Kitobni o'qish: «Сцены из нашего прошлого»

И все узорочье рязанское

Собираемся в дорогу. Раннее утро. Небо сереет первыми лучами солнца. Отроки складывают в сани имущество и провизию. Лошади в облаках пара вскидывают головы, князь несколько раз сбегает вниз из терема, вонзает соколиный взгляд в того, кто оказывается с ним поблизости, кивает или мотает головой, вихрем возвращается в сени.

Галдит челядь. Снег, посыпанный песком, от сотен ног превратился в грязную кашу.

Князь Ингварь Ингваревич, нагостившись в Чернигове у брата Михаила Всеволодовича вздумал ехать домой, в Рязань. И не боится он, что кони по чрево завязнут в снегах, а люди – по пазуху. Сказал, что знает дорогу проезжую.

– Первопуток небось уже установили, – добавил не терпящим возражений тоном.

Упрямства у князя на десятерых хватит.

– Сердце, – говорит, – неспокойно. Сон-де плохой видел.

После такого, попробуй, отговори.

За две недели до нашего отъезда дурной сон одинакового содержания приснился рязанскому вельможному боярину Коловрату, по имени Евпатий, бывшему тут же в Чернигове. Сразу по пробуждению Коловрат оповестил князя о кошмарном своем сновидении, собрал верных отроков, числом малым, и на резвых конях помчались они на Рязань.

Ингварь Ингваревич сначала посмеялся насчет боярина, верящего в детские глупости, но так, не в открытую. Коловрату снилось – пришли полки безбожные на русскую землю и разорили ее, и жителей погубили, и церкви святые разрушили. А намедни еще сенная девка, половчанка, бывшая в услужении у черниговского князя, рассказывала ему то же самое. А девке той – сродственники, с коими она посредством волхования сношения имеет.

Коловрат уверился, нужно идти в родную землю и оборонить ее от супостата. Князь же в существовании идолища поганого усомнился, поскольку сведений о нем, кроме как от половчанки, не было. Втолковывал Евпатию, девка, мол, нарочно напугала его, чтобы он к ней не приставал. Евпатий стоял на своем.

Пока гостили в Чернигове, князь строил планы мести владимирскому отродью, так он называл сыновей Долгорукова, князей из ветви мономашичей. Крепко засела обида в сердце Ингваря Ингваревича за темницу, в которую на пять долгих лет заточил его с братьями князь Всеволод Юрьевич. Между прочим не чужой человек ему. Родственник.

Жизнь в гостях у черниговского князя была веселая. Пиры через день, а то и каждый день. На охоту не ездили, город и посад замело по самые маковки. Ни дороги, ни тропочки. Один торный путь для выездов расчистили и довольно.

Ослябя, из младших дружинников, от нечего делать выучился у слепого гусляра тренькать на гусельках. И всякий раз как напьется, а до хмельного охочь он был сильно, давай играть и подпевать себе скрипучим басом. Ослябя – здоровяк, губы у него все время сложены насмешливой улыбкой, краснеют из-под русых усов и густой окладистой бороды. Он не наш, не рязанский. Ходил раньше в гридниках у киевского князя. После одной стычки попал в плен и перешел на службу к князю Ингварю. В Рязани нашел себе невесту, женился, дитё народил.

Боярин Микола Чюдин, заметив, как Ослабя резво таскает в повозку бутыли с водкой – чтобы в дороге не скучать – не квас же в самом деле он запасает, спрашивает его с ехидцей:

– Не обопьешься?

– Нет, – скалится Ослабя, – черниговская водка кыянина не возьмет.

И продолжает накладывать. Чюдин хмыкает, и острожно ступая по сухой кромке, чтобы не замочить сапог, идет к своим саням.

Ослабя человек задорный. Никогда не слыхал от него бранного слова или ругани. Довольствует тем, что имеет, а если свыше того перепадет, так радуется, как дворовый пес нечаянно лопнувшей цепи.

Ослабя предлагает и мне бутыль с хмельным. Я качаю головой – делай, как знаешь. Он кречетом летит к моим саням, бережно укладывает сосуд, укутывает рогожей, словно новорожденного теленка.

Я встаю и медленно иду к повозке. Мой вороной привязан к ней сзади. Поеду покамест в санях, а как отдохну, то и верхом. Устал я от суеты черниговской, отосплюсь пару дней по мерной зимней дороге.

Беготня стихает, хлопцы рассаживаются по местам, все в поту от усталости. Все готово к отъезду. Ждем Ингваря Ингваревича.

Князь мешкает. Со своего места вижу, как Ослабя, будто что-то вспомнив, срывается и бежит куда-то по-за терем. У него всегда есть дело. Не сидится ему на одном месте. Долго его нет. Наконец, возвращается с наполовину заполненным мешком, кидает в сани, где кроме него еще трое отроков. Рассновались полулежа, как коты на печке.

Глаза обращены на терем. Наконец, Ингварь Ингваревич выходит, сопровождаемый братом, князем Михаилом Черниговским. На крыльце братья троекратно целуются, и обоз трогается в путь. Слышится глухое позвякивание привязанного колокольчика. Следующий рубеж – Новгород-Северский, а там, как Бог даст.

Обоз похож на раздавленного червя. Он медленно тащиться вдоль высоких сугробов. Людей и лошадей на безопасном расстоянии сопровождают вороны и галки.

Непроглядная ночная мгла трещит кострами. Это мы расположились на ночевку. В котлах варится взятая из Чернигова говядина. На морозе она залубенела, приходится рубить ее топором. Говяжьи щепки разлетаются во все стороны. Их подбирают собаки, глотают почти не жуя, облизывают морды своими длинными собачьими языками, замирают в ожидании новых подачек.

Слышаться песни. Хлопцы будто празднуют что-то. Снуют отроки. Хрустит снег, ржут лошади. Пахнет размякшей отсыревшей кожей.

Князь отдыхает в шатре. Вместе с ним старшая дружина. Бояре с постными лицами беседуют промеж собой. Ингварь Ингваревич удрученный тяжелыми мыслями, пребывает в настроении сухом и злобном. От этого бояре не смеют уста в улыбке изогнуть. Ходят с прокислыми рожами.

Мы около Березны, до Новгород-Северского еще три дня пути. Из близлежащей деревни, в которую князь по какой-то причине заезжать не хотел, привезли овса коням.

Микола Чюдин разговаривает с Коснячко. Чудин сидит на ковре, по-половецки поджав ноги, Коснячко, невеликий ростом, чуть склонился над ним, и в разговоре беспрестанно теребит бороду.

Ко мне подходит Микыфор, земляк из Рязани. Говорит вполголоса:

– Я чаю, как приедем в Рязань, Ингвар Ингваревич опять на Владимир начнет собираться. Главное нам его от затеи отговорить. Пока Рязань да Владимир воюют, кипчаки, … ихнюю мать, села беззащитные разрушают. Людей в полон берут. У князя сегодня одно в голове, завтра другое, переменчив как ветер, а мы народ поставляй, оружие опять же, одежу. Кормить их на какие шиши? А ино кто возропщет, тогда как? Казнить бунтовщиков? Они ж свои, за свою кровь вся земля рязанская против князей подымится… Потому отсоветовать ему надо.

– Ну то давно было, да и было ли, а то, может так, бабья трескотня, – долетают до меня обрывки беседы князя и воеводы Радима. – Ну и где они теперь? Не видать их что-то. Уж не потому ли, что и нет их вовсе, а?

Бесконечно долго тянется зимний вечер. Меня клонит в сон. Микыфор продолжает втолковывать, что ему княжеская вражда вот где. Ребром ладони он как бы бьет себя по горлу. Народ не доволен. На вече говорят, все всегда решается в пользу князя. На кой нам такое вече. Не пойдем во Владимир воевать.

На следующее утро усталые невыспавшиеся отроки разбирают и грузят в повозку княжеский шатер. Сами лезут в сани. Хитрый Ослябя заворачивается в мягкий войлочный ковер и ложится под лавку. Там тихо и покойно, а войлоке еще и тепло.

– Ну, любо! – говорит ему вслед Гюрга. – Сиди там, мы на тебе ноги греть будем.

Ослябя не слышит. Отроки в санях гогочут.

– Трогай, чего рот раззявил, – кричит кто-то впереди, и мы сдвигаемся с места.

Проезжаем малую толику.

– Сто-о-о-о-ой, – слышится крик и к моим саням, следующим полоз в полоз за Ослябей, подлетает на коне Коснячко.

Коснячко – доверенное лицо князя. Еще с того времени, как Ингвар Ингваревич не поехал на съезд в Исадах. А было то, слава Богу, десять лет назад. Поговаривают, что отсоветовал князя от участия не кто иной, как Коснячко. Собравшихся на съезде перебили, Ингвар Ингваревич, следовательно, чудом, или по промыслу Божьему, что в общем-то одно и то же, избежал смерти. А потом и вовсе сел на рязанский стол взамен убитого в Исадах родственника. Выгодно в конце концов получилось… В благодарность Божьей матери за счастливое избавление князь поставил Ольгов монастырь, да приписал к нему земли бортные и пять погостов, чтобы ни Заступница, ни инокини не бедствовали.

Коснячко за ту услугу до сих пор в фаворе у князя.

– Двое отроков за ночь околели, – говорит Коснячко, глядя на меня злым и мутным взором. – Погодите пока. Похоронить надо.

Мы замираем, боярин скачет дальше, чтобы предупредить князя, который едет в головах.

На обсуждение похорон уходит много времени. Копать промерзлую на сажень землю невозможно. Сжигать умерших – грешно. С собой вести несподручно – неизвестно, как там будет дальше. Священник при князе, поп Силантий, в языческом погребении отказывает категорически, да и что потом они скажут родичам околевших? Все эти доводы мне приводит Коснячко, вернувшийся от князя. Обоз в это время трогается.

– Что ж решили? – спрашиваю я, обеспокоенный тем, что все пришло в движение.

Коснячко разводит руками.

– Бог с ними, пусть уж так остаются… На русской земле, не на чужбине.

После полудня пересаживаюсь верхом. Вглядываюсь, напрягая взор, в белую даль. Смотрю пока не начинает искриться в глазах. От натуги кажется, что снег ходит волнами, словно река. Мороз щиплет щеки.

«Зимник сидит под кустом и следит за нами», – приходит на ум мысль.

Пальцы заледенели.

Вынимаю руки из рукавиц. Дышу на них, растираю. Согреваюсь.

Едем дальше. Вечером в подлеске замечаю стаю волков. Вожак, задрав морду, нюхает неподвижный ледяной воздух, остальные с уважением смотрят на него и на наши сани, волочащиеся мимо.

Мороз на Черниговщине какой-то другой. Крепкий, сухой. Наш полегче, не лютует.

Начинает валить снег. Воздух белеет, сумерки превращаются в молоко. Поднимается ветер, снежные хлопья хлещут по лицу. Холод пробирается за воротник. В сгущающейся темноте мерещатся страшные картины: отрезанная свиная голова с остекленевшими глазами или кто-то черный и согбенный с посохом, пробирающийся сквозь голых дерев…

«Какого лешего было ехать по зиме?… Не к ночи будет помянут… Ладно, ничего еще стряслось…»

Привязываю вороного к саням. Кличу отрока, чтобы накрыл коня попоной. Провожу рукавицей по щеке. Борода покрылась сосульками. Нежно тру лицо. Сажусь в сани.

Пробую думать о доме, о Рязани, об Олёне. На душе становится светло и покойно. Через мгновение засыпаю.

В Новгороде-Северском задержались на день. Князь Мстислав Глебович в ту пору отсутствовал. Обошлись без него, благо Ингваря Ингваревича здесь каждая собака знает.

Обоз встал на княжем дворе. Имущество из саней не вытаскивали.

Кормили нас тут обильно. Не одну бочку стоялых медов выкатили новгородские холопы для Ингваря Ингваревича и его дружины.

Ослябя выпил не меньше трех чарок. Развалился на лавке, глаза осоловевшие, губы бессознательно шевеляться и пьяная песня уже готова сорваться с языка.

– Ослябя, ты домой хочешь? – спрашивает его Демьян.

– Не-а, – отвечает тот.

После трапезы дух у всех поднимается. Я выхожу на двор, спускаюсь по бревенчатому настилу в город. Побродив по улицам, возвращаюсь.

Зима – не зима, а все смотрит как-то благодатнее и ласковей. И дубовая стена из срубов, окружающая княжеский двор, и высившаяся над клетями словно корабельная сосна над березками башня-вежа выглядят не мрачно, а словно и торжествующе.

– А чтоб нам тут не перезимовать, боярин? – спрашивает у меня Ослябя, вышедшей на двор по нужде, и хитро подмигивает.

Я развожу руками.

– Князь думает, не случилось бы чего дома, – отвечаю ему после короткого молчания.

«С другой стороны, в Рязани сидит брат его Юрий Ингваревич с дружиной и с сыном Федором. И у Федора Юрьевича есть некоторое количество храбрых мужей. Случись что, отобьются…» – размышляю про себя.

Ослябя рассказывает, что Демьян из младшей дружины родом из Новгород-Северского. Отец его жил здесь, говорят дом его до сих пор стоит на подоле. Но отсюда дома не видно.

– А твой отец жив? – спрашиваю я Ослябю.

– Не знаю, – отвечает он, пожимая плечами и улыбаясь, – Навряд ли…

Мой отец погиб десять лет назад. Тогдашний рязанский правитель, Ингварь Игоревич, родитель нынешнего князя Ингваря, собрал отряд на войну с тьмою внешнюю, куда и поступил отец. Знойным вечером, когда горизонт был застлан густым душным маревом, а в воздухе висел запах полыни и чабреца, воротилось войско рязанское в город. С собой ратники везли богатую добычу и гнали много пленников. В одном из возов лежала рогожа, перевязанная веревками, а в ней было завернуто тело отца.

Историю про отца я Ослябе не рассказываю. Едва ли ему интересно.

Новый день, снова тесно двигается вперед обоз. Один за другим тянутся блеклые, монотонные дни. Поля, поля, поля. Все белым бело. Торный, битый путь змеится среди оврагов. От дикого мороза тулово промерзает насквозь.

На седьмой день пути захворал Коснячко. Лежит в санях в совершенной слабости и постоянном забытьи и трясется. Его то бьет озноб, то изнуряет жар. Некоторое время сижу с ним. Укрываю заботливо войлоком. Слушаю бессвязный бред. Размышляю, выздоровеет ли боярин или нет. Раз на раз в таких делах не приходится.

Тот самый Демьян, родом из Новгород-Северского, принес кружку с водой, в которую положил две громовые стрелки. Их еще называют чертовыми пальцами. Говорит, что должно помочь, его так знахарка научила.

Он мочит в настое ветошь, обтирает больному лоб и щеки. Коснячко еле слышно стонет и хватает Демьяна за руку, словно боясь, что тот убежит.

Демьян бежать не собирается. Сидит подле боярина, как возле люльки с младенцем, и успокаивающе водит мокрой ветошкой по лицу.

Наконец, добираемся до Оки, и по замерзшей ленте реки споро подвигаемся к Рязани.

Коснячко выздоравливает. Настойка с громовыми стрелками помогла или богатырская природа взяла верх – неизвестно. Но через двое суток, вылежанных боярином в санях под войлоком и тремя тулупами, жестокая лихорадка прекратилась, так и не перейдя в горячку. Он слаб и едва держится на ногах, но дыхание выровнялось, всхлипы и стоны смолкли, и по ночам из саней доносится мерный храп, какой издают только здоровые люди.

На ночлег останавливаемся в деревне, притихшей на вершине крутого берега Оки. Ингварь Ингваревич вселяется в самую большую избу. Туда же относят и полубольного Коснячко. Я удобно, как медведь в берлоге, устраиваюсь в избе поменьше. Горница чистая. Огромная беленая печь жарко растоплена. На ужин хозяйка выставила горшок с горячей похлебкой, пироги, кашу на конопляном масле.

Проглотив пищу, разомлев от горячего сбитня, поднесенного старшей дочерью хозяина, черноглазой проворной девушкой с обсыпанным маковыми росинами веснушек лицом, дремлю возле печки. Хозяйская дочь напомнила мне Олёну, хотя во внешности сходства нет. Двигается она так же плавно и неспешно, как моя голубонька, словно лебедь широкой грудью разрезывает воду.

Вдруг слышу шум и крики. Доносится откуда-то сверху улицы.

Встревоженная хозяйка, накинув однорядку бежит на двор, узнать, в чем там дело.

– Куляши кого-то утащили, – глубокомысленно заявляет хозяин, глядя вслед жене и, очевидно, решая, что двоим идти выяснять, нет смысла.

Я выбегаю на двор, потом на улицу.

– Что случилось?! – орет Симон, выбегающий из соседнего дома.

Выражение моего лица отвечает, что я и сам ума не приложу.

– Ослябя, – зовет Симон Ослябю и мчится куда-то в сторону.

Деревенские высыпают на улицу. Кто-то успел запалить костер. Я вижу Ослябю, бегущего со стороны реки с факелом. Он замечает меня и круто меняет направление. Симон, поняв, ктó все узнает из первых рук, несется ко мне.

Подбежавший Ослябя машет рукой, указывая на хлопцев, за руки и за ноги несущих бездыханное тело.

– Утоп, – сообщает Гюрга, который держит покойника за правую руку.

– Туда! – Ослябя тычет на ближайшую избу. – Несите туда.

Утопленника вносят в дом. Я, Симон и Ослябя следуем за ними по пятам. У мертвеца белое лицо и синие губы. Под глазами чернеют сливами синяки. Застывшее лицо растирают, хлещут по щекам, вливают в затверделый рот водку. Она тут же проливается мимо, стекает вниз крохотными быстрыми ручейками.

Ослябя стоит рядом со мной и с интересом, по крайней мере мне так кажется, взирает на оживление покойника.

– Этого нашли, а второго под лед утащило. И лошадь с ним заодно, – говорит он, не отрывая взгляда от того места, где суетятся вокруг умершего отроки.

– А лошадь зачем? – спрашиваю я.

Ослябя принимается объяснять. Эти двое захотели наловить рыбы. Из проруби. Дети боярские, мать их. Никогда в жизни рыбу не ловили, стерлядей и карасей только в жареном виде знали, и на тебе, пожалуй. С перепою что ли такая дурь в голову пришла?

Я все еще не понимаю, каким образом погибла лошадь.

– Лошадью они хотели лед пробить. Поднять ее свечкой, и чтобы она со всего маху, как опуститься, передними копытами сделала прорубь.

– Нелепица какая-то… Там лед в аршин с лишком толщиной.

– Да вот поди ж ты! – соглашается Ослябя.

Как потом выяснилось, эти двое в темноте не разглядели и бултыхнулись в постоянную прорубь, которую деревенские вырубили для водопоя скота и других своих надобностей. Луна ли зашла за тучи, изгородь ли замело, и они не увидели окно во льду, да только эта зимняя рыбалка стала для них последней.

– А ты как про все про это узнал? – спрашиваю я, насмешливо и подозрительно уставившись на Ослябю.

– Гюрга рассказал. Эти двое обо всем ему поведали, и его с собой звали. Так-то бы он с ними окочурился, да неохота ему стала на мороз выходить. Когда времени прошло достаточно, а рыбаки доселе не вернулись, он и поднял переполох.

На следующий день завтракаем ухой, из лещей и сига, выловленных в омуте. Не в том, где отроки утонули. Та прорубь для хозяйственных дел была, а рыбу добывают в лунке почти на самой середине Оки.

Хозяин избы, в которой я ночевал, досказывает начатую вчера загадочную историю.

– Куляши вашего гридника утащили. Не понравился он им. Гомонил, видать сильно. Они его утихомирили.

– Что за куляши? – допытываюсь я у него.

– Куляши не любят, когда шумят, – продолжает говорить крестьянин, словно не слыша моего вопроса. Лицо у него перекошено на одну сторону, левый глаз заплыл то ли от опухоли, то ли от удара. Он весь зарос седой бородой, так что уродство почти незаметно. – Робята, когда бегают и кричат, куляшам то не нравиться. Ночью по домам надо сидеть. А кто не сидит, того куляши в прорубь утаскивают. И сами-от там же обитают, в проруби.

«Вот, пожалуйста, еще одна причина, почему в дорогу не стоит пускаться зимой».

После завтрака плетемся дальше. Коснячко уже почти выздоровевший пришед в мои сани. Полубольному одному в дороге скукота, вдвоем повеселей. Благодаренье Богу, разговорами меня не донимает, сидит смирно, дремлет. Во сне ворочается и кряхтит.

Сколуха – войсковой кобель, сопровождающий дружину во всех походах, улучшив момент, когда обоз остановился, запрыгнул в сани к Коснячко, лег, привалившись к его боку своим косматым брюхом. Вытянул на живот остромордую голову.

– То-то вот, – говорит Коснячко, на мгновение пробуждаясь ото сна.

Он гладит собаку меховой рукавицей и снова закрывает глаза.

Так мы и едем втроем.

Мертвеца, никак не могу вспомнить его имя, ну да Бог с ним, оставили в деревне, наказав поселянам похоронить его, как положено, по весне, когда предоставится возможность. Само собой дали сколько нужно на похороны и на помин души.

В дружине никто не огорчился смертью этих двоих. А вот коня было жалко.

– Хорошая была лошадь, ломовая, – посетовал Ослябя, когда уже отъехали от деревни на приличное расстояние.

В дороге некоторое время посудачили о приключившемся несчастье и забыли. Словно и не было его.

В один из дней неизвестно от чего половина обоза заболела животами. Сани останавливаются, хлопцы бегут в кусты, кто садится прямо у саней, развязывая на ходу портки.

– Господи, что за напасть такая, – кричит Ослябя, и кажется, что он корчится от нестерпимой боли, а на самом деле дурачится и смеется. – Хорошо, что нам сейчас не поганых бить. Обосрались от страха, скажут!

Меня тоже задело нездоровье внутренностей. Один Коснячко, который ест мало, а в основном пьет кипяток с медом, остается в стороне. Сколуха бегает вокруг сидящих на корточках отроков и тыкается мокрым носом в причинные места.

Отроки сквернословят и гонят пса, но тот не отстает. Матюгами его не пронять, а толкнуть сильно, сидя на карачках, невозможно.

Коснячко глядит на нас, рассевшихся вокруг саней, словно куры на насесте. Он выпростал из-под тулупа амулет с медвежьими клыками на шнурке и катает его в ладони, сжимает пальцами, поглаживает. Видно, что вещь ему дорога.

Подходит Микыфор-рязанец, он идет откуда-то с задов, узнать, как там князь в ту пору, в санях или около саней. Понеже кишки одинаковы у всех: и у владыки мира, и у последнего смерда.

Микыфор кивает головой на Коснячко.

– А тебя, брат, крест святой от поноса сберег, – говорит он указывая на медвежьи клыки. Сослепу он принял оберег за крест. – Вишь, все там, а ты тут прохлаждаешься. Стало быть, человек ты Богу угодный.

– Что? – не понимает Коснячко. Он поднимается на локте, глядит на Микыфора, словно тот говорит на незнакомом ему языке, и растерянно моргает белесыми ресницами.

Микыфор не отвечает, без любопытства оглядывает отроков и, ковыряя в носу грязным кривым пальцем с отломанным под корень ногтем, идет дальше.

Надо понимать, что и Микыфор человек богоугодный, раз поносом не заразился.

Часа через два Микыфор идет к себе в хвост обоза и опять проходит мимо нас. Рядом с ним семенит еще одно божье создание поп Силантий, личный князя игумен. Всегда он при Ингваре Ингваревиче и дома, и в походе. Поп Силантий насвятил воды у себя в санях и теперь кропит ею хворающих, крестит им живот и читает молитву без конца и без начала, одним монотонным псалмом.

– А что отче, – спрашивает Ослябя, опустив голову и придав себе вид кающегося грешника – это ведь нам в наказание Господь срач послал?

Силантий продолжает бормотать молитвы и бросает осуждающий взгляд на Ослябю.

– Но мы не ропщем, верно, хлопцы? – говорит Ослябя обращаясь к товарищам. – Стало быть так надо. За грехи пострадать. Пущай нас!

– Грехи ведут нас в преисподнюю земли, – наставительно говорит поп Силантий.

– А вот еще говорят, что не согрешишь, не покаешься. Значит Боженька специально грешить заставляет, чтобы люди каялись, поклоны земные били, а попы бы их за прегрешения кадилом кадили и епитимьи накладывали.

– В будущей жизни за все с нас спроситься, – продолжал Силантий, – Ответ за все держать придется перед царем небесным. За блуд, за чревоугодие, за богатство ближнего, которое возжелал ты втайне.

– Что ж монахи, разве не отмолят нас перед Господом? – спрашивает Ослябя и видно, что запал в нем погас. Страшно церковное порицание. А ну, как и в самом деле на том свете черти тебя будут мытарить и прегрешения на весах взвешивать.

От попа не укрылось смятение, овладевшее Ослябей.

– Чтобы грешника отмолить старцам святым нужно всю жизнь молиться, с колен не вставать. Денно и нощно просить Господа. Только святой человек на такое согласиться, – вещает Силантий, – да и то, – продолжает он со скорбным вздохом, – где ж найти усердного молельщика, в какой келье он обретается? За таким схимником в Киев надоть ехать. А и найдешь ты его, уговорить ведь еще требуется. Рассказать об грехах своих, покаяться. Может статься, старец и не возьмется за тебя окаянного. Ох, велик, скажет, грех сей, не сдюжу, прости Господи… Так-то!

Ослябя силиться придумать что-то, чтобы возразить попу, но на ум ничего не приходит. Он делает раздраженный жест рукой, пропади оно все пропадом, и идет прочь от того места, где корпит над болящими божий служитель.

Выражение лица у Силантия торжествующее. Я отмечаю это про себя, а поп видит, что я заметил. Он приходит в смущение, опускает голову, с удвоенным рвением шепчет молитву. Идет дальше, бережно держа в руках кувшин со святой водой.

– Что князь, тоже хворает? – спрашиваю у Микыфора.

Боярин кивает, крестит себе живот от сглаза и спешит вслед за Силантием.

И вот мы на южных рубежах Рязанского княжества, дикого поля, земли незнаемой, где летом стоят шатры половецкие, а зимой бегают волки да лисицы. Девственная степь, покрытая снегами, яруги, занесенные почти до самого верха, так что осталась неглубокая, но от этого еще более коварная впадинка – провалишься в нее, ищи свищи тебя потом; половецкие шеломени с каменными истуканами на самом бугре – все свидетельствует о том, что Рязань уже близко.

Половцы считают дикое поле своим, а рязанские правители – своим. Степняки нападают летом. Неожиданно появится малый отряд, налетит на село, изобьет одних жителей, попленит других, и ускачет воровато в степь. Разгневается тогда князь Рязанский, а то и Муромский и пойдут с братией вглубь половецкой земли мстить. Перебьют басурман, отполонят русских людей, волов и овец множество домой пригонят, а вместе с ними привезут и аманатов-заложников из ханских детей, чтобы в следующий раз кипчакам было неповадно.

Еще до первых холодов половцы откочевывают на юг, тут им свою скотину не прокормить. Поэтому зима – время спокойное, князь едет собирать полюдье, пирует и пьянствует с дружиной, копит силы к весне.

