он старается казаться веселым. По странному стечению обстоятельств наблюдавшие его врачи, как русские, так и заграничные знаменитости, в первую очередь французские О. Нелатон и А.Ф. Рейер, посланные Наполеоном III, уверяют императрицу Марию Александровну, что у ее сына ревматизм. Другого мнения придерживается попечитель великого князя старый граф С.Г. Строганов: он считает диагноз врачей ошибочным.

Несмотря на внешне легкомысленное отношение к своей болезни, цесаревич в глубине души уже в те дни понимает всю серьезность своего состояния. Об этом, в частности, свидетельствует разговор, который состоялся между ним и его спутниками во время одной из прогулок в Долине цветов. Опираясь на трость и с трудом преодолевая боль в позвоночнике, цесаревич сказал: «Вы, наверно, удивляетесь, что я сам редко говорю о моей невесте… А ведь вы знаете, как я ее люблю, но это слишком интимные чувства. Малейший разговор о ней может меня задеть…»

28 января 1865 года французские врачи, настаивавшие на диагнозе «ревматизм», прописали цесаревичу паровые бани и лечение на водах в Баньер-де-Люшон. Иного мнения придерживался итальянский профессор Бурчи, считавший причиной заболевания воспаление спинного мозга. Российские врачи Н.А. Шестов и К.К. Гартман приняли диагноз французов – ревматизм и легкий приступ малярии. Эти разногласия в диагнозе между французскими, итальянскими и российскими врачами оказались для больного роковыми.

Заблуждение врачей было настолько велико, что и придворные, и родители наследника были полностью дезориентированы. Врачи не давали императору и императрице никакой точной информации о состоянии больного и продолжали считать, что у цесаревича нет ничего серьезного и через некоторое время он будет абсолютно здоров. Дело дошло даже до того, что в конце февраля один из членов свиты, некий Владимир Скарятин, был отправлен в Копенгаген для обсуждения с родителями принцессы Дагмар вопроса подготовки свадьбы и прибытия принцессы в Ниццу. Также было принято решение, что она прибудет в Ниццу вместе со своей матерью.

Газета «Русский инвалид» в своем коммюнике по поводу здоровья наследника в эти дни отмечала, что ее императорское величество императрица, встревоженная длительностью ревматических симптомов его императорского высочества великого князя и наследника, теперь совершенно не волнуется, поскольку мнение французских врачей профессоров Рейера и Нелатона подтверждает тот факт, что состояние великого князя не представляет опасности.

13 февраля цесаревич получил из Санкт-Петербурга от своего любимого брата Саши письмо, в котором брат просил простить его за причиненные ему огорчения:

«Милый брат Никса, благодарю тебя очень за твое милое письмо, полученное на той неделе. Прости, что не отвечал тогда же, но я писал Мама…

Потом пост, покаяние, вспоминание всех грехов на исповеди и потом чудная минута причащения. Милый мой друг, при этом случае прошу у тебя от всего сердца прощения, если я когда-нибудь причиню тебе какое-нибудь огорчение. Надеюсь, что мы не имеем ничего дурного друг к другу, и я одного прошу у Бога – это то, чтобы мы всегда оставались в тех отношениях друг к другу, как прежде и в настоящую минуту. Не говорю о том, как я сожалею, что мы должны только мысленно обняться, а не на деле.

Грустно, очень грустно будет говеть в разлуке с душкой Ма, с тобой, милый мой друг, с маленькими, как вас будет недоставать в нашей милой церкви. Вспомни обо мне, когда будут петь „Ныне силы небесные с нами невидимо служат". Когда это поют, я готов плакать как ребенок, так на меня действует этот напев. Когда слышишь эту песню, невозможно, чтобы не пришло желание достойно причаститься.

Итак, еще раз прости меня, милый брат, за все. Целую тебя крепко, Мама, сестру и братьев тоже. Непременно буду писать Мама завтра в понедельник по почте.

Твой друг и брат Саша».

Дезориентирована в отношении диагноза цесаревича была и датская королевская семья. Согласно информации, которая поступала в Данию, в частности через письма цесаревича Дагмар и императрицы Марии Александровны королеве Луизе, никто не мог предположить, что состояние здоровья Никсы столь критическое и что он смертельно болен. Об этом свидетельствует письмо королевы Луизы императрице Марии Александровне, направленное ею 26 февраля 1865 года из Фреденсборга. Из него явствует, что король и королева Дании жили в преддверии скорой свадьбы своей дочери. Королева Луиза писала императрице:

«Мое сердце переполнено чувствами, и мои мысли теперь обращаются к Вам, моя дорогая сестра и кузина, к Вам, кто скоро будет вместо меня рядом с моим дитя. Вы ответили мне такими сердечными и добрыми словами, что я не могла читать без слез Ваше письмо, за которые благодарю Вас от всего сердца. Когда придет время отдавать Вам Вашу дочь за того, кого она полюбит, в семью, которую она должна будет полюбить, только тогда Вы поймете все, что я чувствую сейчас: счастье, смешанное с грустью, которую невозможно вынести при одной мысли, что это ее (Дагмар – Ю.К.) последний праздник at home (дома (англ.) – Ю.К.) на родине, в своей семье, из которой уже двое вылетели, оставив здесь безграничную пустоту. Ваше письмо, написанное сочувственными словами, наложило смягчающий бальзам на кровоточащую рану в моем сердце. Эти слова могут исходить только от матери, я их так хорошо понимаю. Они мне так хорошо знакомы, что я могу лишь благодарить небо за будущее моей дочери.

Позвольте нам так думать, дорогая сестра и кузина, мы столько страдали и столько еще будем страдать, что мысль о предстоящем расставании, когда необходимость разлучит нас с нашим солнечным лучиком, кажется нам невероятной. Минни нас радует своей веселостью, и мое утешение в ее сочувствии и понимании нашей печали; у нее характер более серьезный, чем у ее сестры. Как показало время, к тому же она еще и мой большой друг. Она любит милого Janitcheff (Янышев Иоанн Леонтьевич, протопресвитер, учитель и наставник Дагмар – Ю.К.) сердцем, и я могу Вам процитировать ее слова о том, что он указал ей путь, который, как она мне вчера сказала, “единственно верный”. Я возблагодарила Бога и хочу, повторяя эти слова, доставить Вам удовольствие. Не бойтесь, что она не сразу и не совсем приспособится к Вашей жизни, позвольте ей сохранить свою натуру и простодушие. Она последует Вашему примеру с любовью и добротой и, прекрасно им ведомая, не останется чужой в Вашей семье, которую она уже любит всем сердцем, а делить власть в семье вещь для нее невозможная, так как ее любовь к России уже пустила корни в ее сердце, таком чистом и горячем. Она учится с яростью, если так позволительно сказать, произносить русские слова, довольно трудные для иностранки, но ее учителя полны надежды, что она вполне преуспеет уже через несколько месяцев.

Будьте так любезны поскорее дать мне знать о планах на будущее, чтобы мы, в свою очередь, смогли бы ответить на Ваши пожелания. Не сомневаюсь, что мы достигнем полного согласия. С тысячью благодарностей за поздравления нашей дочери и с уверениями в высоком уважении от Короля, я прошу Вас считать меня Вашей преданной сестрой и кузиной.

Луиза».

Находившийся в Санкт-Петербурге Александр II до определенного времени доверял диагнозу французских врачей. Он даже собирался поехать в Баден, где намеревался встретиться с цесаревичем. Братья цесаревича, в частности великий князь Александр Александрович, также были уверены, что болезнь брата не настолько серьезна и что скоро он поправится.

Однако вскоре отношение Александра II к болезни сына резко изменилось, особенно после того, как он прочел отчет итальянского профессора Бурчи и выслушал мнение петербургского врача великого князя доктора Здекауэра, который поделился с императором своими опасениями по поводу болезни наследника, согласившись с точкой зрения итальянского врача.

В марте 1865 года состояние цесаревича резко ухудшилось. Усилились боли в голове и спине. Он переехал на виллу Бермон, подальше от моря, но 13 марта, несмотря на плохое самочувствие, присутствовал на празднике егерей Императорской гвардии, на конкурсе стрельб, где, невзирая на боли в позвоночнике, раздавал призы, сидя в коляске. Пока стояли теплые дни, цесаревич старался держаться и не показывать окружающим свое ухудшающееся состояние. Он был человеком воли и не хотел отягощать своих спутников жалобами и стенаниями. На Масленицу он даже поехал смотреть карнавальную процессию из окон помещения, нанятого на Корсо. Увидевшие его были поражены его худобой, слабостью и бледностью.

В письмах же к отцу цесаревич уверял, что чувствует себя гораздо лучше. Об этом свидетельствуют письма Александра II Марии Александровне от 4, 12 и 18 февраля 1865 года.

Приезд в Петербург в марте 1865 года секретаря цесаревича Оома, его заявление, что цесаревич «тает как свеча», что силы к нему не возвращаются, лечение врачей Нелатона и Рейера совершенно не помогает, а диагноз профессора Бурчи абсолютно не совпадает с мнением французских врачей, заставили императора серьезно задуматься о болезни наследника.

26 февраля 1865 года, в день рождения своего второго сына, великого князя Александра Александровича, Александр II поздравлял супругу с праздником их «дорогого двадцатилетнего мальчика». «Да сохранит нам его Господь, – писал он, – с его столь чистым сердцем и да сделает его достойным его возраста и положения. Как грустно, что мы не можем вместе справить его совершеннолетие сегодня».

В первой половине марта известия из Ниццы о здоровье цесаревича приходили еще сравнительно утешительные. Когда в субботу 27 марта в Ниццу из Петербурга возвратился Федор Оом, Николай Александрович подробно расспрашивал его о том, что происходит в столице и как поживают братья. Оом отвечал, что всех братьев и особенно Александра Александровича огорчает его болезнь, на что цесаревич ответил: «За брата Сашу я не боюсь – это душа чистая и прозрачная, как кристалл». Весть о том, что на Пасху он приедет в Ниццу, страшно обрадовала цесаревича.

Не веря в успокоительные сообщения о состоянии наследника, Александр II принимает решение поехать в Баден, где намеревается встретиться с супругой и пригласить туда невесту цесаревича, чтобы познакомиться с ней. «Ты поймешь, милый друг, – писал он жене, – в какой степени я счастлив предстоящему скорому свиданию с надеждою провести с тобой день моего рождения. Итак, я желал бы приехать в Баден или в один день с тобою, или на другой день после тебя».

Государь поручил гофмаршалу двора цесаревича Владимиру Скарятину, который должен был через Копенгаген возвратиться из Ниццы в Петербург, переговорить по этому вопросу с датским королем Кристианом IX и королевой Луизой. Скарятин успешно выполнил возложенную на него миссию, и 19 марта 1865 года Александр II писал императрице Марии Александровне: «Сегодня я был обрадован свиданием со Скарятиным, который счастливо, хотя и не без труда, возвратился из Копенгагена с присланным письмом ко мне от Минни, совершенно его очаровавшей. Она пишет мне то же, что написал Скарятин Никсе из Берлина, а именно, что, сообразуясь с моим желанием, родители ее согласны отправить ее к тебе одну, то есть в сопровождении одной дамы и одного кавалера, в Баден, чтобы там провести с нами две недели, и это доставит нам величайшую радость. Она надеется, как и я, увидеть нашего Никсу, лишь бы только врачи этому не воспротивились. Скарятин присовокупляет, что позднее, то есть перед отъездом твоим в Россию, королева желала бы сама привезти ее к тебе, куда бы ты ни пожелала в Германии, и доверить тебе ее окончательно, только не в Берлине, что совершенно понятно и никогда нам не приходило в голову. Таким образом, мы можем быть вполне довольны результатом поездки Скарятина, потому что это отвечает всему, что мы только можем желать».

31 марта 1865 года великий князь Александр Александрович писал цесаревичу из Петербурга в Ниццу:

«Милый брат Никса! Давно что-то не получал я от тебя писем. Грустно будет завтра причащаться, так нас мало. Ты знаешь, что мы едем с Папа́ в Баден, где встретимся с душкой Ма, и я надеюсь познакомиться с твоею Минни. Жаль, если ты не сможешь приехать тоже в Баден. Но я все-таки надеюсь тебя увидеть и приехать к тебе, где бы ты ни был. Но я надеюсь, что это произойдет в Бадене! Но прежде всего надо тебе хорошенько подлечиться, чтобы зараз кончить с этой несносной болезнью. Потом будет хуже, если ты теперь не отделаешься от нее. Все, что я теперь желаю, чтобы Бог тебя подкрепил терпением, потому что я очень хорошо понимаю, как тебя тянет к твоей невесте. Но так как это в твоем теперешнем положении невозможно и думать – ехать на север, но я надеюсь, что ты перенесешь эту неприятность с полным терпением.

Теперь позволь мне поздравить тебя с наступающей Пасхой и мысленно поцеловать тебя трижды. Надеюсь, что на будущий год мы проведем этот великий праздник веселее, чем этот год. Поздравляю тоже всех твоих спутников. Прощай, милый душка Никса, обнимаю тебя что есть мочи, и так я надеюсь, что до свиданья, но где не знаю. Твой брат и друг

Саша».

Однако планам императора и императрицы не суждено было сбыться. «Твоя сегодняшняя телеграмма, – писал император государыне несколько дней спустя, – навела на меня еще большую грусть, потому что я питал надежду повидаться с нашим бедным Никсой в Бадене, а теперь я вижу, что должен отказаться от нее. Я не могу утешиться, и это обстоятельство значительно уменьшает предстоящую мне радость познакомиться с его невестой в его присутствии. Признаюсь тебе в первый раз, что болезненное состояние, которое, судя по твоей последней телеграмме, непрерывно усиливается, начинает серьезно меня беспокоить. Гартман пишет мне, что он всегда был того мнения, что ниццкий воздух не мог быть полезен его расстроенным нервам. В таком случае, почему же он не настоял раньше о переезде его в другое место? Это только убеждает меня лишний раз в том, что медики, когда они сами не знают более, что делать, приписывают климату состояние своего пациента, другими словами, что они в важных случаях только доказывают свою некомпетентность. Ты поймешь, с каким нетерпением я буду ждать, что вы решите о месте его лечения, как и о том, где он проведет время прежде, чем начать его».

29 марта 1865 года в новом письме государыне Александр II сообщал о своем решении направить в Ниццу доктора Здекауэра: «Из твоей сегодняшней телеграммы я усматриваю, что Никсе лучше, но что он очень слаб. Дай Бог, чтобы эти новые беспокойства не повлияли на твое здоровье и не помешали тебе уехать из Ниццы, как ты на это рассчитываешь. Неизвестность и туманность, признаюсь, тяготят меня».

На другой день императрица сообщила о переезде цесаревича на виллу Бермон. 31 марта из письма Марии Александровны государь узнал о резком ухудшении состояния наследника и в этот же день писал жене: «Твой курьер снова приехал в ту самую минуту, когда мы садились за стол с тремя мальчиками. Известия о Никсе привели меня в отчаяние, и по сообщении их братьям все мы четверо не могли удержаться от рыданий, в особенности Саша. Увы! Я вижу, что сохранил иллюзию о его (Никсы – Ю.К.) положении, надеясь увидеть его в Бадене вместе с невестой. Новый фазис этого болезненного состояния остается для меня необъяснимым, тем более что оба врача говорят о его болезни лишь как о простуде, не придавая ей никакой важности. Между тем я вижу, что состояние это продолжается целую неделю. Это, право, ужасно! Посылая мне отзывы парижских медиков, Строганов прибавляет, что он желал бы увезти его из Ниццы 6 (18) апреля. Надеюсь, что, узнав с тех пор о присылке Здекауера, они не уедут раньше его приезда. Я хотел бы также решить вопрос о времени свадьбы лишь после того, как он выскажет свое мнение, хотя я уже начинаю опасаться, что придется отказаться от наших планов на август месяц. В таком случае я разделяю твое мнение, что нужно будет оставить невесту у ее родителей, хоть и не скрываю от себя всех неудобств такого решения. Впрочем, у нас будет еще время переговорить об этом на словах…»

В Великую пятницу государыня шлет срочную телеграмму мужу с просьбой отправить в Ниццу великого князя Александра Александровича, которого очень хочет видеть цесаревич.

4 апреля после торжественной заутрени в Большой церкви Зимнего дворца государь писал своей супруге: «Поручаю тебе доброго Сашу, который привезет тебе это письмо. У него золотое сердце, и ты можешь сказать ему, что я писал тебе, что был очень доволен им за все это время, и более всего в Страстную неделю, а именно за участие его и преданную дружбу к несчастному больному брату…» Великий князь Александр Александрович выехал из Петербурга в Светлое Христово Воскресенье в десять часов утра.

6 апреля состояние цесаревича резко ухудшилось. Появился жар, больной стал жаловаться на боль в глазах, тошноту, рвоту. Врачи пытались скрыть правду о резком ухудшении его состояния от императрицы Марии Александровны. В Санкт-Петербург императору была отправлена телеграмма, и император принимает решение срочно выехать в Ниццу вместе с доктором Здекауэром и графом Перовским.

Первый день Пасхи принес утешительное известие: цесаревич хорошо спал. Однако на следующий день снова произошло ухудшение состояния больного: ночной приступ привел к тому, что вся правая сторона на несколько часов потеряла чувствительность.

8 апреля на совете врачей венский профессор Рехберг впервые произнес действительный диагноз: «Meningitis cerebro-spinalis». Позже при вскрытии диагноз подтвердился, но с уточнением «tuberculosis». На современном языке это означало, что у наследника был остеит позвонков с образованием нарыва. Костный некроз достиг мозговой оболочки и привел к смерти вследствие туберкулезного менингита.

Великий князь Александр Александрович прибыл в Ниццу с доктором Здекауэром и немедленно поехал к больному. Когда они вошли, цесаревича осматривал врач, но он увидел любимого брата в зеркале за ширмой и проговорил: «Саша, Саша! Что ты тут делаешь? Быстро подойди и поцелуй меня».

Следующие дни прошли более или менее спокойно. Цесаревич находился в полудремотном состоянии, но при малейшем шуме просыпался. Ум его был, однако, ясен, память тоже.

Император Александр II со своими младшими сыновьями мчался на другой конец Европы, чтобы успеть застать в живых умирающего сына. В Берлине на вокзале его встретил император Вильгельм, в Париже – император Наполеон, оба они выразили свое глубокое соболезнование. В Дижоне в поезд императора пересели спешившие в Ниццу к одру умирающего датская королева Луиза и невеста цесаревича Дагмар, а также наследный датский принц Фредерик в сопровождении генерала Оксхольма, графиня де Ревентлов и мадемуазель Д’Эскаль. Вместе с Александром II ехал врач Ф.Я. Карель и другие.

10 апреля в 2 часа дня царский поезд прибыл в Ниццу. Вот как описывал эту сцену историк С.С. Татищев: «Среди встречавших мгновенно воцарилась глубочайшая тишина. Во главе их стояли государевы дети: великие князья Александр, Сергей и Павел и великая княжна Мария. Императрицы не было. Она не имела силы оторваться от болезненного одра возлюбленного сына. Император стоял у окна вагона бледный, взволнованный. При выходе его на площадку ему подали записку от государыни. Вслед за ним вышла принцесса Дагмар, молодое грустное лицо которой – по свидетельству очевидцев – разрывало душу».

Императрица Мария Александровна не отходила от сына. Теперь она уже сама понимала весь трагизм положения. Цесаревича, несмотря на нестерпимые боли, которые он испытывал, по настоянию матери усадили в кресло для принятия Святых Тайн. Священник Прилежаев был поражен необыкновенным поведением умирающего: он был спокоен, мужествен и воспринимал судьбу как… данность. Священник все время повторял: «Этот молодой человек – святой».

Смерть Никсы

10 апреля в 2 часа 30 минут приехал император Александр II, ему сказали, что положение безнадежное. Император и императрица вместе пришли в покои сына, но отец остался за ширмой. Когда мать подошла к сыну, тот вдруг сказал ей: «Бедная Ма, что с тобой будет без твоего Никсы?» Он уже хорошо осознавал ситуацию и свое состояние. Мать, еле сдерживая слезы, сказала сыну, что его ожидает большая радость. Цесаревич понял, что приехал отец. Император вышел из-за ширмы, подбежал к умирающему, опустился на колени и, еле сдерживая слезы, стал целовать несчастному руки.

Через некоторое время в комнату цесаревича вошла принцесса Дагмар. Наследник был в ясном уме и, узнавая всех окружавших его людей, обращаясь к императрице, он сказал: «Какая она прелестная, не правда ли?» Дагмар, несмотря на свой юный возраст, умела владеть собой. Сдерживая постоянно наворачивающиеся на глаза слезы, она молилась про себя, поправляла цесаревичу подушки, гладила и целовала его руки. В какой-то момент, когда оба очень близких и дорогих ему людей – брат Александр и невеста Дагмар – оказались рядом с ним, цесаревич долго и задумчиво держал в одной руке руку невесты, а в другой – брата. Казалось, он о чем-то спокойно мечтал, улыбаясь. Он нежно обнял Александра Александровича, посмотрел с кроткой улыбкой на других и сказал: «Прощайте». Потом, обращаясь к государю и указывая на своего любимого Сашу, произнес: «Славный человек, берегите его».

Пятьдесят четыре года спустя, перенеся много горя и несчастий на русской земле, на пути из России в Англию Мария Федоровна 12 апреля 1919 года сделала в своем дневнике следующую запись: «Смерть Никсы 54 года назад. Незабвенный Никса до последнего вздоха держал мою руку в своей руке…»

Прошла суббота, и наступило воскресенье, последний день жизни великого князя Николая Александровича. Последние часы и кончина цесаревича подробно изложены в «Записках» баронессы М.П. Фредерикс (фрейлина императрицы Марии Александровны – Ю.К.), в воспоминаниях Ф. Оома, в дневниках воспитателя цесаревича генерал-лейтенанта Н.П. Литвинова и с их слов изложены С.С. Татищевым в его монографии «Детство и юность великого князя Александра Александровича».

Все члены царской семьи – император и императрица, братья Александр, Владимир, Алексей, Павел – стояли вокруг постели, молились и плакали. Неожиданно для всех Мария Александровна резко поднялась, подошла к великому князю Александру Александровичу, обняла его и, рыдая, сказала: «Бедный Саша». Теперь она окончательно поняла, что великий князь Александр Александрович становится наследником престола. За Марией Александровной поднялся с колен Александр II и тоже благословил великого князя Александра Александровича.

Императорская семья у постели умирающего цесаревича Николая Александровича Вилла Бермон, Ницца, апрель 1865 года

Баронесса М.П. Фредерикс в своих воспоминаниях писала: «Минута была до того потрясающая, что священник и мы, все присутствующие, рыдали, не имея силы удержаться». Цесаревич еще раз поцеловал Дагмар и что-то ей тихо сказал. После того как причастие закончилось, все присутствующие вышли из комнаты. Остались только император и императрица, великий князь Александр Александрович и Дагмар. Цесаревич Николай Александрович ненадолго заснул, но вскоре начал бредить. Когда император Александр Николаевич вновь подошел к сыну, он пришел в себя, с нежностью протянул к отцу руки и как бы успокоился. Доктора стали настаивать, чтобы больного оставили одного в надежде, что он уснет. Все родные вышли в соседние комнаты, где бедная мать уже не могла сдерживать рыдания.

Приехавший из Вены доктор Опольцер, как и Карель, диагноз Здекауэра подтвердил, но помочь больному врачи были уже бессильны. 11 апреля в 11 часов вечера началась агония. Вся царская семья вошла к умирающему. Все опустились на колени и стали неистово молиться. Дыхание цесаревича стало затрудненным, но неожиданно он внятно и довольно громко произнес те же слова, что когда-то слышал от умирающего деда. Это были всего два слова: «Стоп машина». Эти слова были его последними словами. Теперь он лежал в забытьи. «Три раза, – пишет С.С. Татищев, – начинало духовенство чтение отходной, но дважды прерывало его, потому что в первый раз умирающий совершил над собою крестное знамение, а во второй раз в глазах его заметили слезы».

В понедельник 12 апреля в 10 минут первого часа ночи цесаревич тихо скончался. «Что произошло тогда с родителями, семейством и невестой, – писала в своих мемуарах баронесса Фредерикс, – невозможно ни описать, ни рассказать».

С помощью сыновей Александр II сам положил тело цесаревича в гроб, который стоял в опочивальне. Комната была заполнена цветами, которые так любил юный цесаревич. Позже, когда тело покойного будет предано земле в Петропавловском соборе в Санкт-Петербурге, рядом с надгробием будет расти в кадке большая пальма, привезенная из Ниццы, а рядом с ней будет стоять маленький букет фиалок, который каждый год посылал из Ниццы близкий друг императорской семьи поэт Петр Вяземский, посвятивший ушедшему цесаревичу стихи «Был вечер, у берега морского…».

Депеша министра внутренних дел от 12 апреля 1865 года, в которой сообщается о смерти цесаревича Николая Александровича

12 апреля 1865 года Ницца погрузилась в глубокий траур. У виллы Вермонт в парке стоял траурный почетный караул – пятьдесят стрелков французской императорской армии, кавалерийский эскадрон из Марселя и русские матросы из Вильфранша. Все вокруг было в траурных лентах; сабли офицеров были покрыты черным крепом. На всех общественных зданиях были приспущены флаги. Корабли, стоявшие на рейде Ниццы и Вильфранша, также в знак траура приспустили флаги.

Вечером 16 апреля тело покойного цесаревича при свете факелов и свечей было торжественно перенесено на улицу Лоншан, где несколько лет назад императрица Александра Федоровна (супруга Николая I, бабушка покойного) построила маленькую Русскую церковь. Гроб из покоев Николая Александровича до колесницы несли сам государь, его сыновья, генерал-адъютант и члены царской свиты. Похоронная колесница был запряжена восемью вороными лошадьми. Конная жандармерия по обеим сторонам колесницы вместе с пешими егерями французской императорской гвардии сопровождала колесницу, а рядом шагали шеренги гвардейских казаков.