Только не в этот раз.

На подступах к Рязани с той стороны, откуда мы едем, есть город Пронск. Достигнув его пределов, когда виден стал бревенчатый детинец, вернее то, что от него осталось, а по краям дороги чернели разоренные, сгоревшие починки и выселки, все поняли, что сон Ингваря Ингваревича был вещим, а девка-половчанка сказала Коловрату чистую правду.

Обоз остановлен. Лепшим и малым дружинникам велено явиться на-конь в голову обоза. Отроки и бояре хмурятся, у Инвгаря Ингваревича лицо серое, прозрачные светлые глаза потемнели. Глубокая вертикальная морщина прорезала лоб. Борода торчит дыбом.

Прискакали в Пронск. Спешились. Идем там, где можно пройти. На месте домов черные печные трубы, занесенные снегом. По сгоревшим, запакощенным улицам гуляет ветер, сырой, пронизывающий, хлесткий. Лежат груды хлама, строительного мусора, стоят разбитые телеги. Оглобли словно костлявые пальцы тычут в небо. Ветер гоняет растрепанную солому. Ослепительно блещет солнце.

От испуга и быстрой скачки все вспотели, хочется скинуть кожухи и забросить, куда подальше.

Ингварь Ингваревич осторожно ступает по бревнам, оставшимся от настила. Пристально смотрит на что-то. Поднимает руку, мы останавливаемся.

– Видишь ли кого живого, княже? – спрашивает его Микыфор.

Князь качает головой, протягивает руку, указывая на что-то. Мы смотрим туда, куда он указывает, и видим стаю ворон, кружащуюся над снежными валами.

Я прислонясь к бревенчатой стене избы с обвалившейся крышей и зияющими оконными проемами. Из избы тянет гнилым острым запахом, смешанным с запахом дыма. Я заглядываю внутрь – тряпье, черепки посуды, медный котелок без крышки. В самом углу лежит бесформенная груда из которой торчит стрела. Вглядываюсь получше, бесформенная груда – это мертвая баба, а стрела торчит у нее из спины.

– Глядите, там мертвяк, – говорит кто-то.

– И там! И там!

– И здесь еще, – раздаются голоса.

Мы расходимся врозь, снова сходимся вместе. Глаз выхватывает в пустом пространстве города пятна убитых людей. Они везде: на улицах, в избах, в церкви, висят перегнувшись на колодезных срубах, разбросались на площади перед церковью, хоронятся в обвалившихся клетях, под плетнями, в канавах.

В стороне от дороги лежит женщина с ужасной раной на голове. Сжимает в предсмертном крепком объятии малое дитя. И году нет младенцу.

Позади церкви находим десять мужских тел с отрубленными головами. Кто-то разложил их ровным рядом. Топор, вероятно, орудие казни, залихватски всажен в стену. Выглядит так, словно палач отлучился ненадолго и вот-вот вернется. Попадись он нам сейчас, разорвали бы в куски…

С суровыми нахмуренными лицами пересекаем мы Пронск. Обследуем каждую улицу и закоулок. Повсюду одни мертвецы.

Три часа ушло на то, чтобы осмотреть все и увериться, что не осталось живой души. Врагов тоже нет, город пуст как щи в Великий пост. Скотина или разбежалась, или, что скорее всего, захвачена погаными.

Князь решает возвращаться в обоз. На вопрос Микыфора, как же оставить тела без христианского погребения, отвечает, что воротится и займется ими, как только выяснит, что там в Рязани.

– То не половцы сотворили, – в раздумье качает головой Микыфор, залезая в седло. – Нет, не половцы, – повторяет он, будто хочет уговорить сам себя.

– Кыпчаки так не лютуют – вторит ему Ингварь Ингваревич, – Это дьяволова работа, как пить дать. Его рук дело.

Я с ними не согласен. И половцы, и князья русские лютуют так, что не снилось самому свирепому зверю. Забыл разве Инвгарь Ингваревич, как его же сродственник князь Роман Глебович, что сидел раньше в Рязани, воевал с другими своими братьями? Как брал и жег города малые, и как вздумал убить киевского князя Андрея, который едва-едва утек от него в одном, рассказывают, сапоге, а дружину его, кого мечами порубили, других живыми в землю закопали, а иных со связанными руками в реке потопили.

Не отставали и половцы, расстреливали стрелами, вешали, рубали мечами, распинали такожде, как Спаситель наш был распят, и мужей, и жен, и детей малых.

Однако же, вопрос о том, кто повинен в гибели Пронска, остается открытым. Зима на дворе. Половцы сейчас далеко, разбили шатры на Дону и берегах моря Понтийского. И в ус не дуют.

Приехав в обоз, князь велит подать водки, пьет, не морщась, полную кружку, приказывает обнести водкой всех, кто был с ним в Пронске.

Едем к Рязани. Летим. Дорога к городу протоптана широкая, видно, что по ней шло несметное войско. Или большой обоз. Или войско с обозом.

Шутки и смех, которыми мы перекидывались, пока ехали по Черниговщине, смолкли. Не до скоморошества теперь.

Я велю достать и почистить кольчугу. Бог знает, с кем мы встретимся в Рязани. Надо быть готовым к любому повороту, даже самому плохому.

Кольчуга хорошо защищает в рукопашном бою, от ножа и топора, но совершенно бесполезна против стрел, коими любят поливать противника кочевники. «С кем-то нам придется иметь дело?» – размышляю я, пока лошади тащат мои сани резвой рысью.

Теперь обоз – не червяк, а подколодная змея, ядовитый аспид, способный ужалить в любой момент. Оружие у всех наготове.

Несмотря на плохие новости, хлопцы оживлены, встряхнуты. Чувствуют, что предстоит важное дело. Остервенело играют в зернь, матерятся. Один, не помню имени, вырезает из дерева фигурки: павлина, грифона. Я любуюсь ловкому движению рук, пытаюсь рассмотреть узорчатую рукоять, выглядывающую, когда он вертит нож.

«А если в Рязани то же самое, что в Пронске?.. А если они и Олёну…»

Дальше мне думать не хочется. Я просто не могу думать дальше…

Оглядываюсь на Ослябю. Он сидит, пьет водку, не таясь. Хлопнет из кружки, занюхает бородой, крякнет и жмурит набежавшие слезы.

Ночуем в поле. Шатер князю не ставят, чтобы с утра не мешкать. Едва только солнце бросает первый луч, трогаемся в путь.

Ближе к въезду в Рязань начинают мелькать селения. Все пусты. За сломанными изгородями топырят ветки поваленные яблони. Попадаются трупы. Иногда прямо вдоль дороги. У них выклеваны глаза, некоторые без головы, кистей рук, рассечены надвое. Две женщины с отрубленными ступнями болтаются на дереве. В каждой торчит по дюжине стрел.

Дорога петляет посередь снежной равнины. Ныряет в лес, где вековые сосны, пушистые от снега, торжественно глядят на нас из поднебесной январской выси. Выныривает, а мы очами пожинаем горькие плоды вражеского нашествия.

«Закрой глаза и не смотри», – предлагает кто-то внутри меня. Но не смотреть не получается.

Рязанский подол, спускавшийся изящным кружевом от городских стен до Оки, сожжен до тла. Снег, по которому мы едем, сохранил следы бессчетных копыт. Мертвые тела вмерзли в землю.

«Придется вырубать топором…»

По мере продвижения вглубь перед нами встают разрушенные и полуразрушенные избы, пробоины в стенах словно раскрытые старушечьи рты. Снег снаружи домов, снег внутри.

Хочется выпить, но для этого придется останавливать сани, кликать Ослябю, и я воздерживаюсь.

Мы проезжаем подол и ограду из кольев, которую неизвестно кто поставил, то ли свои, чтобы из укрытия смотреть, как вражеские кони, пытаясь прорваться, вспорют брюхо; то ли враги, чтобы ни единое живое создание не сбежало из города.

Подъезжаем к Серебряным воротам. Вернее к дыре, зияющей на их месте.

– Разве въезд здесь? – слышу я чей-то недоумевающий голос.

– Был здесь, – отвечают ему.

Въезд без ворот и правда выглядит странно, как-то куце. Сразу и не узнать.

Городская стена в нескольких местах проломлена, рвы засыпаны сучьем и хворостом. Внутри города на снегу лежат его защитники. Плотным ковром из тел устлана земля рязанская. А над ними кружится воронье и галки. Подавляющее большинство убитых – это вои и обычные жители. Изредка попадается дружинник или профессиональный воин. Из чего можно заключить, что главные силы рязанского князя, либо ушли и сражаются сейчас в другом месте, либо были убиты и снесены в одно место.

Внутри города раскиданы валуны. Рязань обстреливали из пороков. Разметали неприступные стены, пробили в них бреши, снесли заборола, лишили защитников укрытия.

Я иду по белоснежному снегу, разглядываю разоренные дома, представляю, какого им всем было, когда поганые вошли в город. Олёна…

Ослябя толкает меня в плечо, указывает на что-то. Я слежу за его перстом и вижу человека, спешащего к нам.

Дружинники окружают князя. Видно, что приближающийся человек – свой, русский, но кто его знает, что у него на уме. Вдруг это ушкуйник, промышляющий миродерством, или убийца, подосланный врагом. Да и странно видеть живого человека в мертвом городе. Мы-то думали, что всех перебили.

Я смотрю на подошедшего. Хлопцы тоже на него смотрят. У него черное от заросшей бороды лицо. Он не стар, а даже еще совсем молод, лет двадцать ему. Просто не стригся долго.

Незнакомец подходит спокойно, без опаски.

– Приехали, милаи-и-и-и, – голосит он и грохается на колени, пытаясь обнять ногу стоящего к нему ближе всех Гюрги.

«Милаи» – какое-то женское слово, – думаю я.

Гюрга от неожиданности замер, но ноги не вырвал. Стоит и ворочает из стороны в сторону широко раскрытыми от удивления глазами. Будто спрашивает, как ему в таком случае себя вести.

Князь отдает распоряжение поднять парня. Отроки вскидывают его за руки. Ослябя отряхивает тулуп, на который налип снег, пока юнош валялся ниц. Спрашивают имя.

– Первуша, – отвечает тот. – А вы сами, откуда будете?

Гюрга объясняет, что мы – почти все местные, рязанские.

Поняв, что перед ним государь, Первуша снимает шапку и низко кланяется. Сбивчиво рассказывает об осаде города и обо всем, что творилось здесь потом, когда поганые, погрузив добычу и пленников в свои повозки, ушли куда-то на восток.

Острогом огородили Рязань супостаты, и прорваться сквозь этот тын не было никакой возможности. Тогда несколькими отрядами принялись штурмовать город. На место убитых врагов заступали новые, рязанцы же бились скопом, и некому было прийти на смену павшим. И многих убили, иные изнемогли от ран, третьи падали без сил и погибали изнуренные.

За тыном, заслонявшим от стрел, летевших с высоких городских стен, татары, а это были именно они, установили пороки. С изумлением наблюдали рязанцы, как сотни людей разворачивали и снаряжали исполинские машины. Четверо человек только и могли вложить в нее камень, который тотчас же швыряла в город гигантская рука.

– На полтора перестрела летел тот камень, – объясняет Первуша и машет рукой, показывая, как далеко окаянные забрасывал валуны.

Атака продолжалась пять дней. В первый же день в городе начался пожар, который рязанцы успели потушить. Но тут же загорелось в другом месте. А потом еще в одном, и скоро Рязань запылала.

– Женщины, дети, старики и все, кто не мог сражаться, затворились во храме, возносили Богородице молитвы и готовились принять кончину ангельску. Княгиня с дочерьми тоже туда убежала…

Услышав это, Ингварь Ингваревич дергается, словно от удара кнута, подбородок у него едва заметно дрожит. Он вскидывает голову, шумно втягивает воздух, борется с нахлынувшим чувством. Велит оробевшему Первуше продолжать.

На шестой день поганые полезли на стены. Таранами проломили Оковские и Борисоглебские ворота и пошли врукопашную. Вслед за пехотой в Рязань ворвались конники и секли людей живых, как траву.

Князь Юрий Ингваревич вместе со храбрами дрался как дикий вепрь, но был убит в неравном бою.

Из уст Ингваря Ингваревича вылетает непотребное ругательство.

– Где это произошло? – спрашивает.

– Идите за мной, – говорит Первуша и, не дожидаясь согласия, идет быстрой походкой прочь.

Через мгновение оглядывается, удостоверившись, что мы следуем за ним, прибавляет шаг, почти бежит. Мы тоже почти бежим.

Мы видим тела, они лежат перед Спассским собором. Сонмище мертвецов. Словно нежатся в позолоченных лучах зимнего солнца. Изогнулись в предсмертной судороге, вывернулись наизнанку, разоблачились до исподнего. Валяются, растопырив ноги, раскинув руки, некоторые с оголенным срамом. До дна испили чашу смертную братья князя: Юрий Ингваревич, Давыд и Всеволод Ингваревичи и вся дружина их хоробрая. Бояре, отроки, простые жители обоего полу – все здесь, перед лицом Господа, перед святым храмом. Готовые к переходу в вечность. Один шажок осталось им сделать, подняться всего на одну ступенечку.

Тела растерзаны зверьем, исклеваны птицами. Куски плоти, отрубленные конечности, шеломы, топоры, разодранные кольчуги разметались по снегу, вмерзли в сугробы.

Ингварь Ингваревич резко срывается с места, стаскивает с головы гречник, бросает в снег. Бежит к трупам. Падает почти без чувств на грудь к Юрию Ингваревичу. Пытается приподнять, обнять его, но мертвец не поддается. Князь дико кричит, потом крик переходит в рыдание.

Он несколько раз глухо всхлипывает, умолкает и ложится как подкошенный на окоченевшее тело брата. Хлопцы оттаскивают его и, взяв под пазухи, бережно несут прочь.

Я делаю осторожный шаг, рассматриваю покойников. Голова Юрия Ингваревича мощным ударом практически отделена от тела. Дальше него лежит еще один безголовый. На пике, воткнутой в землю болтается чья-то кудрявая голова. Рот разинут в безмолвном крике, из него торчит обрубок языка, зубы все до единого выбиты.

«Порубали как капустные кочаны… Нет, друг ты мой любезный, – говорит внутри тот же, что и давеча вкрадчивый голос, – не рубали их, казнили».

«Как же мы их всех хоронить будем», – думаю я, а глазами продолжаю искать ее. Среди мертвых я ее доселе не видел.

«Боже, пусть мне ее не найти. Сделай такую милость».

Первуша же уцелел? Может и Олёна жива.

– Сколько убереглось от смерти? – спрашиваю юношу.

В мертвой тишине мои слова звучат почти кощунством. Допытываться о живых посреди поля, засеянного мертвецами?! Как только язык повернулся…

– Немного, – отвечает отрок, – человек пятьдесят. – Ты ищешь кого-то, боярин? – переспрашивает.

– Женщина, молодая, Олёной кличут. Волосы русые, над правой бровью шрам, вот такой, – показываю двумя пальцами величину шрама Олёны.

Первуша отводит глаза в сторону, перебирает в памяти лица выживших, качает головой.

– С такой приметой никого не знаю…

Как вода устремляется из спущенного пруда, так все устремились к Первуше, обступили его, расспрашивают о своих. Немного погодя отходят в сторону, почти все со скорбными лицами. Но есть и такие, что облегченно вздыхают. Их пара человек, не больше.

Ослябя стоит в стороне и Первушу не расспрашивает. По щекам его катятся слезы. «Давно ли он плачет?» Он замечает мой взгляд, разводит руками и невольная грустная улыбка обнажает его крупные белые зубы. Выходит, нашел своих Ослябя, оттого и плачет как ребенок.

Памятником это последнего пребывания в Рязани с Ингварем Ингваревичем останется у меня в сердце глубокая скорбь, которая с каждым днем, проведенным в городе, становиться тяжелее и тяжелее.

Обморок князя продолжается целый час. Оклемавшись и выпив водки, он идет прямиком в Спасскую церковь.

Там среди тел, лежавших между камней, штукатурки и рухнувших с потолка балок, находит тело матери своей княгини Агриппины Ростиславовны и других своих сродственниц. Женщин выносят на снег, складывают аккуратно рядком, и поп Силантий читает над ними молитвы и кропит мучеников святой водой.

К вечеру на площади перед Борисоглебским собором, которую раньше еще очистили от тел, собираются оставшиеся в живых рязанцы. Из соседних чудом уцелевших сел приходят люди, среди них несколько попов. Зажигают свечи, поют псалмы, молятся.

За городом разложены огромные костры: надо разогреть смерзшуюся землю. На том месте роют ямы, неглубокие, всего в полтора аршина. Покойников свозят туда, кладут головой на запад, руки, ежели получится, скрещивают на груди. Удальцов, резвецов и все узорочье рязанское набивают в братскую могилу в два, в три яруса.

По каждому служат панихиду.

Жену свою и дите малое, которые лежали на площади перед Спасской церковью, Ослябя хоронит во дворе своего дома. Я помогаю ему вырыть ямину, поп Силантий, опухший от слез и водки, осипший от ежедневного многочасового молебствия, читает по ним заупокойную. Надгробием служит один из круглых валунов, закинутых в Рязань неприятельским пороком.

Ослябя обвязывает камень шелковой лентой, которую вплетала в волосы его жена. У подножия ставит кружку с водкой, накрывает ломтем хлеба.

Олёну я, как не искал, так и не нашел. Люди рассказали мне, что молодых парней и девок татары забрали с собой, в кабалу или для потехи.

Так что может и жива еще моя лебедушка, Господь захочет, свидимся…

Ревельский швейцар

История, которая будет рассказана, стара как мир. И конечно, она про любовь. Все события произошли совершенно неожиданно, как, впрочем, происходят все важные вещи в жизни, в апреле 1775 года. В ту пору в Ревеле, в доме, стоявшем недалеко от главной площади, жила Анастасия Павловна Розова, девица девятнадцати лет. Вместе с ней жил ее опекун бывший гоф-медик, а ныне обычный доктор – Якоб Берг.

Анастасия Павловна рано осиротела, отец ее Павел Васильевич погиб в Цорндорфском сражении, победу в котором не могли поделить между собой король прусский Фридрих и российская императрица Елизавета Петровна, и приписали ее, каждый себе.

Мать Настеньки, как называли ее в близком кругу, умерла вскоре после мужа, выплакав все глаза, и не имея сил совладать со страданием вечной разлуки. Единственной родственницей девочки осталась бабка, мать матери – Капитолина Марковна, но и она вскоре сошла в могилу.

Опекуном пятилетней сиротки назначен был младший сводный брат Капитолины Марковны – Якоб Берг – из лифляндских дворян, в то время обучавшийся в Лейпцигском университете медицине. Девочкой он не интересовался, ему было тогда двадцать пять лет, и ребенок доставил ему одни ненужные и неприятные хлопоты. Очень скоро, впрочем, хлопоты из неприятных сделались, крайне приятными. Анастасия Павловна была наследницей сказочного, несметного состояния, доставшегося ей от отца, который происходил из княжеского рода. К богатому наследству присовокуплены были капиталы семьи Нечаевых по материнской линии.

Берг нанял в Петербурге роскошный особняк, окружил Настеньку сворой мамок и нянек, приставил к ней учителей и гувернанток, а управляющего бабьим царством выписал из Пруссии. Он полагал, что только люди этой нации способны поддерживать Ordnung (нем. «порядок») в отсутствии хозяина.

Деньги подопечной открыли перед Бергом перспективу безбедного существования на всю оставшуюся жизнь, чем тот не преминул воспользоваться. Он одевался в лучшее платье, из меблированных комнат переехал в особняк на Петерштрассе, из окон которого была видна крыша церкви Святого Петра, крытая красной черепицей, завел экипаж с парой вороных лоснящихся от сытости лошадей, а обедал только в лучших заведениях.

По окончании университета Берг приехал в Петербург и был зачислен на службу гоф-медиком. В ту пору на врачебную службу брали только немцев, справедливо считая, что лишь в Пруссии можно выучится лекарскому искусству.  Поселился Берг, само собой разумеется, со своею воспитанницей.

Время шло, Берг зарабатывал авторитет на государственной службе, Настенька росла и хорошела и к девятнадцати годам сделалась красавицей невестой. Длинные почти черные волосы обрамляли смуглое лицо. Незнакомые иногда принимали ее за арапку. Под черными пушистыми бровями прятались карие смешливые глаза. Девушка прекрасно говорила по-французски, по-немецки и по-русски, играла на клавикордах, была остра на язык, за словом в карман не лезла, однако же, совершенно по-детски могла спеть песенку своим веселым мелодичным голоском и вышила шелком столько прекрасных гобеленов, что ими можно было бы устлать весь Невский проспект.

Если бы читатель увидел Анастасию Павловну, он тут же влюбился бы в нее без памяти. Что вскоре и произошло с нашим гоф-медиком.

Сорокапятилетний Берг попытался увлечь Настеньку своей любезностью, веселостью, образованностью и умом, и это у него не так что бы хорошо получилось. Никаких выдающихся качеств и талантов он не имел, ему нечем было блеснуть и обратить на себя внимание. Девушка воспринимала его не иначе как своего опекуна, называла mon oncle (фр. «мой дядя»), целовала в щеку, а страстные, пышущие любовью взгляды, которые Берг бросал на нее, словно бы не замечала. Да и то сказать, наружность гоф-медика была уж очень некрасива: большой крючковатый нос, рано наметившаяся лысина с боков, неровные лошадиные зубы, – влюбиться в такого было решительно невозможно.

Берг довольно скоро потерял всякую надежду на взаимность. Нафантазировав в мыслях неизвестно что, он сам себе все напортил и разозлился, но, поразмыслив на досуге, вскоре успокоился, решив, что Настя во что бы то ни стало сделается его женой. Он запретил ей выезжать в свет и показываться в обществе, где бывают молодые люди, боясь как бы она ненароком не встретилась с каким-нибудь блестящим кавалером и не влюбилась в него.

Однако из его запрета ничего не вышло.

– Вы это не всерьез, дядя, – сказала Настенька на приказ остаться дома, когда она собралась ехать на вечер к Щербатовым, куда пригласила ее Надин, вторая ее лучшая подруга. Первой была Прасковья Лопухина, почти одного с Анастасией Павловной возраста.

– Конечно, всерьез, ручаюсь вам, мадмуазель, сегодня по крайней мере вы останетесь дома. Хватить вам шляться куда ни попадя.

Девушка только рассмеялась, подбежала к нему, обдав волной тонкого парфюма и пудры, чмокнула в щеку, и упорхнула в распахнутые услужливым лакеем двери.

Да и то подумать! Запретить выезжать знатной молодой девице, которая танцевала на каждом балу и имела таких же титулованных, как и она подруг, графинюшек и княжон. Немыслимо, невыполнимо! Пошли бы слухи, вмешалось общественное мнение, возможно дошло бы до правительствующего Сената, а там в кандалы, в острог, в Сибирь!

Насчет Сибири, положим, он хватил лишнего. Но все ж таки!

Покуда Берг размышлял, как ему запереть Анастасию Павловну, к осуществлению намеченных им матримониальных планов встретилось еще одно серьезное препятствие. По церковным законам опекун не мог жениться на своей воспитаннице. Несмотря на то, что Настенька не была ему кровной родственницей, ни один священник не обвенчал бы их без согласия Святейшего Синода.

Благоприятного разрешения, Берг знал это непременно, было не видать, как своих ушей. Тогдашним обер-прокурором Синода был князь Сергей Васильевич Акчурин, человек строгих нравов. Берг лечил и его самого, и его супругу княгиню Варвару Алексеевну, они знали Настеньку, Настенька бывала в их доме. Заикнись он о женитьбе, тотчас последовали бы порицания и насмешки.

Оставался один выход – бежать из столицы, поселиться на задворках империи, найти простодушного или легковерного священника, готового обвенчать их, подкупить его, а потом с молодой женой можно жить где угодно. С такими-то как у него, вернее у нее, деньжищами хоть куда: в Париж, Рим, Лондон – везде открыта дорога.

Действовать следовало быстро. Настенька неумолимо двигалась к возрасту совершеннолетия, по достижению которого становилась полноправной хозяйкой всего движимого и недвижимого имущества и всех капиталов. Берг, конечно, сделал кое-какие распоряжения, подготовил почву для передачи прав, отложил на черный день для себя. А ну как эмансипировавшись от гоф-медика, княжна Розова не захочет его больше видеть? Такой исход исключать не следовало.

Со всех сторон, куда не посмотри, женитьбой на Настеньке финансовые вопросы решались положительным образом. Берг получал красавицу жену и миллионное наследство, а к нему в придачу и княжеский титул. Впрочем, на титул наш герой особенно не посягал и пользы от него большой не видел. Он жаждал завладеть любимой женщиной и миллионами.

Берг решил ехать в Ревель, там у него, в силу происхождения, имелись определенные связи. Там он рассчитывал без лишних затруднений и в лучшем виде обделать дело. Врачебную службу пришлось на время оставить. Впрочем, ему и без того было чем заняться.

Под надуманным предлогом он увез Анастасию Павловну из Петербурга. В Ревеле они поселились недалеко от главной площади в каменном доме с двумя дворами. Со всех сторон дом был обстроен ровными трехэтажными корпусами. Выглядел он как тюрьма, впрочем, таковою для Настеньки и являлся. Жить в нем было тягостно.

Опекун и его воспитанница занимали в том доме весь прекрасный бельэтаж, большое помещение, позволявшее им жить как в Петербурге, роскошно и безмятежно, не заботясь о хлебе насущном. Во флигелях, которые окружали господский дом, селились квартиранты. Швейцаром при них состоял Филимон Захаров по фамилии Волчинов.

К моменту нашей истории Волчинов уже пару месяцев служил у Берга и считался преданнейшим ему человеком. В жильцах ходили разные, иногда нелепые, иногда выгодные толки про Филимона. По мнению многих женщин и девок швейцар был красавец. Он и правда был импозантным молодым мужчиной, движения производил с достоинством, в глаза бросалась его всегда многозначительная позитура. Расшитый галунами длинный ярко-синий сюртук его притягивал внимание.

По своей представительности и сноровке, ловкости рук и приличной внешности Филимон мог получить место швейцара или даже управляющего в любом самом блестящем ревельском доме, но предпочитал служить у Берга. Он кажется видел дом насквозь и всегда знал, что делается в самом последнем его закоулке. О прошлом Филимона была известно мало. Опять же были слухи, что он из беглых крепостных, добывший себе фальшивую бумагу, другие говорили, что он откупился на волю, причем суммы откупа назывались самые разные, от сотни целковых до тысячи рублей серебром. Волчинов слухи не подтверждал, но и не опровергал, отчего они становились гуще и разрастались сильнее.

Анастасия Павловна с Филимоном встречалась редко и относилась к нему скорее как к предмету мебели, то есть попросту не замечала. Филимон же, напротив, интересовался берговой воспитанницей и знал, в общих чертах, ее судьбу и незавидное положение. Известно ему было, что хозяин намерен в скором времени жениться и прибрать к рукам розовские миллионы. Именно для этого к Бергу часто ходил господин Блюм, известный в Ревеле мздоимец и дармоед, чиновник из губернского правления. Они запирались в кабинете и беседовали, понятно на какие темы.