Всюду раздавалась траурная музыка. Музыканты самых различных подразделений, в том числе первого батальона 3-го пехотного полка, двух десантных рот французской морской пехоты, батареи морских гаубиц, батальона пеших егерей французской императорской гвардии, корпуса пожарных составляли траурный оркестр, который звучал особенно торжественно и скорбно. На бархатных подушечках несли ордена и награды юного цесаревича. В длинной траурной процессии шествовали певчие и духовенство, среди которых был духовник великого князя священник Прилежаев.

За шеренгами гвардейских казаков вместе с пешими егерями французской императорской гвардии шел сам император Александр II, а за ним шесть его адъютантов. Далее следовали братья покойного – великие князья Александр, Владимир и Алексей, затем герцог Николай Лейхтенбергский, герцог Георгий Мекленбургский и принц Александр Гессен-Дармштадтский, представители иностранных государств, личная свита покойного великого князя и их императорских величеств.

Убитая горем мать ехала в специальной коляске вместе со своими младшими детьми: Сергеем, Павлом и Марией. Далее следовали коляски придворных дам из свиты императрицы, затем различных российских сановников, гражданских и политических высших должностных лиц, членов русской колонии в Ницце. Замыкало процессию подразделение русских моряков.

Под залпы французских батарей и траурные марши военных оркестров государь император с сыновьями внесли гроб в Русскую церковь, но она была так мала, что могла вместить только членов императорской семьи и нескольких приближенных.

Началась заупокойная служба. После ее окончания наступила минута прощания. Император, стараясь сохранять спокойствие, целует покойного сына в лоб, затем целует его руку. Прощается с любимым братом и великий князь Александр. Он тоже целует брата, но нервы его не выдерживают, и он с рыданиями бросается к отцу. Оба плачут.

Наступает очередь Дагмар. Бледная как полотно, она подходит к своему бывшему жениху. Все напряжены. Кажется, что она вот-вот упадет. Но огромным усилием воли она удерживается на ногах и, поцеловав своего любимого Никсу, возвращается к матери.

16 и 17 апреля гроб с телом цесаревича выставлен в церкви для прощания. Служат по две панихиды в день.

17 апреля после утренней панихиды зачитывается императорский манифест, в котором объявляется, что отныне великого князя Александра Александровича следует величать великим князем и наследником. Несколько дней спустя Александр Александрович записал в дневнике:

«Бог призвал меня на это трудное и неутешительное место. Никогда не забуду этот день в Ницце, первую панихиду над телом милого друга, где все несколько минут стояли на месте, молчали и только слышались со всех сторон рыдания, и рыдания неподдельные, а от глубины души. Никогда я не чувствовал в себе столько накопившихся слез; они лились обильно, облегчая грусть. Все жалели Отца и Мать, но они лишились только сына, правда, любимого. Мать больше других, но обо мне никто не подумал, чего я лишился: брата, друга. И что всего ужаснее – это его наследство, которое он мне передал; я думал в те минуты, что я не переживу брата, что я буду постоянно плакать только при одной мысли, что нет больше у меня брата и друга.

Но Бог подкрепил меня и дал силы приняться за новое мое назначение. Может, я часто забывал в глазах других мое назначение, но в душе моей всегда было это чувство, что я не для себя должен жить, а для других; тяжелая и трудная обязанность. Но „Да будет Воля твоя, Боже“, эти слова я твержу постоянно, и они меня утешают и поддерживают всегда, потому что все, что и случится, все это Воля Божия, и потому я спокоен и уповаю на Господа!»

Каждый год на протяжении всей жизни в апрельские дни, где бы ни находились Александр Александрович и Мария Федоровна, они предавались печальным воспоминаниям и снова переживали вместе те скорбные дни в Ницце.

В 3 часа дня 18 апреля 1866 года величественная траурная процессия направилась в порт в Вильфранш, откуда военный фрегат «Александр Невский» должен был доставить гроб с телом великого князя Николая Александровича в Санкт-Петербург. Звучат последние орудийные залпы крепостных батарей, отдавая честь покойному.

В те дни многие из присутствующих вспоминали эпизод, имевший место 27–28 января 1865 года, когда на завтрак к больному цесаревичу пришли его спутники. Они застали великого князя молча стоявшим у окна с отсутствующим видом. Как бы очнувшись от сна, он произнес тогда роковые слова: «Мне казалось, что я нахожусь на “Александре Невском” и что он везет меня в дальнее путешествие».

18 апреля «Александр Невский» под командованием контр-адмирала Лесовского под эскортом французских военных кораблей взял курс на Санкт-Петербург. Плавание длилось пять недель, и в течение всего этого времени неустанно служили панихиду за упокой души великого князя.

В этот же день Ниццу покинули император Александр II и императрица Мария Александровна.

Датская королева Луиза и ее дочь принцесса Дагмар уехали 18 апреля. Их особое и непредвиденное этикетом положение не позволяло им оставаться дольше. Накануне отъезда Дагмар написала своему отцу королю Кристиану IX письмо, в котором делилась с ним своими горестными мыслями и переживаниями. Она писала:

«…Я не могу, однако, не благодарить Бога за то, что застала его, мое дорогое сокровище, еще в живых и была узнана им в последнюю минуту. Ты не можешь поверить, дорогой Папа́, как я благодарна за это Господу Богу. Никогда-никогда я не смогу забыть взгляд, которым он посмотрел на меня, когда я приблизилась к нему. Нет, никогда!!! Бедные Император и Императрица, они так были внимательны ко мне в моем, а также в своем горе; и его бедные братья, особенно старший – Саша, который любил его так возвышенно и не только как брата, но и как своего единственного и лучшего друга. Для него, бедняги, очень тяжело, что теперь он должен занять место своего любимого брата, для него это просто ужасно!!!

…Милый Папа́ твое дорогое трогательное письмо было для меня большим утешением, особенно после того, как я поняла, что ты сумел подготовить себя к этому трагическому событию; я же совсем не была к нему готова, и сообщение о нем явилось для меня полной неожиданностью.

Мой ангел Папа́, я не могу не сказать тебе, как рада я буду вновь увидеть тебя, но я боюсь момента встречи, когда я увижу, как ты несчастен, а ты – как несчастна я!!!

Позволь мне от чистого сердца поблагодарить тебя за то, что сделал дорогой Фреди (принц Фредерик, брат Дагмар – Ю.К.), поехавший со мной. Каким утешением он был для меня все это время. Я не говорю уже о моей дорогой, любимой Мама, которая была всем для меня в моем горе. Никогда в моей жизни я не смогу сделать для нее то, что она сделала для меня. Теперь, однако, я должна остановиться и попрощаться с моим дорогим Папа́, чтобы не отягощать его больше моим присутствием.

Огромное горе постигло меня, я ужасно нервничаю, но я возьму себя в руки, так как у тебя помимо всего много других забот, дорогой Папа́.

До свиданья. Я обнимаю тебя мысленно и остаюсь твоей несчастной Минни. Привет дяде Хансу (брат Кристиана IX – Ю.К.)».

Перед объездом император и императрица пожертвовали крупные суммы благотворительным организациям Ниццы и Вильфранша. Убитая горем мать, превратившаяся в тень, еле держалась на ногах, а поэтому было решено не ехать сразу в Россию, а направиться на родину императрицы в Дармштадт, чтобы провести месяц в Юпенхеймском замке. По просьбе императора и императрицы туда к ним из Дании вскоре приехала и несчастная Дагмар. Императорская чета покинула Дармштадт только 2 мая. Вскоре они были уже в Царском Селе.

Тем временем фрегат «Александр Невский» шел прямым ходом в Россию, везя на своем борту тело усопшего цесаревича. До Гибралтара шли спокойно, стояла прекрасная солнечная погода. Но после Гибралтара погода резко изменилась, сильнейший западный ветер принес шторм, и у команды возникли серьезные опасения, не случится ли что-либо с фрегатом. Наконец достигли Лиссабона. Был прилив, и кораблю удалось без проблем войти в тихие воды Тахо. От Лиссабона до пролива Зунд фрегат шел спокойно, зайдя лишь в Плимут.

Когда «Александр Невский» прибыл на рейд Плимута, английские фрегаты встретили его двадцатью одним пушечным выстрелом. Священники Русской церкви в Лондоне отслужили на борту фрегата панихиду. Выходя из залива, «Александр Невский» попал в такой густой туман, что возникла даже опасность столкновения с другими морскими судами. Через сутки, когда туман рассеялся, стало ясно, что фрегат отнесло в сторону датского пролива Скагеракк, снова к тем берегам, где цесаревич Николай Александрович впервые встретился с датской принцессой и где он был счастлив своей первой юношеской любовью. Покойный цесаревич как бы вновь хотел сойти на датскую землю и встретиться с Дагмар. Когда подошедший к датским берегам фрегат находился еще в проливе, король и королева Дании поднялись на его борт.

21 мая «Александр Невский» вошел в Кронштадтский порт. Погода снова испортилась, словно сама природа оплакивала юного князя и протестовала против его преждевременной кончины. Николая Александровича встречала вся императорская семья. На борту яхты «Стрельна» находились российский император и его сыновья, а также датский принц Фредерик (будущий король Дании Фредерик VIII). Фрегат не смог сразу пришвартоваться, так как разразилась настоящая буря, и только когда море утихло, смог бросить якорь на кронштадтском рейде. Государь поднялся на борт. Была отслужена панихида. В хоре пели исключительно матросы. Похороны должны были состояться 6 июня. Все оставшееся до похорон время при гробе стояли в почетном карауле офицеры фрегата и весь эскорт. На карауле вместе с казаками, дежурившими у гроба, выстроились дворцовые гренадеры.

В те июньские дни в Петербурге стояли прекрасные белые ночи, и толпы людей отовсюду шли проститься с юным наследником престола, с тем, кто мог бы составить славу истории России. Из Санкт-Петербурга постоянно прибывала бесконечная вереница пароходов, шлюпок, яхт и лодок. Приезжали люди самых разных сословий и общественного положения. Было много священников и монахов как из столицы, так и из разных далеких городов, было много паломников, военных. Богослужения шли не переставая.

6 июня утром в присутствии императора гроб торжественно был перенесен на яхту «Александрия» и установлен под богато украшенным балдахином. Нескончаемая похоронная процессия протянулась от Английской набережной до Зимнего дворца. Рядом с гробом стояли те, кто с такими трудностями по морю сопровождал и доставил покойного из Ниццы в Санкт-Петербург. Город был погружен в глубокий траур, почти у каждого человека в окружавшей толпе на руке был повязан черный креп, люди плакали и искренне сочувствовали императорской семье.

Яхта «Александрия», пройдя вверх по течению Невы, остановилась у ворот Петропавловского собора. Здесь состоялось последнее заупокойное богослужение. Во второй половине дня похороны закончились.

Трагедия юного цесаревича и его датской невесты со временем сложилась в красивую легенду, которая передавалась из уст в уста.

Принцесса Дагмар в траурном платье по жениху – цесаревичу Николаю Александровичу Октябрь 1865 года

Много лет спустя, весной 1892 года, император Александр III в письме Марии Федоровне вспоминал: «Мои мысли все время рядом с тобой, а в воскресенье в крепости (Петропавловской – Ю.К.) мои молитвы соединяются с твоими, когда ты будешь у могилы нашего Незабвенного Никсы! Когда думаешь, что с этого страшного, ужасного дня прошло уже 27 лет, в это трудно поверить, правда. Эти ужасные и печальные часы 27 лет тому назад в Ницце! Боже, сколько времени прошло, а воспоминания столь же свежи и грусть все та же. Что за перемена произошла во всей моей жизни и какая страшная ответственность разом свалилась на мои плечи, и вместе с тем решилась дальнейшая моя судьба и счастье всей моей семейной жизни».

Глава вторая
Датская принцесса Дагмар и великий князь Александр Александрович

Свет новой любви

После смерти Николая Александровича Дагмар вернулась в Данию, но очень скоро датская королевская чета получила от российских императора и императрицы письмо, в котором они приглашали Дагмар в Россию.

Желание взять в жены невесту брата – датскую принцессу Дагмар возникло у Александра вскоре после ухода Никсы из жизни. «С тех пор, что я в Петергофе, я больше думаю о Dagmar, молю Бога каждый день, чтобы он устроил это дело, которое будет счастьем на всю мою жизнь. Я чувствую потребность все больше и больше иметь жену, любить ее и быть ею любимым. Хотелось бы скорее устроить это дело, и я не унываю и уповаю на Бога. До сих пор нет никаких известий из Дании после возвращения Freddy (принц датский Фредерик – Ю.К.). Мама; писала Королеве об ее желании, если можно, приехать сюда с Dagmar, но я боюсь, что королева не согласится».

Вскоре, однако, из Дании пришел ответ. 30 мая 1865 года цесаревич записал в своем дневнике: «В ¼ 11 пошел к Мама. Папа́; читал письмо от Королевы Датской, которая пишет, что она теперь не хотела бы прислать к нам Dagmar, потому что ей нужен теперь покой и она должна купаться в море, что зимой будет продолжать заниматься русским языком и, может быть, Законом Божьим. Папа́ объясняет то, что Королева не желает прислать Dagmar теперь, потому что Королева боится, чтобы не подумали, что она непременно желает выдать свою дочь скорее, чтобы не показать вид, как будто бы боится потерять случай. Кажется, сама Dagmar желает выйти замуж за меня. Что же касается меня, то я только об этом и думаю и молю Бога, чтобы он устроил это дело и благословил бы его».

Александр Александрович мало походил на своего старшего брата. Николай был улыбчив, высок, строен, образован; Александр – огромен, немного неуклюж, очень наивен, однако поражал всех своей богатырской силой и невероятным обаянием. Граф С.Д. Шереметев, историк, летописец своей эпохи, в 1868–1880 годах служивший у цесаревича Александра Александровича, а с 1881 года у императора Александра III флигель-адъютантом, в своих мемуарах отмечал: «Он (Александр III – Ю.К.) был силы необыкновенной, мог сплюснуть серебряную мелкую монету в трубку и перекинуть мяч из Аничкова сада через крышу дворца. Однажды кто-то проезжал на конке мимо Аничкова дворца и видел, как он выворачивал в саду снежные глыбы. “Ишь силища-то какая!” – с уважением сказал сидевший там мужичок».

Великий князь Александр Александрович 1865 год

Старший брат высоко ценил душевные качества Александра – честность, прямоту, откровенность, доброжелательность к людям и часто повторял, что у него «хрустальная душа». Известный дипломат, публицист и историк С.С. Татищев, написавший монографию, посвященную детству и юности великого князя Александра Александровича, отмечал: «По свойствам своего ума и нраву Александр Александрович представлял полную противоположность старшему брату. По отзыву Грота (преподаватель великих князей – Ю.К.), в нем не замечалось внешнего блеска, быстрого понимания и усвоения. Зато он обладал светлым и ясным здравым смыслом, составляющим особенность русского человека, и замечательной сообразительностью, которую сам он называл „смекалкою". Учение давалось ему, особенно на первых порах, нелегко и требовало серьезных с его стороны усилий. Но эти слабые стороны с избытком вознаграждались другими его духовными свойствами, которыми не обладал старший брат. Александр Александрович отличался в классе внимательностью, прилежанием и усидчивостью. Он любил учиться, на уроках допытывался, что называется, до корня вопроса и всякое знание усваивал хоть и не без труда, но обстоятельно и прочно. Труднее всего давалась ему теория языков; любимым же занятием его было чтение, преимущественно исторических рассказов и путешествий».

Великий князь Александр Александрович очень любил музыку и живопись, чему немало способствовала его мать императрица Мария Александровна.

В начале лета 1866 года великий князь Александр Александрович получил от датских короля и королевы приглашение посетить Данию. На семейном совете было решено, что цесаревич должен принять предложение и отправиться в Датское королевство. 2 июня на борту императорской яхты «Штандарт» великий князь Александр Александрович прибыл в Данию, во дворец Фреденсборг, где его ждали Дагмар и вся датская королевская семья.

Принцесса Дагмар 1866 год

По распоряжению короля Кристиана IX цесаревича поселили в тех же комнатах, где прежде жил его старший брат, великий князь Николай Александрович, так рано ушедший из жизни.

Прием в Дании был очень сердечным, Александр, всегда интересовавшийся историей, вместе с Дагмар объездил самые интересные исторические места. Они посетили Бернсторф – дворец, где прошло детство Дагмар, замки Росенборг и Фредериксберг, в которых были собраны знаменитые исторические реликвии за много веков, посетили и Эльсинор, где находился замок Гамлета, изучили сокровища Кристианборга. Дагмар рассказывала цесаревичу обо всех датских королях – от Фредерика I и Кристиана I до Фредерика VII и Кристиана VIII, о их походах, о скандинавских сагах и легендах.

Великий князь и датская принцесса много говорили о рано ушедшем из жизни великом князе Николае Александровиче. Они оба очень любили его, преклонялись перед его умом и талантами. Для Александра Александровича он был не только братом, но и большим другом, и наставником. И позже они буквально каждый день возвращались к памяти умершего Никсы. Много лет спустя они также постоянно, особенно в дни его рождения и смерти, вспоминали его, о чем свидетельствует их переписка, а также дневники императрицы Марии Федоровны, дошедшие до нас.

Находясь в Дании, цесаревич Александр Александрович окончательно понял, что Дагмар именно та, которая должна стать его женой на многие годы. Во Фреденсборге он записал в своем дневнике: «Я уверен, что я буду счастлив с милой Дагмар и что Бог благословит наш брак». Он вспоминал, как умирающий брат Никса скрестил его руку и руку Дагмар, и в этом великий князь Александр Александрович, как и Дагмар, увидел знак их судьбы.

В один из теплых июньских дней, когда русский князь и датская принцесса сидели в уютной гостиной дворца Фреденсборг, цесаревич попросил Дагмар стать его женой. Дневниковые записи великого князя дают подробную картину этой встречи и передают то волнение, которое охватило тогда его и Дагмар: «Сначала осмотрел всю ее комнату, потом она показала мне вещи Никсы, его письма и карточки. Осмотрев все, мы начали перебирать все альбомы с фотографиями. Пока я смотрел альбомы, мои мысли были совсем не об них; я только и думал, как бы начать с Минни разговор. Но вот уже все альбомы пересмотрены, мои руки начинают дрожать, я чувствую страшное волнение. Минни мне предлагает прочесть письмо Никсы. Тогда я решаюсь начать и говорю ей: говорил ли с Вами король о моем предложении и о моем разговоре? Она меня спрашивает: о каком разговоре? И тогда я сказал, что прошу ее руки. Она бросилась ко мне обнимать меня. Я сидел на углу дивана, а она на ручке.

Я спросил ее: может ли она любить еще после моего милого брата? Она ответила, что никого, кроме его любимого брата, и снова крепко меня поцеловала. Слезы брызнули и у меня, и у нее. Потом я ей сказал, что милый Никса много помог нам в этом деле и что теперь, конечно, он горячо молится о нашем счастье, говорили много о брате, о его кончине и о последних днях его жизни в Ницце».

Цесаревич Александр Александрович и принцесса Дагмар

Почтовая открытка 1866 год

Александр Александрович в этот же день отправил в Петербург на имя императора Александра II шифрованную телеграмму: «Поздравьте и помолитесь за меня; сегодня утром мы с нею объяснились, и я счастлив…»

Король и королева, узнав, что предложение цесаревича принято, поздравили молодых, и в тот же день было официально объявлено о их помолвке. Император Александр II и императрица Мария Александровна тут же телеграфировали из Петербурга: «От всей души обнимаем и благословляем вас обоих. Мы счастливы вашим счастьем. Да будет благословение Божие на вас».

Цесаревич Александр Александрович и принцесса Дагмар 1866 год

В ответном письме император Александр II писал королю Кристиану IX: «Мой дорогой Кристиан. Мы были счастливы видеть, что наш милый Саша искренне привязан к нашей дорогой Минни. Пусть Бог укрепит их любовь…»

На одном из оконных стекол дворца Фреденсборг появилась новая надпись. Теперь уже: «Минни и Саша».

Много лет спустя, находясь в 1877–1879 годах на русско-турецком фронте, цесаревич, вспоминая тот июньский день в Фреденсборге, написал своей супруге: «Обнимаю тебя, моя душка Минни, и благодарю Господа всею душою за то счастье, которое он послал в эти одиннадцать лет. Вспоминаю с радостью тот счастливый день 11-го июня в милом Фреденсборге, который решил нашу судьбу!»

Цесаревич Александр Александрович и принцесса Дагмар 1866 год

Вскоре после отъезда великого князя Александра Александровича в Россию королева Луиза направила императрице Марии Александровне письмо, в котором говорилось: «Я полагаюсь на Бога, который сделал так, что Минни ожидает счастливое будущее. Мне кажется, Бог благословляет этот союз, заключенный перед Любимым Образом, и его дух благословляет их. Несомненно также и то, что Он (Никса – Ю.К.) был рядом с родными сердцами. Я не могу найти слов, чтобы описать, как невыразимо нежно и чутко он (великий князь Александр Александрович – Ю.К.) себя вел, как мягкая деликатность и чуткость проявлялись все время в его поступках, как нам понравился его прямодушный, открытый характер. Вообще всех нас друг с другом объединило несчастье, и память о нем скрепила эту связь. Это является самым лучшим благословением для юной супружеской пары. Я очень люблю Сашу, но Никса, который ушел от нас, был, прежде всего, моим любимцем! Ему хорошо, ибо он “etait”² для этого мира».

Вернувшись в Россию, Александр Александрович уговаривал родителей ускорить свадьбу, не откладывать, как первоначально планировалось, на год. Он был по-настоящему влюблен и с нетерпением ждал писем из Дании. «Меня так и тянет туда», – записал он в те дни в дневнике.

Цесаревич написал Дагмар письмо, в которое вложил всю свою нежность и всю силу своей любви к бывшей невесте покойного брата. В начале июля 1866 года пришел ответ от Дагмар: «Мой милый душка Саша! Я даже не могу тебе описать, с каким нетерпением я ждала твое первое письмо и как была рада, когда вечером получила его. Я благодарю тебя от всего сердца и посылаю тебе поцелуй за каждое маленькое нежное слово, так тронувшее меня. Я ужасно грустна оттого, что разлучена с моим милым, и оттого, что я не могу разговаривать с ним и обнимать его. Единственное утешение, которое еще теперь остается, это письма. Мы находились здесь со вторника, и ты понимаешь, как мне все напоминает о том дне, когда мы здесь были вместе, и главное – тот тягостный момент, когда я тебе показала это место в саду, с которым у меня связано столько дорогих воспоминаний, которые теперь мне кажутся просто сном. Часто я спрашиваю себя, почему это должно было случиться? Значит, Бог так хотел, и Его воля исполнилась. Он всегда делал нам блага. Я признательна Ему за Его Божественную волю, направленную на меня, потому что я снова счастлива. Дорогой мой душка Саша, я все время думаю о тебе, день и ночь. Не проходит минуты, чтобы я не посылала к тебе мои мысли, чтобы они следовали за тобой повсюду. Ну когда же настанет день и мы вновь увидимся?»

Дагмар усиленно занималась русским языком, изучала основы русского православия. У нее были специальные уроки по русской истории, которую она очень любила, она быстро осваивала русскую лексику и овладевала трудностями русской грамматики. Ее учителем и наставником был известный богослов и писатель И.Л. Янышев – отец Иоанн, священник Русской православной церкви при русской миссии в Берлине, впоследствии – духовник царской семьи. Специально для Дагмар им была составлена записка «Об основных различиях православной и лютеранской церкви», которая сохранилась в российских архивах.

Первые ученические тетради юной Дагмар за 1864–1866 годы, сохранившиеся в российских архивах, показывают, на каких нравственных устоях шло формирование души юной принцессы, каковы были, по словам И.С. Аксакова, ее первые «душевные движения». Вот эти записи, сделанные рукою Дагмар на русском языке: «Где много счастья, часто много несчастья»; «Говори всегда правду»; «Кто думает в несчастье об удовольствии?»; «Жизнь человека подобна облакам, также переменчива, также проходима»; «Искренняя дружба принадлежит к самым редким явлениям в жизни»; «Благороднейшие люди не всегда счастливейшие»; «Богатство приятно, но здоровье приятнее всего»; «Обыкновенно тот, кто всегда молчит, умнее, чем тот, кто говорит всегда»; «Человек, сносивший много горя, богат опытом»; «Самые страшные враги человека суть часто его собственные страсти»; «Самый великий герой должен быть и самый благородный человек»; «Долг каждого человека любить других людей»; «Не всегда думайте о себе, думайте чаще и о других»; «Добрый человек не говорит о других ничего худого»; «Враги не будут опасны нам, если не окажется изменников между нами»; «Сократ обычно говорил, что нет ничего прекрасного, где нет ничего доброго»; «Прилежный работник наполняет кладовые жилого дома богатыми дарами полей и помогает охотно бедным и несчастным, потому что вид несчастья огорчает доброе сердце прилежного человека»; «Любовь народа есть истинная слава государя».

В архиве Марии Федоровны сохранились и тетради с аккуратно написанными ее рукой отрывками из произведений великих русских классиков А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, В.А. Жуковского, Ф.И. Тютчева, А.Н. Майкова, А.В. Кольцова, И.А. Гончарова, Н.В. Гоголя, И.С. Тургенева, И.С. Никитина – писателей, которых позже она читала и перечитывала много раз.

Гимн «Боже, царя храни», написанный рукой Дагмар на русском языке в ее ученических тетрадях по русскому языку

Копенгаген, 1865 год

Тетради по русской истории содержали краткие записи, сделанные Дагмар в форме вопросов и ответов по различным периодам истории России: «Из истории России от Рюрика до святого Владимира 862—1015 годов» и «От святого Владимира до Ивана Даниловича Калиты. 1015–1340». Несколько страниц, написанных также в форме вопросов и ответов, посвящены истории русской церкви: «Кто стоял во главе церкви в России? – Сначала митрополиты, потом патриархи, наконец, Святейший Синод. Долго ли русская церковь находилась под властью митрополитов? – Около трехсот шестидесяти лет (360) под властью одного Киевского митрополита (988—1352) и около двухсот сорока лет (240) под властью двух митрополитов (1352–1588) – Московского и Киевского. Сколько лет продолжалось патриаршее управление русской церковью? – Сто тридцать три года (1588–1722), в течение которых в России было десять патриархов. С какого времени существует в России ныне действующее синодальное управление? – Со времени Императора Петра Великого, который ввел коллегиальное управление не только в церкви, но и во всех отраслях русской жизни».