Таковы были отношения между нашими героями ко времени той самой истории. А началась она ровно тогда, когда князь Абашев приехал в Ревель. Полгода назад случай свел его на Невском проспекте с Анастасией Павловной. Абашев был знатный молодой человек и пользовался удивительным успехом у женщин, благодаря своему блестящему происхождению, привлекательному лицу и крупному состоянию, коим владела его семья. Девицы, женщины и даже старушки всех сословий и званий просто с ума от него сходили. Молодой князь Алексей тяготился подобным вниманием и мечтал встретить девушку, которая полюбит его за его самоё, а не за влиятельность и родовитость.

Анастасия Павловна пленила, заворожила, очаровала впечатлительное сердце молодого князя, он безуспешно искал ее по всему Петербургу. Только недавно он узнал, что ее зовут Анастасией, происхождение ее благородно, она сирота и замужем за старым немцем-медиком по фамилии Берг.

Вторую неделю Абашев, нарядившись в костюм простолюдина, который, впрочем, не мог скрыть его горделивую осанку, прогуливался под окнами кнжны Розовой в надежде увидеть ее и как-то заявить о себе. Увидеть ее ему удалось. Она выглянула из окна, забранного решетчатыми жалюзи, которые всегда стояли закрытыми, и бросила взгляд в сторону князя. Что делать дальше Алексей не знал. Отправить записку казалось ему делом рискованным, поэтому он день за днем мерил шагами мостовую и сверлил глазами ее окна.

И вот однажды, в один прекрасный апрельский день, когда все цвело и благоухало, а солнце светило лучами так, словно собиралось продырявить стекла, прохаживаясь под окнами, князь Абашев столкнулся с Филимоном, шедшим куда-то по своим делам.

Лицо Филимона показалось Абашеву знакомым. Волчинов сначала принял князя Алексея за местного священника, вечно больного и скучающего, а сегодня отчего-то здорового и веселого. Присмотревшись повнимательней, он вспомнил, где встречал эту горделивую благородную осанку.

– Ну, как есть живой! И ухватка вся его! Филимон Волчинов, неужели ты?! – воскликнул князь Алексей.

– И я вас угадал, ваша милость, – ответил Филимон, подходя ближе к Абашеву.

– Растолстел, раздобрел, – сказал Абашев, – что же ты делаешь в Ревеле? Ведь я дал тебе рекомендательные письма к купцу Жирову, чтобы ты подыскал себе место в Петербурге!

– Я его и получил, ваша сиятельство, и признателен вам по гроб жизни, – при этих словах Филимон низко склонился.

– Стой, дурак, – зашипел на него князь, – ты мне не кланяйся, не видишь разве по моему наряду, что я хочу остаться неузнанным.

– Я исчезаю…

Филимон уже повернулся, чтобы уйти, но князь Алексей схватил его за рукав.

– И речи быть не может. Я тут кое-кого караулю, а двое разговаривающих между собой людей вызывают меньше подозрений. Итак, давай разговаривать. Что за место дал тебе Жиров?

– Жиров, прочтя рекомендательные письма вашего благородия два раза, сказал, что у него сейчас нет ничего подходящего, но он знает, что в одном приличном доме как раз ищут человека, готового ехать в Ревель на хорошие деньги.

– И ты поехал?

– Деньги немалые, а уж и стоило бы поехать. И работа не пыльная – брать плату с постояльцев и смотреть за слугами, чтобы не шибко воровали.

– И ты смотришь?

– Слежу, батюшка, зорко слежу, но слуг в доме такая прорва, – за всеми не углядишь.

– Отговорка достаточная! И что хозяин, доволен ли тобою? – сказал князь, поглядывая в сторону окон Анастасии Павловны.

В это время к Насте, сидевшей около окна, подошел Берг.

– Скорей за мной, спрячемся, – крикнул князь Алексей, таща за собой Филимона. Тот послушно последовал за ним.

Они укрылись за углом. Там князь рассказал, что он делает поблизости от дома Берга каждый день.

– Вы волочитесь за ней на расстоянии, – сказал Филимон, выслушав сбивчивый рассказ Абашева.

– Фу, ну что за пакости ты говоришь. Впрочем, может ты и прав. Ведь она замужем, а за замужними женщинами не ухаживают, за ними волочатся.

– А с чего вы решили, что птичка в клетке замужем?

– Все так говорят.

Волчинов ухмыльнулся.

– Эту небылицу Берг сам и выдумал, едва приехал из Петербурга, чтобы обвести вокруг пальца и отбить охоту поклонникам. Пока Настасья Павловна лишь его воспитанница, но скоро все переменится…

– Ах, ты Боже мой, какая новость, – воскликнул князь Алексей, – я-то собирался, когда встречу ее, принести соболезнования, а она оказывается свободна! Тем более нельзя медлить ни минуты. Я должен добиться взаимности и спасти ее от несчастья, которое для нее готовит этот старый развратник. Так ты говоришь, что знаешь ее опекуна?

– Я у него служу, – ответствовал Филимон, да и всякий бы приличный человек не стал медлить на его месте с ответом.

Князь Абашев любил его и искренне заботился об его судьбе, Филимон тоже питал к нему самые добрые чувства. Князь нуждался в помощи и Волчинов мог ее оказать.

– Что он за человек? – спросил князь Алексей.

– Скотина порядочная, сидит все время над душой у Настасьи Павловны и надзирает. Терпеть не могу контроля, а уж как она, бедная, его выносит, не представляю. Ненавидит, конечно, его как собака палку и презирает. А ему хоть бы хны.

– Выходит, шансов у Берга нет, чтобы ей понравится…

– Тридцать шесть шансов и все против.

– Тем лучше для нас. Насколько он честен?

– Мошенник, во-первых, и… во-вторых, – ответил Филимон тоном палача, наказывающего кнутом жертву, – пора уж до него добраться.

– Прекрасно, замечательно. Устроить свое счастье и покарать негодяя. Двух зайцев одним выстрелом. Но ты говоришь, он держит ее взаперти. От кого же он ее прячет?

– От всех на свете. Грешно и стыдно, но если бы он мог заточить ее в монастырь…

– Хорошо бы повесить каналью, – пробормотал князь, – попадись он мне, я бы не стал с ним миндальничать, вызвал на дуэль и дело с концом. Да только я ему не представлен, незнакомца как оскорбить?.. Ну а ты-то, – он повернулся к Филимону, – можешь пройти к ней?

– Еще бы! Я доставляю ему сведения о жильцах, пекусь о хозяйстве, деньги опять же. А так как он цельный день сидит либо у Настасьи Павловны, либо рядом с ее комнатой в кабинете, то, само собой, я и к ней вхож, и к нему.

Князь просиял и обнял Филимона.

– Ах, Филимоша, друг мой, ты сущий ангел, посланный мне Господом. Спаситель, одно слово! – и Абашев рассказал Волчинову, что он задумал.

Филимон должен был передать Анастасии Павловне записку. В записке он, не раскрывая настоящего своего имени, сообщал, что влюблен без памяти и с этой целью бродит у нее под окнами.

«Моя дорогая, – писал Абашев, – я все знаю… Старый негодяй, живущий с вами, будет наказан и посрамлен. Мы потребуем от него покаяния. Смерть его нам не нужна, нужно только его удаление. Мой удел – вам повиноваться, прикажите – и я у ваших ног. Мое имя вам ничего не скажет, я  – никто, у меня нет ни состояния, ни чина, чтобы бросить их к вашим ногам. У меня нет даже часов, будь у меня часы, я мог бы высчитать, сколько осталось до нашей встречи с вами, которую пообещал устроить податель сего письма. Он мой, а значит и ваш, друг, и вы можете всецело ему доверять…» и прочее в таком же духе.

Филимон, как уговорено, отнес записку Настеньке.

Та быстро прочла ее и спрятала на груди. Посланец князя стоял и, почтительно склонив голову, ждал вопросов. И они не замедлили последовать.

– Это от того человека, с которым вы вчера беседовали под окнами? – спросила она, имея в виду записку.

Волчинов склонил голову, что могло означать только одно слово «Да!»

Девушка глубоко вздохнула.

– Кто он?

– Мой дальний родственник, неопытный студент, без гроша в кармане.

– Ну, да это все равно, не в деньгах счастье.

– И не сильно знатный…

– Ах, что мне в том, – воскликнула она, ломая руки. – Любовь к деньгам и чинам – это низко. Не с чинами жить, а с добрыми людьми. К тому же деньги у меня есть. Да-да, mon ami, я несметно богата, понимаете теперь, почему деньги меня не интересуют? А кстати, как зовут вашего родственника?

– Леопольд.

– Значит из немцев, – заметила она тихо в сторону, но это ничего, и среди немцев наверняка есть порядочные люди. – Что же ему от меня угодно? – спросила она уже громче.

– Разве он не сказал вам об этом в записке?

Она лукаво улыбнулась. Сказал и не один раз. Едва взглянув на первые буквы, написанные крупным твердым подчерком, она сразу поняла, что Леопольд влюблен, но, как любой хорошенькой девушке, знающей, какое впечатление она производит на мужчин, ей хотелось, чтобы слова любви говорили ей чаще, так часто, как это только возможно. Ее воля, она бы запретила произносить все другие речи, кроме речей о любви и о ней самой в качестве предмета этой любви.

Анастасия Павловна хранила загадочное молчание, тогда заговорил Волчин.

– Да, – сказал он, сверля ее взглядом, – Леопольд вас любит. Он хоть не знатен и не богат, зато умен и наделен душеспасительными качествами. Сказал мне давеча: «Пусть проклинают, а я женюсь на ней», на вас, то есть. Я, говорит, ее может быть большем чем жизнь люблю! Жить без нее не могу! Ежели в скорости не женюсь на ней, то и жить не хочу! Сейчас пойду, говорит и скажу этому шуту Бергу…

Девушка вскрикнула и зажала рот платком.

– Боже мой, мы погибли, – прошептала она. – Если дядя узнает, он запрет меня и перестанет выпускать, а Леопольда убьет. Наймет головорезов и они разделаются с ним в тихом безлюдном переулке. Здесь полно таких…

– Головорезов, сударыня?

– Переулков, переулков, mon cher ami! Что же нам делать, дорогой Филимон, что делать?

Она в отчаянии глядела на него полными ужаса глазами. Волчинов понял, вот она та самая минута, которая решит исход дела.

Он низко поклонился ей, выждал минутку, и произнес.

– Спасение одно, вы должны выйти за Леопольда замуж. Тогда он сможет защитить вас.

Она удивленно посмотрела на него и нервно засмеялась.

– Каким же образом, позвольте узнать? – спросила она, все еще не понимая, куда он клонит.

– В случае женитьбы на его стороне будет закон, и божий, и человеческий. Неколебимому постоянному закону противостоять трудно, авось и ваш опекун поостережется.

Некоторое время Анастасия Павловна раздумывала. В душе ее боролись противоречивые чувства. Она и сама испытывала страстную любовь к Леопольду. За то время, которое он проводил под окнами, она успела рассмотреть его и заметила, что он невероятно красив. Белокурые прямые волосы, волевой подбородок, серые пронзительные глаза и тонкие губы – все черты лица его выражали достоинство и благородство. Не соврал ли Филимон, что Леопольд – человек низкого происхождения? В конце концов, какая разница, пусть даже он простолюдин, что ей с того? Не об этом нужно сейчас думать, а о том, как избежать свадьбы с Бергом.

Дядя всерьез решил жениться на ней и в последнее время не просто докучал ей своим присутствием и тем, что совал нос во все ее дела, но и назойливо ухаживал. Делал дорогие подарки, посылал конфеты и сладости, которые Анастасия Павловна тут же отсылала в людскую. Она не хотела ничего брать от этого человека.

Безразличное отношение к его ухаживанию еще более, однако, распаляло страсть Берга, доводя ее до предела. Вместе с возрастающим не по дням, а по часам чувством бывшего гоф-медика возрастали и расходы на ухаживания за будущей, как ему грезилось, супругой. Впрочем, как мы знаем, Берг и раньше запускал лапу в наследство своей воспитанницы. А тут еще Блюм требовал от него денег то на подкуп священника, то на решение церковного суда в его пользу, то на другие мелкие расходы, вроде писчей бумаги, гусиных перьев и прочей канцелярии.

О том, что опекун девицы Розовой растратил крупную сумму денег, не то шестнадцать, не то двадцать тысяч, к которой присовокуплена была растрата капиталов сестры его – Капитолины Марковны, Филимон узнал от Малле Пукка, работавшего распорядителем в доме у Блюма, того самого, который ходил к Бергу и с которым они, как полагал Волчинов, проворачивали темные делишки.

– Ну что ж, – прервала затянувшееся молчание Анастасия Павловна, – будь по-вашему. Я выйду замуж за Леопольда, вот только совершенно не представляю, каким образом устроится свадьба?! Дядя ни за что не даст согласия на брак. Ни за что, слышите? Он скорее убьет меня.., – она запнулась. – Хотя, возможно, так будет лучше. Я скорее умру, чем выйду за него. Если смерть грозит мне при любом раскладе, я выбираю погибнуть во имя любви. Итак, мой дорогой Филимон, передайте Леопольду, что я участвую в заговоре. Но повторяю вам, я ума не приложу, как действовать в предлагаемых обстоятельствах.

– Положитесь на меня, сударыня, – сказал Филимон, отвешивая поясной поклон, – вам не о чем беспокоиться, все что нужно сделать, будет сделано. От вас лишь требуется сказать «да», когда будете стоять рядом с тем, кого сами выбрали в мужья, и священник спросит вас об этом.

Анастасия Павловна с благодарностью кивнула, глаза ее блестели от слез.

– Я вам верю, – произнесла она, и в знак признательности склонила голову. – Идите, и пусть Господь хранит вас.

Она передала ему тот самый платок, который сжимала в руках и письмо, написанное тут же, при нем и запечатанное сургучом в синий конверт.

С благословением Настеньки Филимон поспешил устраивать дело влюбленных.

Он отправился к князю Абашеву, остановившемуся в самой лучшей гостинице, сообщил ему, что княжна Розова любит его, более того, согласна тут же выйти замуж, и в качестве залога любви посылает вот это. Волчинов вытащил шелковый платок из кармана, отряхнул налипшие крошки и передал мнимому Леопольду. Тот порывисто схватил платок, прижал сначала к носу – он был насквозь продушен резедой – потом к груди, сердце его трепетало.

– И письмецо изволили передать, – сказал Филимон, вытаскивая синий конверт из другого кармана.

Князь Алексей разорвал конверт и прочел следующее: «Так и быть, Леопольд. Я готова стать вашей навеки. Приходите просить моей руки у дяди. Я буду дома. И я вас люблю, только не будьте таким робким. О деньгах не беспокойтесь, у меня их много. Unser Freund (нем. «наш друг») Филимон сказал, что обо всем позаботится. Жду встречи с нетерпением. Ужасно вас люблю. Ваша А».

Прочтя его, князь Алексей воскликнул:

– Все кончено! Мое сердце навеки принадлежит Анастасии… Постой, однако же, она пишет тут, чтобы я шел к Бергу и просил ее руки. Как это возможно? Не ты ли уверял меня, что он стережет ее как коршун и при малейшей опасности способен на самое страшное?!

Филимон склонился в поклоне

– Пусть ваша милость не волнуется, а целиком положится на меня.

– Да я готов, любезный друг, только скажи, что делать? Неужели идти свататься?

– Так точно. Вам следует одеться победнее, в засаленный сюртук и стоптанные башмаки. Если на нем будет несколько прорех – тем лучше! Однако, же еще вам стоит прихватить кошелек полный денег и спрятать поглубже в карман. Кошелек вы передадите тому лицу, которое явится в дом, пока вы там будете. Когда встретитесь со мной у Берга, не подавайте виду, я проведу вас к нему, а там вы попросите у него руки Настасьи Павловны.

– Он пошлет меня к черту и будет прав! Не лучше ли явиться при полном параде и, потрясая шпагой, припугнуть его?

– Он позовет квартального и вашу милость упекут под следствие. Здесь нужно действовать тоньше. Итак, сударь, войдя к Бергу, вы скажете о своем намерении жениться на его воспитаннице, а если он будет возражать, то сообщите ему следующее…

Здесь Филимон изложил бегло сведения, почерпнутые им из бесед с Малле Пукка. В результате князь Алексей уверился, что дело может и выгорит.

На следующий день, поборов неизвестно откуда взявшуюся робость, Абашев отправился к Бергу.

Он позвонил в дверной колокольчик, Филимон открыл дверь, впустил как ни в чем не бывало, доложил о госте, не подавая вида, что знает его давно, после чего проводил в кабинет хозяина.

Берг сидел за столом и от нечего делать водил машинально карандашом по бумаге. Рисовать он не умел, поэтому чертил аляповатые штрихи и каракули.

– Что вам угодно? – спросил он ласково князя Алексея, кивая на кресло.

– У меня к вам дело, господин Берг, – сказал князь садясь и неизвестно для чего застегивая пуговицу на сюртуке. – Дело частное, не служебное. Прошу у вас руки племянницы вашей Анастасии Павловны.

Берг медленно повернул к Абашеву лицо, карандаш выпал у него из рук, он пристально взглянул на князя Алексея.

Губы его задвигались:

– Вы того? Часом не рехнулись? С ума вы спятили? Да как вы смеете..! – заревел он, белея от злости. – Молокосос! Кто вы такой?! Как у вас язык поворачивается говорить мне такое! Вы осмеливаетесь шутить со мной? Не позволю!

И, стукнув кулаком по столу так, что задребезжала посуда в буфете, Берг крикнул:

– Вон отсюда! – Встать! Я вам не позволю так со мной разговаривать! Потрудитесь встать и выйти вон-с! Потрудитесь, я вам говорю! Идите-с отсюда прочь!

– Но я люблю вашу племянницу и хочу жениться на ней, сударь!

– Можете любить кого угодно и жениться в другом месте, но не в моем доме. Моя племянница вам не чета! Поглядите на кого вы похожи. Ни ваше положение, ни состояние, которого у вас нет, не дают вам право делать мне предложение… Как вы изволили осмелиться? Что за бесцеремонность?! Но я готов простить вам эту дерзость, если вы немедленно уберетесь с глаз моих. Попрошу больше меня не беспокоить!

– Гм… Какой свирепый нрав, право слово, зачем же устраивать скандал? Спровадить меня вам все равно не удастся.

– Как я должен это понимать? – пробормотал Берг. – За насмешку?

– Никакой насмешки над вами тут нет-с, – заметил князь Алексей, – я к вам от всей души. А вы бранитесь и кулаками в ход. Или, может, вам приятно будет слушать, как лакеи ваши и кухарки в своих показаниях будут вас честить греховодником и прелюбодеем?

– Что-а? – воскликнул Берг и осекся, – Повтори, что ты сейчас сказал?!

– Я сказал вам, любезный господин Берг, что вам от меня не отделаться. Это, во-первых, а, во-вторых, я хотел дать вам честное благородное слово, что женившись на Анастасии Павловне, я не потребую от вас ни копейки из тех денег, которые вы растратили, пока были ее опекуном. А еще я не скажу, что вы сами, вопреки морали и истине, хотели жениться на своей воспитаннице. Да вы так вопили, что я не успел рассказать вам мое во-вторых.

Берг стоял с каким-то неестественным растерянным видом, сопровождаемым несмысленным сопением. Он вскинул руку, словно раненая птица, безвольно уронил ее и трескучим голосом проговорил:

– Повтори, повтори, мерзавец!

Абашев повторил все слово в слово. Бывший гоф-медик побледнел и рухнул в кресло.

– Этого еще недоставало! – заскулил он, роняя голову на грудь. – Недоставало еще, чтобы всякие проходимцы оскорбляли меня страшными несмываемыми речами прямо у меня в доме! Боже мой, куда катиться мир! Мне… дурно! Филимон, воды!

На зов никто не явился. Берг почувствовал себя обманутым. Абашев продолжал интригу.

– Заверяю вас, сударь, не только не потребую отчета обо всем присвоенном, не единым словом никому и никогда не намекну, что вы по злому умыслу растратили деньги Розовой. И Анастасии Павловне прикажу молчать. Клянусь вам! Чего же вам еще, за сердце хватаетесь? Не отдам под суд!

– Какой-то щенок, нищий… сопляк… дерзает говорить прямо в лицо такие гнусности! Уходите, сударь, сделайте милость, и помните, я никогда ничего не забываю! Вы втоптали меня в грязь! Впрочем… я на вас зла не держу! Все это вы сказали по глупости, от скудоумия… Прошу вас, не трогайте меня своими пальцами, черт побери! Не трогайте парик! Подите прочь, мне некогда тут с вами!

– Что вы выдумываете, ничего я не трогаю. Я вам даю честное слово, клянусь, можно сказать! Сохраню тайну и niece вашей под страхом смерти запрещу требовать с вас. Что же вы еще хотите? Ей-Богу, от такого предложения отказываетесь… Ну, ладно, извольте, и на исповеди не скажу, что вы домогались Анастасии Павловны, ну уж сверх того, ждать меня вы не можете. А израсходованные деньги, ну что деньги… шестнадцать тысяч, оставленные ее отцом… Невелика беда, деньги можно и простить…

– Я ничего не расходовал… Почему вы не хотите понимать! Я вам сейчас докажу. Докажу вам, стойте!

Берг встал с кресла, на нетвердых ногах подошел к секретеру, выдвинул ящик, вытащил из него стопку каких-то бумаг и, потемнев от натуги, начал листать. Листал он долго, сосредоточенно и беспредметно. Пальцы у него дрожали, вид был сконфуженный. Как раз в этот момент в кабинет вошел Филимон и доложил, что приехал Блюм.

– А! – воскликнул Берг. – Как нельзя кстати. Хорошо, я вам докажу, – продолжал он, пряча бумаги обратно в секретер, – Сейчас переговорю с моим товарищем и докажу вам. Раз и навсегда… Не сметь трепать мое честное имя! Дайте только переговорить с Блюмом и увидите! Всякий, прости Господи, проходимец, недоносок… Сидите тут! Я сейчас вернусь…

– Не тот ли это господин Блюм, что служит в городской управе? – спросил Абашев.

Берг застыл на месте.

– Он самый. А вам-то он откуда известен?

– Господина Блюма всякий знает. Странно, что он к вам приехал, ведь со вчерашнего дня он болеет.

– Как болеет?

– Да так, с постели не встает. За доктором уж посылали… Кажется, скоро и за священником пора.

– Опять ваши шуточки?! – воскликнул Берг. – Что это за лежачий больной, который разъезжает по гостям. Да и откуда такому оборванцу знать про Блюма? Вот уж ни за что не поверю. Сидите тут, вам сказано…

Берг собирался выйти, но тут в комнату вошел сам Блюм в сопровождении Филимона. Гоф-медик хотел было дружески поприветствовать статского советника, но его неожиданно опередил этот несносный молокосос.

Абашев бросился к Блюму, натуральным образом обнял его и затараторил, не давая слова вставить:

– А, господин Блюм, друг мой, с выздоровлением вас! Что за благодетельный доктор вас пользовал? Дайте поглядеть на вас, повернитесь-ка. А говорили, так болен, так болен что того и гляди помрет. А он здоров! Скажите пожалуйста!

Блюм в недоумении оглядел собравшихся:

– Говорили, что я болен?…

Филимон пожал плечами, словно поясняя: «Я тут только послушное оружие».

На самом же деле именно Филимон в осуществлении задуманного им плана отправил к Блюму слугу, который на словах передал ему, что его по срочному делу ждут у Берга. Блюм явился так быстро, как только мог. И конечно, он не был болен. Абашев намеренно разыгрывал комедию.

– А мы с господином Бергом вас как раз ожидали, не правда ли, дорогой друг? – последнее относилось к Бергу.

Берг поморщился, но ничего не ответил. Ему не хотелось говорить с Блюмом в присутствии посторонних. Однако же и дело требовало безотлагательных мер. И Берг решился. Он шагнул к нему и произнес:

– Как замечательно, что вы приехали, господин Блюм. Как нельзя вовремя!

Блюм уставился на него выпученными глазами:

– Вовремя, вы сказали вовремя? Я приехал, потому что вы сами за мною посылали! Мне было сказано, что меня ожидают по важному делу в доме господина Берга.

У Берга открылся рот, но тут в разговор снова вступил князь Алексей. Он подошел к советнику, обнял его панибратски за плечи и заявил:

– Все верно, господин Блюм, вас ждут по важному делу в этом доме, тут вы не ошиблись, не так ли, господин Берг?

– Я, то есть, да… – промямлил Берг. – Я ни за кем не посылал.

– За ним послал я, – сказал князь Алексей с очаровательной улыбкой.

– Вы? Да как вы посмели?!

– Разве не вы пять минут назад хотели доказать мне нечто очень важное, и для этого хотели воспользоваться знаниями господина Блюма? «Как нельзя кстати!» – воскликнули вы. Я еще с утра подумал то же самое, а поскольку все равно собирался зайти к вам, то вызвал Блюма. Заблаговременно. Пожалуйста, пусть теперь господин Блюм подтвердит, что вы не крали денег вашей воспитанницы и не собирались обманным путем принудить ее выйти за вас. Вы для этого его хотели? Держу пари, что он скажет совершенно обратное, – промолвил князь Алексей незаметно вкладывая Блюму в руку кошелек с вышитой эмблемой Абашевых.

– Боже мой, кто кого тут водит за нос? Да тут все в заговоре! – воскликнул Берг. – Я погиб.

– Вы, ваша милость, бледны как смерть, – вставил Филимон, стоявший все это время у двери.

– Ну так что же, господин Блюм? – вопрошал Абашев, – Извольте отвечать, как на духу.

– Что? Что? – воскликнул Блюм. – Я явился, потому что меня пригласили.

– Это мы уже слышали, дальше, дальше!

Берг повернулся к Блюму:

– Только одно слово, скажите, что все произнесенное здесь этим человеком клевета!

– Клевета? – озадаченно проговорил Блюм.

– Вы же слышали грязные речи про Анастасию Павловну и про растраченные деньги.

Блюм взглянул на князя Алексея, тот ободряюще склонил голову и глазами указал на кошелек, который Блюм ловко спрятал в карман.

– Смелее, друг мой, каково ваше мнение? Клевета ли это или нет?

– Я… И не грех вам? Я ничего не слышал, ей-Богу, – после этого Блюм насупился и замолчал.

Сцена двигалась к зловещему финалу.

Берг при последних словах глубоко вздохнул и заморгал глазами. На лице его появилось затравленное измученное выражение. Он выглядел теперь жалким и униженным. На лбу блестели капли пота. Он шагнул к Абашеву, протягивая руку.

– Любезный сын! – начал он, смахивая несуществующую пылинку с изношенного сюртука князя Алексея. – Берите Анастасию Павловну, я согласен… Я вижу теперь, что вы благородный добрый человек… Я был не прав… Благословляю к венцу… Ты меня прости, что давеча избранил тебя, кулаком стукал… Это ведь я от избытка чувств, по-отечески, так сказать. Но только того… не шестнадцать тысяч я истратил, а ммм… скажем, пятьдесят или нет, даже не пятьдесят, а сто. Я и нечаевские капиталы спустил… все, подчистую. Но то дело старое, вы на меня не серчайте… Филимон, неси шампанского, мы с зятем шампанского хватанем! Ну, мир?