Из ученических тетрадей Дагмар по истории 1865–1866 годы

Из ученических тетрадей Дагмар Стихотворение А.С. Пушкина, написано рукой принцессы

Страница из ученической тетради Дагмар по русскому языку и литературе, написано рукой принцессы

Россия ждала Дагмар, а Дагмар стремилась в Россию. Там был ее новый жених – великий князь Александр Александрович, там была и могила ее незабвенного Никсы, которого до конца дней она всегда будет вспоминать с любовью.

18 сентября 1865 года «Новгородские губернские ведомости» писали: «В зале Городской Думы выставлена великолепная модель памятника тысячелетию русского царства, назначающаяся для поднесения в дар от новгородцев датской принцессе Дагмар, бывшей невесте в Бозе почившего нашего Государя Цесаревича. Замечательно сочувствие Руси к Ее Высочеству, счастливо выражающееся у новгородцев особым знаком. На днях случилось нам слышать от одного новгородского иеромонаха, бывшего ныне с балтийскою эскадрою в гаванях Копенгагена и Стокгольма, живой рассказ, подтверждающий нашу мысль и указывающий на продолжающееся благосклонное внимание Принцессы к русской национальности». Газета далее сообщала, что, когда Дагмар посетила русский корабль, стоявший в гавани, за завтраком были провозглашены тосты за здоровье императора русского и короля датского, а также великого князя Константина Николаевича и самой принцессы Дагмар. «Всякий поймет, – отмечала газета, – что теперь новгородцам особенно приятно видеть наглядное выражение своего сочувствия к Принцессе в назначенной для нее модели памятника, на котором предстанут перед Ее Величеством все наши замечательные деятели на поприщах духовном, государственном, военном, на поприще науки и искусства, в продолжение тысячи лет постепенно содействовавшие образованию и славе Русской Земли, которая так Ее теперь любит».

Когда весной 1866 года в Копенгаген прибыла американская делегация Густавуса Фокса и датская королевская семья получила приглашение посетить корабль «Миантономо», Дагмар оделась в платье цвета русского Андреевского флага – в голубую и белую полоску. Этим ей хотелось показать свою связь с Россией. По мнению Фокса, Дагмар отличало нечто большее, чем обычная красота, «она прекрасно сложена, у нее правильный овал лица, блестящие каштановые волосы, а в ясных глазах принцессы светит ее ум. Она непринужденно поддерживала беседу и свободно говорила на английском, практически не делая ошибок».

Приезд принцессы Дагмар в Россию

Цесаревич Александр Александрович с нетерпением ждал приезда своей невесты в Россию. Он готовился к свадьбе, устраивал дом, в котором они должны были поселиться. Это был Аничков дворец, построенный еще в 1741 году. Здесь почти два столетия трудились самые видные архитекторы: Михаил Земцов, Франческо Бартоломео Растрелли, Иван Старов, Карл Росси, Андрей Иванович Штакеншнейдер. Расположенный в центре Северной столицы на Фонтанке, боковым фасадом он выходил на Невский проспект и был окружен тенистым парком. Рядом с дворцом находился знаменитый Аничков мост, украшенный конными статуями работы скульптора П.К. Клодта.

Готовя Аничков дворец к приезду Дагмар, великий князь Александр Александрович тщательно подбирал мебель, картины, формировал библиотеку. Два зала домашнего музея в Аничковом дворце украшала коллекция антиквариата. Интерес к коллекционированию картин и других предметов искусства возник у цесаревича еще в юности. Любовь к искусству была привита ему матерью – императрицей Марией Александровной, которая была просвещенным человеком и глубоким ценителем искусства и древностей. От старшего брата в наследство он получил его коллекцию – девятнадцать картин, среди которых были известная картина Н.Н. Ге «Тайная вечеря», ряд полотен А.П. Боголюбова, пейзажи знаменитого И.К. Айвазовского.

1 сентября 1866 года в Датское королевство императором Александром II была направлена царская яхта «Штандарт» с представительной делегацией под командованием флигель-адъютанта, контр-адмирала графа А.Ф. Гейдена, которая должна была сопровождать в Россию датскую принцессу.

Аничков дворец, Санкт-Петербург Ксилография

1887

Родители Дагмар готовили дочь к отъезду, давали ей советы и напутствия, и хотя юной принцессе не хотелось покидать родной дом и родную Данию, она хорошо понимала, что Россия ждет ее. Теперь она уже была готова и к тому, чтобы изменить религию и перейти из лютеранской веры в православную, как этого требовали условия замужества. Ее первый жених Никса в те недолгие недели пребывания в Фреденсборге подготовил ее к этому, а священник И.Л. Янышев познакомил ее с основами православной веры и научил ее первым молитвам.

Дания трогательно простилась со своей маленькой принцессой. Огромное количество людей собралось на копенгагенской пристани, чтобы проводить в далекий путь принцессу. Среди них был знаменитый датский сказочник Ханс Кристиан Андерсен, который позже в письме графине Мими Хольштейн так рассказывал об этом эпизоде:

«Вчера наша дорогая принцесса Дагмар прощалась с нами. За несколько дней до этого я был приглашен в королевскую семью и получил возможность сказать ей “до свидания”. Вчера на пристани, проходя мимо меня, она остановилась и протянула мне руку. У меня навернулись слезы. Бедное дитя! Всевышний, будь милостив и милосерден к ней! Говорят, в Петербурге блестящий двор и прекрасная царская семья, но ведь она едет в чужую страну, где другой народ, и с ней не будет никого, кто окружал ее раньше».

22/10 сентября 1866 года Дагмар на королевском судне «Шлезвиг» покинула Данию. Сопровождал ее любимый брат Фредерик – Фреди, как называли его в семье. Он должен был пробыть в России несколько недель. В своем дневнике Дагмар коротко записала: «22 сентября в 12 ч. я простилась со своим Бернсторфом, домом моего дорогого детства».

Осенним утром 26 (14) сентября 1866 года Дагмар, полная надежд на радостную и счастливую жизнь, прибыла в Россию. Известный российский правовед, обер-прокурор Синода и преподаватель права цесаревича Александра и цесаревны Марии Федоровны К.П. Победоносцев в одном из своих писем отмечал: «…Ее (Дагмар – Ю.К.) давно ждал, чаял и знал народ, потому что ей предшествовала поэтическая легенда, соединенная с памятью усопшего цесаревича, и день и въезд были точно поэма, пережитая и воспетая всем народом…»

В этот день стояла удивительно теплая, скорее летняя погода – 20 градусов тепла. Чистое голубое небо и спокойная водная гладь залива – все создавало прекрасное настроение. Министр внутренних дел П.А. Валуев в своем дневнике описал этот знаменательный день: «Утром у обедни слышал гром пушечных салютов в честь приезда Дагмар. У нас три дня итальянское небо, итальянское солнце. Торжественное вступление на русскую почву словно благословляется небом. Светло, тепло, кротко и мирно на небе и на земле. Да будет это предзнаменованием и да исполнится предзнаменование. Много слез на Руси, много скорби и грусти. Да будет Дагмар им утешительницей и миротворительницей…»

Фрегат «Петер Скрам» и королевский корабль «Шлезвиг» с датской принцессой Дагмар прибывает в Кронштадт 26 (14) сентября 1866 года

Прием в России был ошеломляющий. В Кронштадт для встречи датской принцессы прибыли император Александр II, императрица Мария Александровна и все дети: Владимир, Алексей, Мария и цесаревич Александр. Торжественно выстроившаяся военная эскадра насчитывала двадцать судов. Под салют кораблей и орудий прибрежных фортов императорская яхта «Александрия» прибыла в Петергоф, а затем торжественный кортеж направился к Александровскому дворцу Царского Села. 17 сентября 1866 года состоялся торжественный въезд невесты цесаревича в столицу. Длинный кортеж в этот день двигался особенно медленно. Дагмар сидела в золоченой карете вместе с императрицей Марией Александровной. Всюду ликующие лица приветствовали императорскую семью, все кричали «ура!» и размахивали головными уборами. Слева от кареты следовал цесаревич. Въехав в столицу, торжественная процессия сделала остановку у Казанского собора, который являлся фамильным собором династии Романовых. Члены императорской семьи приложились к образу Казанской Божьей Матери, и затем процессия двинулась к Зимнему дворцу.

Зимний дворец. Дагмар никогда не видела столь великолепного и роскошного здания. Парадная лестница поразила ее воображение необыкновенной пышностью и красотой. Процессия торжественно проследовала в церковь, где через некоторое время состоялся молебен.

Граф С.Д. Шереметев в своих мемуарах рассказал, что, когда четырехместная карета подъезжала к Александровскому дворцу, все взоры обратились к той, чье имя облетело всю Россию: «Все взоры устремились по одному направлению. Принцесса Дагмар приветливо кланялась во все стороны и на всех производила чарующее впечатление».

Поэт Тютчев воспел в своих стихах «Дагмарину неделю»:

 
Теперь он молится о Ней,
О Ней, чью горесть испытанья
Поймет, измерит только Та,
Кто, освятив собой страданье,
Стояла, плача, у Креста.
 

Сама Дагмар в своем дневнике оставила подробную запись этого великого события своей жизни:

«Разные мысли пронеслись в моей голове и разные чувства овладели мною при виде приближающегося российского берега. Описание их заняло бы много места. Но когда я увидела императорское судно, приближающееся к “Шлезвигу”, я заставила грустные мысли и думы покинуть меня.

Через мгновенье я была заключена в объятья дорогого Императора, который, как и я, не мог сдержать слез. Я была страшно счастлива увидеть вновь моего любимого Сашу и снова ощутить ту неописуемую радость, которую я испытывала, находясь рядом с ним. Владимир и Алексей также были там. Поприветствовав всех, я представила Императору главного гофмаршала, после чего попрощалась с моими дорогими датчанами, офицерами и матросами, которые стояли, выстроившись в ряд.

Когда я прощалась с ними, все они так участливо и печально смотрели на меня, что мне вдвойне было тяжело покидать мой дорогой “Шлезвиг”. Я не могу описать, как тяжело было мне и как я пыталась скрыть те чувства, которые я испытывала, находясь на императорском судне и все дальше удаляясь от дорогого “Шлезвига”! Конечно, я была очень рада и счастлива вновь видеть всех! Через несколько минут мы поднимались уже на борт “Александрии”, где меня очень трогательно встретила дражайшая Императрица! Я увидела и моего любимого дядю Георга, первый раз со времени встречи с ним в Ницце! Он так хорошо понимал мои мысли и все, что происходило в моем сердце! В такие минуты сразу ощущаешь сильное доверие к тем, кто разделяет твои чувства! После приветствия всех дам и господ, с которыми я была знакома с прошлого года, я села рядом с дорогой Императрицей и мы начали разговаривать, пока к нам не подошел Император и не предложил мне прогуляться на смотровую площадку, откуда открывался прекрасный вид. Пароход, наполненный людьми, подошел достаточно близко к нам, люди кричали “Ура!” в нашу честь, и я махала им в ответ, приветствуя и благодаря за такие дружеские и сердечные приветствия. Отсюда сверху все казалось таким спокойным.

Проплыв достаточное количество времени по реке, вид которой был совершенно бесподобен, мы наконец прибыли в Петергоф. Здесь на пристани нас встречала огромная толпа людей. Совершенно незабываемо, с какой сердечностью они встретили меня! В тот момент я чувствовала себя так, как будто я вовсе не была им чужая, и казалось, что и они испытали те же чувства по отношению ко мне, потому что они приняли меня как будто я была им своя! Я не могу описать то, что происходило у меня в душе, когда я впервые ступила на русскую землю. Я была так взволнована этим и более чем когда-либо думала о моем усопшем ангеле (цесаревиче Николае Александровиче – Ю.К) и очень отчетливо чувствовала, что он в тот момент был рядом со мною.

Итак, мы покинули корабль и, держась под руку с Императором, прошли сквозь колонны людей, стоявших справа и слева. Люди кланялись, глядя в сторону нашего экипажа, который повез нас к маленькой церкви, где был совершенно поразительный молебен и где в последний раз я была названа Дагмар. Сразу после этого мы направились в дорогой “Терем”, где Фреди и я телеграфировали милым родителям о своем счастливом прибытии. Затем со всей семьей пообедали на балконе, и через некоторое время мы с Императрицей и большим эскортом направились в Царское Село. Мы ехали очень быстро в течение полутора часов – почти карьером через болотистую местность без единого дерева и прибыли наконец на железнодорожную станцию Царского Села почти одновременно с Императором и остальными. Здесь я была представлена всей семье и Евгении, знакомства с которой ждала с нетерпением.

Мне пришлось надеть новую розовую шляпку, потому что дорогая Скариатине сказала мне, что я должна быть одета в дорожный костюм и круглую шляпу. После того как мне пришлось надевать шляпу при большом количестве людей, о чем я внутри себя досадовала, мы с Императрицей поднялись в свой экипаж. Император и сопровождающие его лица находились неподалеку от нас по дороге во дворец, когда мы двигались между двумя плотными шеренгами полков, стоявших по стойке смирно вдоль всего парка. Сразу по прибытии мы отправились в церковь, где старый священник встретил меня небольшой приветственной речью на немецком языке. Затем, после молитвы, Императрица провела меня через несколько залов в мои покои, в которых находилось много дам, которым она меня бегло представила, после чего вся семья разошлась, чтобы вновь встретиться за ужином. Следует заметить, что мой костюм не остался незамеченным и привлек всеобщее внимание. В спальне меня встретила госпожа Флотов (фон Флотов Мария Петровна – камер-фрау цесаревны, а затем императрицы Марии Федоровны – Ю.К.), с которой я уже была знакома через Мама, и которая теперь была назначена моей придворной дамой. С ней я могла говорить по-датски, и поэтому она не казалась мне чужой. Но там была еще одна русская дама, назначенная быть моей второй придворной дамой и хотевшая немедленно начать переодевание к ужину. Я поблагодарила ее, поинтересовавшись, не пришла ли Софи. И когда, наконец, часы пробили 5.30 вечера и я должна была отправляться к ужину, эта дама внезапно появилась. Я ужасно спешила, и меня сильно огорчило, что милая госпожа Флотов в очках, приспущенных на нос, все время стояла и пристально смотрела на меня в то время, пока я делала прическу и одевалась, но несимпатичная незнакомая дама должна была чувствовать, как неприятно мне было иметь рядом с собой совершенно незнакомых людей! Зачем они нужны были мне тогда, Бог знает! Ну, наконец, я собралась! На мне было новое платье, которое мне подарила Императрица.

В моей гостиной уже сидели Император, Саша и все его братья, которые ждали меня в течение некоторого времени. И вот мы отправились к ужину, который был накрыт в китайской гостиной, где уже собралась вся семья. Я сидела между Императором и моим дорогим Сашей. После трапезы мы еще немного поговорили, и затем Саша, Фреди, Владимир и Алексей проводили меня в мои покои. Саша пробыл у меня до восьми часов, после чего вся семья отправилась смотреть фейерверк. Мы с Сашей сидели впереди и поэтому могли, не стесняясь, разговаривать друг с другом. По возвращении домой мы выпили чаю и пожелали друг другу спокойной ночи.

Затем я легла в постель и поблагодарила Господа за столь хорошо осуществившееся путешествие, попросив Благословения на дальнейшее, и скоро погрузилась в сон».

12 октября 1866 года в церкви Зимнего дворца состоялось миропомазание Дагмар. Датская принцесса приняла православие и получила имя Мария Федоровна.

Все предыдущие недели императрица Мария Александровна вместе с цесаревичем помогала Дагмар правильно произносить молитвы, показывала, как нужно подходить к иконам и молиться. Одну из первых молитв, которую Дагмар выучила в Дании и написала без ошибок на русском языке в письме цесаревичу Николаю Александровичу (осенью 1864 года) в Ниццу, она неоднократно повторяла в эти дни и с нежностью вспоминала своего «усопшего ангела».

Присутствовавший на миропомазании Дагмар министр внутренних дел П.А. Валуев, всегда отличавшийся необыкновенной наблюдательностью, записал в своем дневнике: «Мария-Дагмар – неразгаданная загадка. Ее осанка и все приемы во время обряда были безукоризненными. Но вместе с тем мне казалось, что она вполне сознавала, что совершающееся только необходимый обряд. Не чувства, а мысль царила в ее чертах».

В течение этих двух часов Дагмар с удивлением и восхищением знакомилась с той Россией, которая теперь должна была стать ее второй родиной; с любовью разглядывала она русских людей, которым отныне должна была служить и которых должна была любить, ибо в будущем они должны были стать ее подданными. В сентябре 1864 года после помолвки с цесаревичем Александром Александровичем Дагмар написала в письме к Александру И: «Я прошу Господа, чтобы он всегда был рядом при выполнении моих обязанностей и чтобы я стала достойной той любви к моей новой Родине, которую я уже нежно люблю». Сейчас она испытывала именно эти чувства.

По свидетельству современников, русское общественное мнение с большой симпатией и интересом отнеслось к наследнику престола и его невесте. Архивы сохранили письмо известного русского писателя Ивана Сергеевича Аксакова к Кохановской, датированное 1866 годом. В нем говорилось: «Образ Дагмары, 16-летней девочки, соединяющей в себе нежность и энергию, выступал особенно грациозно и симпатично. Она решительно всех пленяла детскою простотою сердца и естественностью всех своих душевных движений». По словам И.С. Аксакова, Дагмар «объявила Янышеву (священнику, учившему ее Закону Божьему), что не намерена отступиться от раз принятого решения стать православной. Родители ее объявили, что не будут стеснять ее убеждений».

Известный публицист М.Н. Катков, редактор влиятельной газеты «Московские новости», на страницах газеты также выразил те мнения и настроения, которые царили в России, когда Дагмар осенью 1866 года приехала в Россию и была принята здесь со всей сердечностью. Он писал: «Есть что-то невыразимо симпатическое, что-то глубоко знаменательное в судьбе юной принцессы, которую узнал, полюбил и усвоил себе русский народ в то самое время, когда вместе с нею оплакивал безвременную кончину равно дорогой и для нее, и для него, едва расцветшей жизни. И в эту минуту, когда она казалась навсегда утраченной для России, Россия не хотела этому верить. Все были убеждены, что она будет возвращена тому предназначению, которое суждено ей Провидением. Она была наша, когда казалась утраченной для нас; она не могла отречься от нашей веры, которая уже открыла для нее свое лоно; она не могла отказаться от страны, которую уже признала своим вторым отечеством. Образ юноши на мгновенье, как бы в благодарном сновидении, представший ей возвестить предназначенную ей судьбу, останется навсегда святой поэзией ее жизни, как навсегда останется этот юный образ в воспоминаниях страны, для которой он также явился на мгновенье».

Великий князь Александр Александрович вместе с Дагмар в первый же день пришли к памятнику Никсы, установленному в Царскосельском парке. Скульптурное изображение очень точно передавало черты так рано ушедшего из жизни цесаревича Николая. И Александр, и Дагмар были очень взволнованы, у обоих в глазах стояли слезы. Взаимные душевные чувства к умершему объединили их навсегда.

17 августа 1871 года на набережной Большой Невки в Санкт-Петербурге произошло торжественное освящение церкви Святителя Николая Чудотворца, воздвигнутой в память великого князя Николая Александровича. Храм был построен по проекту Александра Кракау. Деньги на возведение храма были собраны по всей России. В оформлении интерьеров принимали участие известные мастера, в том числе профессор Павел Плешанов – им были написаны образа для иконостаса. На освящении церкви присутствовали члены императорской семьи, наследник Александр Александрович, великая княгиня Мария Федоровна. В 30-е годы XX века храм был уничтожен.

На всю жизнь Никса остался для них лучом, который ярко осветил их жизнь, и они вспоминали его всегда с большой теплотой и любовью, а в памятный день его смерти молились за него у его могилы. Когда же были в разлуке, как, например, в годы Русско-турецкой войны 1877–1879 годов, в письмах друг другу они сообщали о своих мыслях и молитвах, обращенных к Господу в память великого князя Николая Александровича. «Все мои мысли, – писала цесаревна мужу 12 апреля 1877 года из Петербурга, – были с тобой в память о нашем обожаемом Никсе! Я так грущу, что в такой день, как этот, нахожусь не с тобой и что мне надо одной идти молиться у его дорогой могилы».

В тот же день в письме к жене из Болгарии с русско-турецкого фронта цесаревич сообщал: «…В 12 часов вернулись домой: были на панихиде по милому Никсе и молились горячо за него. Он тоже, наверное, молится горячо теперь за милую Россию и за нас всех. Уже 12 лет прошло со дня его смерти, а все кажется, что это было еще так недавно!»

Бракосочетание великого князя Александра Александровича с датской принцессой Дагмар

28 октября (9 ноября) 1866 года состоялось торжественное бракосочетание великого князя Александра Александровича и великой княжны Марии Федоровны. В восемь часов утра со стороны Петропавловской крепости прогремели пять пушечных выстрелов, возвещавших об этом знаменательном событии в истории России. К двенадцати часам дня в Зимний дворец съехались члены Святейшего синода и придворное духовенство, члены Государственного совета, сенаторы, статс-дамы, камер-фрейлины, гофмейстерины, фрейлины, придворные чины и кавалеры, чужестранные послы и посланники, генералы армии и флота.

Пушечные залпы Петропавловской крепости извещали о начале высочайшего выхода в Зимнем дворце. Шествие возглавляли император Александр II и императрица Мария Александровна. За ними шли цесаревич Александр Александрович и великая княжна Мария Федоровна. На голове ее красовалась малая бриллиантовая корона. Она была одета в сарафан из серебряной парчи, на плечах – подбитая горностаем бархатная малиновая мантия с длинным шлейфом, который несли камергеры и гофмаршал двора.

При входе в собор их величества и их высочества были встречены митрополитом Святейшего синода Исидором, членами Синода и придворным духовником с крестом и святой водой. Великолепная певческая придворная капелла запела псалом «Господи, силою Твоею возвеселится Царь».

Александр II взял за руки обрученных и подвел их к алтарю. Началось таинство бракосочетания, которое совершал протопресвитер В.Г. Бажанов. Братья цесаревича Владимир и Алексей держали венец над головой цесаревича, а наследный датский принц Фредерик и принц Николай Лейхтенбергский – над головой Марии Федоровны. После прочтения Евангелия протодиакон торжественно провозгласил: «О благоверном Государе наследнике Цесаревиче, великом князе Александре Александровиче и его супруге, благоверной государыне Цесаревне великой княгине Марии Федоровны».

По совершении венчания высокосочетавшиеся принесли благодарение их императорским величествам, государю императору и государыне императрице. Митрополит с членами Святейшего синода и придворное духовенство совершили благодарственный молебен с коленопреклонением и пением «Тебя Бога хвалим». В это время в Петропавловской крепости был произведен сто один пушечный выстрел.

На бракосочетании присутствовали многочисленные гости: вся императорская семья и пять наследных принцев королевских семей Европы – датский, уэльский, прусский, гессенский и веймарский.

М.А. Зичи

Бракосочетание великого князя Александра Александровича и принцессы Дагмар

В пять часов вечера в Николаевском зале Зимнего дворца состоялся парадный обед с музыкой и пением, на котором молодые принимали поздравления многочисленных гостей и представителей дипломатического корпуса. Во время обеда в Петропавловской крепости за здравие их императорских величеств был произведен 51 выстрел; за здравие высоконовобрачных – 31 выстрел, за здравие всего Императорского дома – 31 выстрел, за здравие их королевских величеств датского короля и королевы – 31 выстрел, за здравие духовных и верноподданных – 31 выстрел. Вечером в Георгиевском зале Зимнего дворца был праздничный бал. Молодожены вскоре вернулись в Аничков дворец, где был накрыт ужин для членов царской семьи. Здесь они получили благословение родителей.

Торжественный прием по случаю бракосочетания цесаревича Александра Александровича и цесаревны Марии Федоровны был устроен в тот же день королем Кристианом IX и королевой Луизой в Копенгагенском дворце Кристиансборг, а вечером в театре Казино состоялся большой бал, который продолжался до поздней ночи. Копенгаген праздновал свадьбу своей принцессы. Салютовали пушки, в небе взрывались фейерверки.

Торжественный бал 9 ноября 1866 года в Копенгагене в казино-театре по случаю бракосочетания датской принцессы Дагмар и цесаревича Александра Александровича

Предсвадебную неделю цесаревич Александр переносил с трудом. Он не любил все показное, балы, иллюминацию, фейерверки. Граф Шереметев так описывает эти дни накануне свадьбы: «Вообще в роли жениха цесаревич, по-видимому, был невозможен, по крайней мере, до меня доходили отзывы находивших его поведение крайне неудобным. Он показывался на публике по обязанности, у него было отвращение ко всем иллюминациям и фейерверкам, ко всему показному и деланному. Он, не стесняясь, делал все по-своему и вызывал нетерпеливое неудовольствие родителей. В публике стали еще более жалеть невесту, лишившуюся изящного и даровитого жениха и вынужденную “без любви” перейти к другому – человеку грубому, неотесанному, плохо говорившему по-французски и в корне враждебному всем преданиям Готского календаря. Таков был господствовавший в придворных кругах отзыв…»

Н. Богданов

Бал в Дворянском собрании по случаю бракосочетания великого князя Александра Александровича и великой княгини Марии Федоровны

Н. Богданов

Шествие после обручения

В первой паре – император Александр II и императрица Мария Александровна. Во второй паре – цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна

Н. Богданов Свадебное пиршество

В центре слева: император Александр II и императрица Мария Александровна, справа – цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна

Накануне всех этих праздничных церемоний цесаревич со всей откровенностью выразил в дневнике свое настроение: «Я теперь нахожусь в самом дурном настроении духа в преддверии всех несносных праздников и балов, которые будут на днях. Право, не знаю, как выдержит моя милая бедная душка Минни все эти мучения. Господи, как я буду рад, когда все кончится и наконец можно будет вздохнуть спокойно и сказать себе: теперь главный шаг в жизни сделан…»

28 октября 1866 года, в день бракосочетания цесаревича, император Александр II подписал рескрипт о назначении Александра Александровича членом Государственного совета.

По случаю бракосочетания супруги получали отовсюду большое количество приветственных адресов и посвящений. Для Марии Федоровны особенно радостны были поздравления из родной Дании. Стихи известных датских поэтов, в том числе Оленшлегера, Эвальда и любимого ею Андерсена, приветствия от самых разных людей из Дании в этот день были направлены в Санкт-Петербург. Многие из них сохранились в российских архивах.

Глава третья
Цесаревич и цесаревна

Семейное счастье

После свадьбы новобрачные поселились в Аничковом дворце, который быстро начал менять свой облик. Жизнь вошла в свою колею. Время цесаревича и цесаревны было заполнено регулярными занятиями. «По понедельникам и субботам, – писал К. Победоносцев А. Аксакову, – бываю у цесаревны – она очень добра и проста по натуре. Я читаю и говорю с нею по-русски».

Из дневников великого князя Александра Александровича: «В ½ 10 пришел ко мне Победоносцев и, наконец, снова начал свои занятия. Я уже начинал скучать бездельем, хотя до сих пор, право, немного было у меня свободного времени, такое глупое и бестолковое житье было в эти недели. Почти все время прошло между глупейшими балами, парадами и разводами. У меня и у жены занятия начинаются в 10 и до ½ 5. В 1 час мы завтракали, потом кто-нибудь всегда приезжает. В 2 ч. меня не бывает дома. Мы едем кататься или играть, но надо ловить время, когда Мама приезжает домой. Обедаем около ½ 5, иногда бывают гости, остаются до 8 дома…»

Протопресвитер Иван (Иоанн) Леонтьевич Янышев продолжал начатое в Дании знакомство Дагмар с нормами православия. Она уже хорошо писала по-русски, переписывала и выучивала наизусть молитвы. В архивах сохранились учебные тетради по истории, литературе и русскому языку, в которых рукой юной Дагмар были написаны отрывки из поэм и стихотворения любимых поэтов и писателей цесаревича и цесаревны: Пушкина и Лермонтова, Жуковского, Кольцова, Фета, Майкова; Гоголя, Лескова, Тургенева, Никитина и других.

Императрица Мария Александровна помогала Дагмар овладеть основами православной обрядности, учила с ней русские молитвы и вместе молилась перед иконами в маленькой домовой церкви. Дагмар было нелегко в новой, еще мало знакомой обстановке. Граф С.Д. Шереметев писал, что императрица Мария Александровна относилась к Дагмар сдержанно, словно подчеркивая измену своему любимцу, она охлаждала порывы ее любезности. «Держитесь на своем месте. Вы еще не императрица», – часто говорила она.

В ноябре Дагмар отпраздновала в России свой день рождения. Было много подарков, были первые балы, на которых молодая цесаревна блистательно танцевала, в то время как цесаревич, не любивший танцев, мечтал о скорейшем окончании бала. «Минни веселилась очень и все время, не останавливаясь, танцевала, – писал он в своем дневнике. – Ужинать пошли только в ½ 2. Потом снова начали танцевать и даже английский танец. Мне было страшно скучно, я не знал, куда деваться. Минни была как сумасшедшая. Я был очень уставшим и не в духе. Даже не хотел проститься с Минни, так дулся на нее. Я долго еще был не в духе, но, наконец, мне стало жаль ее, и мы окончательно помирились и заснули».

Но Александр Александрович был влюблен в свою Минни. «Часто я думал, – написал он в своем дневнике 27 ноября (9 декабря) 1866 года, – что я не достоин ее, но если это и правда, то постараюсь быть достоин ее. Часто я думал тоже, как все это случилось. Как я наследовал от моего брата и престол и такую жену, как Минни, которую он любил, еще не знавши ее, и о которой я тогда и не думал, и уже в голову не приходило, что она будет когда-нибудь моей женой. Вот это значит Божья Воля! Человек думает одно, и Бог совершенно иначе располагает нами».

Весной 1867 года цесаревич и цесаревна посетили первопрестольную столицу – Москву. Здесь все русские цари венчались на царство, и Марии Федоровне было интересно познакомиться со святыми местами древней русской столицы. Цесаревич любил Москву, ее многочисленные купола, их малиновый звон, весь русский дух, царивший здесь.

Августейшая пара остановилась сначала в Петровском дворце, а 21 апреля состоялся торжественный въезд в Москву. «Москва вслед за Северной столицей возликовала при виде молодой четы, – писал в своих мемуарах граф С.Д. Шереметев – Все сердца неслись к молодой цесаревне. Она появилась как солнечный луч, а с нею рядом, словно все еще в тени своего брата, добродушно, спокойно, но твердо выступил тот, о котором принято было говорить со слов умирающего брата, что у него “хрустальная душа”».

И.Е. Репин

Прием волостных старшин Александром III во дворе Петровского дворца в Москве

1886

Известный дипломат, публицист и историк С.С. Татищев писал: «Характерной особенностью нравственного склада Александра Александровича было врожденное чувство справедливости. Сказалось оно уже с младенческих годов необыкновенно ярко при всех случаях и его суждениях и поступках. С тем, что почему-либо представлялось ему несправедливым, он никак не мог примириться. Всякая несправедливость глубоко возмущала его, и он давал выражение этому чувству с энергиею и настойчивостью, удивительными в ребенке его лет».

Честность и благородство натуры великого князя Александра Александровича отмечали также многие его современники, придворные разного ранга и просто приближенные. Граф С.Д. Шереметев писал: «Отличительной стороной цесаревича была правда и истинное благородство, проявленное им не раз в самых щекотливых положениях, и он скорбел о том, когда люди с чистым именем отклонялись от добрых преданий своей семьи, своего рода. Он не выносил хамья в своем окружении, ненавидел лесть, и взгляд его был неотразим».

В Москве августейшие супруги посетили все святые места: молились в Иверской часовне у чудотворной иконы Иверской Божьей Матери, были в Успенском соборе Кремля – усыпальнице московских патриархов и митрополитов, в Архангельском соборе – усыпальнице московских царей и, наконец, в Благовещенском соборе. Всюду были отслужены молебны. С огромным интересом знакомились супруги с сокровищами Оружейной палаты Кремля и другими кремлевскими достопримечательностями; восторгались прекрасной работой древних русских мастеров, высоко оценивая их талант и самобытное мастерство.

Принимая высокие депутации, молодая цесаревна очень волновалась, так как ей впервые приходилось говорить по-русски перед столь придирчивой аудиторией, но ее верным помощником был цесаревич Александр Александрович, который в любой момент готов был прийти на помощь.

За десять дней пребывания в Москве они увидели много. В Большом театре – оперу М.И. Глинки «Жизнь за царя», балет «Конек-Горбунок», в Малом – «Женитьбу» Н.В. Гоголя. Особое впечатление осталось у молодой цесаревны от посещения Московского воспитательного дома, где содержались дети-сироты. До последних дней своего пребывания в России императрица Мария Федоровна будет уделять такого рода заведениям по всей стране большое внимание, оказывая им поддержку часто из своих личных средств.

В эти дни Александр Александрович сделал в своем дневнике следующую запись: «Уже два года прошло, и именно в эти дни мы познакомились с женой, и внутренняя связь оставалась постоянно. Здесь, видимо, был Промысел Божий над нами, и Он благословил наш союз. Именно это тяжелое и грустное время сблизило нас с женой. Еще над телом милого брата, сейчас после его кончины, мы горячо поцеловались с Минни. Милый Никса сам как будто благословил нас вместе: умирая, он держал мою руку, а другую держала Минни».

В начале мая 1867 года в Санкт-Петербурге была сыграна пышная свадьба великой княгини Ольги Константиновны, дочери великого князя Константина Константиновича, с датским принцем Вильгельмом, братом Марии Федоровны, который, взойдя на греческий престол, получил имя Георг I. От этого брака супружеская пара имела пятерых сыновей и двух дочерей. Брак способствовал укреплению государственных отношений между Грецией и Россией. С Ольгой Константиновной у Марии Федоровны на долгие годы установились теплые, доверительные отношения. Став королевой эллинов, Ольга Константиновна не переставала считать себя русской великой княгиней. «Русские матросы, приходившие на судах в Грецию, всегда приглашались на чай во дворец», – свидетельствовал российский посол в Греции Ю.Я. Соловьев. Брата своего принца Вильгельма (Вилли – как его называли в семье) Мария Федоровна очень любила и горько оплакивала его после внезапной кончины в 1913 году.

С конца апреля 1868 года цесаревич и цесаревна жили в Александровском дворце Царского Села, а рядом в Большом дворце жили император Александр II и императрица Мария Александровна. Здесь же устраивались государственные приемы и банкеты.

Александровский дворец, построенный по повелению императрицы Екатерины II для ее внука (Александра I), был одним из любимых мест проживания молодых супругов. Позже в одном из писем жене, вспоминая их первый период совместной жизни в Царском Селе, Александр III писал: «Наш милый Александровский дворец был так весел и светел, прелесть, и так опять напомнил мне то счастливое, хорошее, чудное время, когда мы жили в нем тихо, спокойно, не имея еще больших задач и обязанностей. Мне всякий раз делается так невыразимо грустно переноситься в то время, но вместе с тем какое-то особенное чувство испытываешь, приятное и успокоительное».

Вскоре цесаревна забеременела, но у нее произошел выкидыш из-за неосторожных занятий верховой ездой в Дании. Огромным счастьем для молодой супружеской пары было рождение 6 мая 1868 года долгожданного первенца – сына, которого назвали Николаем. Это событие цесаревич с большим волнением описал в своем дневнике: «Мама и Папа́ приехали около 10 часов, и Мама осталась, а Папа́ уехал домой. Минни уже начинала страдать порядочно сильно и даже кричала по временам. Около 12 ½жена перешла в спальню и легла уже на кушетку, где все было приготовлено. Боли были все сильнее и сильнее, и Минни очень страдала. Папа́ вернулся и помогал мне держать мою душку все время. Наконец в ½ 3 часа пришла последняя минута, и все страдания прекратились разом. Бог послал нам сына, которого мы нарекли Николаем. Что за радость была – это нельзя себе представить. Я бросился обнимать мою душку-жену, которая разом повеселела и была счастлива ужасно. Я плакал, как дитя, и так легко было на душе и приятно».

В августе 1868 года в Санкт-Петербург приехали родители Марии Федоровны – датские король Кристиан IX и королева Луиза, которым был оказан торжественный прием.

Императрица Мария Федоровна с сыном Николаем

Цесаревич Николай Александрович

Цесаревич Николай Александрович

В этом же году состоялась незабываемая поездка по России. Августейшие супруги побывали на Волге, Дону, в Крыму и на Кавказе, с наслаждением любовались широкими русскими просторами. После этого путешествия родная Дания показалась Дагмар совсем крошечным государством. Историк Назаревский свидетельствовал: «Сильное впечатление на народ производило усердие Высоких путешественников к храмам Божьим и их внимание к памятникам родной старины и к самой жизни народа. Оставляя свой пароход, они пешком или в простом тарантасе отправлялись в соседние села, где их совсем не ожидали, чтобы поближе посмотреть, как живет наш народ, и познакомиться с его нуждами. Их Высочества заходили в крестьянские избы, в дома сельского духовенства, в приходские школы…»

Проезжая по российским городам и весям, наблюдательный цесаревич видел все тяжелые стороны жизни народа – бедность и униженность, несправедливость чиновников. Честная натура наследника протестовала против помпезных приемов, которые устраивались повсюду, ему претили парады, рауты и фейерверки.

Цесаревне в силу ее живой и жизнерадостной натуры, наоборот, нравилось всё. Бывали минуты, когда она готова была серьезно поругаться с мужем из-за его, по ее мнению, негативного отношения ко всему.

Из дневника императрицы от 23 июля (3 августа) 1869 года: «Мы опять подошли к небольшому городку (Хвалынск), где снова нас ожидала большая толпа. Саша ни в какую не желал выйти к ним, принял депутацию с хлебом-солью на борту и сразу же ушел к себе, оставив меня одну-одинешеньку среди всех этих людей, которые так упрашивали меня сойти на берег и говорили, что многие прибыли издалека в надежде увидеть нас. Тогда я набралась мужества и, ни о чем больше не спрашивая, стала спускаться на берег, так что Саше пришлось последовать за мной. На пристани, красиво убранной цветами, накрыт огромный стол, ломившийся от фруктов и закусок. Нас сразу же пригласили присесть и выпить чаю, что я и сделала, а Саша отправился приветствовать солдат; такое сильное впечатление произвели на меня эти радостные лица, совсем старые женщины, мужчины с длинными седыми бородами плакали от волнения, так что я едва не последовала их примеру, особенно, когда при прощании услышали громкие слова благодарности в наш адрес…» После поездки она направила матери письмо. «Теперь, когда все счастливо завершилось, – писала она, – хочется рассказать, как часто сердце у меня готово было вырваться из груди во время всех этих раутов, приемов и т. п., на которых он, с одной стороны, не желал появляться, особенно в первой части путешествия по Волге, а с другой – не стеснялся в присутствии всех господ и обеих Куракиных ругаться и охаивать все на свете, вместо того чтобы радоваться и должным образом оценивать ту сердечность, с которой нас повсюду принимали. Несколько раз мы едва не поругались, и я уже подумала, что эта поездка полностью испортит добрые отношения, сложившиеся между нами, но теперь, слава Богу, все это забыто, и жизнь у нас идет по-старому».

26 мая 1869 года у Марии Федоровны родился второй сын – Александр. Прожил он, однако, недолго и, не достигнув годовалого возраста, 20 апреля 1870 года умер на руках у матери. Для родителей это был тяжелый удар. «Боже, что за день, – записал в дневнике цесаревич, – ты нам послал и что за испытание, которое мы никогда не забудем до конца нашей жизни, но “Да будет Воля Твоя, Господи”, и мы смирились перед Тобой и Твоею Волею. Господи, успокой душу младенца нашего, ангела Александра».

Они долго оплакивали своего малыша и на протяжении всей жизни вспоминали его, так рано покинувшего земной предел. 4 (16) июня 1870 года цесаревич из Красного Села писал своей жене: «Утром в 11 часов мы поехали с Папа́ и Мама в Петербург и были на панихиде в крепости по милым An-Папа и An-Мама. Я подходил к могилке нашего ангела маленького Александра, которая совершенно готова и премило была убрана цветами. Я молился и много думал о тебе, моя душка Минни, и мне было так грустно быть одному в эту минуту, одна Мама это заметила и подошла ко мне обнять меня, и это очень меня тронуло, потому что она одна понимает и не забывает наше ужасное горе. Прочие забывают и постоянно спрашивают, отчего я не хожу в театр, отчего я не хочу бывать на балах, которые будут в Петергофе, и мне очень тяжело и неприятно отвечать всем. Так грустно мне сделалось, когда я молился у милой могилки маленького ангела; отчего его нет с нами и зачем Господь взял у нас его?

Прости мне, что я опять напоминаю тебе нашу горькую потерю, но я так часто думаю о нашем ангеле Александре, о тебе и старшем Беби, о вас всех, близких моему сердцу и радости моей жизни, и в особенности теперь, когда я один и скучаю о вас. Это решительно меня утешает, и я часто мысленно с вами, мои душки».

Александр III, Мария Федоровна и их дети: Михаил, Николай, Ксения, Георгий, Ольга

В 1870 году молодая августейшая чета отправилась в новую поездку. На этот раз в Новочеркасск. Граф С.Д. Шереметев, сопровождавший их, отмечал, что молодые супруги были очень «довольны поездкой», но цесаревич «тяготится торжествами». Приемы, гулянья, иллюминации ему надоедали. «На гулянье он так и не пошел, как ни уговаривала его цесаревна».

На обратном пути Мария Федоровна, очарованная бескрайними просторами южных степей, попросила даже остановить поезд в поле. «Ей хотелось прогуляться пешком по неведомой ей земле. Поезд остановился, и, когда закончилась прогулка, покатили дальше». Так молодая цесаревна знакомилась с Россией, ее тянула к себе русская земля, необыкновенную силу притяжения которой она почувствовала уже в первые годы своего пребывания в России.

27 апреля 1871 года в Аничковом дворце родился третий сын Марии Федоровны и Александра Александровича – Георгий. Родители были страшно рады появлению маленького сына, которого стали называть Жоржи.

Династические узы

В эти годы молодые супруги совершили свою первую совместную поездку на родину Дагмар. Отношения между датской королевской семьей и русским императорским домом были очень близкими. Члены датской королевской семьи всегда были желанными гостями у своих родственников в России.

Весь уклад жизни датского общества был гораздо более демократичным, чем в России. Простота отношений в обществе производила большое впечатление на русских дипломатов. «На всем укладе датской жизни, – отмечал в своих воспоминаниях военный атташе в Дании генерал-лейтенант А.А. Игнатьев, – лежал отпечаток систематической борьбы за свои права низших социальных классов». По воскресным дням с двенадцати часов дня решетки старинных замков, принадлежащих министрам и лицам, занимавшим высокие посты в государстве, были всегда открыты, так что население имело право в течение дня пользоваться парком с его тенистыми уголками, а в театрах перегородки между ложами были снесены. «Хорошим воспитательным приемом для снобов-дипломатов, – по мнению Игнатьева, – являлись посещения знаменитого “Тиволи” (городской парк в Копенгагене – Ю.К.). Почтенные посланцы в смокингах и их супруги в парижских туалетах, при свете фонариков катаясь верхом на деревянных карусельных львах, в конце концов, находили совершенно нормальным узнать в соседке, сидящей на спине тигра, свою собственную горничную».

Король Дании Кристиан IX и королева Луиза на своей серебряной свадьбе

Датская газета «Политикен» сообщала: «Вчера король на своем велосипеде нечаянно налетел на лоток продавщицы пряников, извинился и заплатил десять крон. Неужели наш король так беден, что не смог заплатить больше?»

За время сорокапятилетнего правления Кристиана IX Дания извлекла немало политических выгод, ибо европейские монархи и политики почтительно относились к старому королю. В день пятидесятилетия его вступления на престол, 15 ноября 1903 года, Кристиану IX было присвоено звание генерала английской армии и генерал-полковника германской армии.

Король Кристиан IX, король Кристиан X, король Фредерик IX – на руках будущая королева Маргрета II

В период Русско-турецкой войны в одном из писем Марии Федоровне цесаревич благодарил датских родственников за то, «что в Копенгагене они устроили базар для наших раненых и это делает им честь. Фуфайки, присланные Мама Louise, чудные и теплые, и будет весьма приятно и полезно, если ты выпишешь еще подобные для офицеров и солдат».

Королевский замок Фреденсборг под Копенгагеном

Русская царственная пара с детьми до последних лет жизни посещала Данию, особенно любимый ими Фреденсборг. Здесь царская семья чувствовала себя в большей безопасности, нежели в России. Датская полиция принимала все необходимые меры для обеспечения безопасности. Когда в 1879 году в Петербурге через российского посла в Дании Моренгейма стало известно о якобы существовавшем в Копенгагене «кружке русских нигилистов», великий князь Александр Александрович писал жене, которая гостила у родных: «Я уверен, что это преувеличено, и если это правда и их знают, неужели полиция не может их удалить из Дании; это было бы весьма грустно, если в Копенгагене разведется эта сволочь и (парша)… Пожалуйста, узнай, в чем дело и правда ли все это. Если это правда, то надеюсь, что Папа́ Кристиан прикажет принять строгие меры. Надеюсь, что ты все узнаешь подробнее и напишешь мне, пожалуйста».

В июле того же года накануне своего визита в Данию он просит жену: «Пожалуйста, если можно, устрой так, чтобы никто при мне не состоял в Дании. Попроси Папа́ Кристиана и скажи ему, что когда я приезжаю к нему, я считаю себя как дома, и поэтому мне положительно никого не нужно. Я всегда могу устроить все, что мне нужно, или через Левенскольд, или через дежурного адъютанта твоего отца, так что мне было бы гораздо приятнее и спокойнее, если никто не будет назначен ко мне. Пожалуйста, постарайся это устроить. Второе, о чем я очень прошу, это чтобы Папа́ Кристиан и все прочие не встречали меня в мундирах, а просто в статском платье; я полагаю, что я достаточно свой человек, чтобы встречали меня просто. В Англии, где меня знают, встречали же меня всегда просто в статском платье…»

Император Александр III в форме Датской королевской лейб-гвардии полка на фоне замка Фреденсборг

Художник Валентин Серов, 1899 год

В более поздние годы, когда царь уже с головой был погружен в государственные дела, в одном из своих писем жене из Гатчины, представляя «бурную» датскую жизнь со всеми многочисленными родственниками, Александр III восклицал: «…Читая твои письма и видя эту массу дядюшек и тетушек, двоюродных братьев, сестер, принцев и принцесс, я радуюсь еще больше, что меня там нет! Уж эта мне родня, просто повернуться нельзя, вздохнуть свободно не дадут и возись с ними целый день!»

Дагмар и цесаревич Александр Александрович в парке дворца Фреденсборг

Лето 1866 года

Архивы сохранили приветственные адреса и даже стихи датских поэтов, посвященные визитам императора и императрицы России в Данию, а датские юмористические журналы тех лет донесли до современников картины восприятия датчанами русского царя, когда тот посещал Данию. Выполненные с соблюдением полного пиетета в отношении государя, они свидетельствовали, с каким уважением и любовью относились датчане к русскому царю. Одна из картинок рассказывает: в магазин вошел царь, на улице, перед витриной, большая толпа зевак, которые пытаются рассмотреть, что покупает русский царь. Некоторые влезли на плечи стоящих впереди. Царь направляется к выходу. Толпа мгновенно бежит в разные стороны. Когда царь на улице – перед магазином никого нет.

Генерал от инфантерии Н.А. Епанчин вспоминает и другое изображение: в Дании на пристани ожидается прибытие из России государя на его яхте. Она задержалась в море, и в точности не известно, когда она придет, потому все ожидающие прибытия его величества не решились покинуть пристань и расположились на ней на ночь. На пристани лежит почетный караул, строем, в две шеренги, на правом фланге музыканты, затем министры тоже лежат шеренгой. Под этой картиной надпись: «Мы царя не прозеваем!»

В 1883 году в столице Дании Копенгагене состоялось освящение храма Святого Благоверного князя Александра Невского. По благословению Высокопреосвященного Исидора, митрополита Новгородского и Санкт-Петербургского, освящение было проведено архимандритом И.Л. Янишевым, ректором Санкт-Петербургской Духовной академии, позже – духовником царской семьи. В церемонии освящения принимали участие протоиерей Волобуев и иеромонах Митрофанов.

Присутствовали члены царской семьи: император Александр III с императрицей Марией Федоровной, наследник цесаревич Николай Александрович, великий князь Георгий Александрович, великая княгиня Ксения Александровна. С датской стороны: король Дании Кристиан IX, король Греции Георг V, он же датский принц Вильгельм, и королева эллинов Ольга Константиновна и их дети.

Храм был построен в центре города, недалеко от королевского дворца Амалиенборг. На его строительство, начатое в 1881 году, русским правительством было ассигновано триста тысяч рублей. Семьдесят тысяч рублей было передано из личной казны императорской семьи. Автором проекта был архитектор Д.И. Гримм.

Здание церкви было возведено из красного кирпича с украшениями из белого камня-песчаника с гранитной облицовкой нижнего этажа. Лестница, ведущая на второй этаж, была выполнена из белого гранита в старорусском стиле.

Декоративная часть церкви, в первую очередь ее стены, была оформлена художником Фишером в византийском стиле. Резной иконостас из темного американского ореха работы Шредера.

Иконы и картины в залах церкви кисти известных русских живописцев: Ф.А. Бронникова, А.П. Боголюбова, И.Н. Крамского. Особенно поражали впечатление: картина «Христос усмиряет бурю» Бронникова, «Шествие Христа по волнам» Боголюбова, картины, посвященные житию Александра Невского, кисти Крамского. На одной – Александр Невский со своим войском во время молитвы в Софийском соборе в Новгороде перед битвой на Неве, на второй – сцена завершения Александром Невским своей мирской жизни при снятии им схимы в Федоровском монастыре маленького города Волжска.

С потолка главного зала церкви свисала массивная бронзовая люстра – подарок императора Александра III. Пол в главном церковном зале был выполнен из мозаичного мрамора.

С наружной стороны церковного здания в верхней его части – образ Святого Благоверного князя Александра Невского, выполненный на пластине из лавы Бронниковым.

Брак между датской принцессой Дагмар и великим князем Александром Александровичем дал новый толчок развитию датского предпринимательства в России. 11 апреля 1865 года в Париже русский император Александр II и датский король Кристиан IX заключили так называемую Телеграфную конвенцию. В 1866 году, когда был проложен кабель через Атлантику, Российское телеграфное ведомство построило наземную линию телеграфной связи между европейской частью России и городом Сретенском к востоку от Байкала. Эта линия стала отправной точкой в планах создания транссибирской линии связи между Европой и Восточной Азией. В начале мая 1869 года российский Совет министров принял решение о завершении строительства телеграфной линии через территорию Сибири и продолжении ее до Японии и Китая через Владивосток путем прокладки подводных кабелей.

В апреле 1868 года российское правительство в соответствии с положениями датско-российской конвенции о телеграфных сообщениях от 1865 года предоставило статскому советнику К.Ф. Титгену, президенту Датско-норвежско-английской телеграфной компании и директору Частного банка (Prevatbanken) в Копенгагене, и негоцианту Г.Г. Эриксену, члену правления компании, концессию на устройство и эксплуатацию подводной телеграфной линии, соединяющей телеграф России и Дании. Телеграфное сообщение осуществлялось при помощи подводного кабеля, который был проложен из Дании в Латвию к Либаве (Лиепая), откуда далее к Санкт-Петербургу и другим городам России. 5 июня 1869 года состоялось открытие первой линии прямой телеграфной связи между Данией и Россией.

14 июля 1869 года датский король Кристиан IX по просьбе Титгена направил цесаревне Марии Федоровне письмо, в котором просил ее поддержать просьбу председателя Большого Северного телеграфного общества, статского советника К.Ф. Титгена на продолжение переговоров с Российским телеграфным ведомством о дальнейшем сотрудничестве. 25 сентября цесаревна Мария Федоровна получила от своего отца новое послание, в котором тот сообщал, что из Копенгагена в Санкт-Петербург по просьбе председателя Российско-датского телеграфного общества статского советника Титгена направлен камергер Сик, чтобы от его имени провести переговоры с директором Российского телеграфного ведомства: «Я направляю тебе письмо Титгена, который является очень способным и уважаемым человеком, чтобы ты могла сообщить содержание письма Саше и попросить его о помощи в продвижении дела ввиду того, что, как явствует из письма, дело внезапно приостановилось. Тем самым ты выскажешь дружественное расположение моему старому, но немного смешному Сигу. Меня это очень порадует, так как он является в высшей степени способным и преданным человеком».