И Берг уставил на князя Алексея свои мутно-голубые глаза. Казалось он вот-вот заплачет, но вид у него при этом был ликующий.

Абашев простил ему все растраченные тысячи, женился на Настеньке, и увез ее в Петербург. Там у них родилось не то пять, не то шесть детей.

Филимон вернулся в столицу вместе с молодыми и служит у них управляющим. А Берг остался в Ревеле.

Происшествие на мызе Сыренецкой

Статская служба оказалась такой же жестокой, как и военная. И если беспощадность армейской службы еще можно было объяснить зверствами войны, когда по праву сильного творятся величайшие преступления, то объяснить бесчеловечность гражданских чиновников у господина Александра Александровича Благоева никак не получалось. Куда ни кинь, повсюду в государственных учреждениях в мирное время, в отсутствие войны, внеочередных рекрутских наборов и изъятий в пользу армии, вместо мягкосердечия и человеколюбия царили равнодушие и черствость. Вышло так, что зря господин Благоев торопился надеть судейскую мантию председателя Петербургской уголовной палаты, зря мечтал о том, какую пользу принесет он системе правосудия, каким верным слугою закона станет и как заслужит уважение товарищей и признание сограждан. Мечты его разбились о суровую действительность, словно графин с водкой, опрокинутый со стола неловким жестом подвыпившего гостя.

Год назад Россия произвела второй раздел Речи Посполитой и пухлой рукой императрицы Екатерины, в которой был крепко зажат державный жезл, присоединила к себе Подолье, Волынь и земли на востоке Полесья. В обществе при сём происходил невероятный патриотический подъем. Двести пятьдесят тысяч квадратных верст новой плодородной территории по Припяти и Западному Бугу, четыре миллиона новых жителей, способных эти земли обрабатывать и наполнять российскую казну – было от чего прийти в восторг и устраивать ежедневный праздник!

Вся передовая общественность тут же вспомнила о заслугах достойнейшего предка Екатерины – Петра Великого и принялась упоенно отмечать юбилейные даты военных походов Петра и его победы в Северной войне, за двадцать лет измотавшей страну так, что тогда ликовать о присоединении Лифляндии и Эстляндии не было никаких сил. Но прошло время, тяготы петровских походов позабылись, остались лишь приятные воспоминания о победах и приобретениях, поэтому Полтавская годовщина, Ништадтский мир, а также новый праздник под названием «воспоминание Турецкой акции» в честь бесславного Прутского похода праздновались в российском обществе с большим размахом.

В тот день, в который происходят события в нашем рассказе в Санкт-Петербурге во дворце генерал-губернатора был намечен торжественный обед по случаю годовщины взятия Шлиссельбурга. Дата была не круглая, девяносто один год минул с момента разгрызания «зело жестокого сего ореха», как отозвался о нем Петр, но российских чиновников это не смущало. Все было готово к обеду, балу и ночному фейерверку, приглашения разосланы, и почти все знатные господа и дамы подтвердили свое присутствие на вечере.

Господин Благоев был вызван в пятницу 11 октября к десяти часам утра, но не в качестве гостя, а для внушения, которое обер-полицмейстер – именно в такой должности прибывал тогдашний губернатор Петербурга Никита Иванович Рылеев – собирался ему сделать. Никита Иванович занял свой пост совсем недавно, всего месяц назад и с усиленным рвением брался за дела и вникал во все подробности, требовавшие, по его мнению, срочного личного вмешательства.

Проблема с господином Благоевым состояла в том, что он никак не хотел вынести вердикт и тем завершить дело о двойном убийстве, произошедшем в Ямбургском уезде, на мызе, владельцем которой был Алексей Ильич Чайковский. Жертвами стали сам Алексей Ильич и его старший сын Сергей Алексеевич, убийцы – трое крестьян, принадлежавших господину Чайковскому: кузнец Семан Ельесов, чухонец лютеранского закона, сын его – Андрус и Евдоким Аксенов, православного вероисповедания. Все трое признались в преступлении, совершенном к тому же при свидетелях, поэтому два важных условия для вынесения обвинения соблюдались: имелось признание подозреваемых и показания по меньшей мере десяти очевидцев дворянского и крестьянского сословия, среди которых была к тому же вдова и мать жертв Вера Ивановна Чайковская, в девичестве Козлова.

И вот при таких вводных господин Благоев уже третий месяц никак не мог кончить дело. По какой-то непонятной причине он вдруг решил, что оно не так просто, как всем кажется, что крестьяне убили по принуждению, и принудил их не кто иной, как господин Чайковский, то есть сама жертва! «Дважды два четыре, это есть факт, и факт непреложный, – объяснял Благоев, – но точно ли в нашем случае имеем два и два? А может у нас тут один и пять?» Это было слишком даже для либерала и человеколюбца, коим слыл в государственных кругах Александр Александрович Благоев. Обвинять потерпевшего, что он виноват в собственной пагубе, верх цинизма!

То было еще полбеды. Выяснилось, что господину Благоеву удалось заразить своими математическими идеями некоторых сослуживцев, которые тоже начали колебаться и высказываться за то, что крестьяне, быть может, защищались от господина Чайковского и его сына, напавших на них между прочим с пистолетом и поленьями, а душегубство совершилось случайно. Ну, тут уже другие, кто сохранял ясность ума и понимал, к чему подобные мнения могут привести, сообщили обо всех этих безобразиях вышестоящему начальству в лице губернатора Рылеева, в надежде, что возмутительным речам будет положен конец. В противном случае утверждали шептуны, если оставить это так, без внимания, в народе приключится брожение, от которого общественные устои могут быть расшатаны. А еще говорили: вы же не хотите, чтобы у нас было как во Франции, намекая на казнь слабохарактерного Людовика XVI, уступившего либералам и принявшего конституцию. Никита Иванович как во Франции ни за что не хотел, поэтому пообещал решить вопрос, не откладывая в долгий ящик, и вызвал Александра Александровича к себе на ковер, то есть во дворец. «В связи с делом Чайковских», – значилось в записке, которую привез ему прямо на службу генерал-губернаторский курьер.

Вызов был получен неделю назад, и все это время Благоев пребывал в возбужденном состоянии. Он знал приблизительно в каких словах и выражениях будет сделано внушение и пытался придумать, что бы такое ответить, чтобы выглядеть достойно, не отступая от своих принципов, и одновременно не скатываясь в бессмысленные и от того жалкие оправдания. Больше всего он боялся, что губернатор поставит ультиматум, и, хотя вероятность ультиматума была ничтожна – такое в высших эшелонах власти было не принято и считалось mauvais ton (фр. моветон – дурной тон), подчиненные без настояний должны знать, чего от них требует начальство – однако, исключать подобного не стоило.

Одиннадцатого октября господин Благоев, проведя почти бессонную ночь, проснулся рано и вышел к завтраку, еще до того, как успели накрыть стол. Невзирая на сердцебиение и боль в позвоночнике, мучивших его уже полгода и усиливавшихся от кофе и долгого сидения за письменным столом, он велел подать кофе, самый крепкий какой только можно. Он пил вторую чашку, когда слуга доложил, что пришла просительница.

– Кто такая? – осведомился господин Благоев.

– Коллежская асессорша, Чайковская Вера Ивановна, – отвечал слуга, почтительно, на один вершок склоняя голову.

У Благоева вырвался хриплый вздох раздражения, но он быстро овладел собой.

– Проси в кабинет, – произнес он как можно более сухо.

– Слушаю-с.

Вера Ивановна попыталась поцеловать его руку, протянутую для приветствия, но Александр Александрович успел отдернуть ее и, чтобы у Чайковской не было больше соблазна, заложил руку за спину. Они уже встречали ранее, когда вдова давала свидетельские показания о том, как трое крестьян убивали на ее глазах мужа и сына. В тот момент она с двумя дочерьми – у Чайковских всего было пятеро детей – находилась в кухне господского дома на мызе Сыренецкой и видела все через окно, о чем и показала следователю.

– Чем обязан? – спросил Александр Александрович, оставаясь стоять и не предлагая вдове сесть.

– Батюшка, Александр Александрович, просьба у меня к вам…

– Какая?

– Да та же самая, что и давеча, – Чайковская всхлипнула, – милости прошу для себя и для крестьян моих Ельесовых и Евдокима Аксенова, не губи, батюшка, не дай по миру с сумой пойти.

Это был не первый визит Веры Ивановны к Благоеву. Сразу по завершению следствия, в первых числах августа, когда троих обвиняемых посадили под замок в Ямбургскую тюрьму, а дело передали в губернский суд, вдова пришла к господину Благоеву и сообщила, что за мужнину и сыновью смерть мстить не желает, потому что, по ее словам, месть не богоугодное дело, и супруг ее, Алексей Ильич, она уверена, не стал бы людишек своих в управу сажать, а сам бы их довольно наказал, по-свойски и дело с концом.

– Сейчас вы, батюшка, упечете крестьян моих в каторгу, а у меня от этого дела в имении придут в расстройство, имущество и дом продадут за долги, и пойду я с детушками по миру скитаться, – так госпожа Чайковская объяснила свое нежелание отдавать мужниных убийц под суд.

К мольбам о помиловании Вера Ивановна готова была присовокупить сто рублей ассигнациями и даже уже вытащила их из кошелька, висевшего у нее по моде прошлого века на поясе, но Александр Александрович тогда сделал круглые глаза, замахал в негодовании руками, и бумажка в мгновение ока исчезла в матерчатой утробе кошелька.

Благоев был согласен с Чайковской в плане наказания, и тоже не хотел, чтобы крестьян отправили на каторгу, где вскорости они бы умерли от непосильной работы или болезней, но по другой причине. Вера Ивановна не желала терять работников: Семан Ельесов был умелый кузнец, а двое других – молодые крепкие парни, которые в хозяйстве всегда пригодятся, Благоев же, считал, что крестьяне страдают незаслуженно, поскольку в тот злосчастный день, когда совершилось преступление, обороняли себя и еще одну особу, и что если бы не они, то Чайковские отец и сын убили бы их.

Двадцать седьмого июля 1793 года события на мызе Сыренецкой развивались следующим образом. В тот день должны были играть свадьбу, молодые – крестьяне господина Чайковского – Андрус Ельесов, сын кузнеца, и Гедвиха Юрьева из дворни. Как оказалось, невеста давно еще приглянулась сыну Чайковского Сергею Алексеевичу, и он какое-то время добивался ее расположения, но так и не добился. Гедвиха любила Андруса, а помещичьего сына на дух не переносила. Да и было за что. Чайковские обращались с крестьянами из рук вон плохо, оброк в имении своем заменили на барщину, и заставляли исполнять ее семь дней в неделю, а кормиться крестьянам определили на барском дворе, но только один раз в день, вечером. За малейшую провинностью людей били, морили голодом, чайковские дочери, выросшие уже до зрелого возраста и не нашедшие, чем занять свой досуг, в качестве развлечения тиранили дворовых баб и прядильщиц, таскали их за волосы и увечили всякими изощренными способами. Сыновья предавались пьянству и разврату, имея для своих утех богатый выбор среди крепостных девок и беззастенчиво пользуясь этим выбором в любое время.

Оголодавшие, одичавшие от скотских условий крестьяне занимались грабежом проезжающих и одного, поговаривают, даже убили, но отец Чайковский покрывал преступления. Поступал он так, чтобы государство не забрало у него мужиков. Зато, если кража случалась в господском доме, то провинившихся били так усердно и с такой исполнительностью, что иной раз забивали до смерти.

Возвращаясь к субботе 27 июля. В тот день кузнец с сыном понесли на двор Чайковским два пуда меда в качестве повенечной подати, которую платит каждый крестьянин, получивший от помещика согласие на женитьбу. Отсутствием мужчин в доме воспользовался Сергей Алексеевич, он с братьями пробрался к Гедвихе, схватил ее, зажал рот и поволок к себе в усадьбу, рассчитывая там, без свидетелей надругаться над несчастной девушкой.

Поскольку ума у Сергея Алексеевича к его двадцати годам набралось не много, к себе в усадьбу с пленницей он явился не окольными путями, как сделал бы любой здравомыслящий негодяй, дабы остаться незамеченным, а через главные ворота, откуда как раз выходили отец и сын Ельесовы. Они увидали связанную, с кляпом во рту Гедвиху и бросились ей на помощь, но трое сыновей Чайковских вступили с ними в борьбу. Бой разгорелся жаркий, Ельесовы были крепкие ребята, но Чайковских было больше, тем не менее, перевес в силе и мужестве оказался на стороне чухонцев. Девушку уже почти отбили, когда из дому выбежал Алексей Ильич, держа в руках кавалерийский пистолет, неизвестно откуда у него взявшийся, в армии господин Чайковский никогда не служил, а начинал свою карьеру истопником при императорском дворе, из-за чего и получил в дальнейшем потомственное дворянство и чин. Целясь из пистолета в голову Семана Ельесова, он приказал прекратить сопротивление, иначе пригрозил застрелить его и Андруса на месте. Выяснять, как господин Чайковский собирается убить двух человек из однозарядного пистолета, не стали, Семан и Андрус покорно опустили руки, чем воспользовались братья Чайковские и стали избивать их руками, ногами и выдернутыми из стоявшей тут же поленницы  поленьями. Алексей Ильич, между тем, наступал с пистолетом, держа на мушке попеременно то Семана Ельесова, то Андруса, и по его виду можно было угадать, что он-таки намерен выстрелить, несморя на то, что приказание его было исполнено.

В этот момент на сцене появился Евдоким Аксенов, крепостной крестьянин, проживавший тут же на мызе и шедший по какому-то своему делу. Он схватил обтесанный кол из кучи кольев, приготовленных для нового штакетника и сваленных тут же, бросился во след господину Чайковскому и воткнул ему кол промеж лопаток, отчего помещик упал вперед, на руку с пистолетом, который, побуждаемый конвульсивным движением пальцев, выстрелил весь свой заряд в самого Алексея Ильича.

Поняв, что источник смертельной угрозы ликвидирован, Ельесовы вскочили с земли, схватили первого попавшегося под руку из братьев Чайковских, им оказался Сергей Алексеевич и принялись охаживать его теми же самыми поленьями, которыми минуту назад били их самих. Двое других Чайковских в страхе разбежались, и этим спасли себе жизнь.

Прибежавшие на шум мужики оттащили Ельесовых от Сергея Алексеевича. Он еще был жив и кричал то ли от страха, то ли от боли. Сильно избитого барчука перенесли в господский дом, подошли потом к Алексею Ильичу, перевернули его на спину и тут только увидели, что он умер. Вероятно, в тот же самый миг, когда выстрелил пистолет, а может чуть раньше, когда жердина, пущенная рукой Евдокима Аксенова, проткнула какой-нибудь важный для жизни орган.

Вера Ивановна Чайковская была непосредственной свидетельницей всего, наблюдая за трагедией через высокое окошко в гостиной. А кроме нее драку видели дворовые и слуги, находившиеся в то время близ усадьбы.

Послали за исправником, он приехал со своею командою, взял виновных под стражу, заперев их в хозяйском погребе, и начал следствие. Результаты следствия были переданы в уголовную палату, председателем которой и был Александр Александрович Благоев.

Сын Чайковский промучался всю ночь с 28 на 29 июля, беспрестанно просил пить и укрыть одеялом, так как его, по его же словам, бил озноб. На утро он затих, а через два часа после этого посланная проверить его служанка, прибежала сказать барыне, что Сергей Алексеевич умер совсем. Таким образом, убийство сделалось двойным.

Перечитывая дело из раза в раз, Александр Александрович Благоев не находил достаточных оснований для обвинительного приговора. Он был согласен, что крестьяне – преступники, но ведь сделались они таковыми, спасая собственную жизнь. Или в случае с Евдокимом Аксеновым, жизнь своих соплеменников. Ни у кого не было сомнений, что Алексей Ильич выстрелил бы, не останови его безжалостный порыв импровизированное копье. Этот факт подтвердила и Вера Ивановна: «Супруг мой упрямый характер имел. Я думаю, убил бы обоих: и кузнеца, и кузнецова сына. Раздразнили они его тогда не на шутку». После чего, как мы знаем, попыталась дать взятку и замять дело.

Теперь вот во второй раз явилась она к Благоеву, рассчитывая разжалобить его и подмазать. Какие дела в наше время совершаются без того, чтобы деньги, бумажные или серебряные, переменили свое местоположение и перетекли из одного кармана в другой? Но в случае с Благоевым Вера Ивановна, что называется, просчиталась.

И ныне ей не удалось добиться желаемого. Александр Александрович объяснил ей, что ему тоже не нравится идея с осуждением и каторгой, но он человек подневольный и будет делать, так, как прикажут, а вернее так, как требует закон. Уточнение о законе он сделал для того, чтобы не выглядеть в глазах госпожи Чайковской совсем уже холуем, который без оглядки на начальство не может решить ни одного мало-мальски серьезного дела. Проговорив все это, он выпроводил всхлипывающую Веру Ивановну и приготовился идти к губернатору.

На улице был дождь и ветер. Александр Александрович проворно вскочил в стоявший у крыльца экипажа, ловко затворил дверцу и крикнул ехать.

Губернаторский дворец слепил белизной наличников и всеми печными трубами испускал густой кадильный дым. В приемной толпилось много народа. Александр Александрович не знал, всегда ли у губернатора было так многолюдно, он не хаживал, как он это называл, в «безрассудные поклонения» к начальству, или же виной всему организованный праздник. Лакей приметил его и поспешил доложить о приезде Благоева.

Никита Иванович вышел из кабинета и сразу же направился в ту сторону, где стоял Александр Александрович. При появлении генерал-губернатора все глаза оборотились на него, а кружки из людей, стоявших и говоривших о чем-то, разомкнулись и вытянулись в неровную шеренгу. Господин Рылеев знал, что внимание сосредоточено на нем и на том, что он сейчас будет говорить, и пользовался этим, вышагивая картинно и со значением для пущего эффекта. Он был уверен, что Благоев человек слабовольный и посредственный, и вознамерился сыграть на этих его недостатках.

Никита Иванович атаковал с места в карьер. Он легко кивнул головой господину Благоеву в качестве приветствия, после чего громко, чтобы всем было слышно, заявил, что не позволит, пока жив, поощрять убийства и вредные мнения, потому что от этого пострадает домашняя сохранность, а помещик в деревне не сможет спать спокойно, ежечасно опасаясь собственных крестьян. Если веления господина, распинался Никита Иванович, не будут исполняемы, а ослушники не наказанными останутся, то наступит паки хаос, как было то в первобытных обществах, где отсутствовали закон и порядок. В какой-то момент прочувствованной речи губернатор даже назвал Александра Александровича сообщником убийцов, посягнувшим на неоспоримость помещичьей власти над крестьянами, но потом опомнился и поправил, что выразился в фигуральном смысле слова.

Рассуждая о строгости наказания, господин Рылеев нарисовал перед собравшимися безрадостную картину будущего государства, в котором с пренебрежением относятся к верховной власти, не берегут ее и необоснованно порицают, распространяют о ней ложь и небылицы, дискредитируя таким образом в глазах граждан. Умрет все, пророчил губернатор, поля и нивы запустеют и порастут сорняками, жилища разрушатся, а крестьяне, не имея над собой прилежного надсмотрщика, разленятся, разбредутся и будут паразитировать на государственном теле, словно тараканы и мокрицы. Разрушатся города, покинутые жителями, забудутся торговля и ремесла, богатство иссякнет, все поголовно станут нищими, дворцы и усадьбы обветшают, а закон, неисполняемый никем, не сможет более защитить граждан от произвола. Общество развалится на части и издохнет, как рыба, выброшенная на песок, царский престол, этот бастион и твердыня, на котором зиждется общество, сокрушится и падет, а владычица его сделается простою гражданкою, Никита Иванович чуть было не добавил как «гражданин Луи Капет», но сдержался, решив, что незачем мешать сюда еще и французов, и так уже слишком он сгустил краски.

Картина общественной гибели, нарисованная генерал-губернатором словно адской кистью, произвела на всех сильное впечатление. Дамы и кавалеры, набившиеся в приемной, стояли словно громом пораженные и переводили недоумевающий и злой взгляд с Рылеева на Благоева.

Александр Александрович застыл перед оратором весь красный, яростный огонь пылал в его глазах, руки непроизвольно сжались в кулаки. Он не смел перебивать начальника, пока тот говорил, а теперь, когда он кончил, не знал, как отвечать: гневно или хладнокровно. Тысячи мыслей проносились в его голове, но ни одна не казалась ему способной передать всю гамму чувств, которые он испытал в продолжении губернаторской речи.

Тем не менее нужно было отвечать. Господин Благоев набрал полную грудь воздуха и хотел было уже начать возражения, но в этот момент в груди его что-то оборвалось, он качнулся всем телом вперед, схватился за сердце, запрокинул назад голову и упал, лишившись чувств, прямо на руки Никите Ивановичу.

Послали за надворным медиком, который, по счастью, в то время как раз находился во дворце. Александра Александровича уложили в задней комнате, дали ему нюхательную соль, после того, как он очнулся – обильное питье, а на голову положили холодный компресс. Доктор выслушал пульс, пожурил за то, что господин Благоев себя не бережет, прописал постельный режим как минимум в течение месяца и курс пиявок. Через два часа председателя уголовной палаты доставили в специальной медицинской карете к себе домой, где уложили на постель и приставили сиделку.

Чувствуя себя отчасти виноватым в припадке господина Благоева, генерал-губернатор решил не продолжать предмет с Чайковскими и убрать его в насколько возможно долгий ящик. Приняв это единственно разумное в сложившихся обстоятельствах решение, господин Рылеев с легким сердцем отдался празднованию девяносто первой Шлиссельбургской годовщины и был на вечере, по заверениям знавших его людей, «совершеннейшим очарованием». Ужин удался на славу, осетрина была необычайно нежной, жаркое удивительно сочным, паштет особенно сливочным, а фрукты на редкость сладкими. Дождь к ночи перестал, и фейерверки выстрелили почти все и с первого раза. Дамы после бала были enchantées, а господа, по их же словам, passés une excellente soirée tout simplement.

В уголовной палате дела шли своим чередом, и на место господина Благоева, покамест он будет отсутствовать, заступил Владимир Алексеевич Васьковский, бывший до этого в должности товарища председателя уголовной палаты, назначаемым, как известно, губернатором. На время болезни Александра Александровича господин Васьковский намеревался совмещать свою должность товарища и должность Благоева.

О новом назначении стало известно госпоже Чайковской и она, не откладывая дела до греческих календ, приехала в дом к господину Васьковскому на Мойке и, облобызав ему и супруге его, Дарье Петровне, тут же по случаю присутствующей, руки, слезно умоляла не губить ее и не казнить ее крестьян. Господин Васьковский был тронут речью Веры Ивановны и даже, говорят, прослезился, но отвечал, сам того не ведая, практически теми же словами, что и господин Благоев, что он человек подневольный, и что над ним стоит закон, а закону противиться он не может.

Вера Ивановна тот час же поняла, что от нее требуется, и вытащила из кошелька ассигнацию в сто рублей, которую отдала почему-то не господину Васьковскому, а Дарье Петровне. Та по-хозяйски спрятала ее в шкатулку на каминной полке.

Владимир Алексеевич пожал плечами и повторил, что закон един для всех, и кто он такой, чтобы его ослушаться, после чего в руках у Дарьи Петровны оказалась еще одна сторублевая бумажка, которая, как и ее предшественница, упокоилась в ореховой шкатулке.

На это господин Васьковский сказал, что постарается сделать все, что в его силах, и что пусть, мол, Вера Ивановна не переживает, он похлопочет о деле елико возможно.

Через три дня Семана Ельесова, Андруса Ельесова и Евдокима Аксенова выпустили из Ямбургской темницы, и они вернулись на мызу, а дело Чайковских господин Васьковский закрыл, начертав на нем собственноручно: «неумышленное убийство группой лиц».

Кладбищенская поэма

Дьякон отец Михаил, в миру Михаил Николаевич Лежлев, совсем еще молодой человек лет 20-25, был послан разведать состояние кладбищ в Тобольской губернии. Откомандировали Лежлева не на казенный счет, а на собственные деньги, затем что происходил он из зажиточной купеческой семьи и располагал достаточными средствами.

Поездка имела серьезные основания.

В вагайский храм, где подвизался на своем поприще отец Михаил, приезжал недавно инспектор от епархиального собрания. Сунул нос во все дела, рассмотрел дотошно каждый угол в церкви, пять или шесть раз прошел вдоль кладбища, потрогал церковную ограду, отчего ветхий забор угрожающе зашатался, и инспектирующий принужден был отпрянуть, опасаясь, как бы тот не обрушился прямо на него.

Произведя осмотр и найдя состояние церковных дел неудовлетворительным, проверяющий долго беседовал с отцом Иоанном, в миру Иваном Даниловичем Дроботеньковым, священником вагайского храма во имя апостола Иоанна (любопытное получилось совпадение), построенного на средства сержанта Абарина еще в 1778 году. Главный вопрос заключался в том, на что пошло 150 рублей казенных денег, выделенных епархией в прошлом, 1881-ом году на обустройство кладбища.

Лежлев не был допущен до беседы, и, соответственно, не мог знать, о чем говорилось. Очутившись совершенно случайно рядом с ризохранилищем, где происходил конфиденциальный разговор, он расслышал только, как инспектор на повышенных тонах говорил что-то о Римской империи, погибшей от роскоши.

– Роскошь и излишества ведут к падению нравов, – восклицал контролер, – а епископ Василий желает, чтобы в нашей епархии все были нравственны.

 После разговора отец Иоанн, высокий, худой мужчина с массивной головой, которая из-за узких покатых плеч казалась еще больше, выглядел растерянным, прямоугольное лицо его приобрело страдальческий вид, способный потрясти чувствительного человека до слез.

Он кликнул отца Михаила и голосом хриплым от волнения произнес:

– Ты вот что, отец Михаил… Гм… Постой тут… Это самое, – он не знал с чего начать, мысли скакали у него в голове одна через другую, наконец он кажется собрал их в охапку. – Михаил Николаич, друг любезный. Сделай милость съезди по церквам в губернии, погляди, как там кладбища обустроены.

– Стало быть на что же там смотреть? Известно как оне устроены, как и везде – могилки, да кресты на них…

Отец Иоанн посмотрел куда-то в сторону и потер руки, словно они у него озябли:

– Мороз какой окаянный, мочи на него никакой нет. Сущее бедствие!

– Хуже собаки всякой! – подтвердил Лежлев, переступив с ноги на ногу и ожидая пояснений.