13 октября Совет министров России принял окончательное решение в пользу компании Титгена. По мнению последнего, решающую роль в этом сыграла Мария Федоровна; по его словам, «Великая княгиня Дагмар также проявила интерес к данному делу, и я убежден, что честью передачи концессии датчанам мы обязаны именно ей».

Акт о передаче концессии в пользу датской стороны был подписан Александром II 23 октября. В течение последующих двух лет (1870—1871) Большое Северное телеграфное общество (БСТО) проложило подводные кабели между Владивостоком, Нагасаки, Шанхаем и Гонконгом, а 1 января 1872 года было произведено подсоединение обеих систем и официально открыто сообщение между Европой и Восточной Азией через Сибирь.

Находясь в России, Мария Федоровна постоянно оказывала помощь различного рода датским фирмам, торговцам, коммерсантам, инженерам и агрономам, о чем свидетельствуют разного рода документы российских и датских архивов.

Среди них докладная записка С.Ю. Витте за 1899 год о ходатайстве датского подданного Нильса Петера Бернгольдта об учреждении пароходного общества в России, письмо руководителя одной из датских фирм Петера Берга с просьбой о финансовой поддержке, меморандум о проекте создания Торговой компании из представителей Англии, России и Дании от 15 февраля 1915 года и многие другие.

Некоторые упрекали Марию Федоровну в излишнем внимании к датским делам. Так, государственный секретарь А.А. Половцов, ссылаясь на мнение князя А.К. Имеретинского, члена Государственного совета, писал, что тот в разговоре с ним высказал весьма справедливое мнение, что мы до сих пор работали для Дании, а «естественным последствием этакой работы было охлаждение в отношении Германии и шаткое, неясное в могущих ежедневно наступить последствиях сближение с буйной, переменчивой, демагогической Францией».

Граф Лансдорф в своих воспоминаниях писал: «Я думаю о пожалованном ей (Марии Федоровне – Ю.К.) Бисмарком эпитете “датской патриотки”, но надо признать, что это в данном случае затрагивало и русские интересы; большая Скандинавия, господствующая над Зундскими проливами, и союзница Германии, конечно, неудобна для нас».

Как известно, в 90-х годах XIX столетия Россия изменила свою внешнеполитическую ориентацию. В 1891 году был заключен союз с Францией. Не последним в этом вопросе было влияние Марии Федоровны, с юношеских лет настроенной антигермански. Потеря в 1864 году Шлезвига расценивалась в Дании как национальное поражение и не могла не оставить следа в душе молодой датской принцессы. В ноябре 1864 года она писала своему жениху, великому князю Николаю Александровичу в Италию: «Я очень рада, что ты покинул Германию, жители которой, как ты хорошо знаешь, мне так не симпатичны. Это варвары, которые с помощью грубой силы заставили нас отказаться от половины территории нашей страны – все это ужасно!»

В российских архивах сохранилось письмо семнадцатилетней Дагмар, направленное ею своему будущему свекру – русскому царю Александру II накануне Венского конгресса, который должен был подвести итоги датско-германской войны 1864 года. В письме, в частности, говорилось: «Простите, что я обращаюсь к Вам с просьбой. Но я вынуждена написать, потому что мой бедный Папа́, моя страна и мой народ склонились под несправедливым гнетом. Как дочь своего отца я обращаюсь к Вам с просьбой употребить Вашу власть, чтобы смягчить те ужасные условия, которые заставили Папа́ принять жестокие германцы. Я обращаюсь к Вам без ведома Папа́, что свидетельствует о моем глубоком доверии к Вам. Я прошу Вас о помощи и защите, если это возможно, от наших ужасных врагов…»

Возможно, это письмо было написано под влиянием матери – датской королевы Луизы, женщины умной и образованной, которая вела обширную переписку со своими влиятельными детьми и родственниками. Немецкий канцлер Бисмарк намекал, что соглашение против Германии заключается «именно там, при датском королевском дворе». Когда Кристиан IX и королева Луиза отмечали золотую свадьбу, на ней присутствовали шестьдесят представителей королевских семей Европы, принадлежащих к Глюксбургскому дому.

Российско-датские отношения, традиционно дружественные и укрепленные родством царствующих династий, дополнялись оживленным торговым и хозяйственным сотрудничеством. Большую роль в развитии этого сотрудничества сыграл российский министр финансов С.Ю. Витте. При его активном содействии в 1895 году был заключен русско-датский торговый договор, в связи с чем Витте, а также директора Департамента торговли и мануфактур В.И. Ковалевского и других, причастных к подписанию договора лиц Кристиан IX наградил специальными орденами королевства.

Объем российского экспорта в Данию был довольно значительным, обычно он превышал объем датского экспорта в Россию, которая поставляла Дании лен, льняное семя, пеньку, зерно (пшеницу, рожь, ячмень, овес), жмыхи, масло, лес, керосин, нефтепродукты. Дания поставляла России соль, сельдь, вино, строительный камень, черепицу, машины, аптекарские товары. Потребности Дании в зерне, фураже, сельскохозяйственном сырье в значительной степени удовлетворялись за счет русского импорта.

В экономическом сотрудничестве между Данией и Россией большую роль играли частные капиталовложения. Накануне Первой мировой войны датчанам в России принадлежало около тридцати промышленных предприятий; датские инвестиции в российскую промышленность составляли 15 миллионов 437,7 тысячи рублей.

В целом в России функционировали сорок датских компаний, в том числе и такие солидные, как Большое Северное телеграфное общество, Восточно-Азиатская компания, Датско-русское пароходное общество, Всеобщая сибирская торговая компания, имевшая сорок филиалов в Сибири и сыгравшая значительную роль в развитии таможенной маслобойной промышленности. На сибирском рынке действовала Восточно-Азиатская компания совместно с Сибирской компанией Я. Хансена и фирмой «Лунд ог Петерсен», которые занимались вывозом сливочного масла из России и ввозом датских сельскохозяйственных машин и других промышленных товаров.

С 1875 по 1914 год в Россию эмигрировало две тысячи датчан; они селились, как правило, в ее западных губерниях, занимались сельским хозяйством, переработкой сельскохозяйственного сырья, торговлей сельскохозяйственными продуктами. Датские ветеринары и агрономы пользовались здесь хорошей репутацией. Были среди эмигрантов и телеграфисты, инженеры, фабриканты и коммерсанты.

Судя по довольно обширной литературе, вышедшей в России до революции, отечественные агрономы, ветеринары, экономисты и журналисты проявляли в начале века большой интерес к сельскому хозяйству в Дании, которое уже тогда превращалось в индустриализованную отрасль экономики, нацеленную преимущественно на экспорт. Накануне Первой мировой войны в датском сельском хозяйстве было занято сорок процентов населения, в промышленности и ремеслах – около тридцати процентов. Об интересе к Дании среди российской общественности свидетельствует и факт издания в 1907 году первой «Истории Дании» А. Геделунда в переводе с датского языка и с предисловием Н. Протасова-Бахметьева.

Датчане, приезжавшие в те годы в Россию, высоко оценивали такие качества простого русского человека, как добродушие и гостеприимство. Так, известный датский балетмейстер А. Бурнонвиль, посетивший в те годы Россию, писал: «Мне нередко случалось находиться одному и в толпе, и в уединенных местах, но ни разу я не видел со стороны простого народа проявлений грубости, а наоборот – добродушие, вежливость и отзывчивость, могущие служить примером и другим нациям».

В 1873 году цесаревич и цесаревна посетили Англию, где в те годы жила старшая сестра Марии Федоровны Александра или, как ее еще называли в семье, Аликс. В 1863 году Аликс вышла замуж за наследника английского престола Эдуарда (Берти), впоследствии ставшего английским королем Эдуардом VII.

С сестрой Александрой у Марии Федоровны на протяжении всей жизни были близкие доверительные отношения. Они часто переписывались, и эта переписка двух датских принцесс дошла до наших дней.

Мать Эдуарда, английская королева Виктория, находившаяся на престоле шестьдесят лет, относилась к России и ко всему русскому недружелюбно. Цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна почувствовали это во время своего пребывания в Англии. Неприязненные отношения к королеве Виктории сохранились у них на долгие годы.

Несмотря на свои антирусские настроения, королеве Виктории все-таки пришлось породниться с русским престолом. В 1874 году единственная дочь Александра II – великая княжна Мария Александровна вышла замуж за сына королевы Альфреда – будущего герцога Эдинбургского, который влюбился в княжну Марию. Свадьба состоялась в Санкт-Петербурге в январе 1874 года.

Супружеская разлука

Мария Федоровна сопровождала цесаревича не только на балах и раутах, в поездках по святым местам, но и на военных парадах и даже на охоте. Когда же в силу обстоятельств приходилось все же расставаться, великий князь ежедневно писал жене подробнейшие письма. Особенно долгой была для них разлука в 1877–1878 годах, когда цесаревич находился на фронтах Русско-турецкой войны. В одном из своих писем он писал жене: «Моя милая душка Минни, в первый раз, что приходится писать тебе письмо в самый Новый год, я хочу обнять тебя только мысленно и пожелать от всей души нам обоим наше старое, милое, дорогое счастье, нового не нужно, а сохрани, Господи, нам то счастье, которым уже, благодаря Твоей великой милости, пользуемся более одиннадцати лет. Вот что я желаю тебе и себе от души и уверен, что и ты большего счастья не желаешь, потому что его нет и не нужно».

Цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна

В другом письме он восклицал: «Когда подумаешь, что через восемь дней будет уже полгода (!), что мы не виделись с тобой, просто не верится, чтобы это было возможно! Полгода! Да это полжизни!!!» Он интересовался воспитанием и поведением детей, давал жене советы. «Ты не в состоянии себе представить, какая пустота без тебя и какая тоска и тревога меня обуревает, когда мои мысли обращаются к тебе и к тому времени, какое я должна еще провести вдали от тебя! Временами меня охватывает отчаяние, и я брожу как неприкаянная душа!» – писала цесаревна 3 июня 1877 года великому князю Александру Александровичу.

1877–1878 годы – годы войны с Турцией за освобождение Болгарии – были тяжелыми для России.

«…Вчера нам пришлось пережить весьма волнующий момент, наблюдая за отъездом уланов, – писала Мария Федоровна мужу 4 августа 1877 года, – а сегодня отбывают гренадеры на лошадях. я не могла без слез смотреть на них, как они уезжали, думая о том, сколько же из них останется там и не вернется больше обратно?.. Мне выпало наблюдать много трогательных сцен: многие женщины подходили к обозу, где находились и отъезжающие, и обнимали их в последний раз. Я не могла видеть всего этого и пребывала в течение всего дня под самым тяжелым впечатлением. Да сохранит их Господь и возвратит их к нам обратно как можно скорее!»

Цесаревич был непосредственным участником Русско-турецкой войны и свидетелем всего того, что пришлось вынести его отцу, императору Александру II, русской армии и народу России, чтобы победить в этой нелегкой битве. Во время войны цесаревичу открылось многое, чего раньше он не мог видеть и знать. В своих письмах жене он резко критиковал Главный штаб армии и его главнокомандующего великого князя Николая Николаевича (старшего) – «дядю Низи». Он считал, что затяжной характер войны объясняется неумением решать важнейшие и сложнейшие задачи при проведении военных операций. «Начало войны было столь блестяще, а теперь от одного несчастного дела под Плевной все так изменилось, и положительно ничего мы не можем сделать. Но я твердо уверен, что Господь поможет нам и не допустит неправде и лжи восторжествовать над правым и честным делом, за которое взялся Государь и с ним вся Россия. Это был бы слишком тяжелый удар по православному христианству и на долгое время, если не совсем, уничтожил бы весь славянский мир».

Особенно возмущала Александра Александровича плохая организация снабжения армии: «Интендантская часть отвратительная, и ничего не делается, чтобы поправить ее. Воровство и мошенничество страшное, и казну обкрадывают в огромных размерах…»

Скорбь в связи с тяжелыми потерями под Плевной, осознание бесполезной гибели тысяч русских солдат чувствуются во всех письмах цесаревича жене. Так, 5 сентября 1877 года он замечает: «…Невыносимо грустно и тяжело то, что мы опять потеряли такую массу людей, дорогой русской крови пролилось снова на этой ужасной турецкой земле!..» В письме от 6 сентября: «…До сих пор брали все прямо на штурм; от этого и была у нас эта страшная потеря, дошедшая за последнее время до ужасной цифры 16 000 человек убитыми и ранеными, а одних офицеров выбыло под Плевной до 300 человек». «Вернувшись, я нашла твою депешу, которую уже два дня ждала с большим нетерпением, – писала в ответном письме цесаревна 4 сентября. – Какие же огромные цифры понесенных нами жертв под Плевно. И все это опять напрасно! Как тяжело это осознавать, я плачу от отчаяния. Почему же не дождались подкрепления, а пожертвовали нашими мужественными и дорогими солдатами!»

11 сентября цесаревич просит жену: «Если ты хочешь мне сделать огромное удовольствие и если тебе это не слишком тяжело, не езди в театры, пока эта тяжкая кампания благополучно не кончится. Я уверен, что и Мама разделит мой взгляд и все найдут это приличным и более достойным для моей жены. Прости меня, что это пишу тебе, потому что уверен, что ты и без того этого не делала бы и что тебе и самой казалось это неприличным. Так ли это, или я ошибаюсь?..»

Находясь в Санкт-Петербурге, Мария Федоровна активно занималась делами Красного Креста. Она, как и императрица Мария Александровна, на протяжении всей дальнейшей жизни уделяла этому вопросу огромное внимание. «Теперь я вынуждена тебя оставить, – писала она мужу 3 июня 1877 года, – так как я должна принять одиннадцать сестер милосердия Святого Георгия, которые уезжают сегодня с санитарным поездом, носящим мое имя». «Вчера я ходила с Эжени на склад, где м-ль Радден в залах 8-го морского экипажа совершенно блестяще занимается активной благотворительной деятельностью, – писала цесаревна мужу 17 апреля 1877 года. – Приятно видеть, с каким интересом, старанием и усердием все работают. Эта нескончаемая работа людей разных профессий, приносящих различного рода дары на наши склады. Дамы занимаются кройкой и шитьем белья для раненых. Большое количество людей предлагают свои услуги».

24 апреля 1878 года указом Александра II Мария Федоровна была награждена знаком отличия Красного Креста первой степени за попечительство о раненых и больных воинах. В письме от 4 ноября 1877 года из болгарского села Брестовец цесаревич писал жене: «Вчера в 11 часов утра получил посланные тобой вещи для офицеров и солдат. Если будешь еще присылать, то, пожалуйста, побольше табаку и именно махорки; это главное удовольствие бедных солдат, и даже более удовольствие им делает махорка, чем чай, который они получают иногда от казны, а табак никогда. Одеяла, чулки, колпаки и проч. – все это хорошие вещи и нужны. Папиросы для офицеров тоже нужны, здесь трудно достать и дороги…» «Вчера утром в 11 часов я ходила с Евгенией в Георгиевское общество смотреть, как дамы готовятся ухаживать за ранеными, в частности обучаются их перевязывать, – писала Мария Федоровна мужу 14 апреля 1877 года. – Между прочим я познакомилась с бедной вдовой офицера Преображенского полка (Ракосовского), который лишил себя жизни в прошлом году. Ей так хотелось привыкнуть к уходу за ранеными, но до сего момента она не могла видеть раны. Теперь же она преодолела это и прекрасно перевязывала всю ногу одному старому крестьянину, я при этом присутствовала. Бедняжка произвела на меня такое грустное впечатление…»

В те дни цесаревич осознал ту колоссальную ответственность, которая лежала на плечах монарха как главы государства. Он глубоко сочувствовал своему отцу, понимая, какой непомерный груз лежал на нем в то время. «Боже, – восклицает он, – как должен страдать бедный Папа́, когда мы все, неответственные люди перед Россиею и Господом, мы все морально страдаем за эти последние дни страшного испытания. Бог знает, последние ли это испытания? Что будет потом, что еще предстоит нам испытать, не будут ли еще сильнейшие испытания нам всем и дорогой Родине? Боже, не оставь нас, грешных и недостойных рабов Твоих! Уж мы ли не усердно молимся Ему и уповаем на Него, да будет, Боже, святая воля Твоя. Аминь!»

«Я только что пришла из церкви, где я горячо молилась Господу Богу за твое спасение, мой Ангел, и за всю нашу дорогую доблестную армию, – писала из Гапсалы Мария Федоровна цесаревичу Александру Александровичу 21 августа 1877 года. – Да соблаговолит Господь Бог тебя охранять и повсюду тебя вести! Да благословит Он наше оружие! В Нем наша вера, в Нем вся моя надежда, я повторяю вместе с тобой, что Его Святая воля претворилась в жизнь! Очень тяжело и трудно переносить переживаемое нами время, и мне необходима помощь доброго Господа Бога, чтобы временами не впадать в отчаяние. Все более и более непереносимым становится для меня жить вдали от тебя, в разлуке».

Духовное родство. Встреча с писателями

После окончания Русско-турецкой войны и возвращения цесаревича в Санкт-Петербург семья часто проводила летние месяцы в Петергофе, на южном берегу Финского залива. Прекрасный живописный садово-парковый ансамбль в английском стиле славился своими фонтанами, которые по приказу Екатерины II спроектировал архитектор Камерон. Как вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, царские дети очень любили бывать в Петергофе: так как огромный парк был открыт и доступен публике, здесь всегда было много народу.

Дворцово-парковый ансамбль Александрия, созданный в Петергофе во второй четверти XIX века, был расположен восточнее Нижнего парка и занимал площадь 115 гектаров. В 1825 году император Александр I передал этот участок младшему брату – великому князю Николаю Павловичу. Николай I распорядился построить здесь на территории бывшего Охотничьего парка маленький дворец и подарил его своей супруге – императрице Александре Федоровне. В ее честь парк назвали Александрия. Александрия создавалась при участии архитекторов А.А. Менеласа, И.И. Шарлеманя, А.И. Штакеншнейдера, Э. Гана, П.И. Эрлера.

Достопримечательностью Александрии была прекрасная церковь Александра Невского (Готическая капелла), построенная в 1834 году по проекту немецкого зодчего К.Ф. Шинкеля. Восемь башен капеллы были увенчаны вызолоченными православными крестами. Недалеко от Готической капеллы в 1828–1830 годах архитектором А.А. Менеласом была построена так называемая Ферма – одноэтажное здание, которое в 1838—1859 годах было перестроено в двухэтажный Фермерский дворец императора Александра II.

Как вспоминала великая княгиня Ольга Александровна, жизнь в Александрии была простой, тихой и спокойной. «Папа вставал рано и шел в лес по грибы, к обеду он приносил большую корзину грибов. Иногда вместе с ним отправлялся кто-нибудь из нас, детей. Но царский труд не позволял Папа́ отдохнуть в настоящем смысле этого слова. Каждое утро из Петербурга приезжали министры и другие чиновники, и отец был занят как всегда».

В восточной части Александрии находилась главная постройка – дворец Коттедж (с английского «сельский домик»). Он был возведен в 1826–1829 годах архитектором А.А. Менеласом в стиле английской готики. Дворец представлял собой двухэтажное здание с мансардой. Полукруглое гранитное крыльцо, крытые балконы, террасы, окна-эркеры, ажурные чугунные аркады создавали неповторимый чарующий облик.

Великий князь Александр Александрович в детстве часто бывал в Александрии и всегда восхищался произведениями искусства, которые хранились во дворце.

В прекрасных залах Коттеджа – Гостиной, Библиотеке, Большой приемной, Столовой и Малой приемной, Морском кабинете Николая I, а также в Синем кабинете Александра II в Фермерском дворце российскими царями были собраны коллекции картин, фарфора, хрусталя, мебели. Среди них истинный шедевр – канделябры и часы в виде фасада Руанского собора, сделанные русскими мастерами Императорской фарфоровой мануфактуры в 1800 году, украшенные росписью на сюжеты поэмы Вергилия «Георгики». Часы были подарены в 1807 году Александру I во время заключения Тильзитского мира. Другой камин был украшен часами – моделью Реймсского собора.

В Коттедже находилось собрание картин как русских мастеров – И.К. Айвазовского, О.А. Кипренского, С.Д. Щедрина, К.П. Брюллова, так и западноевропейских – Т. Гюдена, Ф. Таннера, а также коллекция фарфоровых статуэток, созданных в XIX веке по моделям знаменитых мастеров XVIII века И.И. Кендлера и М.В. Асье на Мейсенской фарфоровой мануфактуре.

Во дворце была ценнейшая библиотека. Она насчитывала тысячу томов, в том числе сочинения Дж. Г. Байрона, Т. Мора, Ф. Купера, В. Гюго, Ф. Шиллера, И.В. Гёте, В. Скотта, а также А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Н.В. Гоголя, И.И. Лажечникова, В.Ф. Одоевского и других. В книжную коллекцию Коттеджа входили также труды по истории, географии, религии, генеалогии, военные и морские уставы, «Свод законов Российской империи», составленный Николаем I.

С первых дней пребывания в России цесаревна Мария Федоровна упорно овладевала русским языком. Вечерами в Аничковом дворце устраивались «литературные чтения», во время которых Александр Александрович читал Марии Федоровне отрывки из наиболее любимых им произведений русских писателей и поэтов. В 1879 году он составил список прочитанных им литературных произведений и познакомил с ним цесаревну. В этом списке значились произведения Л.Н. Толстого, Н.В. Гоголя, Н.С. Лескова. Граф С.Д. Шереметев вспоминал: «Он очень любил вообще русскую литературу. Бывало, о чем ни заговоришь, он все читал. Пушкин, Лермонтов были, конечно, его любимыми поэтами. Очень любил Гоголя и все рассказывал, что не забыть ему мастерского чтения “Мертвых душ” графом Сологубом. Следил и за современными писателями, прочитывал Достоевского, Льва Толстого, Маркевича, Тургенева. И здесь суждения его были очень метки. Он охотно читал вслух и чуть ли не каждый день императрице Марии Федоровне».

Большое влияние на цесаревну и цесаревича оказывал тогда известный российский правовед, почетный член университетов Московского, Петербургского, Киевского, Казанского и Юрьевского, член Французской академии К.П. Победоносцев, преподававший молодым супругам юридические науки. Он первый обратил внимание молодой четы на опубликованный «Дневник писателя Достоевского», а также на его статьи, труды Мельникова-Печерского, Тургенева, Некрасова, Гончарова, Майкова и других писателей, которые в 1874 году были опубликованы в сборнике «Складчина», изданном в пользу пострадавших от неурожая в Самарской губернии. «Победоносцев, – писал в своих “Мемуарах” граф С.Д. Шереметев, – своим присутствием оживлял, придавая беседе известное направление. Укладистый, простой и приветливый, он привлекал своим несомненным выдающимся умом, оригинальностью речи, истинным юмором и меткостью суждений. Его критический склад и его особые изложения блистали остроумием. Он был наиприятнейший собеседник».

К.П. Победоносцев находился в дружеских отношениях с Ф.М. Достоевским и часто посещал писателя. Со своей стороны Достоевский высокого ценил Победоносцева и также регулярно бывал у известного российского правоведа на Литейном проспекте.

Александр Александрович прочитал роман Ф.М. Достоевского «Преступление и наказание» в конце 1860-х годов с огромным интересом и познакомил с ним цесаревну. После выхода в свет в 1873 году отдельным изданием романа Достоевского «Бесы» Победоносцев дал понять писателю, что им интересуются цесаревич и цесаревна. По совету Победоносцева Достоевский послал августейшей паре «Дневники писателя», а также только что опубликованное произведение «Братья Карамазовы».

Ф.М. Достоевский высоко оценил деятельность цесаревича Александра Александровича в качестве председателя Комитета по сбору пожертвований в пользу голодающих Самарской губернии. 2½2 марта (2/3 апреля) 1868 года Федор Михайлович писал из Женевы поэту А.Н. Майкову: «Как я рад, что наследник в таком добром и величественном виде появился перед Россией и что Россия так свидетельствует о своих надеждах на него и о своей любви к нему».

В конце 1871 – начале 1872 года Достоевский написал свое первое письмо наследнику. Эта мысль была подсказана ему князем В.П. Мещерским, с которым Достоевский познакомился осенью 1871 года, а в начале 1872 года стал посещать его «среды». В это время В.П. Мещерский пользовался вниманием наследника и часто бывал в Аничковом дворце.

Вскоре Достоевский, испытывавший большие материальные затруднения, получил от цесаревича первую денежную поддержку, которая была ему крайне необходима. «Получил денег, – писал Достоевский 4 февраля 1872 года своей племяннице С.А. Ивановой, – и удовлетворил самых нетерпеливых кредиторов. Но совсем еще не расплатился, далеко от того, хотя сумму получил немалую…»

28 января 1872 года Достоевский направил благодарственное письмо цесаревичу, в котором, в частности, говорилось: «Осмеливаюсь еще раз писать к Вашему высочеству, а вместе с тем почти боюсь выразить мои чувства: одолжающему, с сердцем великодушным почти всегда несколько тяжела слишком прямо высказываемая благодарность им одолженного, хотя бы и самая искренняя. Чувства мои смутны: мне и стыдно за большую смелость мою, и в то же время я исполнен теперь восхищения от драгоценного внимания Вашего высочества, оказанного просьбе моей. Оно дороже мне всего, дороже самой помощи, мне оказанной Вами и спасшей меня от большого бедствия…»

Когда в начале 1873 года вышли отдельным изданием «Бесы», Достоевский через Победоносцева послал их цесаревичу. Зная через Победоносцева и Аксакова, что цесаревичу близки идеи русской самобытности, Достоевский вскоре пишет ему новое послание, в котором объясняет, что заставило его написать роман «Братья Карамазовы». «Это – почти исторический этюд, которым я желал объяснить возможность в нашем странном обществе таких чудовищных явлений, как Нечаевское преступление. Взгляд мой состоит в том, что эти явления не случайность, не единичны, а потому и в романе моем нет ни списанных событий, ни списанных лиц. Эти явления – прямое последствие вековой оторванности всего просвещения русского от родных и самобытных начал русской жизни. Даже самые талантливые представители нашего псевдоевропейского развития давным-давно уже пришли к убеждению о совершенной преступности для нас, русских, мечтать о своей самобытности. Всего ужаснее то, что они совершенно правы; ибо, раз с гордостью назвав себя европейцами, мы тем самым отреклись быть русскими. В смущении и страхе перед тем, что мы так далеко отстали от Европы в умственном и научном развитии, мы забыли, что сами, в глубине и задачах русского духа, заключаем в себе, как русские, способность, может быть, принести новый свет миру, при условии самобытности нашего развития. Мы забыли, в восторге от собственного унижения нашего, непреложнейший закон исторический, состоящий в том, что без подобного высокомерия о собственном мировом значении никогда мы не сможем быть великой нацией и оставить по себе хоть что-нибудь самобытное для пользы всего человечества. Мы забыли, что все великие нации тем и проявили свои великие силы, что были так „высокомерны" в своем самомнении и тем-то именно и пригодились миру, тем-то и внесла в него, каждая, хоть один луч света, что оставались сами, гордо и неуклонно, всегда и высокомерно самостоятельными».

16 ноября 1876 года писатель послал цесаревичу несколько «Дневников писателя», сопроводив их очередным письмом, в котором были такие строки: «Нынешние великие силы в истории русской подняли дух и сердце русских людей с непостижимою силой на высоту понимания многого, чего не понимали прежде, и осветили в сознании нашем святыни русской идеи ярче, чем когда бы то ни было до сих пор. <…> Не мог и я не отозваться всем сердцем моим на все, что началось и явилось в земле нашей, в справедливом и прекрасном народе нашем. В “Дневнике” моем есть несколько слов, горячо и искренне вырвавшихся из души моей, я помню это…»

Цесаревич стал почитателем Достоевского, почитательницей таланта великого писателя была и 32-летняя цесаревна Мария Федоровна. Ей трижды посчастливилось встретиться с Достоевским. Первая встреча произошла 29 апреля 1880 года в Санкт-Петербурге в доме графини Менгден на Дворцовой набережной, 34, на вечере в пользу Общины сестер милосердия Святого Георгия, покровительницей которого она являлась.

Согласно воспоминаниям жены Достоевского – А.Г. Достоевской, «в антракте Федор Михайлович был приглашен во внутренние комнаты, по желанию императрицы Марии Федоровны, которая благодарила за его участие в чтении и долго с ним беседовала».

Однако дочь писателя Л.Ф. Достоевская излагает эту встречу иначе:

«На одном из таких вечеров присутствовала Великая княгиня Мария Федоровна, будущая русская императрица. Она тоже когда-то потеряла маленького сына и не могла его забыть. Услышав чтение моего отца (отрывок из “Братьев Карамазовых” – Ю.К.), цесаревна принялась горько плакать, вспомнив об умершем младенце. Когда Достоевский кончил читать, она обратилась к дамам, организовавшим вечер, и сказала, что хотела бы с ним поговорить. Дамы поспешили удовлетворить ее желание. Очевидно, они были не слишком умны; зная несколько недоверчивый характер Достоевского, они боялись, что он откажется выполнить просьбу цесаревны, и решили принудить его к этому хитростью. Они приблизились к моему отцу и сказали ему с таинственным выражением лица, что “одна очень интересная личность” хотела бы поговорить с ним о его чтении.

– Что за интересная личность? – спросил Достоевский удивленно.

– Вы сами увидите. Она очень интересная. Пойдемте скорее с нами! – ответили молодые женщины, завладели моим отцом и, смеясь, повлекли его за собой в маленькую гостиную. Они ввели его туда и закрыли за ним двери. Достоевский был очень удивлен этим таинственным поведением. Маленькая гостиная, в которой он находился, была слабо освещена лампой, затененной ширмой; молодая женщина скромно сидела у столика. В этот период жизни отец уже не заглядывался больше на молоденьких женщин. Он приветствовал незнакомку, как приветствуют даму, которую встречают в салоне своей знакомой, а так как он подумал, что две юные шалуньи позволили себе его мистифицировать, то вышел из комнаты через противоположную дверь. Достоевский, без сомнения, знал, что цесаревна присутствовала на вечере, но подумал, что она уже ушла, или, возможно, он уже забыл по своей обычной рассеянности о ее присутствии. Он вернулся в большую гостиную, был сразу же окружен своими почитателями, вступил в разговор, заинтересовавший его, и совершенно забыл о „мистификации“. Четверть часа спустя молодые дамы, которые привели его к дверям маленькой гостиной, бросились к нему.

– Что она вам сказала? Что она вам сказала? – спрашивали они с любопытством.

– Кто она? – спросил отец удивленно.

– Как это кто? Цесаревна, конечно!

– Цесаревна? Но где же она? Я ее не видел…»

Цесаревна Мария Федоровна не была огорчена столь неудачной попыткой познакомиться с великим писателем. По свидетельству дочери Достоевского, зная о дружбе между ее отцом и великим князем Константином Константиновичем Романовым – знаменитым поэтом, цесаревна обратилась к последнему с просьбой познакомить ее с Достоевским.

4 мая 1880 года великий князь направил Федору Михайловичу письмо: «…В прошлое воскресенье на концерте в пользу Георгиевской общины Ваше чтение особенно понравилось государыне цесаревне, и ей захотелось поближе с Вами познакомиться. Она будет у меня в четверг 8 мая; если Вы не откажетесь прочесть что-нибудь из Ваших сочинений, разумеется, по собственному Вашему выбору, мы будем Вам крайне благодарны».

Дочь писателя свидетельствует: «Отец был несколько смущен тем, что не узнал цесаревну, фотографии которой висели тогда во всех витринах; он принял приглашение».

8 мая 1880 года в Мраморном дворце великого князя Константина Константиновича состоялся вечер Федора Михайловича Достоевского. «Ф[едор]М[ихайлович] читал из “Карамазовых”, – писал на следующий день Константин Константинович в своем дневнике. – Цесаревна всем разливала чай, слушала крайне внимательно и осталась в восхищении. Я упросил Ф[едора]Михайловича] прочесть исповедь старца Зосимы, одно из величайших произведений (по-моему). Потом он прочел “Мальчик у Христа на елке”. Елена (Шереметева – внучка императора Николая I – Ю.К.) плакала, крупные слезы катились по ее щекам. У цесаревны глаза тоже подернулись влагой». На следующий день великий князь записал в своем дневнике: «Был у цесаревны – благодарит за вчерашний вечер».

Мария Федоровна, неузнанная Достоевским на вечере у графини Менгден и представленная писателю великим князем Константином Константиновичем, произвела явное впечатление на Федора Михайловича. В своем письме из Москвы жене А.Г. Достоевской от 27–28 мая 1880 года Достоевский сообщал: «Я рассказал Каткову о знакомстве моем с высокой особой у графини Менгден и потом у Константина] Константиновича]. Был приятно поражен, совсем лицо изменилось».

Жена Достоевского в своих воспоминаниях писала: «Теперь пришел его (Достоевского – Ю.К.) черед восхищаться цесаревной. Будущая русская императрица была изумительной личностью, простой и доброй, с присущим ей даром нравиться людям».

Мария Федоровна обладала искусством нравиться людям. Это свойство ее натуры подчеркивали многие ее современники. Художник Александр Бенуа, сопровождавший августейшую чету при осмотре одной художественной выставки, отмечал: «Даже ее маленький рост, ее легкое шепелявленье и не очень правильная русская речь нисколько не вредили чарующему впечатлению. Напротив, как раз тот легкий дефект в произношении вместе с ее совершенно явным смущением придавал ей нечто трогательное, в чем, правда, было мало царственного, но что зато особенно располагало к ней сердца».

Мария Федоровна подробно рассказала мужу о встрече с Достоевским, который произвел на нее глубокое впечатление. Наследник давно имел намерение лично познакомиться с Федором Михайловичем. Обер-прокурор К.П. Победоносцев со своей стороны неоднократно говорил цесаревичу, что и Достоевский хотел быть принятым в Аничковом дворце. Встреча Достоевского с наследником престола и цесаревной в Аничковом дворце состоялась 16 декабря 1880 года.

Накануне К.П. Победоносцев писал Достоевскому: «Почтеннейший Федор Михайлович. Я предупредил письменно Великого князя, что вы завтра в исходе 12-го часа явитесь в Аничков дворец, чтобы представиться ему и цесаревне. Извольте идти наверх и сказать адъютанту, чтоб об вас доложили и что цесаревич предупрежден мною».

Дочь писателя Л.Ф. Достоевская вспоминает об этой встрече: «Будущий Александр III очень интересовался всеми русофилами и славянофилами, ожидавшими от него крупных реформ. Достоевский также хотел с ним познакомиться, чтобы поделиться своими идеями по русскому и славянскому вопросам, и отправился в Аничков дворец, который был обычно резиденцией наших наследных Великих князей. Их высочества приняли его вместе и были восхитительно любезны по отношению к моему отцу.

Очень характерно, что Достоевский, пылкий монархист в тот период жизни, не хотел подчиняться этикету двора и вел себя во дворце, как привык вести себя в салонах своих друзей. Он говорил первым, вставал, когда находил, что разговор длился достаточно долго, и, простившись с цесаревной и ее супругом, покидал комнату так, как он это делал всегда, повернувшись спиной. <…> Наверное, это был единственный раз в жизни Александра III, когда с ним обращались как с простым смертным. Он не обиделся на это и впоследствии говорил о моем отце с уважением и симпатией. Этот император видел в своей жизни так много холопских спин! Возможно, ему не доставило неудовольствия то, что в своем обширном государстве он нашел менее податливый, чем у других, хребет».

Действительно, цесаревич глубоко уважал и почитал Достоевского, «горячего проповедника, – по словам Победоносцева, – основных начал веры, народности, любви к Отечеству». Его глубокая религиозность была очень близка наследнику престола и его жене. Недаром графиня Александра Андреевна Толстая называла Достоевского «человеком евангельским». В одном из писем к своему знаменитому племяннику она передала то впечатление, которое Достоевский производил на своих поклонников и почитателей. «Впечатление, – писала она, – которое он произвел на меня. своею личностью и беседою. было необыкновенное. Мало того, что он казался мне человеком евангельским, не от мира сего, но самая речь его, порывистая и огнеустая, производила потрясающее впечатление».

Достоевский знал о том, что цесаревич и цесаревна были его «почитателями». В своем письме к жене от 20 июля 1873 года он прямо говорил об этом.

В январе 1881 года, когда Ф.М. Достоевский умер, цесаревич и цесаревна выразили глубокое соболезнование семье покойного: «Очень и очень сожалею о смерти бедного Достоевского. Это большая потеря и положительно никто его не заменит. Граф Лорис-Меликов уже докладывал сегодня государю (Александру II – Ю.К.) об этом и просил разрешения материально помочь семейству Достоевского». На погребение писателя была выделена большая сумма. Вдове и детям Достоевского назначена пенсия в две тысячи рублей, и, наконец, у церковных властей было получено разрешение похоронить писателя в Александро-Невской лавре. На похоронах русского писателя впервые присутствовал член императорской фамилии – великий князь Дмитрий Константинович. Об этом вспоминала вдова покойного: «На одной из панихид присутствовал юный тогда великий князь Дмитрий Константинович со своим воспитателем, что приятно поразило присутствовавших». Все это свидетельствовало о чрезвычайно уважительном отношении царской власти к великому русскому писателю.

С большой симпатией и любовью относились цесаревич и цесаревна к поэту В.А. Жуковскому, которого императрица Мария Александровна называла членом семьи. В первых тетрадях по русскому языку и литературе принцессы Дагмар имя В.А. Жуковского занимало одно из первых мест. Цесаревич особенно ценил в Жуковском благородные черты его личности – честность, порядочность, правдивость, как он говорил, «ум сердца».

Встреча Тургенева с цесаревичем Александром Александровичем и цесаревной Марией Федоровной состоялась в Париже. Узнав от русского посла во Франции графа Н.А. Орлова, что в Париже находится популярный в России и за границей И.С. Тургенев, супруги пожелали познакомиться с ним. Вскоре граф устроил их встречу в русском посольстве. Хотя встреча была мимолетной, она нашла отражение в публицистике писателя. О знакомстве с цесаревичем и цесаревной Тургенев неоднократно упоминал в переписке с П.А. Лавровым, Я.П. Полонским, П.В. Анненковым. В письме Я.П. Полонскому он называл себя «либералом династическим, который никакой другой возможной реформы не признает, как реформы, исходящей сверху», и отмечал, что «если такой реформы не совершается, то надо ждать и ждать – ибо революция у нас и немыслима и противна всему нашему историческому развитию…». А в письме П.В. Анненкову сообщал: «…Недели три тому назад был представлен наследнику и цесаревне, которые очень ласково со мною обошлись».

10 (22) ноября 1879 года другой известный русский писатель, Иван Сергеевич Тургенев, в письме Я.П. Полонскому писал: «Я действительно познакомился с цесаревичем у Орлова. и, к великой моей радости, нашел в нем человека открытого, честного и доброго. Цесаревна тоже очень мила». И далее: «…Я гораздо лучшего мнения о наших правителях и об их уме и чувстве справедливости».

После убийства Александра II и восшествия на престол Александра III Тургенев в статье, опубликованной в парижской газете “Revue politique et litteraire” («Обозрение новостей политики и литературы»), дал довольно подробную характеристику новому императору России. Хотя статья была опубликована под псевдонимом, в редакционной заметке говорилось, что «читатель увидит с первого взгляда, что это человек, который глубоко знает нового государя». Проницательный писатель-психолог уже в те годы смог раскрыть характер нового русского императора и даже предугадать, что за Александром III закрепится прозвище «крестьянский император». В своей статье И.С. Тургенев писал, что Александр III «обладает многими из тех существенных качеств, которые создают если не великих, то, по крайней мере, хороших и настоящих государей. Всякий человек родится с особыми способностями к той или другой профессии: этот государь кажется рожденным с несомненными способностями к власти. Он в расцвете сил, здоров телом и духом, у него величественные манеры, царственный вид. Ум его глубок и просвещен. <…>

Все, что о нем можно сказать, это то, что он русский и только русский. Он представляет даже замечательный пример влияния среды согласно теории Дарвина: в его жилах течет едва несколько капель русской крови, и, однако, он до того слился с этим народом, что все в нем – язык, привычки, манеры, даже самая физиономия отмечены отличительными чертами расы. Где б его ни увидели, везде бы назвали его родину. <…>

Что касается нигилистов, которые предполагают, что император из страха может пойти на весьма большие уступки, даже на конституцию, то они жестоко ошибаются, совершенно не учитывая его характер и энергию. Их попытки запугать могут только остановить его на том пути к либерализму, куда ведет его природная склонность; если он сделает несколько шагов в этом направлении, это будет вовсе не потому, что они его запугивают, а несмотря на то, что они угрожают ему…».

И.С. Тургенев во многом оказался прав. Министр финансов Витте в своих воспоминаниях уже после смерти Александра III высказал мысль, что если бы «императору Александру III было суждено продолжать царствование еще столько лет, сколько он процарствовал, то царствование его было бы одно из самых великих царствований Российской империи…». «Я уверен, – писал С.Ю. Витте, – в том, что император Александр III по собственному убеждению двинул бы Россию на путь спокойного либерализма».

Музыкальные встречи

Во всех делах императора Александра III, направленных на развитие музыкальной культуры России, первым помощником его была супруга – императрица Мария Федоровна. Имевшая хорошее музыкальное образование и любившая музыку, она с огромным вниманием и уважением относилась ко всем событиям русской музыкальной жизни.

В середине 50-х годов XIX века камерная и симфоническая музыка вышла за пределы аристократических салонов и стала достоянием более широкого круга слушателей. В 1859 году в Петербурге, а год спустя в Москве было создано Русское музыкальное общество. В 1862 году по инициативе Балакирева и Ломакина учреждена первая бесплатная музыкальная школа, покровителем которой был сначала цесаревич Николай Александрович, а затем цесаревич Александр Александрович. Задачей школы было обучение хоровому пению, игре на оркестровых инструментах, знакомство с основами музыкально-методических знаний. Цесаревич Александр Александрович и цесаревна Мария Федоровна часто посещали концерты учеников школы. В 1862 году была открыта консерватория в Петербурге, а в 1866 году – в Москве.

В основанном в 1872 году «Обществе любителей духовой музыки» Александр Александрович состоял лично. Мысль основать музыкальный кружок, явившийся прообразом придворного оркестра, по воспоминаниям полковника А.А. Берса, «появилась у Его высочества не вдруг; она созревала в нем постепенно, по мере того, как возрастала в великом князе любовь к музыке». Большое влияние в этом вопросе оказывала на цесаревича цесаревна. Как свидетельствуют дневниковые записи цесаревича Александра Александровича, с первых дней знакомства в Копенгагене молодые люди почувствовали, что музыка – это то общее, что быстро объединит их. В дальнейшие годы, став мужем и женой, они вместе продолжали музыкальные занятия. В дневниковых записях цесаревича мы находим постоянные записи о их совместной игре: Дагмар на фортепьяно, Александра Александровича на корнете. «1867. 21-го февраля / 5-го марта. Вторник, играли потом на корнете и на фортепианах.»; «22-го февраля. Пробовал новый рояль Беккера, который мы купили. Играл тоже немного на корнете…»

Находясь в Дании, цесаревич и цесаревна в свободное время продолжали совершенствовать свое мастерство. «1867. 3-го / 15-го июня. Суббота. играли с Минни на корнете и фортепьянах…»; «5-го / 17-го июня. Среда. – Фреденсборг… Я поиграл немного на корнете и переписал себе ноты „Riberhuus марша…“»; «8-го/20-го июля. Суббота. – Фреденсборг… Мы с Минни пошли вниз, и она играла на фортепьянах, а я на корнете…»; «19-го / 31-го июля. Среда. – Бернсторф. / 1 я играл на корнете…»; «23-го июля /4-го августа. Воскресенье. – Бернсторф. – Играл на корнете, а Минни пела…»; «1-го/13-го августа. Вторник. – Бернсторф. В ½ 1 пошли играть на корнете, а Минни аккомпанировала на фортепьянах…»; «5-го/17-го августа. Суббота. – Бернсторф. В ¼ играли с ней на корнете и на фортепьянах…»

В датских королевских дворцах Фреденсборг и Бернсторф во время визитов туда царственных особ часто звучала фортепьянная музыка. Как правило, исполнительницами были три сестры – датские принцессы Александра, Тюра, Дагмар и их мать королева Луиза. Они разыгрывали музыкальные пьесы любимых композиторов.

Находясь в Петербурге, цесаревич и цесаревна регулярно посещали концерты и музыкальные вечера. Из записной книжки цесаревича за 1869 год: «13-го / 25-го марта. Четверг. В 9 мы отправились с женой в Зимний Дворец к Мама и Папа́, где был маленький вечер музыкальный. Пели: Марио, Лавровская, Мельников и на виолончели Давыдов, на фортепьянах аккомпанировал Направник…»; «1869/1970. 19-го / 31-го декабря. Пятница. Отправились с Минни к Т. Елене на вечер, где играли Рубинштейн и Венявский.»; «1870. 12-го/24-го февраля. Четверг. В ¾ 1-го отправились с Минни в концерт у Мама в золотой гостиной. – Пели: Патти, Требели, Грациани и Кальуолари…»

В Аничковом дворце устраивали домашние спектакли или «живые картины». В организации и оформлении этих «живых картин» и домашних спектаклей принимали участие композитор Направник как организатор музыкального сопровождения и режиссеры, художники и артисты Императорских театров.

Мария Федоровна в те годы брала и уроки пения. «В ¾ 8 вернулись домой и зашли проститься с маленькими, а потом я пошел к себе курить, писать и читать, а Минни начала в первый раз уроки пения с графиней Апраксиной у M-me Ниссен», – записал 14 (26) марта 1870 года в дневнике цесаревич.

В те годы «музыкальный кружок», созданный по инициативе цесаревича, окончательно сформировался, его занятия приобрели регулярный характер. По словам графа Шереметева, цесаревич Александр Александрович был «центром этого кружка». Занятия проходили в Аничковом дворце и в Адмиралтействе.

Из дневниковых записей цесаревича:

«1872. 5 декабря. Четверг. В 8 ч. отправился в Адмиралтейство в залу музея, где собирается наше музыкальное общество, и играли до 11 ч. Было нас 28 человек.»; «1873. 27 марта. Обедали дома вдвоем, а вечером у Минни играли в 16 рук на фортепьянах, а я отправился в 8 ч. в наше музыкальное собрание в Адмиралтейство.»; «1875. 28 января. Четверг. Обедали дома, а вечером в ½ 10 была у нас музыка, наш хор любителей». «1876. 30 марта. Четверг (вечером). В ½ 11 приехали ко мне: Алекс, Олсуфьев и Шрадер, и мы играли квартеты на новых инструментах особой конструкции, которые я выписал из Кёнигсгреца от тамошнего мастера Червеный, чех (чешский изобретатель и создатель медных духовых инструментов – Ю.К.). Играли до ½ 1, а потом пошли закусили и легли спать в ½ 2»;

«1879. 20 января. Понедельник. В ½ 9 мы отправились в Михайловский дв[орец] на концерт нашего хора любителей и певчих гр[афа] Шереметева в пользу семейств убитых и раненых Л[ейб] Гвард[ии] Егерского полка. Концерт удался отлично, и, кажется, сбор будет хороший.»; «1879. 14 марта. Пятница. В ½ 10 отправились с Минни в Зимний дв[орец]. Т[етя] Ольга с Николаем тоже. В ½ 10 собрался в Белой зале весь наш хор любителей; мы нарочно приготовили программу для Мама и исполнили, кажется, недурно, и все слушатели остались довольны.»; «1880. 5 февраля. Четверг. В ½ 10 был у нас наш музыкальный вечер, наши хоры, собрались 49 человек»; «1880. 27 февраля. Пятница. В ½ 10 был у нас музыкальный вечер и приглашенных было много. Папа́ мы встретили с гимном, и потом было “Ура!”. Играли особенно удачно и стройно…»

Цесаревна Мария Федоровна принимала активное участие в деятельности музыкального кружка. А.А. Берс приводит эпизод, свидетельствующий о глубокой музыкальности цесаревны. Так, на одном из вечеров в Аничковом дворце после окончания игры цесаревна подошла к оркестру и заметила, что конец пьесы Баха «Fruhling’s Erwachen» («Пробуждение весны») передан не совсем верно. «Действительно, – пишет А.А. Берс, – тот, кто аранжировал эту пьесу, не обратил должного внимания на характер конца, он вышел в нашем исполнении грубый, темный, тогда как у Баха в оригинале он был мягкий, изящный. Во всяком случае, ее Высочеством была замечена музыкальная тонкость, доступная далеко не всем».

Став императором, Александр Александрович уже не мог принимать участия в музыкальных занятиях и выступлениях оркестра, однако продолжал внимательно следить за деятельностью музыкального кружка и всячески помогал музыкантам в их концертной деятельности.

В 1882 году, сразу после восшествия на престол, Александр III утвердил «Положение о придворном музыкальном хоре», который явился продолжателем дела «музыкального кружка» цесаревича Александра Александровича, созданного им в 1872 году. «…Никогда еще в истории музыкальных казенных театров не было лучшего момента, как 1882 год, – писал публицист И.В. Липаев в газете “Оркестровые музыканты” за 1904 год. – Волею императора Александра III впервые был положен штат исключительно для одних оркестров. Определено было назначить вознаграждение по каждому пюпитру, по каждому отдельному оркестровому инструменту. По сравнению с прежними оклады 1882 года повышены были более чем вдвое, само же количество оркестровых артистов увеличено до 150 человек…»

Царственная пара часто посещала оперу и была знакома со всеми музыкальными новинками и оперными постановками.

Из дневника цесаревича Александра Александровича: «2/14 января 1869 г. – Четверг. В ¾ 8 отправились с Минни в оперу в Большой театр. Давали в первый раз „Сомнамбула“ и в первый раз пела знаменитая Патти. – Голос был удивительный и поет замечательно хорошо.»; «6/18 января 1869 г. – Понедельник. Давали “Севильского Цирюльника” и в первый раз Mme Patty, которая была удивительно хороша и пела великолепно…»

«Сегодня 14 января (1891 г.) были в первый раз в опере, – писал Александр III цесаревичу Николаю, находившемуся тогда в поездке по Востоку, – давали “Ромео и Джульетту”, пели оба брата Решке (польские оперные певцы, солисты Гранд-опера в Париже – Ю.К.) и англичанка Мельба. Отлично, а Решке – тенор, просто наслаждение, и поет и играет превосходно».

Как Александр Александрович, так и Мария Федоровна были знатоками и любителями легкой музыки, им нравились вальсы Штрауса.

Очень любили они также хоровое пение и с большим удовольствием посещали выступления студенческих хоров. Так, 15 мая 1886 года они нанесли визит в Московский университет, где выступал студенческий хор под управлением Эрмансдерфера. По окончании выступления хора государь подошел к сцене, похвалил и поблагодарил Эрмансдерфера и студентов, а также пожелал им быть такими же успешными в науках, как и в музыке. В актовом зале присутствовало свыше шестисот студентов. Государь с императрицей были остановлены филологами: они по собственной инициативе успели собрать деньги и купить корзину ландышей, которые и стали бросать к ногам их величеств. Его величество, подойдя к хору, продирижировал. Затем при наступившей тишине, стоя окруженный студентами, сказал: «Благодарю вас, господа. Это одна из лучших минут моей жизни». Затем расспрашивал о хоре и дирижерах. Когда государь сел в коляску, раздалось «ура!» и толпа бросилась провожать его.

Любили Александр III и Мария Федоровна принимать у себя самые различные музыкальные коллективы – от хоров крестьянских детей, рабочих оркестров разного рода фабрик и заводов до хоровых студенческих коллективов из Финляндии, Швеции и других стран.