– Господь в наказание посылает, – сказал отец Иоанн, шевеля пальцами и стараясь улыбнуться, – Летом грешим, зимой за грехи расплачиваемся. Ну да Бог с ним с этим морозом. Вот что, поезжай по губернии, – забормотал он, – и погляди, как там кладбища того… Это самое… Ну как тебе сказать. Значит смотри, как там у них все налажено… Как у нас или лучше что ли… А, может, того, хуже? Сам поймешь, в общем, как оно что…

«Вот привел Бог дельце, – думал Лежлев, – Поездка не беда, сиди себе в санях и ехай, беда в том, что непременно упущу чего-нибудь важное. Не доложу об нем, а потом оно и вызнается. Мерзко! Осрамлюсь на весь приход».

– Боюсь, не справиться, отче, – жалобным голосом проговорил он и повернулся, чтобы побыстрее утечь долой.

Но священник простер десницу с перевязанной ладонью – с утра он варил ладан и обжегся – и удержал дьякона.

– Не время теперь в противоречия вступать. Стыд надо иметь, – прикрикнул не него отец Иоанн, но так, беззлобно. – Тут серьезное происшествие. Инспектор из епархии, вишь, считает, что казенные деньги небрежно нами растрачены, – он сделал ударение на слове «нами». – Все это, конечно, чепуха. Это, должно быть, нас оговорили. Нет за нами такой вины, которая бы заслуживала внимания властей. И деньги потрачены на дело, а не то, что это самое…

– А меня-то за что? – спросил Лежлев, все еще надеясь уклониться.

– А за то. Одному мне что ли за всех отдуваться? Да и нет времени разговоры разговаривать. – тут он неожиданно перешел на «вы», хотя доселе все время тыкал отцу Михаилу. – Знаю, что вы сочувствуете всяким благородным начинаниям и деяниям и будете содействовать оправданию нашего прихода в глазах начальства не словом только, но и самым делом. А потому не медлите доле и поезжайте. Вы молоды, сильны и здоровы, и деньги у вас на дорогу есть, была бы охота.

Спорить с отцом Иоанном было невозможно. На всякое возражение у него готов был весомый аргумент.

Деньги у Лежлева действительно имелись, правда, это были деньги не его, а его матери – Лукерьи Ильиничны Лежлевой, в девичестве Бутряковой. Лукерья Ильинична была женщиной деловой и сама заправляла сетью рыбных лавок, где продавались лещи, судаки и налимы, выловленные в Иртыше. Супруг ее Николай Петрович выполнял исключительно декоративную миссию, торговое предприятие было записано на его имя, на чем его участие в деле кончалось.

Поездку по кладбищенской надобности Лукерья Ильинична посчитала делом богоугодным, поэтому выдала отцу Михаилу, бывшему старшим ребенком в семье, неограниченный беспроцентный кредит, который, впрочем, и кредитом-то нельзя назвать. Пожалуй, назовем его финансированием.

Отправиться в командировку à l'impromptu, то есть без предварительной подготовки Лежлев не захотел. И решил, во-первых, перечитать все брошюры из читальни церковно-приходской школы, касающиеся устройства кладбищ, дабы выяснить, как вообще дóлжно вести подобные дела. Таковая брошюра оказалась одна-единственная, да и то была написана совсем на другую тему. Слово «кладбище» было употреблено в содержании, отчего Лежлев и соблазнился на чтение. Однако, в тексте брошюры автор к кладбищенскому предмету не возвращался, уточнив только, что это места, где хоронят мертвых.  И, во-вторых, расспросить еще раз протодьякона, отца Иоанна, чьим посланником ему вскоре предстояло сделаться.

Отец Иоанн поведал ему, что с незапамятных времен на Руси места упокоения дорогих и любимых родичей считались священными. Могилы наши предки выдалбливали в пещерах, позже завели обычай хоронить покойников, закапывая их в землю рядом с жилищем. Над усопшими ставили часовенки или памятники разнообразных форм и размеров, разбивали цветочные клумбы, сажали деревья.

Обыватели на пасхальной неделе, а иные еще и после нее по традиции устремляются на кладбища, на могилы родных и близких.

– Ибо церковью намеренно установлены, – вещал отец Иоанн, довольный, что уговорил-таки Лежлева на поездку, – дни для поминовения умерших в том самом месте, где они упокоены, а именно: вторник Фоминой недели, семик, оный же четверг перед Троицей и троицкая суббота.

Лежлев с восхищением слушал протодьякона. Ему всегда было удивительно, какая бездна сведений по древней и новой истории помещалась в голову отца Иоанна. Да что там история! Протодьякон знал наизусть всю Псалтирь и церковный календарь, а также почти всех своих прихожан в лицо и по имени-отчеству. Не память, а бездонная бочка.

– На могилах совершается скромная тризна, – продолжал протодьякон, подрагивая от холода и мысленно переносясь из студеной ризничей – в вагаевской церкви, как читатель успел заметить, самые важные сцены разыгрывались именно в ней – к себе домой, представляя, как в теплой, натопленной горнице напьется горячего чаю, – посему местности, отведенные для кладбищ, надлежит содержать в порядке, а нарушение этого порядка полагать святотатством.

Лежлев кивнул. В последнее время обыватели слишком часто забывают патриархальные понятия, равнодушие взяло верх, с презрением относятся они теперь к священной памяти тех, кто отошед в мир иной. Не редкость на городских кладбищах поломанные кресты и разбитые памятники, сорванные образки и цветы лежат на земле вперемежку с нечистотами всякого рода.

– Разве полиция не должна ловить нарушителей? – робко вопросил отец Михаил.

Протодьякон недоуменно несколько раз кивнул головой.

– Око закона не зрит в обители мертвых, а могильщики и сторожа не всегда имеют возможность усмотреть за сохранением чистоты и порядка. Да то в городах! В малолюдных селищах иной раз и сторожей-то нет… А почему их нет? Гм, вот вопрос!

– Заборы-с еще порядок внутри сохраняют, некоторым образом. Или стены…

– Ну да, заборы… Понятно, что сохраняют… Кто же спорит? Без забора нельзя, да нешто у нас забора нет? Есть! Я и проверяющему говорил, что забор есть, а он говорит, такой у вас, мол, забор, что все равно, что нет… И как ему втолковать?

Отец Иоанн ругнул епархиального инспектора и задумался.

Вспомнил он, как прошлым летом, на следующий день как похоронили подпоручика Цугундерова, умершего, по словам его друга и собутыльника Вани Дядьева от солнечного удара, а на самом деле от паленой водки, на кладбище разбойным образом проникло стадо коз, принадлежавшее жившему по соседству фельдшеру Егорову. Животные нашли в ограде слабое место и не иначе как наущению Сатанаила направились прямиком к свежей могиле, сожрали лежавшие на ней два венка, не тронув ленты, разворошили земляной холм, после чего возлегли меж крестов, пока их не разогнал Ваня Дядьев, пришедший помянуть друга.

Изгоняя коз, Дядьев нечаянным образом повредил мраморное надгробие помещицы Благовидовой, из-за чего родственники усопшей жаловались на него и на приходского священника в городскую думу.

– Забора у нас нет, ишь – продолжал ворчать отец Иоанн. – А если и нет, так что ж теперь нас за это анафеме предать? А в других местах как? Будто во всей епархии в одном Вагае порядку нет. Позвольте! А мы вам докажем, что есть, есть порядок. То есть нет порядку везде…

Отец Иоанн кипятился и оттого речи его становились все более и более расплывчатыми. Лежлеву деваться было некуда, поэтому он приклонял ухо и самым сочувственным образом кивал головою.

Выслушав последние наставления отца Иоанна, получив благословение и узелок с провизией, собранный матушкой Пелагеей, супругой протодьякона, отец Михаил, перекрестясь и присев на дорожку, отправился в Тобольск. Ехал на перекладных, ночевал на постоялых дворах.

В одном месте к нему было пристали, чтобы совершил отпевание крестьянина, замерзшего в дороге. Лошадь, благодаря, видно, тому, что была упитанной – хозяин хорошо о ней заботился, каким-то чудом вывезла его к постоялому двору. Мужик сидел на козлах, держа в руках поводья, совсем мертвый. Блаженная улыбка кривила губы, голова склонилась набок, лицо и одежду покрывал густой сахарный иней.

Лежлев долго и проникновенно объяснял гражданам, что совершать таинства не имеет права, но те объяснений не слушали и стояли на своем. Особенно наседали двое: муж и жена, молодые крестьяне, ехавшие торговать солониной.

«Вот лишний пример того, что молодому поколению недостает нравственного чувства веры и долга, – думал про себя отец Михаил. – Сегодня они дьякона отпевать заставят, завтра могилы родственников оставят без присмотра, а послезавтра, не дай Бог, таинство крещения отринут».

Диспут относительно мертвеца был прерван судебным приставом, который при начале спора не присутствовал, поскольку только что приехал. Широко распахнув дверь и напустив в избу ледяного воздуха, пристав, разобравшись в деле, постановил не попрекать дьякона замерзшим покойником, ибо к исполнению сего обряда прав он не имеет, а значит, отказываясь отпевать, поступает по закону.

В Тобольск Лежлев приехал после обеда, когда низкое зимнее солнце зажгло железные крыши домов и маковицу церкви Святой Софии, на шее которой, согласно описанию, помещенному в Тобольских епархиальных ведомостях, изображены были в полный ее, этой шеи рост – Христос с двенадцатью апостолами. Остановился в гостинице, в самом дешевом номере с оконцем, выходившем на узкий внутренний дворик. Из-за скудного света, а может потому, что так оно и было на самом деле, комната казалась чистой и без тараканов.

На следующий день отец Михаил отправился на кладбище.

Кладбище в губернском городе Тобольске имелось одно для всех христианских исповеданий. На нем хоронили и православных, и схизматиков без разбору, предпохоронные таинства, однако, совершались исключительно по греческому канону. Располагалось оно вне городской черты, почти за двести пятьдесят сажен от жилых мест, рядом со слободой, или, как стали сейчас выражаться, смежной с городом Завальною деревней.

Подошед к кладбищу, Лежлев увидел каменную церковь, а рядом с нею деревянный двухэтажный дом, в котором, как он рассудил, должны были жительствовать священнослужители. И не ошибся.

В проводники к нему вызвался некий отец Назарий, такой же как и он дьякон.

По дороге к погосту отец Назарий, небольшого роста худой брюнет, лет двадцати пяти с чахоточным лицом и водянистыми глазами рассказал, что дом для клира построен год назад на пожертвования мирян. Прибавил еще, что в этом году померзла тьма-тьмущая народу. Про то, приходил ли к ним инспектор из епархии, не помнил. Может был, а может не был, Назарий за ними не следил.

В двух шагах от дома имелось еще одно здание, такое же деревянное, но только в один этаж, выстроенное на столбах и обшитое снаружи и снутри тесом. Рядом с ним стоял хлебный амбар, в котором кроме хлеба наверняка был и овес, и сено и другие разные припасы. Тобольские попы жили в довольстве. Известное дело, губерния.

– Это для могильщиков. Здание старинное, без лишка восемьдесят лет тут стоит, – пояснил Назарий, указывая рукой на тесовый дом.

Чуть поодаль шумел густой дикий лес, ветер тоскливо пел в сосновых кронах, снежные вихри крутились под ногами.

У ворот погоста поставлена была караульная.

Глубокий ров опоясывал тобольское кладбище. О глубине его можно было судить по высоте снежного покрова. Кругом вздымались сугробы и только на месте рва снег лежал вровень с дорогой. С южной и восточной стороны кладбища надо рвом был насажен палисад, обнесенный частоколом и земляным валом, оставшимся здесь вероятно с легендарных времен покорения Сибири.

Зимнее царство продолжалось за воротами. Снег устилал кладбище ровным пологом, прикрывая могилы, каменные надгробия, дорожки. Кое-где торчали кресты, покрытые клочьями снега. Белизна сугробов слепила глаза, морозный ветер схватывал дыхание. Скрипели сосны.

На протертой валенками тропе лежал гнилой сосновый лес, еловые ветки, хвоя, трепались лепестки от ярких бумажных цветов. В одном месте валялась выцветшая фотокарточка веснушчатого молодого человека с оттопыренными ушами и испуганными глазами.

Отец Назарий упомянул, что в 1872 года кладбище разбито на участки, обозначенные столбами, но к нынешнему времени мало какие из этих столбов сохранились. Разделили кладбище на участки не просто так, а ввиду взимания платы.

– Чем ближе к церковному зданию, – объяснял Назарий, – тем земля дороже. У церковной стены – 5 рублей, а рядом с земляным валом, там 30 копеек.

– А коли нет ни копья? – поинтересовался Лежлев.

– И так похоронят. Совсем бедные пользуются землею бесплатно.

Отец Назарий кивнул головой и задумался. В Тобольске многих хоронят на казенный счет. Особенно в эту зиму. Глядя себе под ноги бессмысленным удивленным взором, вел он Лежлева. Ему хотелось показать гостю знаменитые могилы.

Надгробия из чугуна и мрамора поставлены были на могилах генеральши Трескиной, декабристов Вольфа и Муравьева, того самого, брата которого повесили в крепости в Петербурге. Да, говорят, повесили не за один присест, а со второго раза только. Веревка гнилая оборвалась, и повешенные попадали на землю. Поломались сильно, кровь у иных пошла. Тут по обычаю следовало помиловать. Издавна так заведено, но царь-император обычаев народных, видать, не знал, а, может, побоялся оставлять в живых заговорщиков-то, ну, как они опять бунтовать начнут, и велел сызнова вешать.

Некоторое время дьяконы говорили о декабристах. Каждый изложил свою версию причин событий на Сенатской площади. Назарий полагал, что декабристы, мятежники и благородные страдальцы, поплатились за свободолюбие и верность слову. Порешили народ освободить, и дело свое вели до конца. Лежлев был уверен, что те стали жертвами интриг и клеветы, кто-то внутри их круга предал, и восстания не получилось.

Проговорив мнения, пошли по зимней тропинке дальше.

Деревья гудели, словно кто-то невидимый дудел в трубу. Звук глох, отражаясь от снежных стогов. «Буря мглою небо кроет, вихри снежные крутя; то, как зверь, она завоет, то заплачет, как дитя», – слышит отец Михаил внутри себя знакомые строчки. Их намела метель.

Надгробные плиты на семейных могилах Неволиных и Меньшиковых, по мнению тобольского дьякона, тоже заслуживали всяческого внимания. Назарий показал их Лежлеву: встал поближе к мрамору, смахнул снег, большим пальцем рукавицы протер золотые буквы с датами жизни и смерти.

Медленно ступая, прошли в архиерейскую рощу. Там мраморные белые мавзолеи стояли над могилою статского советника Амвросова и других лиц, нашедших пять рублей на погребение. Церковь высилась в двух шагах от них, внушительным видом своим свидетельствуя об оказанной покойникам чести.

Из мавзолеев один амвросовский не тронут был рукою времени. Остальные давно утратили первоначальный роскошный вид свой и стояли разрушенные, с отколотыми углами, треснувшие посередине, некоторые с провалившимися дверями и крышей, немым укором провожая шедших мимо них людей.

Что же до чистоты и порядка, за выяснением которых был послан по городам и весям отец Михаил, то таковыми тобольское кладбище похвастаться не могло. Памятники стояли полуразбиты, живые цветы, растущие на могилах и увядшие на зиму, кое-где были выдернуты с корнем, дощатый настил, ограждавший посетителей в теплое время года от скользкой вонючей грязи, сгнил во многих местах, превратившись в труху. Сейчас труха замерзла, но к апрелю она растает и ходить по кладбищу кроме как в сапогах станет невозможно.

Обойдя тобольский некрополь и потолковав напоследок с отцом Назарием о делах церковных, Лежлев вернулся в город, поел горячих щей в трактире, напился чаю и на следующий день направил стопы в город Тюмень.

Путь до Тюмени отнял у него десять дней. Дорога была гнуснейшая, исправляли дело только красивые пейзажи. В дороге особых приключений не было, если не считать один случай, когда навстречу саням, в которых ехал отец Михаил, выползла подвода с сеном. Проселок перемело снегом, заграждение из сучьев и драни, кои обязаны были устанавливать по дорогам станционные смотрители, дабы путь не заносило, было не везде.

На узкой зимней дороге, меж высоким сугробом с одной стороны и снежной обочиной с другой, разъехаться встречным было непросто.

Возница отца Федора, на санях которого, помимо дьякона было еще две бабы, ехавшие до соседней деревни по своей какой-то надобности, упирал на то, что везет лицо церковное, а следовательно имеет преимущество в проезде. Мужик возражал, что если б, скажем, его оппонент вез барина или старшину, на худой конец писаря, то и разговору не было, он бы уступил, а так получается евойные сани против груженой подводы.

Решили метать жребий, кому съезжать на обочину и уступать дорогу. Обочина – дело рисковое, завязнешь в снегу, долгонько будешь оттуда выбираться. Если лошадка малосильная, быстро встанет в тупик.

Выпало съезжать мужику с сеном. Он долго сыпал матерными словами, клял и михайлового возницу, и баб, которые за каким-то чертом едут в такой мороз. Но делать было нечего.

Мужик взял лошадь под уздцы и повел на кромку. Скотина упиралась, словно недоумевая, куда ее тащат, но в конце концов ступила и тут же провалилась по самое брюхо. Возок с сеном от этого маневра накренился, но устоял. У мужика, расстроенного такой оказией из глаз натурально брызнули слезы.

Возница аккуратно объехал наполовину поваленный воз и взмахнув кнутом погнал казенную лошадь дальше.

Оглянувшись назад, отец Михаил увидел мужика тянущего за повод лошадь. Она вскидывала длинную морду из ноздрей ее валил пар. Вскоре эта печальная картина скрылась за снежным туманом.

В городе Тюмени имелось три православных кладбища. Так называемое городское было расположено в двадцати саженях от жилья. Над ним господствовала каменная церковь, построенная полстолетия назад на средства титулярного советника Воронцова, а кроме этого стояла изба для сбора провожающих в последний путь и покой для хранения мертвых тел.

Безобразный серый забор, мало чем отличавшийся от вагайского, опоясывал кладбище, осмотром которого отец Михаил занимался в городом одиночестве. Желающих сопровождать его не нашлось, а сам он не решился просить об этом священника, который, сообщив ему сведения о возрасте и постройке церкви, тут же куда-то исчез.

Затюменское кладбище, так называли его коренные жители, отстояло от города на двести пятьдесят сажен. Рядом с ним стояла каменная часовня и караульная изба, и ни одной живой души вокруг. Выкопанный вокруг кладбища ров был завален снегом. Ворота тоже замело и отцу Михаилу пришлось повозиться, прежде чем открыть их.

Могилы были занесены снегом, кое-где из сугробов торчали кресты. В каждой снежинке отражалось хмурое сибирское небо.

На следующий день он посетил заречное кладбище, бывшее от Тюмени в двух верстах. Здесь было все то же самое, что и на городском кладбище – каменная церковь, караульная изба, деревянный забор вокруг. Встретившийся отцу Михаилу мужик пожаловался, что грабителей развелось много, памятники воруют.

В Тюмени, как выяснилось, кладбища на кварталы не делили, обывателей хоронили бесплатно, на том месте, которое было свободно или которое приглянулось родственникам.

Пока Лежлев ехал в Туринск по Ирбитскому тракту все время стояла великолепная погода. По краям дороги насажены были огромные рогатые сосны, любимое пристанище ворон и галок. Направо и налево тянулись ровные поля, убранные мягким пушистым снегом, отороченные словно драгоценным мехом величественным сосновым бором. На всем своем протяжении дорога была расчищена, на ней были устроены разъезды по четыре на каждую версту. Отец Михаил удивленно рассматривал эти уторопища или утолоки, то есть утоптанные места, помеченные еловыми ветками. Так их было видно издалека. Теперь каждый ехавший мог свернуть на этот съезд и дождаться, пока проедет встречный.

Вместе с Лежлевым устроенному на дороге паллиативу удивлялся и ямщик:

– Испокон веку разъезжались где придется, – философствовал он, сидя на козлах и обращаясь к серому в яблоках лошадиному крупу, – а теперь и впрямь хорошо. Фу, ты, какая простая штука и ничего не стоит главное!

В Туринске кладбище размещено было на расстоянии двухсот сажен от самого города. Церквей и часовен на нем не имелось, стало быть, покойников отпевали в другом месте.

Для особенных случаев хранения мертвых был назначен небольшой каменный дом, неизвестно кем и когда выстроенный. А еще здесь были квартальные столбы, делившее кладбище на разряды, как то было устроено в Тобольске.

О том, как распределяются места по разрядам, объяснил отцу Михаилу поп Никодим из Спасской церкви, на звоннице которой Лежлев углядел круглые башенные часы.

– А вот погоди, – сказал Никодим и прищурился, – как начнут сейчас часы отбивать.

И правда, когда на черном с позолотой циферблате исполнилось два часа пополудни, из часов раздался внушительный колокольный звон.

Места в туринском некрополе распределялись следующим образом. За участки в первом разряде положено было отдать три рубля, во втором – два, в третьем – рубль, в четвертом – полтину, в пятом, самом дешевом – двадцать пять копеек. За младенцев в каждом разряде следовало брать половину платы.

Февраль уже кончился и прошла середина марта, когда Лежлев осмотрел кладбища в Ялуторовске и Ишиме.

Ялуторовское кладбище пахло ладаном и свежевскопанной землей. В тот день из города, отстоящего от погоста на полверсты притащились на санях хоронить какого-то мещанина. Покойник лежал в гробу с оскорбленным видом, за гробом с кроткой улыбкой на устах шла бледная, заплаканная женщина, вероятно, вдова. За ней тянулась процессия песельников, их лица выражали полнейшую апатию.

Лежлев не стал долго глядеть на похороны, нарушавшие живой своей суетой торжественный покой кладбища, и пошел осмотреть каменную церковь во имя святителя Иоанна, построенную лет десять назад на добровольные пожертвования городского общества. У общества нашлись также средства на постройку караульной избы, но вот на расчистку рва, видимо, уже ничего не осталось. Ров был засыпан землей, и на его месте стоял деревянный забор.

Отличительной особенностью Ялуторовского кладбища было полнейшее отсутствие какой бы то ни было растительности.

Ишимское кладбище, находящееся в новомодной смежности от города, отличалось от Ялуторовского тем, что на нем не имелось никаких построек. Ни церковки, ни колоколенки. Порядок и чистота соблюдались на нем выборочно, можно сказать, не соблюдались вовсе. Да и то, как же их было соблюсти, если с северной стороны кладбищенская ограда была полностью разрушена.

Хоронили в Ишиме бесплатно, равно как и в Ялуторовске.

Тарское кладбище оказалось на удивление большим, но не менее запущенным, чем остальные. И вообще город Тара понравился отцу Михаилу больше других. Кажется он был чище и благопристойнее. Вокруг базарной площади словно часовые на параде стояли две церкви – Пятницкая и Успенская.

На кладбище, отдаленном от города на сотню сажен, имелась каменная двухэтажная церковь Тихвинской иконы Божьей матери, воздвигнутая в 1789 году иждивением коммерции советника Ивана Федоровича Нерпина, неграмотного и относительно рано умершего, но почитаемого горожанами за широкую филантропическую деятельность. Он не только выстроил в Таре три храма, но и вызолотил колокола на Казанской церкви, а еще пожертвовал на войну с Бонапартом пять тысяч рублей. И это несмотря на то, что уж Таре-то французский супостат никак не угрожал. Он до Москвы едва ли дошел, куда ему, изнеженному булыжными мостовыми и верховой ездой дошагать до сибирской Тары, где дороги проезжие по месяцу в году.

К церкви, усердием купца первой гильдии Кахтинского и коммерции советника Якова Немчинова, была пристроена сторожка для трапезников.

На кварталы кладбище не делилось, обывателей хоронили бесплатно. Отдельные могилы поддерживались в чистоте и порядке живыми родственниками. На остальных царила библейская мерзость запустения.

Над лицевой стороной тарского кладбища поднималась деревянная стена, с прочих же сторон тянулся забор из бревен.

Протоиерей отец Петр показал Лежлеву икону Тихвинской Божьей Матери, которую привез в Тару в 1594 году первый воевода и основатель города – князь Андрей Елецкий. Икона была в аршин высотой, украшена серебряной с позолотой ризой, весом в 25 фунтов.

В Кургане, куда отец Михаил добрался к началу апреля, кладбище отстояло от города на сотню сажен. Был тут караульный дом, состоящий из двух комнат, который выстроили на собственные деньги горожане. Восемь кварталов отделено было межевыми столбиками на курганском погосте, однако же плата за пользование землей не взималась, и назначение квартального обособления осталось невыясненным.

Березовское городское кладбище славилось тем, что на нем покоились бренные останки ссыльных вельмож времен Елизаветы и Петра II, процарствовавшего, как известно, всего три года и умершего четырнадцати лет от оспы, – Остермана и Меньшикова. Могилы птенцов гнезда Петровых были заброшены и провалились, большие деревянные кресты на них истлели. Забором, как и чистотою березовского кладбище похвастаться не могло.

В жалком неприглядном состоянии находилось и Сургутское городское кладбище. Случившийся в ту пору дьякон Свято-Троицкого собора Андрей Павлович Скопищев объяснил отцу Михаилу, что деревянную ограду зачали строить еще в 1879 году, и до сих пор еще не окончили.

– Кто ж денег на постройку дал? – спросил отец Михаил, вспоминая об епархиальном инспекторе и ста пятидесяти рублях, которыми он попрекал отца Иоанна.

Выяснилось, что финансировала забор все та же Тобольская епархия. Приезжал ли в сургутское кладбище проверяющий отец Михаил так и не дознался, Скопищеву о том ничего известно не было, не знал он, сколько конкретно денег было выделено на строительство.

– Рублев пятьсот, а может и больше, – просипел отец Андрей, простудившийся где-то еще третьего дня.

До Тюкалинска отец Михаил добрался к маю. Уже на подъездах со стороны города потянуло в воздухе кислым спертым запахом. Погода стояла теплая. Когда подъехали ближе и впереди замаячили бревенчатые остовы казарменных помещений, отец Михаил понял, откуда доносилась нестерпимая вонь.

Толстый слой навоза, разного рода мусора и нечистот окаймлял Тюкалинск словно древний крепостной вал и портил своим гнилым видом всю декорацию. Жители не нашли ничего лучше, как вывозить скопившийся во дворах мусор на выгон и сваливать его там, где придется.

В некоторых местах кольцо нечистот вплотную примыкало к убогим жилищам тюкалинцев, к их дворам и изгородям, увязанных большей частию из мелкого хвороста.

С наступлением весны химический процесс разложения веществ ускорился, продукты распада выбрасывались в атмосферу, что зловредным образом влияло на окружающую обстановку и явно не способствовало здоровому климату.

Во всем Тюкалинске, казалось, не было другого цвета кроме навозно-коричневого. Даже висевшее над городом небо окрасилось в цвет тюкалинской грязи. Ни прозрачных окон, ни беленых заборов, ни зеленых крыш, ни одной мало-мальски капли цвета. Все утонуло в зловонной бурой гнили. Смотришь, смотришь и ничего не видишь, точно сам ты увяз в болоте… Дождь хлещет как из ведра… Грязь везде непролазная…

По проселочной дороге на почтовых клячах дотащился отец Михаил до Тюкалинска, финальной точки его путешествия. Вымок насквозь. Ямщик был пьян в стельку и по временам засыпал. Коренной на полдороги захромал, зафыркал, потом принялся вздрагивать, и от этого вздрагивал весь тарантас, а вместе с ним и Лежлев. Пугливая пристяжная все время спотыкалась и норовила броситься в сторону. Дорога отвратительная. Что ни шаг, то колдобина, рытвина, размытая ямка.