14 сентября 1886 года из Спады (имение под Варшавой, место императорской охоты – Ю.К.) в письме сыну Николаю Александр III рассказывал о посещении крестьянскими детьми соседних школ и оркестра рабочих Жирардовской фабрики. Он писал: «Все это вместе пело и играло и действительно очень мило. Дети – мальчики и девочки все в национальных костюмах, и общая картина была прелестна; детей было более 200 ч[еловек]. Потом они танцевали национальный танец под звуки того же оркестра, и действительно премило, и веселились сами преисправно. После этого пришли певцы из Томашево, тамошние фабриканты: Лидертафель (мужское хоровое общество) и отлично пропели несколько номеров и между прочим “Коль славен” (российский военный гимн на слова А.П. Сумарокова – Ю.К.)».

Большое впечатление производили на Марию Федоровну и Александра Александровича выступления финских хоровых коллективов, студенческих хоров, мужского финского хора «Мунтра музикантер», основанного в 1878 году. Во время своих поездок в Финляндию как по официальной линии, так и на отдых они с большим наслаждением слушали выступление хора «Мунтра музикантер», исполнявшего все пожелания императорской четы. Когда в марте 1888 года во время встречи с исполнителями хора император, одетый для этого случая в форму финской гвардии, прослушал в исполнении хора «Императорский гимн», то поднялся, повернулся к придворным и сказал: «Вот как надо петь». По личному приглашению императрицы финский хор «Мунтра музикантер» пел в Петергофе в августе 1889 года на праздновании именин государыни императрицы.

Однажды в Финляндии, которую Мария Федоровна очень любила, ее спросили: что бы она хотела услышать в исполнении финского оркестра. Она задорно ответила: старый финский марш. Марш был в те времена под запретом из-за всплеска местного национализма. После ее слов на несколько минут воцарилась тишина, а затем в воздух полетели шапки и музыканты с величайшим подъемом исполнили заказанную мелодию.

Император и императрица сделали много для увековечения памяти великих русских композиторов. При одобрении императора и его содействии была организована всенародная подписка на памятник известному русскому композитору М.И. Глинке, который был торжественно освящен в Смоленске 20 мая 1885 года. В 1892 году, когда праздновался пятидесятилетний юбилей оперы М. Глинки «Руслан и Людмила», с согласия императора Александра III одна из улиц Санкт-Петербурга была названа именем Глинки. С большим вниманием относился государь к творческой деятельности гениального пианиста А.Г. Рубинштейна. Его пятидесятилетний юбилей был торжественно отмечен российской музыкальной общественностью. Император пожаловал В.С. Серовой три тысячи рублей на издание полного собрания музыкально-критических статей А.Н. Серова. При одобрении и согласии императора был освящен памятник великому польскому композитору Фридерику Шопену.

Особенно высоко Александр III и Мария Федоровна ценили музыку П.И. Чайковского. На протяжении многих лет между Чайковским и Александром III существовали уважительные и очень доверительные отношения. Император оказал композитору не одну услугу, исполнял его просьбы, связанные с постановкой его опер на сценах императорских театров Санкт-Петербурга и Москвы, оказывал ему значительную материальную поддержку. Недаром великий Чайковский 14 января 1888 года в письме фон Мекк писал: «…Нельзя не быть бесконечно благодарным царю, который придает значение не только военной и чиновничьей деятельности, но и артистической».

Когда в 1881 году материальное положение П.И. Чайковского оказалось критическим, он обратился к обер-прокурору К.П. Победоносцеву в надежде с его помощью получить необходимую поддержку от государя: просьба касалась ссуды в три тысячи рублей, которую он намеревался получить, а затем погасить из своего гонорара, причитавшегося ему за постановку его опер на императорской сцене.

Ответ государя не заставил себя ждать. Он был краток: «Посылаю Вам (К.П. Победоносцеву – Ю.К.) для передачи Чайковскому – 3000 р. Передайте ему, что деньги эти он может не возвращать. 2 июня 1881 г. А…».

Несмотря на огромную загруженность, Петр Ильич все-таки успел написать к указанному сроку Торжественный коронационный марш и кантату. 23 мая в Сокольниках они были исполнены, руководил оркестром Направник. В июле 1883 года Чайковский получил официальное уведомление, что Александр III пожаловал ему из Кабинета Его Величества за написанную им ко дню коронации кантату драгоценный подарок. Как выяснилось позже, это был перстень с бриллиантом.

В марте 1884 года П.И. Чайковский был принят императорской четой в Гатчине. «…Вчера я ездил в Гатчину, – сообщал композитор о своем визите фон Мекк 8 марта 1884 года, – представлялся государю и государыне. И тот и другая были крайне ласковы, внимательны, я был тронут до глубины души участием, высказанным мне государем. Государь говорил со мной очень долго, несколько раз повторяя, что очень любит мою музыку, и вообще обласкал меня вполне…»

В 1884 году при поддержке императорской четы была поставлена сначала в Санкт-Петербурге, потом в Москве опера «Евгений Онегин». Из письма Чайковского фон Мекк от 13 марта 1884 года: «…Государь велел в будущем сезоне поставить “Онегина”. Роли уже розданы и хоры уже разучиваются…» Из письма от 18 января 1885 года: «…После свадебного обеда я поехал прямо в Б[ольшой] Театр, где происходило пятнадцатое представление “Онегина” в присутствии государя, императрицы и других членов царской фамилии. Государь пожелал меня видеть, пробеседовал со мной очень долго, был ко мне в высшей степени ласков и благосклонен, с величайшим сочувствием и во всех подробностях расспрашивал о моей жизни и о музыкальных делах моих, после чего повел меня к императрице, которая в свою очередь оказала мне очень трогательное внимание…»

Когда у композитора возник конфликт с дирекцией театра «Московская опера», которая не хотела соглашаться с намерением оркестра Чайковского исполнять впервые в свой бенефис его оперу «Черевички», композитор через великого князя Константина Константиновича Романова пытался привлечь для разрешения конфликта императора Александра III.

9 сентября 1886 года в письме на имя великого князя Константина Константиновича П.И. Чайковский просил его содействия испросить «милостивого дозволения» у государыни императрицы посвятить ей двенадцать романсов (в их числе: «Вчерашняя ночь» и «За окном в тени мелькает…» на слова А.С. Хомякова, «Я тебе ничего не скажу…» на слова А.А. Фета, «О, если бы знали Вы…» на слова А.С. Пушкина, «Простые слова» на слова П.И. Чайковского, «Ночи безумные», «Ночь» (Отчего я люблю тебя.) и «Песнь цыганки» на слова Я.П. Полонского, «Прости» на слова Н.А. Некрасова, «Нам звезды кроткие сияли» на слова А.Н. Плещеева), а также, если «государю не покажется слишком смелым мое пламенное желание, посвятить ему же последнюю и, вероятно, лучшую мою оперу “Чародейка”».

Оценивая вклад государя императора в развитие в России духовной музыки, Чайковский в одном из своих писем фон Мекк в 1886 году отмечал: «Вообще в последнее время наша духовная музыка начинает идти по хорошей дороге вперед. Виновником этого движения – сам Государь, очень интересующийся совершенствованием ее и указывающий, по какому пути нужно идти. Со мной он дважды беседовал об этом предмете, и все мои последние вещи написаны по его приглашению и в том духе, которого он желает…»

В 1888 году последовали распоряжения Александра III о назначении великому композитору пожизненной пенсии в три тысячи рублей серебром. 2 (14) января 1888 года Чайковский писал фон Мекк: «Сегодня, милый друг, я получил очень важное и радостное известие. Государь назначил мне пожизненную пенсию в три тысячи рублей серебром, меня это не столько еще обрадовало, сколько глубоко тронуло».

Император Александр III и императрица Мария Федоровна посещали практически все оперные постановки П.И. Чайковского. 4 декабря 1899 года император писал из Гатчины в Абастуман больному туберкулезом сыну Георгию: «…Вечером были во французском театре с Павлом и Alix. Это в первый раз мы были в театре в эту осень, в среду 5 декабря собираемся пойти на генеральную репетицию новой оперы Чайковского “Пиковая дама”. Музыка, говорят, прелестная и напоминает “Евгения Онегина”».

В 1892 году в Санкт-Петербурге с успехом прошли опера Чайковского «Иоланта» и балет «Щелкунчик», и Петр Ильич в письме брату Анатолию Ильичу Чайковскому, сообщая о их успешной постановке, особо подчеркивал, что император Александр III «был очень доволен его произведениями». Он писал: «Милый Толя! Опера и балет имели вчера большой успех. Особенно опера всем очень понравилась. Накануне была репетиция с Государем. Он был в восхищении, призывал в ложу и наговорил массу сочувственных слов. Постановка того и другого великолепна, – глаза устают от роскоши…»

Когда в октябре 1893 года великий композитор неожиданно скончался, его похороны были организованы за счет императора. Наглухо запаянный гроб утопал в цветах. От Александра III был прислан роскошный венок. В день похорон были отменены лекции в учебных заведениях Петербурга. Сотни тысяч людей хоронили своего любимого композитора.

Александр III оказал прямую поддержку становлению русской оперы в России. Как радетель всего русского, он приказал расширить состав оркестра, хора, а также увеличить жалованье участникам. «Его высокое покровительство, – писал А.А. Берс в своих воспоминаниях, – помогло Направнику поднять оперу на должную высоту и привело к закрытию в 80-х годах дорогостоящей итальянской оперы».

Александр III оказал большую поддержку и Московской консерватории. Когда министр финансов И.А. Вышнеградский по просьбе своего зятя В.И. Сафонова, дирижера Московской консерватории, обратился в 1893 году к Александру III с просьбой выделить необходимые для перестройки здания консерватории суммы, император тут же распорядился выделить четыреста тысяч рублей.

Воспитанная на лучших традициях датского балета, в том числе творчестве всемирно известного балетмейстера Августа Бурнонвиля, Мария Федоровна очень любила балетное искусство. В ее архивах сохранились документы, свидетельствующие о ее поддержке русского балета и том уважении, которые питали к императрице представители искусства, в частности великая балерина Анна Павлова и певица Аделина Патти.

Собиратели Русского музея

Будучи глубоко одаренной натурой, Дагмар или, как ее стали называть в России, великая княгиня, цесаревна, а потом и государыня императрица Мария Федоровна с первых дней пребывания на русской земле интересовалась русской культурой: музыкой, изобразительным искусством, литературой. Этот интерес поддерживал в ней ее супруг великий князь Александр Александрович, который также был художественно одаренным человеком. Супруги дополняли друг друга, и их любовь к прекрасному укрепила их брачный союз на долгие годы.

Созданное в 1870 году «Общество любителей художеств» находилось под августейшим покровительством цесаревны Марии Федоровны.

Дагмар воспитывалась и развивалась под сильным влиянием матери, королевы Луизы, которая была прекрасной рисовальщицей и музыкантшей. В детские и юношеские годы Дагмар брала уроки у известных художников Дании И.Л. Йенсена и И. Бунтзена, а приехав в Россию, стала ученицей русского художника А.П. Боголюбова. Она прослушала курс истории искусства, который читали ей литератор и знаток искусства Д.В. Григорович и профессор Академии художеств архитектор И.И. Горностаев. Лекции посещал и великий князь Александр Александрович. Как отмечал в своих воспоминаниях А.П. Боголюбов, Мария Федоровна была очень способна к рисованию.

В дневниках цесаревича содержатся записи о регулярных занятиях цесаревны с А.П. Боголюбовым. Запись от 1869 года: «15 (27) мая. – Пятница. Переодевшись, читал, а потом пошел к Минни, которая рисовала с Боголюбовым и Жуковской. В 2 &#188; Минни пошла снова рисовать, а я читал до 4-х ч. Потом играли с женой на корнете и фортепианах.»; «15 (27) января 1871 г. – Пятница. Пошел к Минни, которая рисовала в новой гостиной с Боголюбовым, гр. Апраксиной и Олсуфьевым. В ½ 2 завтракали все у меня в кабинете. В ½ 3 снова Минни пошла рисовать, а я читал».

Натюрморт

Работа цесаревны Марии Федоровны

Холст, масло. 1869

Музей изобразительных искусств Республики Карелия

Натюрморт

Работа цесаревны Марии Федоровны

Холст, масло. 1869

Музей изобразительных искусств Республики Карелия

Портрет кучера Григория

Работа цесаревны Марии Федоровны

Холст, масло. 1870

Русский музей Санкт-Петербург

Скряга

Работа цесаревны Марии Федоровны

Бумага, акварель. 1870

Музей изобразительных искусств Республики Карелия

Мария Федоровна рисовала сепией, акварелью, масляными красками. В Кушелевской галерее в Академии художеств в Санкт-Петербурге долгое время находились две копии, сделанные цесаревной с работ французского художника Ж.Л.Э. Мэйсонье. Первая – с его картины «Мушкетер», написанная маслом, носила название «Воин XVII в…». Вторая – с картины «Курильщик» под названием «Мужчина с трубкой». Картина была также исполнена маслом. Долгое время полотна украшали стены музея Аничкова дворца. По оценке Боголюбова, обе работы были выполнены с удивительным терпением и их «почти нельзя отличить от подлинников».

«Цесаревич, – пишет в своих воспоминаниях А.П. Боголюбов, – часто заходил в рабочую нашу комнату в Аничковом дворце. Наследник цесаревич следил за успехами Ее Высочества. Работы цесаревны были весьма разнообразны: один раз она рисовала сепией, в другой раз акварелью, а также писала и масляными красками. Достойны удивления две капитальные копии Ее Высочества с Мэйсонье. Над первой цесаревна провела с удивительным терпением год и два месяца, а над второю – семь месяцев, причем я должен сказать, что надо быть очень тонким знатоком, чтобы, бросив на них взгляд, не признать за оригиналы, – так они близки, по краскам и по тонкости исполнения, к настоящему Мэйсонье. Вскоре альбом Ее Высочества стал наполняться всевозможными рисунками и чертежами».

Цесаревной был также написан прекрасный пейзаж под названием «Вид Коттеджа в Петергофе», который в течение долгого времени висел в Аничковом дворце в кабинете Александра III.

Большой интерес у современников вызвал исполненный цесаревной в 1870 году портрет Ивана Любушкина. Называлась картина «Этюд мужской головы». Много лет спустя эта картина была включена в состав экспозиции Русского музея. Кисти Марии Федоровны принадлежат и другие живописные полотна, дошедшие до нашего времени. Среди них три картины, находящиеся в настоящее время в Государственном музее изобразительных искусств Республики Карелия. Это два великолепных натюрморта, написанных Марией Федоровной вскоре после приезда ее в Россию. Картины исполнены в стиле старой голландской живописи. Любопытен тот факт, что на одной из них среди предметов, составляющих натюрморт, зритель обнаруживает православную пасху. Третья картина, которая, пожалуй, вызывает наибольший интерес, носит название «Скряга» и была выполнена Марией Федоровной в 1890 году. Хотя картина называется «Скряга», старик, изображенный автором полотна, не производит отталкивающего впечатления. Не алчность, а скорее прозорливость и мудрость отмечены на его лице.

В коллекцию Русского музея попала и картина Марии Федоровны «Портрет кучера Григория», написанная ею в 1870 году, которая свидетельствует о том, что цесаревна хорошо владела техникой масляной живописи. Полотно сделано очень тщательно, в стиле школы старинной европейской портретной живописи. Как свидетельствуют современники, императрица работала над каждым своим произведением долго, добиваясь высокого технического совершенства.

Что касается цесаревича Александра Александровича, то его усердие в области рисования было не столь настойчивым, нежели у цесаревны. Однако он хорошо разбирался в живописи и особенно любил русскую живопись. Любовь к искусству была привита ему в детстве матерью – императрицей Марией Александровной. Император Александр II также был тонким ценителем прекрасного. Как известно, уроки августейшим детям Николая I давали известные баталисты А.И. Зауервейд и Б.П. Виллевальде, а среди наставников Александра II был известный поэт В.А. Жуковский. Все сыновья императора Александра II и императрицы Марии Александровны получили хорошее художественное образование и были талантливы в этом искусстве. Рано ушедший из жизни цесаревич Николай Александрович, первый жених Дагмар, прекрасно рисовал, а великий князь Владимир, будущий президент Академии художеств, также был высоко образован в области искусства.

Из дошедших до нас работ великого князя Александра Александровича, императора Александра III, стоит назвать «Римский пейзаж» (картина осталась, однако, незаконченной), а также рисунки, находившиеся после революции в Саратовском музее. Графические пейзажи, датированные 4 января и 24 февраля 1866 года, носят любительский характер.

Художник А.П. Боголюбов отмечал, что «любовь к искусству» в наследнике цесаревиче и развитие вкуса ко всему изящному он относил к благодатному влиянию цесаревны и ее августейшей семьи, в которой великий князь впервые познал наглядно, что такое старина и искусство вообще, проводя первое время своего супружества в Копенгагене. Здесь их величества постоянно посещали замечательные дворцовые и музейные коллекции всех видов искусства, а также столь знаменитые до сих пор фабрики фаянса, фарфора и стекла.

Посещение мастерских датских художников во время визитов в королевство было традиционным и всегда сопровождалось покупками наиболее понравившихся картин. Цесаревич кратко описывал эти визиты в своих дневниках: «22 августа 1870 г. Из музея (этнографического – Ю.К.) отправились в мастерскую художника Йоргенсена, который живет на берегу моря в собственной даче. Осмотрели у него пропасть эскизов и начатых картин, но законченных было очень мало. Я купил большую картину, бурный вид у берегов Скагена, прелесть как хорошо сделанная. Минни тоже купила маленькую, и, кроме того, мы заказали еще две картины».

«27 августа 1870 г. поехали в мастерские двух художников: Блоха и Неймана, где я заказал две картины; в особенности мне понравились картины Неймана, молодого художника с большим талантом. Минни также заказала себе картину у него. Он рисует только морские виды».

В середине 70-х годов цесаревич и цесаревна приобрели коллекцию разорившегося предпринимателя В.А. Кокорева, в которой были полотна К. Брюллова, В. Боровиковского, Ф. Бруни, М. Клодта, П. Басина, Н. Сверчкова и других художников. Позже, уже после восшествия Александра III на престол, для Эрмитажа было куплено парижское собрание древних раритетов – русское и западноевропейское оружие, изделия из серебра и слоновой кости – известного коллекционера А.П. Базилевского.

А.П. Боголюбов стал главным экспертом императора и императрицы в области создания коллекции будущего Русского музея. Вкусу А.П. Боголюбова цесаревич доверял, и с его помощью были сделаны заказы на полотна известных немецких и французских мастеров, куплены картины и на европейских аукционах, в том числе А. Ахенбаха «Вечерний вид моря», О. Ахенбаха «Вид Неаполя», Л. Кнауса «Семейное гнездышко», Ш. Жака «Овчарня», А. Невиля «Эпизод франко-прусской войны 1870 г.», Ф. Зима «Гавань в Константинополе».

Как пишет в воспоминаниях А.П. Боголюбов, императрица Мария Федоровна «в день Тезоименитства Великого князя постоянно приказывала мне за несколько дней принести ей разные художественные предметы, тщательно их осматривала и приобретала, чтобы подарить дорогому новорожденному или имениннику». 26 февраля 1872 года цесаревич сообщал Боголюбову, что в день своего рождения получил от цесаревны две чудные вазы клаузоне, от государыни императрицы тоже два больших блюда клаузоне и две вазы кракле, «так что моя коллекция прибавляется понемногу».

В коллекции Александра III картины самого А.П. Боголюбова, главным образом его морские пейзажи, украшали столовую Александровского дворца, которая позже даже получила название «Боголюбовский зал».

Желая поддержать русских художников морально и материально, цесаревич Александр Александрович выступил в роли мецената и вместе с супругой заказал ряд картин: И.Е. Репину – «Садко»; К.А. Савицкому – «Путешественники в Оверни»; В.Д. Поленову – «Арест гугенотки Жакобин де Монтебель, графини д’Этремон»; В.М. Васнецову – «Балаганы в окрестностях Парижа»; Н.Д. Дмитриеву-Оренбургскому – «Водосвятие в деревне» и виды яхт А.К. Беггрову.

«Нас здесь собралась веселая компания, – писал 23 августа 1874 года И.Е. Репин И.Н. Крамскому, – Савицкий с женой. Поленов, приехал А.П. Боголюбов и привез мне очень хороший заказ от наследника».

Цесаревич позировал И.Н. Крамскому, его большой портрет кисти знаменитого мастера экспонировался на Выставке Товарищества художников-передвижников в 1876 году. В 1875 году Крамскому был заказан портрет цесаревны Марии Федоровны, который тот исполнил с большим мастерством. Были заказаны и два поясных портрета цесаревича, которые после революции были утеряны.

Во время поездок за границу, в частности в Данию, Англию, Францию, Германию, Австрию, августейшие супруги покупали картины знаменитых художников. Так, в 1879 году в Париже молодые супруги приобрели новые картины для своей коллекции.

Русская колония, существовавшая в Париже с 1870 года, состояла из молодых и очень даровитых художников. В 1877 голу в честь взятия Плевны русскими войсками в Париже было основано «Общество взаимного вспоможения и благотворительности русских художников в Париже». Среди его учредителей были художники и скульпторы: М.М. Антокольский, А.К. Беггров, А.П. Боголюбов, Ю.А. Ленан, А.А. Харламов, писатель И.С. Тургенев, посол России в Париже Н.А. Орлов. В 1879 году будущий император принял звание почетного попечителя этого общества, великая княгиня Мария Федоровна также была выбрана его почетным членом.

В Париже цесаревич и цесаревна дважды посетили мастерскую скульптора М.М. Антокольского и приобрели его работу «Христос перед судом народа». Антокольский тепло отозвался о их визите, который произвел на него очень благоприятное впечатление. Позже он сделал прекрасную скульптуру императрицы Марии Федоровны, которая до сих пор украшает собрание Русского музея, а копия ее стоит в Копенгагене во дворе русской церкви Благоверного князя Александра Невского.

Августейшая пара посетила и мастерские В.Д. Поленова и Е.И. Репина, которые были членами Парижской академии художеств. Репин об этом посещении высказался следующим образом: «Наследник очень любил живопись, был человеком далеко не суровым. Простой в обращении, с удивительно мягким, располагающим тембром голоса. Наследник сам занимался живописью. В Париже, в сопровождении Боголюбова, наследник запросто на простом извозчике приехал ко мне в мастерскую. Расспрашивая о работах, наследник остановил мое внимание на эскизах Садко и заказал мне написать картину».

В письме И.Н. Крамскому из Парижа 15 (27) ноября 1874 года И.Е. Репин писал: «А наследник, вчера посетивший, в числе других, и мою мастерскую, показался мне чудесным, добрым, простым без аффектации, семейным человеком. Настоящий позитивист, подумалось мне, не выражает энергии понапрасну…»

Во время поездок в Париж цесаревич и цесаревна детально изучили многие музеи: Лувр, Люксембургский музей, Клюни, фабрику гобеленов, Академию художеств, Севр.

Так постепенно великий князь Александр Александрович и великая княгиня Мария Федоровна формировали музей Аничкова дворца. В двух залах дворца были размещены различные предметы искусства, картины висели на всех стенах, стояли на мольбертах и даже на стульях. Столы были завалены драгоценными мелочами, альбомами, бюстами из бисквита и кости.

Стены рабочего кабинета цесаревича украшали картины и портреты, много было современной живописи – работ русских, французских, датских художников. В Угловой гостиной Аничкова дворца находились так называемые «Морские пейзажи». Значительная часть была размешена в Александровском дворце Царского Села.

Очень часто цесаревич и цесаревна вместе сами проводили и различные реставрационные работы – сами вновь покрывали картины лаком. Супруги вместе также решали вопросы о необходимости приобретения новых рам.

В коллекции Александра III и Марии Федоровны было много прекрасных изделий из стекла и фарфора. С приездом Марии Федоровны в России укрепилась уже получившая признание и в Европе мода на изделия из фарфора Датского Королевского фарфорового завода.

Во время визитов в Данию супруги посещали Датский Королевский фарфоровый завод и очень интересовались его изделиями. Об этом свидетельствуют записи в дневниках великого князя Александра Александровича: «22 августа 1870 г. Понедельник. Бернсторф. Копенгаген. Встали с Минни и отправились с королевой, Минни и Тюрой в four-in hand в Копенгаген во дворец, где мы смотрели старинный фарфор королевы и прочие вещи»; «27 августа. Суббота. Бернсторф. Копенгаген. В 1 час отправились целой компанией с дамами и мужчинами на фарфоровый Королевский завод, видели много интересных вещей».

Вазы и вазочки, сервизы, декоративные тарелки, фигурки животных и людей украшали интерьеры личных покоев Марии Федоровны в Аничковом дворце. Они отличались совершенством формы, тонким исполнением, оригинальностью орнаментов и сюжетов.

Кроме датских произведений искусства в Аничковом дворце можно было увидеть прекрасные произведения английских, французских и русских мастеров. Особым вниманием пользовались изделия из многослойного стекла.

Во второй половине 70-х годов цесаревич и цесаревна стали интересоваться картинами Товарищества передвижников. «Передвижники, – писал в своих воспоминаниях Я.Д. Минченков, – с их интересом к российской природе, истории, жанровым сценкам, обличительным, или, напротив, развлекательным, ироничным, – были симпатичны Александру III и своей национальной проблематикой, и понятной ему реалистичной манерой».

После создания Товарищества передвижных художественных выставок царская чета регулярно посещала выставки передвижников и покупала наиболее понравившиеся картины Члены товарищества А.М. Васнецов, И. Маковский, В И. Суриков, В.Д. Поленов, В.В. Верещагин, В.А. Серов получали регулярные заказы царской семьи, и их картины также вошли в коллекцию Аничкова дворца, а позже стали достойным вкладом в коллекцию Русского музея.

В 60-х годах XIX века Товарищество передвижников бросило вызов академическому искусству. Между Академией художеств и передвижниками сложились сложные взаимоотношения. Академию художеств возглавлял тогда брат цесаревича великий князь Владимир Александрович.

Хотя цесаревич и цесаревна регулярно посещали художественные выставки, устраиваемые членами Академии художеств, и покупали для своей коллекции наиболее понравившиеся картины, это не мешало цесаревичу уже в те годы выступать с критикой ряда произведений академической школы. Так, в 1872 году он писал А.П. Боголюбову: «… выставка в Академии порядочная, и между большой дрянью есть порядочные картины».

Русский историк, искусствовед, археолог и художественный критик А.В. Прахов в своей статье, посвященной императору Александру III, отмечал, «что государь лично стал настаивать на реформе Академии художеств. При многократных представлениях графа И.И. Толстого, – тогда конференц-секретаря Академии, государь возвращался к мысли о реформе (1890–1891).».

В Дневниках А.В. Жиркевича содержалась любопытная информация, которую он получил от своего близкого друга И.Е. Репина по вопросу реформирования Академии художеств и участия в нем Александра III. «Репин, – пишет Жиркевич, – рассказал мне подробности представления государю конференц-секретаря Академии художеств графа И.И. Толстого вчера на Академической выставке. Согласно рассказу Репина государь на этой встрече начал разговор так: “Вам предстоит трудная задача поднять Академию. Ваш предшественник был мошенник, в Академии все было основано на мошенничестве, почему я и не любил посещать выставки в Академии, где приходилось сталкиваться с этой личностью, которую я давно бы выгнал из Академии, если бы не великий князь Владимир”. (Речь идет о бывшем конференц-секретаре Академии художеств П.Ф. Исаеве, сосланном в Сибирь за хищения.) По словам И.Е. Репина, государь долго беседовал с Толстым об устройстве Академии и выразил твердое желание уничтожить раздвоение, рознь между академистами и передвижниками. “Я не могу выносить этого раскола и прошу вас уничтожить его. Да и какой раскол может быть в сфере искусства!”

2 октября 1878 года И.Н. Крамской в письме И.Е. Репину писал: «…Но если мы не на шутку делаем дело, если мы не лицемерим в том, что идея Товарищества есть симпатичная идея, мы должны неизбежно идти по той тернистой дорожке, куда нас толкают обстоятельства и условия дела. А именно: мы должны иметь собственное помещение. Вы все мало обратили внимание на то, как дело теперь обставлено: во-первых, если Дума даже откажется, то наследник сказал Боголюбову: пусть, когда нужно, Крамской придет и скажет мне, я позову голову и переговорю с ним…»

А.П. Боголюбов в своих «Записках моряка-художника» приводит разговор, который состоялся в 1883 году между ним и Александром III: «Его Величество сам вдруг сказал мне: “А ваши товарищи-передвижники все перекочевывают из одного городского зала в другой с тех пор, как Исаев их выжил из Академии. А потому я часто и серьезно думаю о необходимости создания в Петербурге музея русского искусства. Москва имеет, положим, частную, но прекрасную галерею Третьякова, которую, я слышал, он завещает городу. А у нас ничего нет”».

Так родилась идея создания музея, в стенах которого могли бы демонстрироваться картины талантливых русских художников и вместе с тем соединиться два направления в русском изобразительном искусстве – работы как мастеров Императорской Академии, так и новых, так называемых «оппозиционных» художников. Александр III понимал всю сложность ситуации, сложившейся в изобразительном искусстве: пришедшая в упадок Академия художеств и набиравшее силу новое народное искусство художников-передвижников. Он стал активно проводить политику поддержки художников. По его распоряжению, от его имени и от имени императрицы передвижникам делались крупные заказы общенационального значения, императорская семья покупала полотна наиболее выдающихся художников.

Александр III говорил, однако, что «не должно ограничивать свои заботы одним Петербургом, гораздо больше следует заботиться о всей России: распространение искусства есть дело государственной важности». Именно на передвижников царь и возлагал эту задачу общероссийского масштаба.

«Симпатии к новой русской школе, – пишет в своей статье “Император Александр III как деятель русского художественного просвещения” русский историк искусства, археолог и художественный критик А.В. Прахов, – наконец привели к тому, что государь совершенно самостоятельно, решительно и открыто стал на сторону “передвижников”, в те поры еще боровшихся под знаменем самостоятельности русского искусства, отождествляя ее с принадлежностью к реализму.

В 1882 году Государь с императрицей Марией Федоровной приехал впервые на выставку передвижников в доме Бенардаки. У входа их встретило правление “Товарищества” в полном составе во главе с Крамским. Государь очаровал “товарищей” своим крайне простым, милостивым отношением и необычайною своею деликатностью. Для „передвижников“, которым в некоторых отношениях не сладко жилось, это было целое событие. Только что устроена была для усмирения „непокорных“ цензура картин (впервые в России), и вдруг такое милостивое монаршее внимание».

И.Н. Крамской вспоминал: «…В субботу прошлую приехал и государь с императрицей, приехал из Академии. Был весел, милостив, разговаривал, смеялся, очень доволен, смотрел картину Репина, благодарил, купил шесть картин и, уезжая, сказал следующие замечательные слова: “Как жаль, что я к вам все поздно попадаю на выставку, все хорошее раскуплено. Скажите, когда ваша выставка открывается обыкновенно?” – “На первой неделе поста, в воскресенье.” – “Надо будет на будущий раз устроить так, чтобы я мог приехать к началу. Благодарю вас, господа, прощайте…”

Итак, дело, очевидно, так и должно оставаться. Государь император, вероятно, имеет свои мысли, когда он с нами так разговаривал. Мы же все были настроены так, что ждали, как бы государь не выразил неудовольствия, что его заставляют ездить в два места… И вдруг! Словом, посещение государя, которого я ждал, осветило мне иную перспективу, чем я думал…»

Глава четвертая
Смерть императрицы Марии Александровны и императора Александра II

Покушения на царя

1879–1880 годы – годы «охоты на царя». Первое покушение было совершено 4 апреля 1866 года: когда император в сопровождении племянника – герцога Н.М. Лейхтенбергского и племянницы – принцессы М.М. Баденской выходил из Летнего сада, в него стрелял Дмитрий Каракозов. От смерти императора спас находившийся в толпе крестьянин Осип Комиссаров, который увидел, как Каракозов целится в государя, и ударил покушавшегося по руке как раз в тот самый момент, когда он спускал курок.

Вся Россия ужаснулась этому выстрелу. Ф.И. Достоевский вбежал к поэту А.Н. Майкову с безумным криком: «В царя стреляли!» – «Убили!» – закричал Майков каким-то нечеловеческим диким голосом. «Нет. спасли. благополучно. но стреляли, стреляли, стреляли!» Майков откликнулся на этот акт стихотворением «4-е апреля 1866 г.»:

 
Все, что в груди есть русского у нас, —
Оскорблено!.. Уста молчат, немея
От ужаса! Рукой безвестного злодея
Едва святая кровь царя не пролилась.
Царя – блюстителя строжайшего закона!
И где же? Между нас, среди своей семьи.
Царя – строителя Земли,
Освободителя мильонов!..
 

Император Александр II

Во всех театрах публика требовала исполнения гимна «Боже, Царя храни». В Александрийском театре гимн был исполнен девять раз, в Михайловском и Мариинском – до шести раз. 6 апреля в Петербурге Александр II вынужден был назначить парад в своем присутствии. 1 мая 1866 года Герцен в «Колоколе» так отозвался о происшедшем: «Мы поражены при мысли об ответственности, которую взял на себя этот фанатик. Только у диких и дряхлых народов история пробивается убийствами».

Каракозов, бывший студент Казанского и Московского университетов, сын дворянина Саратовской губернии, был исключен из университета за участие в беспорядках. Он состоял в подпольном кружке, который ставил своей целью осуществление государственного переворота. Как выяснилось, Каракозов страдал психическим расстройством. Когда 31 августа он был приговорен к смерти, то в своем обращении к царю каялся и просил прощения: «Преступление мое так ужасно, что я, Государь, не смею и думать о малейшем хотя бы смягчении заслуженного мною наказания. Но клянусь в свои последние минуты, что если бы не это ужасное болезненное состояние, в котором я находился со времени моей тяжелой нервной болезни, я не совершил бы этого ужасного преступления. Государь, я прошу у Вас прощения, как христианин у христианина, как человек у человека».

Император Александр II

Гравюра, XIX век

Александр II в своем кабинете

25 мая 1867 года во время посещения Всемирной выставки в Париже произошло очередное покушение на Александра II. На сей раз попытка была предпринята поляком-фанатиком Антоном Березовским, который дважды выстрелил в царя, ехавшего в карете вместе с императором Наполеоном III, великими князьями Александром и Владимиром. Как заявил А. Березовский, он мстил русскому императору за подавление польского освободительного восстания 1863 года. Террорист был приговорен к пожизненной каторге, но пришедшая к тому времени к власти Парижская коммуна освободила его от имени французских социалистов и даже наградила «почетным револьвером».

2 апреля 1879 года имело место третье покушение, совершенное Александром Соловьевым. В 9 часов утра, когда император после прогулки возвращался в Зимний дворец, убийца – тридцатилетний студент юридического факультета – выпустил в него пять пуль из револьвера, но, к счастью, неудачно, и лишь шинель императора оказалась прострелена в нескольких местах. «Бог спас Папа́ удивительным образом, и он вернулся домой невредимым. – записал цесаревич Александр Александрович в дневнике. – Папа́ взошел, раздалось такое “ура”, что просто страшно было. Папа́ вышел на балкон, и вся масса народа приветствовала его единодушным “ура”! Вся площадь была наполнена народом целый день. Вечером была иллюминация. Благодарю Господа за чудесное спасение дорогого Папа́ от всего нашего сердца. Слава тебе Господи, слава тебе».

Все террористы были людьми безнравственными и антирелигиозными. «Я окрещен в православную веру, заявил после ареста следователям Александр Соловьев, но в действительности никакой веры не признаю. Еще будучи в гимназии, я отказался от веры в святых». «Под влиянием размышлений по поводу многих прочитанных мною книг, чисто научного содержания и, между прочим Бокля и Дрэпера, я отрекся даже и от верований в бога как в существо сверхъестественное».

Вскоре в том же 1879 году недалеко от Москвы был взорван железнодорожный путь в месте предполагаемого прохождения царского поезда.

5 февраля 1880 года произошел очередной террористический акт, жертвой которого мог стать не только царь, но и вся царская семья. Организаторы рассчитывали, что, когда царская семья во время обеда сядет за стол, прогремит взрыв. Мощное взрывное устройство было заложено в нижнем этаже Зимнего дворца.

5 (17) февраля 1880 года цесаревич, постоянно ведущий дневник, записал: «В ½ 6 отправился на Варшавскую дорогу встречать вместе с братьями Д[ядю] Александра и Людвига. Со станции все отправились в Зимний дв[орец] к обеду, и только что мы успели дойти до начала большого коридора Папа́, и он вышел навстречу Д. Александра, как раздался страшный гул и под ногами все заходило и в один миг зал потух. Мы все побежали в желтую столовую, откуда был слышен шум, и нашли все окна перелопнувшими, стены дали трещины в нескольких местах, люстры почти все затушены, и все покрыто густым слоем пыли и извести. На большом дворе совершенная темнота, и оттуда раздавались страшные крики и суматоха. Немедленно мы с Владимиром побежали на главный караул, что было нелегко, так как все потухало и везде воздух был так густ, что трудно было дышать. Прибежав на главный караул, мы нашли страшную сцену: вся большая караульная, где помещались люди, была взорвана, и все провалилось более чем на сажень глубины, и в этой груде кирпичей, извести, плит и громадных глыб сводов и стен лежало вповалку более 50 солдат, большей частью израненных, покрытых слоем пыли и кровью. Картина раздирающая, и в жизнь мою не забуду я этого ужаса!

В карауле стояли несчастные финляндцы, и когда успели привести все в известность, оказалось десять человек убитых и сорок семь раненых. Описать нельзя и слов не найдешь выразить весь ужас этого вечера и этого гнуснейшего и неслыханного преступления. Взрыв был устроен в комнатах под караульной в подвальном этаже, где жили столяры. Что происходило в Зимнем дв[орце], это себе представить нельзя.

В ½ 12 вернулись с Минни домой и долго не могли заснуть, так нагружены были все нервы и такое страшное чувство овладело всеми нами. Господи, благодарим Тебя за новую Твою милость и чудо, но дай нам средства и вразуми нас, как действовать! Что нам делать!»

Спустя три дня состоялись похороны солдат Финляндского полка, погибших при охране Зимнего дворца. Император Александр II, подойдя к длинному ряду гробов, обнажил голову и тихо произнес: «Кажется, что мы еще на войне, под Плевной…»

«Год подходит к концу, страшный год, который неизгладимыми чертами врезался в сердце каждого русского», – писал в двенадцатом номере «Отечественных записок» за 1879 год М.Е. Салтыков-Щедрин. Три дерзких покушения на особу императора и шестнадцать смертных казней – это была новая статистика для России.

Летом 1879 года военный министр Д.А. Милютин, вернувшись с императорской семьей из Крыма, записал: «Я нашел в Петербурге странное настроение: даже в высших правительственных сферах толкуют о необходимости радикальных реформ, произносится даже слово “конституция”; никто не верует в прочность существующего порядка вещей».

Смерть императрицы Марии Александровны

22 мая (3 июня) 1880 года после долгих страданий в возрасте 56 лет скончалась императрица Мария Александровна. Ее болезнь – туберкулез – прогрессировала быстро, и весьма возможно, что одной из причин этого были переживания, связанные с увлечением ее супруга княжной Екатериной Михайловной Долгоруковой. Двадцать шесть лет счастливого супружества и измена мужа в конце жизни. «Никто не был при ней в самый момент смерти, – писал граф Д.А. Милютин, – неотлучная ее камер-фрау Макушкина, войдя в спальню в девятом часу утра, нашла уже бездыханный труп. Можно полагать, что больная кончила жизнь спокойно, без агонии, как бы заснула».

По свидетельству фрейлины А. Толстой, после смерти императрицы в ее бумагах было найдено письмо к мужу, написанное когда-то давно. В нем Мария Александровна трогательно благодарила супруга за счастливо прожитую рядом с ним жизнь. В ее столе были также найдены разрозненные листки, в которых была выражена последняя воля императрицы:

«1) Я желаю быть похоронена в простом белом платье, прошу не возлагать мне на голову царскую корону. Желаю также, если это возможно, не производить вскрытия.

2) Прошу моих милых детей поминать меня сорок дней после смерти и по возможности присутствовать на обедне, молиться за меня, особенно в момент освящения Святых Даров. Это самое большое мое желание».

Императрица Мария Александровна была глубоко верующим православным человеком, многие годы активно занималась благотворительной деятельностью, помогала больным и обездоленным людям. Благодаря ее трудам двинулось женское образование в России. Она была одной из основательниц Общества попечительства о больных воинах, явившегося прообразом Российского общества Красного Креста. Мария Александровна была любима многими, лучшие поэты посвятили ей прекрасные стихи. Так, Ф.И. Тютчев писал:

 
Кто б ни был ты, но, встретясь с ней,
душою чистой иль греховной,
ты вдруг почувствуешь живей,
что есть мир лучший, мир духовный.
 

Императрица Мария Александровна

«Святыня дома рухнула вместе с ней», – сказала после ее кончины ее фрейлина А.А. Толстая – воспитательница царских детей Сергея, Павла и Марии. Близкие глубоко переживали смерть Марии Александровны. Сыновья любили и почитали мать. После смерти матери Александр Александрович писал Марии Федоровне: «Если бы зашла речь о канонизации моей матери, я был бы счастлив, потому что знаю, что она была святая». Мария Александровна оказала большое влияние на формирование своих сыновей, много сделала для их религиозного воспитания, духовного и культурного развития. «Если есть что-либо доброе, хорошее и честное во мне, то этим я обязан, естественно, дорогой милой Мама́».

27 мая состоялись торжественные похороны императрицы. Как отмечал в своих воспоминаниях граф С.Д. Шереметев, «царь Александр II в последний раз был перед нами в венце своем новом, в венце мученичества, ниспосланного ему как искупление. Императрица Мария Александровна своей жизнью словно служила ему щитом».

Четыре года спустя в день смерти матери император Александр III напишет Марии Федоровне: «Вот уже четыре года, что не стало дорогой милой Мама. Как время летит, но все-таки никогда не забуду это ужасное утро, когда мы на Елагине получили эту страшную новость и так неожиданно. С ее смертью началось все это страшное смутное время, этот живой кошмар, через который мы прошли и который навсегда испортил все хорошее, дорогое воспоминание о семейной жизни; все иллюзии пропали, все пошло кругом, разобраться нельзя было в этом омуте, и друг друга не понимали! Вся грязь, все дрянное вылезло наружу и поглотило все хорошее, все святое! Ах, зачем привелось увидеть все это, слышать и самому принимать участие во всем этом хаосе. Ангел-хранитель улетел, и все пошло кругом, чем дальше, тем хуже, и, наконец, увенчалось этим страшным, кошмарным, непостижимым 1 марта!» (1 марта 1881 года был убит император Александр II – Ю.К.)

В 1885 году императором Александром III и его братьями великими князьями Сергеем Александровичем и Павлом Александровичем в память о их матери в Гефсиманском саду в Иерусалиме был заложен храм равноапостольной Марии Магдалины – небесной покровительницы русской императрицы. В сентябре 1888 года состоялось его торжественное освящение. Храм был выполнен в новорусском стиле, типичном для царствования Александра III. Московские маковки и кокошники, украшавшие его, делали его выразительнейшим памятником Русской Палестины. Архитектором храма был Д.И. Гримм. Иконостас из белого мрамора с темной бронзой, иконы работы художника В.В. Верещагина. Каждую из четырех стен украшали огромные фрески, отражавшие основные эпизоды из жизни святой Марии Магдалины. На южной стороне – «Исцеление Магдалины Спасителем», на западной – «Магдалина у креста Господня», на северной – «Явление Магдалине воскресшего Христа», на восточной над алтарем – «Проповедь Магдалины перед императором Тиберием». Автором фресок был тогда еще молодой художник Сергей Иванов, позже – известный автор русской исторической живописи.

После смерти императрицы Марии Александровны цесаревич Александр и цесаревна Мария Федоровна покинули Царское Село и поселились в Елагинском дворце.

Новый брак императора Александра II

После погребения императрицы Марии Александровны император Александр II, влюбленный в юную княжну Е. Долгорукову, заявил о своем намерении вступить с ней в официальный брак. Александр II объяснял свое решение тем, что у него от Е. Долгоруковой есть дети, и добавлял, что никто не может поручиться, что его «не убьют даже сегодня».

Действительно, покушения на царя приняли к тому времени чуть ли не регулярный характер, и только чудо каждый раз спасало его от верной смерти. 6 июля 1880 года (через сорок дней после кончины императрицы Марии Александровны) в небольшой комнате нижнего этажа у алтаря походной церкви Большого Царскосельского дворца состоялся обряд бракосочетания императора Александра II и графини Долгоруковой. На церемонии присутствовали граф А.В. Адлерберг, начальник Главной императорской квартиры А.М. Рылеев и генерал-адъютант граф Э.Т. Баранов. После обряда венчания император попросил всех присутствовавших сохранять все происшедшее в тайне. На вопрос Адлерберга о реакции наследника Александр II ответил, что по возвращении цесаревича из Гапсалы он сам сообщит ему, но надеется, что наследник воспримет это должным образом, ибо «государь является единственным судьей своим поступкам». Александр II и княгиня Е.М. Долгорукова стали отныне законными мужем и женой. Супруга государя получила титул княгини Юрьевской.

Княгиня Екатерина Михайловна Долгорукая (Юрьевская) – морганатическая супруга императора Александра II

В подписанном 6 июля 1880 года указе Правительствующему сенату Александр II признавал свое отцовство и создавал своим детям от Екатерины Михайловны законное положение.

В первые августовские дни император Александр II сообщил сыну Александру Александровичу о своей женитьбе. «13/25 августа. Обедали мы у Папа́ с братьями, – записал цесаревич в дневнике. – После обеда Папа́ сказал Минни и мне зайти к нему в его кабинет и тут, когда мы сели, он объявил нам о его свадьбе, и что он не мог дольше откладывать и по его летам и по теперешним грустным обстоятельствам и поэтому 6 июля женился на княжне Долгорукой. При этом Папа́ нам сказал, что он никому об этом не говорил из братьев и нам первым объясняет это, так как он не желает ничего скрывать от нас и потом прибавил, что эта свадьба известна одному графу Лорис-Меликову и тем, которые присутствовали на ней.

Папа при этом спросил нас, желаем ли мы видеть его жену и чтобы мы сказали откровенно. Тогда Папа́ позвал кн[ягиню] Долгорукову в кабинет и, представивши ее нам, был так взволнован, что почти говорить не мог. После этого он позвал своих детей: мальчика восьми лет и девочку Ольгу семи лет и мы с ними поцеловались и познакомились. Мальчик милый и славный и разговорчивый, а девочка очень мила, но гораздо серьезнее брата. Оставшись у Папа́ более ¾ часа, мы простились и вернулись домой. Только дома немного пришли в себя после всего нами услышанного и виденного, и хотя я был почти уверен, что так и должно было кончиться, но все-таки весть была неожиданная и как-то странна!»

Дочь царя Мария Александровна, герцогиня Эдинбургская, в своем письме к отцу осудила его. «Я молю Бога, – писала она, – чтобы я и мои младшие братья, бывшие ближе всех к Мама, сумели бы однажды простить Вас».

Другие члены царской семьи были крайне возмущены тем, что Александр Николаевич вступил в брак с княгиней Е. Долгоруковой, не соблюдая год траура по своей первой жене, императрице Марии Александровне. Тем более что в это время по всей России продолжали служить по православному обычаю традиционные панихиды об упокоении ее души.

О неприязненном отношении к новой жене императора свидетельствует и письмо великой княгини Марии Павловны, жены великого князя Владимира Александровича, гессенскому принцу: «Эта женщина, которая уже четырнадцать лет занимает столь завидное положение, была представлена нам как член семьи. С ее тремя детьми, и это так грустно, что я просто не могу найти слова, чтобы выразить мое огорчение. Она является на все семейные ужины, официальные или частные, а также присутствует на церковных службах в придворной церкви со всем двором. Мы должны принимать ее, а также делать ей визиты. И так как ее влияние растет с каждым днем, просто невозможно предсказать, куда это все приведет. И так как княгиня весьма невоспитанна, и у нее нет ни такта, ни ума, вы можете легко себе представить, как всякое наше чувство, всякая священная для нас память просто топчется ногами, не щадится ничего».

Летом 1880 года семья цесаревича по просьбе Александра II провела лето в Крыму вместе с новой семьей Александра II, княгиней Юрьевской и ее тремя детьми. Для цесаревича и цесаревны это было настоящим испытанием. Обстоятельства частной жизни императора осложняли отношение к нему наследной четы.

Из письма цесаревны Марии Федоровны матери: «Я плакала непрерывно, даже ночью. Великий князь меня бранил, но я не могла ничего с собой поделать. Мне удалось добиться свободы хотя бы по вечерам. Как только заканчивалось вечернее чаепитие и государь усаживался за игорный столик, я тотчас же уходила к себе, где могла вольно вздохнуть. Так или иначе, я переносила ежедневные унижения, пока они касались лично меня, но, как только речь зашла о моих детях, я поняла, что это выше моих сил. У меня их крали, как бы между прочим, пытаясь сблизить их с ужасными маленькими незаконнорожденными отпрысками. И тогда я поднялась, как настоящая львица, защищающая своих детенышей. Между мной и государем разыгрывались тяжелые сцены, вызванные моим отказом отдавать ему детей. Помимо тех часов, когда они, по обыкновению, приходили к дедушке поздороваться. Однажды в воскресенье перед обедней в присутствии всего общества он жестко упрекнул меня, но все же победа оказалась на моей стороне. Совместные прогулки с новой семьей прекратились, и княгиня крайне раздраженно заметила, что не понимает, почему я отношусь к ее детям, как к зачумленным».

Осенью 1880 года Александр Александрович с глубокой душевной болью писал своему брату великому князю Сергею Александровичу в Италию: «Про наше житье в Крыму лучше и не вспоминать, так оно было грустно и тяжело! Столько дорогих незабвенных воспоминаний для нас всех в этой милой и дорогой, по воспоминаниям о милой Мама, Ливадии! Сколько было нового, шокирующего! Слава Богу для вас, что вы не проводите зиму в Петербурге; тяжело было бы вам здесь и нехорошо! Ты можешь себе представить, как мне тяжело все это писать, и больших подробностей решительно не могу дать ранее нашего свидания, а теперь кончаю с этой грустной обстановкой и больше никогда не буду возвращаться в моих письмах к этому предмету. Прибавлю только одно: против свершившегося факта идти нельзя и ничего не поможет. Нам остается одно: покориться и исполнять желания и волю Папа́, и Бог поможет нам всем справиться с новыми тяжелыми и грустными обстоятельствами, и не оставит нас Господь, как и прежде!»

В ноябре 1880 года накануне отъезда императора Александра II и его новой семьи из Крыма полиция обнаружила в районе станция Лозовая готовый заряд, заложенный под полотном железной дороги. Террористы готовили новое покушение на царя и его семью.

В ноябрьском письме сыну царь писал:

«В случае моей смерти, поручаю тебе мою жену и детей. Твое дружественное расположение к ним, проявившееся с первого же дня знакомства и бывшее для нас подлинной радостью, заставляет меня верить, что ты не покинешь их и будешь им покровителем и добрым советчиком.

При жизни моей жены наши дети должны оставаться лишь под ее опекой. Но если Всемогущий Бог призовет ее к себе до совершеннолетия детей, я желаю, чтобы из опекунов был назначен генерал Рылеев или другое лицо по его выбору и с твоего согласия.

Моя жена ничего не унаследовала от своей семьи. Таким образом, все имущество, принадлежащее ей теперь – движимое и недвижимое, приобретено ею лично, и ее родные не имеют на это имущество никаких прав. Из осторожности она завещала мне все свое состояние, и между нами было условлено, что если на мою долю выпадет несчастье ее пережить, все ее состояние будет поровну разделено между нашими детьми и передано им мною после их совершеннолетия или при выходе замуж наших дочерей.

Пока наш брак не будет объявлен, капитал, внесенный мною в Государственный Банк, принадлежит моей жене в силу документа, выданного ей мною. Это моя последняя воля, и я уверен, что ты тщательно ее выполнишь. Да благословит тебя Бог!

Не забывай меня и молись за так нежно любящего тебя Па!»