За место на Тюкалинском кладбище, существовавшем с 1879 года, брали от рубля до двух. Это в перворазрядных кварталах. Во втором классе хоронили бесплатно, здесь было много могил, городские жители умирали помногу вследствие частых пожаров и других бедствий, которые город терпел с завидной регулярностью.

Неподалеку от нового лежало старое кладбище, увенчанное деревянной часовней, куда складывали мертвецов, ожидающих погребения.

Со священником Троицкой церкви отцом Сергием у Лежлева состоялся весьма примечательный разговор на тему того, сколько и отчего умирал народ в Тюкалинске.

Смертность в Тюкалинске совершенно закономерно превышала рождаемость. Отец Сергий полагал, что это связано не только и не столько с пожарами, но и с укоренившейся практикой обращения с навозом. По логике вещей навоз, который производило натуральное хозяйство горожан, следовало сжигать, но то возможно было, если материал сохранялся чистым и находился далеко от жилья. Тогда к лету он успевал просохнуть и хорошо горел. Но так как помимо конского и коровьего помета в его составе имелись инородные частицы, и свален он был слишком близко к городской застройке – все это препятствовало гигиенической процедуре.

– Навоз – это первое, – сказал отец Сергий, угощая Лежлева чаем в трапезной тюкалинского собора. – Расстояние – это второе. Я не канцелярист, но молодость свою провел среди конторщиков, сам в письмоводителях служил и многое понимаю… Я не чинодрал какой-нибудь, но у меня есть нюх. И сердце есть! Сразу вижу, что дело тут паршивое. Да ты чего ж не ешь? Гляди, потом не останется.

– Пожалуй, возьму еще кусочек. А что беда от навоза приключается, это верно! А вонища какая!

– Конечно! Вот гляди, кладбище от города насколько отстоит? На сто сажен! Много это или мало? Мало, брат, конечно мало! По регламенту надо бы не меньше 250 сажен, но кто ж про регламент помнит? Авось и так сойдет. Вечный этот наш авось!

Отец Сергий сел на своего любимого конька и без устали его пришпоривал.

– В Тюмени есть такое кладбище на 250 сажен от города, – вспомнил Лежлев. – Затюменским называется. Да постой-ка, там же и заречное кладбище есть, то вообще в двух верстах. И часовня на нем имеется, и караульная изба. Да одна беда, памятники воруют.

– Воруют? А кто это ворует? Стрелять в таких из ружья для острастки! Или собак спускать. Ишь, что удумали, церковный инвентарь воровать! Анафемы!… В прошлом году, – продолжает отец Сергий, от возбуждения переходя к видимому спокойствию и подливая в чай клюквенного морсу, – страсть сколько народу померло. Теперь скажи мне: отчего их так много?

– Откуда же мне знать? Разве догадаться только… Изволь, – Лежлев задумался. – Ну-с, скажем от моровой язвы или от другой какой болезни.

– Да, верно говоришь, а болезни в Тюкалинске отчего происходят?

– Этак, любезный нельзя! – воскликнул отец Михаил. – Откуда ж я знаю, почему в Тюкалинске болезни? Стало быть, есть на то причина.

– Так я тебе о том и толкую, расстояние – вот главная причина! А еще могилы не глубоко роют. Умре какой-нибудь Иванов или Петров от сибирской язвы, или от тифа, или, скажем например, от холеры, зароют его неглубоко, глядь через месяц половина тех, кто были на похоронах от того же и померла. Да еще и те, кто в соседних с кладбищем домах живут. Эпидемия – одно слово! А вот еще, брат, история… Слыхал ты про летаргический сон?

– Как не слыхать? Слыхал, конечно. Да нешто про такую штуку, да не слыхивать. Известное дело!

– А раз так, то знаешь, что летаргический сон заключает в себе все условия естественной смерти и продолжается иногда до четырнадцати суток, а когда и более. В кругу сельского населения, да, Бог бы с ним, и в городе тоже, нередко принимается за факт настоящей смерти. В газетах, небось, читал о случаях мнимой смерти, когда несчастные страдальцы, заживо погребенные в могилах, кончали там жизнь в ужасных муках.

Лежлев, не читавший ни газет, ни книг, и не ведавший ни сном ни духом до сего времени о летаргическом сне, с замиранием сердца слушал отца Сергия. Он во всех красках представил себе участь мнимого мертвеца, проснувшегося ото сна в тесной могиле. Сильнейший испуг сжал его сердце и волной холодных мурашек пробежал по спине.

Отец Михаил зажмурился. В воображении его промелькнул перевернувшийся в гробу труп со скрюченными пальцами, заходил образ умершего два года назад кривого мельника, одного повесившегося крестьянина, утопленницы Маланьи, которую утащило под лед в прошлом году.

– Как же сие зло отвратить? – голос отца Сергия вернул Лежлева из мира грез, и он раскрыл глаза. – А вот как. На городских кладбищах следует устроить особые помещения для приема мертвых тел, на которых, так сказать, имеются признаки не угасшей еще окончательно жизни. Верно я говорю? Непонятно, почему до сих пор до такого никто не додумался?! И расход незначительный. Два небольших покоя – один для мертвецов, другой – для сторожа. К сторожу провести звонок на проволоке, другим концом примотанный к руке сомнительного мертвеца. Да дров в сторожку на обогрев. Вот и все!

После чаю и дружеской беседы Лежлев потянулся и встал… Ему захотелось выйти наружу. Походив немного по горнице, попрощавшись с отцом Сергием, он отворил скрипучую дубовую дверь и вышел. На улице давно уже кончились сумерки и наступил настоящий лунный вечер. Дождем не пахло, но с реки тянуло холодом. В домах светились огни.

Лежлев вернулся на постоялый двор. Там он собрал свои пожитки, помолился на ночь, спросил, когда назавтра отправляется почтовая телега, лег и забылся тихим непробудным сном.

Если придерживаться строго летописного порядка, то не дальше, как через четыре дня после отъезда из Тюкалинска, отец Михаил, сидя за чаем на заезжем дворе не то в Чумашкине, не то в Абатском, вспоминал свое путешествие. Состояние у него было блаженное, словно он выздоровел после тяжелой болезни, ум замирал от смутных предчувствий, он смотрел по сторонам и улыбался без всякой причины.

Он вспоминал посещенные им разные кладбища, ольховые заросли, седые от инея на кладбище в Таре, гробовую тишину Ишимского погоста. Белые поля от леса до горизонта, сменившиеся непролазной грязью, по мере его путешествия. Кресты покосившиеся, стоящие ровно, деревянные, металлические, с облупившеюся краской, с железными табличками, украшенные гирляндами цветов. Гранитные памятники, гладкие, с щербинами, расколотые на две, на три части, в застарелых ржавых пятнах, с позолоченными буквами. Провалившиеся могилы и мавзолеи, насыпанные холмы свежей красно-серой земли. Стада коз, бродящие по Тобольской губернии словно паломники по Святой земле. Священников и дьяков, величавых и кротких, истасканных и чахоточных. Храмы, соборы, церкви, часовни, сторожки, трапезные, караульные избы, просвирни, ограды, заборы, стены из бревен. По временам среди воспоминаний слышались ему церковное пение и тихий плач. Эта картина привиделась ему теперь. Помнился и мужик, застрявший с возом в снегу. Выбрался ли, нет, мужичина? Али стоит по сию пору в сугробе.

«Вестимо, выбрался. Чай, и сугроб-то уж тот растаял, – подумал про себя отец Михаил. – Эх, скорей бы домой».

Когда он ложился спать на постоялом дворе или просыпался от того, что его укачало в бричке, приходили на память различные моменты из знакомства его с тобольскими кладбищами. В основном они были светлые, от них щемило радостью сердце, поэзия прошлого держала его в своем сладостном, безоблачном плену. Ему хотелось ехать и ехать, но в то же время хотелось скорее попасть домой.

Не будем доле держать читателя во мраке неизвестности. Не суждено было отцу Михаилу вернуться в Вагай и поведать кому бы то ни было о своих приключениях. На седьмой день обратного пути он во время остановки поел вяленой рыбы и на следующий день слег. У него начался жар, открылась рвота, через шесть часов после этого его разбил паралич. Вызванный к больному доктор осмотрел горло, выслушал пульс и развел руками. По его мнению, больному ничем нельзя было помочь.

Тело новопреставившегося раба Божьего Михаила было выслано в Вагай с наказом уплатить за перевозку по установленной таксе. Похоронили отца Михаила на Вагаевском кладбище, вблизи церкви, бесплатно, ибо в Вагае за похороны денег не брали. На могиле поставлен был гранитный обелиск и высечена надпись «Спи спокойно, дорогой друг». На помин души Лукерья Ильинична пожертвовала пять рублей.

Коммунистический суицид

Игнат Горелов, бывший партиец, пустивший себе пулю в лоб 28 апреля 1925 года, так объяснил свой жест в предсмертной записке: «Я безусым восемнадцатилетним юнцом с беззаветной преданностью добровольно бросился защищать революционные завоевания, меня никто не гнал. Партия потребовала массовые расстрелы – расстреливал. Потребовала жечь целые деревни на Украине и в Тамбовской губернии – сжигал, аж дым коромыслом. Потребовала вести в бой раздетых и разутых красноармейцев – вел, когда сами шли, а когда и под дулом нагана. Теперь из партии выгнали за пьянство, мать-старуха умерла, и жизнь запущена. В моей смерти прошу винить тов. Ветрянского, который ходатайствовал о моем исключении».

Тело без признаков жизни, с валяющимся на полу пистолетом, обнаружила соседка Горелова по коммунальной квартире – гражданка Бабаева. Услышав хлопок, она опрометью бросилась в комнату Горелова, вторую слева по коридору от входной двери, и, войдя, увидела печальную картину. Она же показала милицейскому дознавателю, что всю неделю до смерти бывший член ВКП(б) беспробудно пил, на кухне почти не появлялся, а малую нужду справлял в окно, из-за чего жильцы нижних этажей приходили жаловаться. Мать Горелова, проживавшая с ним на одной жилплощади, умерла за месяц до сына, то ли от старости, то ли от болезни.

Новая экономическая политика, провозглашенная ВЦИКом, была в самом разгаре, когда коммунистическую партию захлестнула волна самоубийств. На 1925 год пришелся самый пик, в отдельных ячейках самоубийства носили характер морового поветрия, желающих расстаться с жизнью имелось предостаточно. Каждый такой случай, завершился он смертью или нет, вызывал массу обсуждений и толков. Устраивались собрания, на которых парторги клеймили суицидентов позором, называли пораженцами и предателями революции, отказавшимися от активной борьбы, не справившимися с трудностями.

Участники собраний, слушавшие партийного секретаря, который изрыгал проклятия, испытывали смешанные чувства. Внутренне они сострадали покойнику, смерть знакомых, особенно насильственная смерть, причиненная себе намеренно, вызывает даже в самом жестком и загрубелом человеке определенное нравственное потрясение. На словах же вынуждены были изобличать и обвинять самоубийцу.

С настороженностью выслушивали вожди рапорты о коммунистических суицидах, стекавшиеся к ним из всех уголков необъятной Страны Советов. Вождей пугала не смерть – первые годы советской власти были насыщены кровавыми, безжалостными событиями – пугал одиночный, индивидуальный протест, выраженный в форме ультиматума. Люди, прошедшие революцию и гражданскую, строчившие очередями из пулеметных тачанок, рубившие шашками белогвардейцев, отказывались жить так, как требовала от них партия.

Мир изменился, и и многие не вписались в новую реальность. Они оказались бессильны бороться с источником страданий – режимом. Что оставалось? Пуля в лоб, веревка на шею, так кончает с собой полководец, потерявший армию и проигравший битву, не в состоянии принять поражение.

Федор Кубяк был назначен инструктором ЦК ВКП(б) для обследования статистики самоубийств среди членов партии в четырех региональных отделах. У него имелся некоторый политический опыт, приобретенный в Пермском облсовете на должности секретаря парткома. Кубяк, однако, назначению не обрадовался и попытался избавиться от него, написав письмо с просьбой снять его с должности, ссылаясь на недолеченную грыжу. Начальству обращение показалось надуманным и неубедительным – кто ж в здравом уме отказывается от места в Москве или Ленинграде? – поэтому письмо осталось без ответа и назначение состоялось.

Кубяк попробовал еще перевестись в другой отдел и написал два письма, в которых уговаривал повысить его, мотивируя просьбу язвой двенадцатиперстной кишки, но снова потерпел неудачу. Пришлось погрузиться в работу.

Кубяк прямо подошел к делу, сказалась выделенная ему персональная квартира на Тверской улице и повышенная норма керосина. Доктор Верхоглядов, которого назначили в помощь, консультировал его по вопросам физиологии и психопатологии самоубийц.

В 1921 году отдел моральной статистики, который входил в Центральное статистическое управление, утвердил листок регистрации самоубийств вместе с правилами по его заполнению. Каждый суицид дóлжно было записывать и подшивать в архив. В анкету включались графы: фамилия, имя, отчество, пол, возраст, национальность, родной язык, вероисповедание, образование, постоянное место жительства, семейное положение (здесь следовало привести разъяснения причин, если брак не был зарегистрирован), наличие и количество детей, профессия, занятие до революции, занятие на момент совершения самоубийства, способ совершения (в мельчайших подробностях); место и время, где произошла смерть; причины поступка с обязательным упоминанием о предшествовавших попытках; примечания и дополнения обо всех лицах, кто сообщал сведения.

В 1926 году, когда Кубяк уже год занимался вопросами самоубийств в СССР, графа «вероисповедание» была заменена на «партийность», тут-то и выяснилось неожиданное обстоятельство. Коммунистическая прослойка в среде самоубийств составляла в 1925 году как минимум 7%, а в Красной Армии и Флоте – до 15%. Цифры, для тех, кто разбирается в предмете, огромные!

Всплеск самоубийств, хотя и начался в 1925 году, на самом деле продолжался дольше, в этом Кубяк убедился лично, прослужив инструктором вплоть до мая 1930 года, после чего был арестован по статье о вредительстве и спустя три дня после вынесения приговора казнен. Через него прошли сотни конкретных фактов самоубийств, предсмертных записок и результатов обследований. Кубяк даже написал пару статей обобщающего характера, которых хватило бы на средних размеров брошюру, где высказался о мотивах самоубийств.

В половине случаев причину, побудившую уйти из жизни, выяснить, впрочем, не удавалось. Кубяку вспомнился характерный эпизод. Гагулов Иван Тихонович, тридцати двух лет, русский по национальности, атеист, кандидат в члены партии, закончивший начальную школу, проживающий вместе с женой и тремя малолетними детьми в комнате коммунальной квартиры, и работавший автомехаником, повесился ночью в мастерской, когда рабочие разошлись по домам. Предсмертной записки не оставил. Жена была настолько удивлена происшедшим – Гагулов никогда ни на что не жаловался, не пил, и не распускал руки – что не поверила в смерть мужа, пока не увидела его мертвого, и сначала хлопала его ладонями по щекам и ушам, думая, что он в отключке. Каким мотивом объяснить самоубийство Гагулова, Кубяк решительно не знал. В графе «причины суицида» в регистрационном листке стояло красноречивое «Не установлены», а далее следовали подробности опознания трупа женой.

Оставалось загадкой, из-за чего погиб Колтунов Петр Петрович, 1888 года рождения шагнувший с моста в Москву-реку через неделю после того, как устроился извозчиком на хлебозавод. Предсмертной записки, как и Гагулов, он не оставил. Семьи у него не было. Всю неделю, пока работал, Колтунов ночевал на заводском чердаке вместе с двумя другими работниками без определенного места жительства. Новоиспеченные сослуживцы Колтунова говорили, правда, что он в тот день был странный, вроде как пьяный, но медицинское освидетельствование, проведенное доктором Верхоглядовым post mortem (лат. «посмертно»), подтвердило, что утопленник, всплывший практически в том же месте, где упал в воду, был трезв как стеклышко.

У парадокса с мотивами имелась и обратная сторона. В каждом случае, где мотив читался явственно, причин самоубийства было несколько. Этот факт Кубяк неоднократно подчеркивал и в отчетах, которые он посылал во ВЦИК, и в статьях, которые он писал для внутренней партийной прессы. Читатель, если найдет их в архивах, может ознакомиться с ними и убедиться, что все, сказанное здесь, чистая правда. Имеются еще свидетельства доктора Верхоглядова, тоже, смеем надеяться, сохранившиеся в архивах. На некоторых, правда, стоит гриф «Совершенно секретно», как, например, на деле Идольского Павла Кузьмича, ответственного партийного работника, который, как было записано в деле, наложил на себя руки, поскольку на фоне болезни, ослабившей организм, подвергся влиянию непартийных элементов. Эти элементы вовлекали его в неправильные действия, одновременно спаивая. Для такого человека как Идольский, «годами жившего с партией» (здесь и далее прямые цитаты из отчета мы приводим в кавычках) такое разлучение «оказалось трагическим». Что сделалось последней каплей, заставившей нажать на курок товарища Идольского, в гражданскую воевавшего, между прочим, с Деникиным, оставалось не выясненным. Верхоглядов полагал, что к самоубийству привело систематическое пьянство, гибельный выстрел прозвучал, когда покойник  третий день находился в запое. Кубяк возражал, что идеологический мотив – первичен. Отрыв от партии и идейная пустота, образовавшаяся в результате влияния уголовных (да-да, вы не ослышались) элементов, с которыми Идольский связался, вынудили его к антисоциальному поступку.

При наличии нескольких причин, одна все же являлось основной или, как выражались любители казенного слога, доминантной. Среди мотивов самоубийств в среде партийных работников выделялись: тяжелое материальное положение; недовольство жизнью и службой; семейные неурядицы; должностные преступления; тяжелые болезни различной этиологии, по большей части нервные и венерические; романтическая подкладка; моральное разложение, пьянство, разврат и разного рода случаи супружеской неверности, которые ВКП(б) именовала почему-то «половым извращением»; травля и наплевательское отношение со стороны вышестоящих органов и их отдельных представителей.

Сотрудники политуравления Красной Армии, выполнявшие те же самые функции, что и Кубяк в Верхоглядовым, называли несколько отличные поводы, впрочем, довольно близкие по сути: нервные расстройства и переутомления; боязнь наказания за преступления, совершенные в прошлом и будущем; раскаяние и стыд за преступления на романтической почве, за которые не полагалась уголовная статья, проще говоря за измену и склонение к аборту; материальная нужда; разочарование в жизни; семейные неурядицы; недовольство службой или своей должностью; болезнь и пьянство; исключение из партии.

Если бы читатель бегло просмотрел статистику отчетов по самоубийствам, совершенных в СССР в 1920-х годах, то мог бы заметить, что для гражданских лиц характерны были самоубийства на нервной почве и от переутомления, вследствие исключения из партии и романтических разочарований, а также в результате болезней и пьянства. Красноармейцы чаще страдали от жизненного разочарования и семейных раздоров. Самоубийства по вопросу «преступления и наказания» и на фоне неурядиц на службе случались с равной частотой в обеих группах.

Как было сказано выше, и как товарищ Кубяк убедился на собственном опыте, причины самоубийства в каждом отдельном случае переплетались столь тесно, что разделить их было решительно невозможно. Тяжелое материальное положение, необходимость содержать семью и невозможность сделать это, тянули за собой нервные заболевания, а за болезнями в свой черед, как капли дождя из тучи, лилось недовольство службой и разочарование жизнью. Большевики были издерганы и измотаны, срывали зло на домочадцах, пили горькую, а те, что побогаче, проматывали жизнь в ресторанах и борделях.

Взять хотя бы случай Жабрушвили Гиви Георгиевича, члена партии, из Звенигородского уезда Московской губернии, повесившегося 9 января 1925 года на перекладине дома, где проживал с женой, ребенком и престарелой матерью. Из отчета, составленного старшим уездным милиционером, следовало, что Гиви Георгиевич, работавший в трудовой коммуне ОГПУ младшим надзирателем и получавший 48 рублей оклада, испытывал значительные материальные трудности и не мог содержать семью. Десять рублей из зарплаты уходило на аренду дома и пользование коммунальными услугами, 36 рублей в месяц – на еду семье. Оставшиеся два рубля следовало как-то разделить между баней, стиркой, купить керосин, прессу, одежду, обувь, лекарства матери, а также заплатить членские взносы в несколько общественных организаций, в которых состоял глава семьи.

В результате Жабрушвили влез в долги, которые росли от месяца к месяцу. Семилетний сын отправлен был просить милостыню, супруга, Наталья Дмитриевна под пологом ночи занималась проституцией. Гиви Георгиевич от «позорного промысла» жену не отговаривал, просил только не вдаваться в подробности.

От расстройств и непосильной работы – Жабрушвили старался брать на себя повышенную нагрузку – он в один прекрасный день надорвался, слег и пролежал две недели, после чего был уволен со службы, но, к счастью, не из партии, и лишился последних средств к существованию. Вся надежда была теперь на заработок жены и милостыню, которую довольно нерегулярно приносил сын Алексей.

Через два месяца Жабрушвили, наконец, принялся искать работу, но ничего достойного не подворачивалось. От безнадежности своего положения бывший надзиратель запил, причем деньги на водку брал у жены. В пьяном виде труднее вести поиски и совершенно логичным образом Жабрушвили работу так и не нашел.

От регулярных попоек Гиви Георгиевич опустился очень низко, его исключили из партии, жена грозила уйти к нэпману, а это сословие Жабрушвили ненавидел всей душой, сын Алексей огрызался волком на каждое обращенное к нему слово.

События предрешили фатальный исход. Самоубийца оставил записку, очень короткую, состоящую из одной многозначиельной фразы: «Сбился с пути, трудно разобраться в жизни».

Верхоглядов полагал, что во всем виновато время, которое выпало на их долю. В эмоциональных речах доктора проскальзывало недовольство властью, и Кубяк, в чьей душе жила тоска, чувствовал, что разделяет это недовольство. Идеологические ножницы резали ткань времени вкривь и вкось и воспринимались всеми крайне сложно. В гражданскую партия звала бороться с буржуями и меньшевиками, проповедовала военно-коммунистический уравнительный уклад и быт, прославляла пролетарскую бедноту. Но тут война кончилась, начальство затеяло НЭП, и буржуазия, частники, кулаки, с которыми билась революция и которых раньше мели поганой метлой, как тараканы полезли теперь во все стороны, разложили на витринах товары, открыли лавки на каждом углу, устроили товарищества и концессии по продаже чего только можно, заломили цены. Человеку, зараженному духом революции, смотреть на такое мракобесие было тошно. «За что боролись?», «Как жить в темную эпоху НЭПа?», – вопрошали самоубийцы в своих последних корреспонденциях.

Разлад между тем, за что боролись, и тем, что в итоге получилось, заставил многих задуматься, а некоторых, особенно пылких или нервных покончить с собой.

– Науке известен травматический синдром, – заявил как-то Верхоглядов и, увидев недоуменный взгляд Кубяка, пояснил. – Человек реагирует так на психологическую и физическую нагрузку от войны. Реакция, выражающаяся в душевной боли, кошмарах, бессонице, наступает чуть позже, когда опасность миновала, и затрагивает самых тонких и чувствительных.

Кубяк не слишком хорошо понял, в чем заключается травматический синдром, и не считал его причиной, достойной внимания, зато соглашался, что власть, действительно, не делает всего того, что обязана делать, не облегчает людям жизнь, а наоборот загоняет под лавку, отбирает последнее, утрамбовывает в коммуналках, бросает на произвол судьбы больных и немощных, в общем, ведет себя так, будто на народ ей наплевать.

Подавляющее большинство самоубийц, как следовало из отчетов, обитало в полуразрушенных, тотально уплотненных общежитиях и коммунальных квартирах. В них стандартно отсутствовал ремонт и уборные, в помещениях стояли грязь и сырость, вызывавшие у детей и взрослых простуду и чахотку. Некоторые, правда, жили на частных квартирах с достаточным метражом и относительно хорошими культурно-бытовыми условиями, но высокой арендной платой. Кто-то прозябал в старых кухнях и коридорах по двадцати аршин на место, другие – на чердаках, в казармах, в темных углах.

Мария Ивановна Попкова, 1903 года рождения, наложила на себя руки, из-за невозможности переносить убогость условий, в которых она существовала вместе с мужем. Три семьи, в том числе и Попковы жили в одной из комнат коммунальной квартиры на Большой Садовой улице. Комнату поделили на ячейки ширмами, спали в ванной и на полу. Самовара во всей квартире не имелось, как не было и топчанов. Что уж говорить о мебели, предметах хозяйственного обихода и декоративных украшениях! Для всего этого не нашлось места, всю полезную площадь занимали люди.

В предсмертной записке Мария Попкова написала, что устала жить 24 часа в сутки словно на вокзале. Ей душно, тошно и неприятно. Хоть криком кричи. Поэтому 12 сентября 1925 года она взяла наган, вышла в подъезд и выстрелила себе в сердце. Умерла она на следующий день в больнице, перед смертью попросив прощения у мужа. Муж Попковой, Григорий Гаврилович, застрелился 19 сентября 1925 года на том же месте, где неделю назад стрелялась его жена. Он не стал повторять ошибок Марии и направил пистолет прямо в лоб. Пуля снесла половину головы и застряла в стене, откуда ее, как ни старались, так и не смогли отковырять. Самоубийца умер на месте. Предсмертной записки он не оставил. Ответственный работник, заполнявший регистрационный лист, квалифицировал самоубийство Попкова, как имеющее романтическую подоплеку. Выходило будто молодой человек не смог пережить разлуки с горячо любимой женой.

Кубяк не был уверен в этом на сто процентов и думал, что в деле Попковых первична заевшая людей среда. Романтическая же подоплека была, к примеру, в случае Перверзева Иосифа Вениаминовича, техника из химической лаборатории, 1894 года рождения, который ушел из жизни, выпив цианистый калий, потому что жена его попала в окружение буржуазии нового типа, проще говоря, связалась с группой нэпманских женщин, жен и дочерей торговцев, и погрязла в яме обывательщины. Перверзев, пока у него были силы, сопротивлялся тлетворному влиянию буржуазного быта, впрочем, жена его в эту яму за собой не тащила, а единолично жила веселой жизнью. Иосиф Вениаминович жену любил и сильно ревновал. В листке самоубийства имелась приписка, что женщина, действительно, была красива и молода, неудивительно поэтому, что муж боялся, что ее похитит удачливый соперник.

Так и получилось. Перверзева, «ловко маневрируя своими чарами» (так было сказано в отчете), обольстила одного крупного начальника, кажется, завбазой, и сообщила мужу, что уходит от него. Иосиф Павлович не перенес удара и предпочел убить себя, чем жить покинутым. В предсмертной записке он освобождал жену от себя, пусть та будет счастлива, а он был счастлив только с нею, но раз она уходит, то что ж…

«Вот где настоящая любовная прокладка! – рассуждал Кубяк – А в истории с Попковыми никакой прокладки нет. Там должны стоять «тяжелые материальные условия», а вовсе не романтика!

Случай с Давидсон тоже нельзя было отнести к историям из личной жизни, несмотря на то, что Давидсон была женщиной, притом замужней и выстрелила в себя из-за того, что муж – Коренков издевался над ней, бил, неоднократно изменял и рассказывал направо и налево о своих похождениях. Он фактически довел Давидсон до самоубийства. Бедная девушка, издерганная учебой, измотанная жизнью в общежитии, истекающая кровью после третьего аборта, который еще неизвестно чем бы кончился, вполне возможно, что и смертью, не вынеся очередного издевательства, переполнившего чашу терпения, выскочила из квартиры, где Коренков с друзьями играл в карты и пил алкогольные напитки, и выстрелила в себя.

Взгляд Кубяка цеплялся за отчеты с романтическим подтекстом, в них иногда кипели нешуточные страсти. Верхоглядов же по долгу службы или в результате профессиональной деформации, возраста он был солидного, выделял листки с причинами медицинского характера.

Однажды доктор участвовал в партийно-врачебной комиссии, сформированной в Нижегородском губкоме, и вынес из работы массу полезной информации.

Комиссия выясняла состояние здоровья большевиков. Как оказалось, в Нижнем Новгороде почти полностью отсутствовал здоровые коммунисты, причем заболевания, которыми страдала партийная ячека, группировались согласно уровню выполняемой работы. Об этом курьезном феномене в сдвоенном ноябрьско-декабрьском номере за 1925 год «Известий ЦК ВКП(Б)» Верхоглядовым была написана довольно большая заметка. Желающих приглашаем ознакомиться с нею лично.

Главная закономерность заключалась в том, что чем выше по должности был партийный работник, тем чаще у него отмечались неврастения и туберкулез. Работники губмасштаба почти поголовно страдали нервными заболеваниями и чахоткой, уездные болели ими не так часто, но все равно в значительной степени, тогда как рядовые коммунисты в основном страдали ревматизмом, малокровием и стенокардией.

Революционная работа и связанная с нею биопсихологическая нагрузка негативно влияла на здоровье партийных работников. Отчего так происходило? – ставил вопрос ребром Верхоглядов в своей заметке. Было над чем задуматься!

Изнемогающие от возложенного на них партией непосильного бремени, мучившееся от бессоницы и ночных кошмаров, падавшие в обморок от малейшего усилия – таков был совокупный портрет большевика 1920-х годов.

Телятьев Ибрагим Ибрагимович, секретарь уездного парткома работал по пятнадцать часов в день, без выходных и регулярно ночевал на рабочем месте. Через две недели такой гонки, он, вставая из-за стола, заваленного бумагами, потерял сознание, был уложен на печь, где пролежал целые сутки, еле подавая признаки жизни. Встав на ноги, он тут же снова сел за стол и принялся писать какой-то отчет или заполнять ведомость, попросив товарищей его не беспокоить. Так он просидел ночь. Утром Телятьева нашли висящим в петле. Предсмертная записка, нацарапанная на клочке конторской бумаги, гласила: «Не могу больше, не серчайте, граждане…».

Телятьеву было сорок два года, возраст зрелости, случай, следовательно, был классическим подвидом нервного истощения. Чаще встречалась, однако, неврастения свежая, молодая, косившая двадцатилетних. Были среди них и те, кто разочаровался в новом строе и большевистской партии. Их самоубийства означали возмущение, отказ подчиняться, бунт, крамолу.

Лобков Михаил Васильевич, молодой коммунист, недовольный советской властью, решил покончить собой способом совершенно неоригинальным – он повесился в подъезде дома в Орликовом переулке, где проживал с беспартийной гражданкой Фатиной, девятнадцати лет. Нетипичной была предсмертная записка. Вместо того чтобы черкнуть пару строк на листке, вырванном из тетради, и оставить листок там, где его обнаружат родственники, как это делало подавляющее большинство суицидентов, Лобков отправил пространное письмо в редакцию газеты «Гудок», где изложил мотивы, по которым он решился на отчаянный шаг.

Приведем здесь выдержки из лобковского письма, которое, как читатель мог догадаться, опубликовано не было, несмотря на то, что отправитель просил, чтобы его обнародовали. Были ли шанс у Михаила Васильевича? Вряд ли. По крайней мере сотрудник отдела читательской почты «Гудка» и особист из ОГПУ, которому было передано письмо, ознакомились с предсмертным текстом Лобкова, а кроме них его прочли Кубяк с Верхоглядовым, так что в какой-то мере желание отправителя сбылось.

«Может ли быть осуществлен коммунизм, то есть равная или почти равная жизнь для всех граждан? – задавался вопросом Лобков в самых первых строчках, и сам же отвечал, – Да, может осуществиться коммунизм. Только для этого всем идейным коммунистам, в том числе и народным комиссарам, не надо быть новыми современными партократами, то есть не выделяться благодаря своему образованию и умственному развитию от простых рядовых рабочих и крестьян, как отделялись первые партократы от первобытных коммунаров, то есть не получать в месяц 192 рубля, не только тогда, когда был голод в Поволжье и умирали люди с голоду, но и сейчас, а никогда не выделиться от массы».

По поводу того, кого Лобков считает партократами, у Кубяка с Верхоглядовым вышел спор. Кубяк считал, что партократы, коих Лобков называет «первыми», – это умерший два года назад Ленин, а вместе с ним Троцкий, Дзержинский – этот умрет через полтора месяца от описываемого в настоящем рассказе момента и соратники устроят ему пышные похороны, прозванные в народе шабашем – Зиновьев, Каменев и, возможно, Калинин. Доктор возражал, что под партократами Лобков подразумевает первых патриархов – Авраама, Еноха и Ноя, просто ошибся в написании. Первобытными коммунарами доктор предлагал считать еврейский народ, родоначальниками которых и являлись вышеозначенные праотцы.

«Я не могу подробней выразить все мысли, – рассуждал дальше Михаил Лобков, – потому голодный безработный во вшах, словом, завидую недавно удавившемуся поэту Есенину и быть может встречусь с Есениным раньше, чем с красой природы – весной. Может быть, мне и жизни остается еще одна неделя, но все-таки я, любя трудовое крестьянство и простых рабочих, скажу за всех. Каждый рабочий и крестьянин чувствует, что можно жизнь лучше устроить, чем она есть, то-есть, представить полную свободу слова. Ведь от слов как бы они не были грубы коммунистам не больно, а если больно, то я скажу так: не слышать их еще хуже. Потому что истинные настроения рабочими не обнаруживаются, так как каждый боится сказать или писать Советской власти чем он ею недоволен, этой своей властью. И чувствует в смысле свободы слова и печати также тяжко как при царе, то есть если скажешь против власти правду, выразишь свои недовольства и обиды, то будешь объявлен изменником дела революции. Раньше сажали за свободу слова революционеров, теперь революционеры сажают простой народ. Если я сумею избежать участи Есенина, то постепенно буду, несмотря на вши, на голод и прочее говорить правду».

Сумбурный текст свидетельствовал о том, что писавший находился в растрепанных чувствах, а может принял рюмку для успокоения. Как бы то ни было, незавидная участь крестьянского поэта Есенина все-таки постигла первобытного коммунара Лобкова.

– Массовое насилие 1918 года, к которому прибегали большевики – вот корень зла. Ведь как они смотрели на мораль? Примитивно! Право на жизнь? К черту. Право убивать – оно им было нужно! В том числе и право убивать себя. И вот, пожалуйста, имеем, что имеем, – говорил Верхоглядов.

Чистейшая правда! Навык убивать, полученный красными в 1918 и закрепленный в последующие годы, в момент затишья, который совпал с НЭПом, неизбежно приводил к депрессиям и самоубийствам. Смерть сделалась вещью обыденной, заурядной. И убивать себя стало так же привычно, как убивали других несколько лет назад. К примеру, помощник командира Ванеев, бивший Врангеля в Крыму, вырезавший не одну казачью станицу и страдавший тем, что сегодня называют депрессией на фоне посттравматического расстройства, осложненной алкогольной зависимостью, в один прекрасный день построил шеренгой взвод красноармейцев, скомандовал «Внимание!» и, когда все глаза уставились на него, вытащил из кобуры пистолет и выстрелил в себя.

Артиллерийский техник Семен Германович Франк страдал вялотекущей неврастенией, его грызла тоска, как он частенько говорил товарищам «за все ненормальности в чáсти». Руководящая группа работников прямо на глазах у рядового состава в течение трех лет занималась пьянством, кутежом, картежничеством, растратой государственных денег, склонением к проституции сотрудниц разных учреждений и, по мнению Франка, дискредитировала таким образом партию. Круговая порука, которой были связаны многие в части, где служил Франк, довела его до ручки, и он пустил пулю в лоб.

Реальное и идеальное так часто не совпадало в сознании советских граждан, что они в буквальном смысле слова чувствовали себя потерянными, оказавшимися словно на другой планете. Настоящая жизнь осталась там, где свистели пули и сверкали шашки, ныне же наступило беспросветное, безрадостное существование.

В 1928 году Алексей Толстой написал рассказ «Гадюка», где точно передал чувство беспомощности, оторванности от мира, пошлости жизни на гражданке, сформировавшееся у тех, кто прошел войны и революции, кто в 22 года, как героиня рассказа, умирал три раза, но каждый раз воскресал. Для чего? Для жизни в тесной коммуналке, обмена сплетнями и ожидания нового мира, который никогда не наступит?

Развязка «Гадюки» закономерна, Ольга Вячеславовна, «стерва с взведенным курком» всю свою сознательную жизнь шла к этой трагедии. Из вихря гражданской войны она вынесла только одно – умение убивать. Как такому человеку ужиться с самим собой и окружающими в мирной жизни? Роковая ошибка, в которой выразились вся боль, все чувства, сдерживаемые много лет, отняла у нее последние силы, довела до ручки. Иного способа решать проблемы как с помощью револьверчика, висящего над кроватью, у девушки не нашлось.

Подопечные Кубяка и Верхоглядова направляли револьверчики себе в грудь, Ольга Вячеславовна выстрелила в другого. Кто знает, возможно потом она покончит и с собой…

Много самоубийц было среди исключенных из партии. Каждый десятый уходил из жизни по этой причине.

Комсомолец Шурпа работал на селе и был снят с должности секретарем райкома, который посчитал, что тот не соответствует своему назначению. Лишенный средств к существованию Шурпа попал в тяжелую нужду и, по словам знакомых, голодал и вынужден был побираться. Перед самоубийством Шурпа был в Москве и, вернувшись в село, рассказывал товарищам-комсомольцам, цитата: «мы, мол, голодаем, а там с жиру бесятся». Однажды вечером, Шурпа взял винтовку, пошел на могилу Макарова, своего друга по военным годам, и там застрелился. Записки он не оставил. Вероятно, думал Кубяк, изучая дело Шурпы, он и к Макарову, верному борцу, пошел, чтобы пожаловаться на несправедливую сытую жизнь в столице, а там, не вынеся страданий, решил, что жить ему долее незачем.

Почти о том же писал в двух предсмертных письмах: к заворгу укома и в обком, уездный военком Мордюков, перерезавший себе вены в феврале 1925 года. У него сильно нуждались родители и Мордюков, несмотря на занимаемый пост, не мог обеспечить их необходимыми вещами. В письме Мордюков сообщал, что у него «пожалуй, неврастения и усталость в работе», отношение к нему, как к члену партии и как к военкому – «ненормальное», его не звали «ни на одно заседание оргколлегии укома и фракционное заседание уисполкома», и по этой причине он чуствовал себя невостребованным и «выключенным из политизированной повседневности».

Впрочем, включенность в политизированную повседневность приводила к самоубийствам не реже, чем выключенность из нее. Обязательное участие в разного рода заседаниях, совещаниях, планерках, пленэрах, летучках, собраниях перегружало коммунистов, сжигало дотла на работе.

Обследование производственной ячейки трамвайного депо, секретарь которой Баграмян покончил с собой, бросившись под трамвай, выявило, что Баграмян выполнял девять (!) следующих обязанностей. Он был секретарем ячейки, членом райкома, губкома, горсовета, фракции учпрофсожа, производственной комиссии, правления клуба, месткома и парткором. В течение одного только марта месяца Баграмян участвовал в 49 собраниях и совещаниях по 25 отраслям работы. На всю эту активность у него ушло свыше 150 часов или 18 рабочих дней, причем каждый рабочий день превышал пять часов. В бюджет времени не включались три поездки в подшефную волость, на которые секретарь ячейки потратил 78 часов.

Верхоглядов уверял, что того же рода картина была в Красной Армии.

– Вечером все сидят по Ленуголкам. Иной раз до 12 ночи сидят. А командный состав работает с превышением всех физиологических норм. По 14-15 часов каждый день. А спать и есть когда? А семейная жизнь? А следить за текущей прессой?!

Отдельную строчку в перечне мотивов занимало «преступление и наказание», то есть все связанное с должностными преступлениями, злоупотреблениями властью, проще говоря взяточничеством и казнокрадством.

Самоубийство, как мера избежать наказания, сплошь и рядом было совершенно несопоставимо с тем преступлением, которое совершалось. Однако же советские суды, как мы помним, гуманностью не отличались, и вполне могли, что называется, «впаять» по полной. Комсомолец Кессон покончил с собой, потеряв секретный пакет. Не стал дожидаться ни приговора суда, ни даже самого суда, не узнал даже мнения вышестоящего начальства о совершенном «преступлении». Красноармеец Плужников заснул на посту, а когда это выяснилось, и помком принялся распекать его, то выхватил револьвер и застрелился.

Модные в то время аресты за малейшую провинность, курс на поднятие дисциплины, объявленный партией, негибкость начальства, сделали обстановку в партийных органах тяжелой для работы и стали новым фактором психологического давления. Страх наказания был непосильной ношей, под тяжестью которой изнемогала покалеченная психика большевиков и красноармейцев. Самые ответственные и требовательные к себе могли покончить с жизнью, даже если за ними не было вообще никаких преступлений. Так было в случае с Падчим Иваном Федоровичем, секретарем ячейки кавалерийской школы. Суицидент был уверен, что из-за него ослабла партийная работа и сократилась партийная демократия. От невыносимых мук совести, чувствуя себя последним негодяем, Падчий повесился, за что впоследствии был раскритикован на партсобрании, которое постановило, что основной причиной самоубийства члена ВКП(б) Падчего была его партийная невыдержанность и неустойчивость, а также болезненное психическое состояние.

В ходе собрания выяснились между прочим интересные моменты. Председательствовал назначенный на место умершего секретаря Мациевский. Он-то и озвучил официальную версию, спущенную в качестве методички с самого верха.

– Самоубийство Падчего, – распинался Мациевский, – показывает, каким малодушным большевиком он был. Коммунист не может стреляться, а если он стреляется, то он не есть коммунист, потому что коммунист должен бесстрашным бойцом во всех трудных моментах.

Зал загудел, послышались крики протеста. Стали подниматься голоса, с требованиями обсудить происшествие.

– Обсуждать тут нечего, – грохотал Мациевский, – партия осуждает факт самоубийства, двух мнений на этот счет быть не может.

Собравшиеся продолжали шуметь, и секретарь ячейки поспешил добавить:

– Смириться можно с тем, когда товарищ погибает в бою, когда его убивают враги. А что Падчий? Неправильной смертью умер, бессмысленной…

– А ты про похороны скажи, – выкрикнул кто-то.

Лицо секретаря ячейки вспыхнуло, словно костер в ночи, ярко погорело минуту и угасло.

Несмотря на то, что все, как один осудили смерть Падчего – Мациевский лично спросил каждого и от каждого получил однозначный ответ: «Осуждаю» – на похороны явились многие, работники школы помогали родственникам самоубийцы, собирали для них деньги, а курсант Оловянников выступил на кладбище с проникновенной речью, после которой вдова расплакалась пуще прежнего.

– А что про них говорить, – угрюмо ответил Мациевский и хотел было сменить тему, обсудить материальные вопросы и образование Киргизской АССР, последовавшее 21 апреля 1926 года, несомненно важный для кавшколы вопрос, но тут слово взял Оловянников, ненавистный Мациевскому с той самой надгробной речи.

Оловянников говорил долго, суть его выступления, записанной в листке самоубийства твердым подчерком сотрудника ОГПу, которому, надо думать, секретарь ячейки поведал обо всех безобразиях, творившихся во время собрания, заключалась в следующем. Падчий похоронен как собака, тогда как он, Оловянников, знает случаи, когда на похоронах ответственных работников и даже руководителей, покончивших самоубийством, произносили речи вожди. Упоминался Ю. Х. Лутовинов, правда, неясно в каком контексте.

Пока работали с архивами, Кубяк и Верхоглядов много и подолгу обсуждали разные точки зрения на суицид, сами вставая то на одну, то на другую сторону, пока, наконец, не заключили, что самоубийство как факт и феномен является симптомом общественного неблагополучия. Мысль крамольная в стране, строящей социализм. Оба старались не высказывать ее, но она все равно проступала в каждом известном случае самоубийства, в каждой судьбе, оборвавшейся рано и трагически.

Еще один вопрос занимал их. Как расценивать суицид на личностном уровне? Как отсутствие силы воли, неспособность нести ответственность за свою жизнь, или, напротив, как безусловное наличие этой самой воли, которая вызывает у покушающегося решительное действие, всегда на что-то обоснованное? Для ухода из жизни, нужны стальные нервы.

Мы же, дорогой читатель, с высоты нашего времени, изучая мотивы кончавших с жизнью красноармейцев и партийцев, можем взглянуть на советское общество 1920-х годов с новой, неожиданной точки зрения, понять, хотя бы отчасти, специфические черты этого исторического времени. Рассмотреть жизнь отдельного простого человека, волею судьбы оказавшегося гражданином СССР.

Коммунистический суицид 1920-х был вызван двумя противоположными по своей сути факторами: мировоззренческим и бытовым; идеальным и материальным.

Новая экономическая политика, просуществовавшая недолгое время, но в 1925 году набиравшая обороты, насаждалась столь же категорически, как и прежний военный коммунизм. Идея НЭПа была диаметрально противоположна идее мировой революции, с которой красные вожди носились, как дурак с писаной торбой. Ее последние глухие отзвуки еще слышались в наэлектризованном до предела пространстве советского государства, еще хранились в памяти заветы Ильича, умершего год назад, то ли от инсульта, то ли от последствий сифилиса, еще горели сердца пламенем гражданской войны.

Страна переживала жесточайший духовный кризис. Символ веры был заменен на полную свою противоположность. Партию трясло как в лихорадке, силы ее были нарушены, что повлекло за собой всплеск большевистского суицида.

Духовная катастрофа усугублялась бедственным экономическим положением. Страна жила в глубокой нищете, в условиях скотских, в отсутствии базовых, необходимых для жизни вещей. В безнадежности выхода из бедности. Впрочем, НЭП подарил призрачную надежду на лучшее будущее, но власть почти тотчас же отобрала ее.

Революционеры оказались зависимы от новой буржуазии, продававшей хлеб, керосин и сапоги по заоблачным ценам. Стрелять из нагана и бить морду обидчикам было нельзя, теперь за это грозил срок или расстрел, зло вымещали на ком-то или чем-то не столь «опасном», в конце концов на себе самом.

Самоубийство как протест, как выход из безвыходной ситуации, как лекарство от депрессии, становилось одним из возможных решений.

По мотивам статьи В. С. Тяжельниковой «Самоубийства коммунистов в 1920-е годы»

Письмо бывшего завмага Данилова товарищу Сталину

1 декабря 1951 года.

Дорогой, Иосиф Виссарионович!

Пишет к Вам Данилов Захар Петрович, бывший заведующий магазина из Зайковского райпотребсоюза. Существующее положение в нашей системе потребительской кооперации и в целом по Свердловской области вынуждает меня обратиться к вам с информацией и просьбой. Информировать хочу о  сложившейся ситуации, а просить о содействии и помощи. Умоляю выслушать меня до конца и по возможности принять меры, в том числе, если потребуется, самые суровые.

В течение долгого времени я верой и правдой служил социалистическому государству. Когда стране нужны были мои руки, я без промедления предоставлял их ей, если требовались мозги – я тоже был в первых рядах. Теперь я хочу сообщить партии и Вам, дорогой Иосиф Виссарионович, как претворяются, в кавычках конечно же, священные ленинские заветы в нашей Свердловской области. Постараюсь использовать для этого все свое красноречие, коего, уверяю Вас, у меня предостаточно.

Прежде чем перейти к делу, хотелось бы поблагодарить за те великие дела, совершенные Вами на благо советского народа. Тяжелую ношу приняли Вы, товарищ Сталин, в годы Великой Отечественной войны, Вы спасли нашу страну от врага, но от надвигающейся старости Вы, увы, спастись не можете. Эта мысль засела в моем мозгу так глубоко, что ничем не вытравишь. Миллионы людей на планете с удовольствием бы пожертвовали жизнью, чтобы продлить Вашу жизнь на сорок, пятьдесят, шестьдесят лет. Но к сожалению, медицинская наука пока не располагает механизмами для удлинения человеческого существования.

Утрата мирового авторитета в вашем лице, дорогой Иосиф Виссарионович, будет серьезнее, чем утрата половины населения планеты, ведь Вы столько сделали для дела мира, для всего человечества. Осознав этот факт, я решил во что бы то ни стало, найти средство, способное продлить Вашу жизнь. Ведь люди, подобные Вам, рождаются раз в тысячу лет!

Я долго мучился вопросом, изучал различную медицинскую литературу, и пришел к выводу, что искать продлевающее жизнь снадобье следует среди народных средств. В одной книге я прочел, что древнегреческий математик Пифагор советовал в качестве эликсира долголетия мёд. Рекомендация Пифагора показалась мне обоснованной. Сам лично знаю человека, дожившего до 102 лет. Это Мурашов Иван Трофимович, жил он в Бичурском, это недалеко от Зайково. Сколько его помню, Иван Трофимович занимался пчеловодством, пасеку устроил прямо во дворе. Всю жизнь на свежем воздухе, мед употреблял ежедневно и дожил вот до ста годов. И еще дольше бы жил Мурашов, да отравился грибами. Как выяснилось, в грибах Мурашов не так хорошо разбирался, как в пчелах, и скорее всего перепутал боровик с горчаком или сатанинским грибом. Но то к делу отношения не имеет, факт грибов приведен для наглядной иллюстрации.

По моему мнению, необходимо создать совещательную группу из ученых, и пусть они выяснят, пыльца каких растений обладает наибольшим эффектом омоложения. Однако, экспериментировать на Вас категорически не следует по понятным причинам. Для подобных целей необходимо набрать подопытных людей, возраст и здоровье которых походили бы на Ваши, и тренироваться сначала на них. И только потом, при получении положительных результатов, применять их к Вам, без риска повредить Вашему здоровью.

Надеюсь, что все вышесказанное уверит вас в тех теплых чувствах, которые я испытываю к вам, дорогой Иосиф Виссарионович!

Прежде чем писать свое письмо, я много передумал: строчки эти – есть результат моих душевных волнений и  страданий.

Я так думаю, что невозможно жить, когда не решен самый главный вопрос, который и составляет содержание жизни.

Всю жизнь я жил, чтобы помогать советской стране бороться за счастливое будущее.

Родители мои были крестьяне-середняки из Пермской губернии. В годы Гражданской войны они не раздумывая поддержали Красную Армию, поскольку осознавали слабость и бесперспективность буржуазных догматов, насаждавшихся интервентами, которые притворялись нашими союзниками, и белогвардейцами. Я окончил бухгалтерские курсы, работал счетоводом в сельскохозяйственной артели. В войну трудился на Уралмаше, а также выполнял поручения партии в области бухгалтерской и агитационной работы. В 1946 году вернулся в Зайково, и был назначен заведующим магазина, тут-то все и началось.

Вот уже несколько лет против меня ведется травля из-за того, что я выступал против вредных явлений, прорастающих сорняками в области районной потребительской кооперации. Трудность моего положения осложняется тем, что местное руководство не в состоянии создать коммунистический порядок и необходимые условия для нормальной работы.

Дело все в том, что председатель Зайковского райисполкома, товарищ И. Капустин находился и находится в тесных отношениях родства и доверия с бывшим заведующим Верхне-Тавдинской перевалочной базы Т. Бубновым и председателем Усениновского сельпо Ленского райпотребсоюза товарищем Ф. Шишкиным, которые вместе со своими знакомыми в интересах личной выгоды извращенно осуществляют указания партии по хозяйственным вопросам, ведут борьбу против справедливой критики и самокритики и, применяя профессиональную демагогию, скрывают от народа и партии свою в недавнем прошлом профашистскую деятельность.

Мне уже минуло пятьдесят лет. Молодость моя прошла в буржуазной России, где я слабо и бесперспективно жил, не понимая, зачем и кому я нужен. Советский строй, который установила Великая Октябрьская социалистическая революция, открыл передо мной новый светлый путь. Я понял, что должен учиться и делом показать свою волю, стать достойным членом коммунистического общества. Годы войны дали моей личности новое качество. Я вам больше скажу, раз уж пишу это письмо, которое останется в архиве и попадет на глаза всем работникам Кремля, я считаю, что я сложился и существую как советский человек исключительно благодаря мудрому руководству партии, особенно после того как Вы встали у руля.

Но после войны в Зайковском районе условия для честной хозяйственной работы стали сопряжены с большими трудностями. Уже упоминавшиеся выше Бубнов и Шишкин, под водительством председателя Капустина вместо светлого будущего, куда звало их руководство страны,  пошли по пути личной карьеры. Завбазы Бубнов использовал у себя на ответственных постах дельцов с темным прошлым, неизвестно откуда взявшихся в тылу. Верхне-Тавдинская база превратилась в место, где совершались хищения и процветало систематическое пьянство.

Из кассовой наличности огромные суммы использовались для незаконного обогащения руководящих работников базы и их родственников. Тов. Бубнов, прикрываясь ошибками перерасчета, положил к себе в карман несколько сот тысяч рублей. Бухгалтерский учет на базе и в Усениновском сельпо категорически запущен, подбор кадров поставлен неудовлетворительно: на работу принимаются ранее судимые личности. Но когда я в 1946 и 1947 годах на партийных совещаниях выступил против фактов вредительства в райпотребкооперации, то председатель Капустин вместе с Шишкиным стали на меня всячески воздействовать, пустили в ход лесть и угрозы, а когда и это не помогло, организовали против меня общественную критику и подрывную работу.

Когда товарищ Бубнов в истекшем периоде был разоблачен как расхититель и был вынужден уйти с поста заведующего, Капустин поручился за него, уверяя, что больше этого не повторится и упирая, что весь, мол, финансовый ущерб Бубновым возмещен, после чего устроил его кассиром в Тюльгашинское сельпо, подальше, так сказать, от места преступления. Чтобы Бубнов не мозолил глаза бывшим своим сослуживцам, которых он бессовестно ограбил, а в их лице и весь советский народ.

Новый завбазы товарищ Косенко скрыл и спрятал все противозаконное, что там творилось, и сам, по примеру своего предшественника, непорядочно обогащался за счет кассы. А райисполком продолжал враждебно относится к честным советским работникам, в том числе и ко мне. В 1948 году по рекомендации товарища Капустина на должность заведующего столовой в Зайковском райпотребсоюзе был назначен некий Юрновский, которого через некоторое время после этого органы госбезопасности арестовали как врага народа. Потом выяснилось, что Юрновский уже провел пять лет в тюрьме за антиобщественную деятельность. Вот какие личности пользуются благосклонностью тов. Капустина!

В марте 1948 года я написал письмо о нездоровых явлениях в сфере райпотребкооперации Зайковского района председателю Свердловского облисполкома тов. Г. С. Ситникову.

В декабре того же года меня вызвал к себе тов. Капустин и велел взять с собой копию моего письма тов. Ситникову. Надо было идти. Я бросил все дела и пошел. С письмом. Когда я вошел в помещение, где заседает председатель райисполкома, то встретил там Шишкина, Бубнова и еще одного человека, представившегося товарищем Ивановым и попросившим не обращать на него внимания. У Шишкина и Бубнова были масленые лица, из чего я понял, что сегодня будут «чистить». Скорее всего меня, кого же еще? Ошибся. Как таковой «чистки» не было. Была прилюдная казнь. Бросилось еще в глаза, что из области на мою экзекуцию ни одной живой души не явилось. Приказным тоном Капустин предложил мне зачитать копию моего письма вслух. В результате содержание письма стало известно тем, чью вредительскую деятельность я изобличал. Такая гадость.

Остается невыясненным, как тов. Капустин узнал о факте моего письма в облисполком. Я не говорил о нем ни единой собаке. Отнес на почту, отправил заказным и молчок. Вот Вам загадка!

На следующий день тов. Капустин сообщил мне, что рассказал о письме другим товарищам из партии. Я полагаю, он куражился подобным образом потому, что незадолго до этого тов. Ситников был освобожден от должности председателя облисполкома и место занял тов. К. К. Николаев. Не удивлюсь, если тов. Капустина каким-то образом связан с новым председателем, поэтому позволил себе столь отчаянную смелость, которую раньше, при Ситникове позволить не мог.

После зачитывания моего письма, тов. Иванов, на которого я не должен был обращать внимания, неожиданно подошел ко мне и пообещал дать указание, чтобы вопросы из письма были обсуждены на партсобрании и по ним было бы вынесено принципиальное коммунистическое решение. Ничего из этого сделано не было. Тов. Иванова с тех пор я на партсобраниях не встречал. Может статься, что к партии он не имеет никакого отношения. Партбилет он мне не показывал, а спросить я не подумал. Да и вообще внешность его произвела на меня странное впечатление. Выглядел он как человек не внушающий политического доверия. Больше я его не видел. Однажды только, это было в январе 1949 года, когда я шел с работы домой, на узкой тропе со мной повстречался человек, который толкнул меня плечом и, не извинившись, прошел мимо. Мне показалось, что это был тов. Иванов, но поручится не могу.

После этого тов. Капустин и Шишкин, к которым присоединился и тов. А. Яковлев, назначенный на место Юрновского, затеяли против меня травлю, которая продолжается до настоящего времени.

В мае 1950 года в повестку закрытого партийного собрания первичной парторганизации Зайковского района было намечено обсуждение постановления «О мерах подъема сельского хозяйства», принятого на февральском пленуме ЦК ВКП(б) 1947 года, на деле же обсуждали «мое поведение». О постановлении пленума не было сказано ни слова. По предложению тов. Капустина в повестку был принят мой частный вопрос. В течение двух дней меня буквально допрашивали относительного моего позапрошлогоднего письма товарищу Ситникову. Казалось бы, после такого хоть кто-либо должен был объявиться из облисполкома. Никого! В конце собрания единогласно постановили – объявить мне строгий выговор с предупреждением «за близкие отношения с кулацко-капиталистическими элементами». Кроме как вопиющей нелепостью я все это безобразие, включая и партсобрание, назвать не могу.

Правда, я действительно был знаком с Н. Андроновым, арестованным еще в 1935 году за хищение социалистической собственности по закону «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» от 7 августа 1932 года, принятого по личной, Вашей инициативе, товарищ Сталин. Закон, безусловно, важный и нужный, укрепивший основы нашего общества и сделавший социалистическую собственность священной и неприкосновенной. Товарищ Андронов работал в нашей местной артели «Гвоздарь», где случайно и по недосмотру присвоил себе два десятка гвоздей, после чего был осужден по закону от седьмого-восьмого и отсидел три года. Я виноват в том, что не сумел разоблачить его и взял на работу продавцом в магазин, заведующим которого до недавнего времени являлся. Однако, на основании этого просчета с тов. Андроновым обвинять меня в связи с кулацко-капиталистическим элементом это уж слишком даже для Зайковской партячейки. Газеты я читаю свободно, книги трудные – чуть менее свободно, а обыкновенные – читаю запросто и понимаю разницу между кулаками-капиталистами и расхитителями социалистической собственности. И в марксизме-ленинизме за время состояния в партии насобачился, знаю, что кулаков мы еще в 1937 году ликвидировали как класс.

С чем я остался после того памятного партсобрания? С чувством горечи и недоумения. Речь, которую я произнес в свою защиту, выслушали без интереса и во внимание, конечно, не приняли. Я изнурился, охрип, а тов. Капустин и его прихлебатели всю дорогу, пока шло заседание, играли со мною в «торжество Фемиды».

Вы уж простите меня, но при всей скромности, я утверждаю, что если по отношению ко мне можно выдвигать обвинения в формализме, а моих родственников клеймить подкулачниками, то кто-то тут не в себе: или я, или тов. Капустин. Я еще тогда хотел предложить написать коллективное письмо лично вам, товарищ Сталин, с просьбой разобраться в сложившейся ситуации, но потом подумал, что наверняка у вас нет времени заниматься подобной ерундой. Столько великих дел требуют немедленного Вашего внимания. Однако, невыносимость моего положения, вынудила меня побеспокоить Вас. В моей человеческой судьбе Ваш ответ имеет немаловажное значение. Он мне нужен как вода и воздух, так как я хочу работать и служить партии, а верхушка Зайковской райпотребкооперации этому препятствует.

Наложенное на меня партийное взыскание жгло меня каленым железом от своей несправедливости. Особенно, когда после собрания заведующий райзаготконторой и по совместительству секретарь нашей парторганизации тов. Прянишников подошел ко мне и рассказал, как его и других перед собранием натаскивали. Ближайший друг тов. Капустина, тов. Аллен заявил ему, что Данилов, то есть я, должен быть уничтожен за письмо, которое он послал товарищу Ситникову, и если кто не согласен с этим, то пусть на собрание не является. Вот они и уничтожали. Чуть было не погубили меня! Дальше было не легче.

Через месяц в магазин ко мне пришла внеплановая ревизия и нашла недостачу в 4279 рублей и 54 копейки, после чего с должности завмага меня уволили. Товарищ Капустин разрешил возместить ущерб и пообещал не давать делу хода, объясняя это тем, что состоящих в партии нельзя судить как мелких жуликов, каковым, по его мнению, я и являюсь. «Мелкий жулик и подсадная утка», – бросил тов. Капустин мне в лицо и сплюнул на пол. Такой ли уж это пустяк, товарищ Сталин, обозвать человека уткой и плеваться при этом, словно ты не в помещении находишься, а на бульваре гуляешь?

Мне очень бы хотелось оформить письменно свои впечатления от сношений с тов. Капустиным. и отправить их новому председателю облисполкома тов. Николаеву, но я боюсь, не будет ли мое письмо неверно истолковано и не верней ли будет писать в комиссариат государственной безопасности Свердловской области, его начальнику товарищу Н. В. Суркову? У меня много что есть рассказать компетентным органам. Но боюсь поторопившись, не сделать хуже. Не хотелось бы. Как бы Вы поступили на моем месте товарищ Сталин? Сделаю, как Вы скажете!

С тех пор как меня уволили, я продолжаю работать, но высоким заработком похвастаться не могу. На руководящие должности меня не принимают – тов. Капустин раструбил по всему свету о моей так называемой недостаче – приходится перебиваться случайной физически трудной работой. Мне, человеку с умственной специальностью, делать это крайне тяжело. Здоровье подорвано, существование отягощено долгами, семейная жизнь – у меня супруга и дочь полуинвалид – пришла в полное расстройство.

В октябре прошлого года мне пришлось лечиться в санатории. В течение этого времени тов. Капустин и тов. Аллен распускали слухи для опошленного, извращенного толкования моей прошлой работы в магазине и в партии. По городам и весям Зайковского района они болтали обо мне всякую чушь. Договорились до того, что обвинили меня в безыдейности и формализме, а также в непролетарском происхождении. Дескать мой отец был подкулачником, сестра с братом сидели в тюрьме, а тесть служил у Колчака.

Со всей ответственностью, товарищ Сталин, заявляю, что сказанное Капустиным и Алленом самая наглая ложь и провокация!

У меня есть кое-какие выходы, я проверил по первоисточникам, насколько идеологически чисты были родственники тов. Капустина, а заодно и тов. Аллена. Мне открылась душераздирающая картина! Оказывается, председатель Капустин происходит из самой что ни на есть вредной, антинародной и контрреволюционной среды. Его отец до революции был старостой купеческой управы, а сынок, убоявшись советской власти, сменил фамилию, обманом втерся в доверие и таким же обманом получил председательскую должность. И этот купчина толстопузый обвиняет меня, сына середняка в формализме? Не слишком ли он о себе возомнил? С другой стороны, брань не дым – глаза не ест, обвиняй в чем угодно, зачем же с работы гнать?

Теперь товарищ Аллен. С ним история намного интересней. Во-первых, пусть кто-нибудь объяснит мне, как человек с немецкой фамилией, отец и мать которого чистопородные немцы, смог затесаться в ряды Красной Армии. И, во-вторых, пусть этот кто-то скажет еще, как человека с такой биографией допустили на фронт, командовать отрядом?

Мне удалось разговорить тов. Б. Васюкина, бывшего сослуживца Аллена еще по тем временам, когда тот работал в колхозе. После двух стаканов водки, которые тов. Васюкин выпил не закусывая, он сообщил мне, что Аллен, придя с войны, в беседах с ним злостно и дерзко отзывался о советском народе, обзывая солдат, которыми он командовал, всякими ругательными словами – разбойниками, свиньями, изнасилователями несовершеннолетних и прочей непечатной руганью.

Надо быть совершенно слепым или абсолютно глупым, или в корне непорядочным человеком, чтобы не уразуметь на чью мельницу льет воду тов. Аллен. О таких вредных речах давно следовало сообщить, куда следует. Впрочем, видя с какой охотой Васюкин поглощал водку, я понял, что у него напрочь потеряна ориентация. И здоровое чутье, как оно пропадает у собак, которые заражены бешенством. В сущности, по нему видно, что дело его конченное и долго он не протянет. Кстати, еще он сообщил, что мать Аллена долгое время жила в Лондоне и происхождение у нее кулацко-бандитское, конкретнее он рассказать затруднился.

Как можно понять, этих двух людей связывает единство сомнительного происхождения и общность интересов в настоящее время. На первом месте у них – не интересы партии, и советский народ они не любят. А любят красивую жизнь и большие доходы. И личным врагом для них делается каждый, кто смеет выступить против их шкурного, карьерного интереса. Они обманывают партию, товарищ Сталин, лгут народу и Вам.

В 1937 году на Урале была раскрыта и обезврежена контрреволюционная фашистская террористическо-повстанческая организация церковников, куда входили бывшие меньшевики и эсеры. Но вместо них стали возникать другие не менее антипартийные группы приспособленцев. Во главе Зайковской группы правых уклонистов, возникшей вполне вероятно уже давно, стоит явный агент политики Уолл-стрита Г. Аллен.

Совсем недавно выяснилось, что затронут вопрос о моем исключении из партии. Тов. Капустин на закрытом заседании, куда меня почему-то не пригласили, заявил о моей политической неблагонадежности и поставил вопрос ребром. Такого поворота событий я, признаться, от них не ожидал.

Товарищ Сталин! Для меня, как и для каждого члена ВКП(б) вопрос о членстве в партии имеет принципиальное значение, поскольку вся моя сознательная жизнь тесно связана с комсомолом и партией. Двадцать пять лет я отдал активной работе в рядах ВКП(б), при этом не имея ни одной ошибки или взыскания. Я сознаю, что допустил серьезный промах и растратил 4279 рублей и 54 копейки. Признаю, что проявил беспринципность и систематически не сдавал выручку в банк, оставляя ее у себя. Но я раскаялся и осознал свой проступок, твердо обещаю, подобного больше не повторится. К тому же я полностью возместил недостачу, как несколькими годами ранее сделал завбазы Бубнов. И однако же, Бубнов устроен на работу и остается в партии, а я лишен всех средств к существованию, и теперь вот жду, когда меня окончательно выдерут с корнем. Не сомневаюсь, что приговор мне уже вынесен, и они выбирают подходящий момент, чтобы его огласить. А может быть понимают, что без боя я не уйду, и готовят ответный удар.

Тут такое дело, товарищ Сталин. Пока я писал к Вам эти строчки, многое передумал. Обвиненения в упадничестве и формализме пусть остаются на совести моих критиков, хотя, надо признать, некоторые из этих обвинений вызваны были моими антипартийными поступками, о чем я теперь крайне сожалею. И вот еще что. Не надо было мне тогда писать в облисполком, а сразу – в УМГБ Свердловской области тов. Суркову. Там работают действительно неутомимые и зоркие стражи рабочего класса и партии, которые быстро бы вывели на чистую воду правых уклонистов и вредителей, пусть и ловко организованных. Но, как известно, из песни слова не выкинешь.

Дорогой и уважаемый, Иосиф Виссарионович, на этом письмо свое заканчиваю. О наших зайковских делах я Вас, как и обещал вначале, проинформировал, о помощи попросил. А вообще, товарищ Сталин, знаете что? Приезжайте к нам в Свердловскую область, лучше прямо в Зайково. Посмотрите, как бурно развивается советский Урал, как справляется с задачами, которые ставит перед ним партийное руководство. У нас тут очень хорошо! Только приезжайте летом, когда потеплеет, климат у нас суровый, чтобы не простудится. Мне и всем жителям Зайковского района очень хотелось бы получить возможность повидать Вас и обсудить проблемы современной райпотребкооперации. А вообще поговорим о чем хотите!

В случае вашего согласия прошу Вас сделать распоряжение Секретариату и позвонить по телефону 9 – 31 в Зайковский райисполком, либо дать телеграмму на имя Данилова Захара Петровича.

Разрешите заранее поблагодарить Вас, Иосиф Виссарионович.

Ваш Захар Данилов.

В щелях Сталинграда

В 1965 году в ознаменовании двадцатой годовщины победы над немцами одна советская газета объявила сбор воспоминаний о «самом памятном дне войны», пообещав напечатать наиболее интересные рассказы. Мы сознательно не называем газету, поскольку для нашей истории это не имеет ровным счетом никакого значения. В то время многие СМИ, а вместе с ними музеи, поисковые звенья, краеведческие кружки, пионерские и комсомольские отряды анонсировали подобного рода памятные мероприятия. Присланные кипы мемуаров передавались затем в музеи: школьные, краеведческие, ведомственные, где про них скоро забывали. Листки покрывались пылью, пока какой-нибудь практичный завхоз не отправлял их в печку, чтобы освободить место для новых экспонатов и воспоминаний.

Нина Тимофеевна Зинченко, в девичестве Куприянова, которой в ту пору минул тридцать один год, решила поучаствовать в акции, предложенной газетой, тем более, что у нее как раз было много чего порассказать на заданную тему. В войну Нина Тимофеевна проживала в Сталинграде, который в связи с развенчанием культа личности предыдущего вождя, вот уже четыре года назывался по-новому – Волгоградом.

Про нынешний сбор воспоминаний Нине рассказала ее подруга – Галочка Дрожжинова, которая, как и Нина, благодаренье Богу, пережила эту страшную войну. Обе женщины работали теперь в Харькове на паровозостроительном заводе имени Малышева. Нина оказалась в городе, выйдя замуж за коренного харьковчанина. А Дрожжинова осталась тут после того, как с матерью была депортирована из Калуги в перевалочный лагерь, находившийся поблизости от города, откуда жителей и пленных наших солдат переправляли в Германию. Матери и дочери Дрожжиновым посчастливилось, они сбежали из лагеря, их поселили у себя жители деревни, а после оккупации они здесь и остались.

Галочка уже участвовала в 1961 году в сборе от «Комсомольской правды», однако, ее письмо не опубликовали. Из газеты пришел ответ, отпечатанный на бумаге со следами копирки, в котором ее благодарили за интересный рассказ, но с сожалением сообщали, что выпустить его невозможно, ввиду большого количества полученных откликов и малого объема газетной полосы, после чего следовала пара стандартных извинений. Два раза прочтя текст без подписи, Галочка с пониманием кивнула – она не сомневалась, что редакция завалена письмами одно другого интереснее. С нетерпением ждала она выхода очередного номера «Комсомолки», чтобы прочесть «самые памятные» воспоминания, но каждый раз почему-то обнаруживала сообщения, написанные в стиле плакатных агиток, каковыми увешан был каждый свободный сантиметр стен паровозостроительного завода. Женщина из-под Бреста, пережившая оккупацию с негодованием писала:

«Вы все знаете, что эти голодные шакалы рыскали по нашим землянкам, где мы ютились, и отнимали последние крохи. Все это сопровождалось побоями и смертью многих мирных жителей – детей, женщин и стариков».

Самым памятным днем девочки из-под Курска – ее письмо, показавшееся редакции примечательным тоже было опубликовано в рубрике – оказался тот, в который  ее сестра чудом избежала смерти:

«Однажды к нам зашел фашист. Посмотрев вокруг, он направился к двери, и моя сестра поспешила закрыть за ним дверь. Минуты через две он появился с эсэсовцем для того, чтобы расправиться с сестрой. Сестра ловко упала в сторону и пули, предназначенные ей, летели мимо. Слезы выступают на глазах, когда вспоминаешь этих зверей-немцев».

В одном из номеров Галя прочла рассказ о суровых военных буднях за подписью некоего В. Одянникова. Фамилия показалась ей смутно знакомой. Не поленившись, она сходила в Двенадцатую районную библиотеку, работавшую без выходных с продленным на два часа рабочим днем для обслуживания читателей, и нашла там несколько книг, авторства В. Одянникова, оказавшегося известным советским писателем-фронтовиком, награжденным несколькими орденами и почетными грамотами. Галочка почувствовала поднимающуюся в груди волну возмущения. Ей казалось несправедливым, что в конкурсе наравне с простыми гражданами участвует профессиональный литератор. Да и потом, пусть ее рассказ получился не таким складным, как у писателя-фронтовика, но сюжет, положим, был ничем не хуже одянниковского с его преувеличенными восторженными дифирамбами советской армии и зверскими эпитетами по адресу немцев. И уж, конечно, он был намного лучше рассказа той девочки, у которой немцы хотели убить сестру. К тому же Галя сомневалась, что сестра смогла так ловко увернуться от автоматной очереди, и уцелеть от двоих человек фашистов, намеревавшихся во что бы то ни стало расправиться с ребенком. В такое ей, видевшей расстрелы немцами советских военнопленных, верилось с трудом.

Галя передумала участвовать в подобных проектах, пусть хоть сама «Правда» их объявляет, но прошло четыре года, осадок от прошлой неудачи растворился, а воспоминания о страшных днях по-прежнему требовали выхода, поэтому она решила попробовать еще раз. Да и что греха таить, хотелось увидеть свою фамилию, пропечатанной в газете. А вдруг сейчас получится?

С Ниной Зинченко о войне они не говорили. Не было подходящего случая, а может, что скорее всего, не находилось тем. Ну что там обсуждать? Как им, восьми и девятилетним девчонкам – Галочка была на год старше Нины – было тяжело и страшно? Как они пухли от голода и не раз бывали на волосок от смерти? Это ведь и так понятно, и нечего переливать из пустого в порожнее, и считать это дружеской болтовней. А вот про сбор военных воспоминаний Гале почему-то захотелось сказать Нине, она и сама не знала почему…

Нине идея понравилась. Нет, не так. Она совершенно ею загорелась, ей виделось, что доверив слова бумаге, она проживет те страшные моменты вновь, переработает их, усвоит урок, который, она была уверена, через войну преподал ей Бог. И после этого обновленная и, наверное даже переродившаяся, сможет, наконец, заняться своим будущим, насущными делами. Многие из тех, кто пережил войну, стали верующими, посещали церковь и службы, забегали в храм на большие праздники поставить свечку за здравие или упокой. Облегчали душу на исповеди, причащались, словно чувствовали обязанными отблагодарить Его за то, что уцелели в смертельном дьявольском вихре. Нина покрестилась в возрасте шестнадцати лет, но крошечный медный крестик не носила.

Итак, в один прекрасный выходной день в ноябре месяце Нина Зинченко села за письменный стол, положила перед собой школьную тетрадь в линейку и принялась размышлять, с чего ей начать свою повесть. Представлялось важным соблюдать хронологический порядок, описывая события от самых ранних, возможно и довоенных, предгрозовых, и до освобождения города в феврале 1942-го. «Так ведь писать велено о самом памятном дне войны!» – воскликнула она про себя, вспомнив о задании из газеты. Но тут же успокоилась мыслью, что будет писать все подряд, а потом выберет самое главное и отошлет в редакцию.

Потом она подумала, что вся эта затея с мемуарами в газету – совершеннейшая ерунда, и она себе возомнила неизвестно что. Кому интересна ее история? Сколько сейчас еще живо народу, которые участвовали в войне, совершали героические поступки, шли в атаку, получали ранения, сбивали вражеские самолеты и гнали немцев до самого Берлина. Вот их истории нужно читать и перечитывать. А что такие, как она, Господи? Ну что она может написать? Как с другими детьми прятались по подвалам, выглядывали, что-то видели, кого-то помнили… Ну и кому это нужно?

«Газете нужно, и мне нужно!», – тряхнула Нина головой и решительно взялась за перо.

Нина Куприянова родилась 14 июня 1934 года в Сталинграде. Кроме нее у родителей – Тимофея Борисовича и Алевтины Дмитриевны было еще двое детей. Сестра Ирина – старше на полтора года и младший брат Мишатка, родившийся в конце 1936-го.

Довоенный Сталинград Нина помнила хорошо, это были самые яркие и чистые воспоминания. В памяти хранилось лето, жара, роскошные клены, прораставшие чудесным образом на всяком свободном клочке земли. А еще фонтаны. Сталинград – страна фонтанов. Летом клены и фонтаны спасали жителей от африканской жары. Осенью деревья стряхивали огненные брызги листьев на асфальт, покрывали улицы пестрым индейским ковром, превращая город в сказочное тридевятое царство.

В довоенных грезах были мама и папа. С отцом они катались на прогулочном пароходике, на велосипедах в парке Карла Маркса, купались в Волге и грелись на пляже. Мама относилась к детям строго, не баловала, могла отругать, если плохо себя вели, но и поощряла, когда они того заслуживали, а то и просто так, без повода. На праздники обязательно готовила какие-нибудь обновочки, пекла бисквит или шарлотку. Она была рукодельница и нашила девочкам всяких красивых платьев.

Когда осенью 1942 года Нина в фуфайке, снятой с мертвого нашего солдата, и перевязанной толстой веревкой,  стояла в очереди за хлебом, а потом тащила на себе три, а то и четыре буханки, она часто вспоминала воздушные пироги, которые мама пекла по воскресеньям и сшитое специально для нее шелковее платье в горох с руками-фонариками.

Мама умерла в январе 1941 года, как потом ей объяснила Валентина Николаевна, женщина, с которой отец сошелся через три месяца после этого, от подпольного аборта. Она и тетя Лариса, папина сестра, с которой Нина никогда не встречалась, потому что та жила в районе завода «Красный Октябрь» и к ним не приезжала, были обе беременны, но из-за слухов о надвигающейся войне, решили не рожать. В 1936 году советское правительство запретило аборты, и сделать их теперь можно было только за деньги у врачей, оперировавших иногда прямо на дому подручными средствами. Вот мама с тетей Ларисой и решились. По словам мачехи, мама умерла не сразу. Вернулась домой после операции, к вечеру у нее поднялась температура и сильно заболел живот, вызвали скорую, отвезли в госпиталь, но лечить не стали. К ней пришел следователь и начал спрашивать, у кого она сделала аборт. «Мать твоя, – говорила Валентина Николаевна, – рот на замок и не признается, а следователь ей: пока не скажете, доктор к вам не подойдет. Ну, она и домолчалась до смерти. У Астраханского моста много таких похоронили». Про Ларису Нина узнала потом, что она погибла в самый страшный день бомбежки, 23 августа – на ее дом упала бомба и погребла под собой и Ларису, и двоих ее детей, прятавшихся в погребе.

Через три месяца после смерти мамы, отец привел в их квартиру на улице Огарева Валентину Николаевну Овчинникову, пышную белотелую женщину, старше его на пять лет и имевшую двоих девочек от предыдущего брака – Тамару, семнадцати лет и десятилетнюю Катю. Мужа Валентины Николаевны, директора совхоза, расстреляли в 1937 году за вредительство.

Валентина Николаевна старалась не делать различий между своими детьми и Куприяновыми, но у нее не всегда получалось. Могла и накричать, и по руке шлепнуть, но так, не больно. Между собой девочки жили дружно, а Мишатка был еще в том возрасте, когда любой кто тебе улыбнется, самый лучший товарищ.

Когда Гитлер напал на СССР, отец сразу записался добровольцем на фронт. Нина хорошо помнила тот день, потому что лежала в больнице с воспалением легких. Отец пришел проститься к ней в палату. Он был чисто выбрит, в свежей рубашке, пах одеколоном, табаком и сапожным дегтем. В окна детской палаты, где кроме Нины лежало еще семь человек, ярко светило солнце, на слепящем огненном фоне, фигуры входивших обрисовывались с тонкой и мягкой отчетливостью, окутываясь густой янтарной дымкой. От горести предстоящей разлуки слезы хлынули у нее из глаз. Отец говорил, что идет биться с фашистами до последней капли крови, до последнего вздоха, чтобы они не причинили зла его дорогой Нине.  А когда наша страна победит врагов, и он вернется домой, они все вместе с Ириной и Мишаткой, который к тому времени подрастет, пойдут в зоопарк или в цирк смотреть на слонов и есть мороженное.

Так и остался отец в памяти, погруженный в солнечный туман со смеющимися глазами в лучиках морщин. Погиб рядовой Куприянов, 1899 года рождения, беспартийный, из рабочих, почти сразу же, в котле, кипевшем под Вязьмой.

Осенью 1941 года, когда Нина давно выздоровела и уже отучилась несколько дней в первом классе, Валентина Николаевна вместе с другими женщинами стала ездить на рытье канав, так она называла строительство военных укреплений вокруг города, на которые добровольно-принудильно мобилизовывали оставшихся в городе жителей. Нина слышала, как в беседах с подругами и со своей сестрой, тетей Таней, мачеха недоумевала, зачем их гоняют на бесполезные работы. «Мы ведь в глубоком тылу, – говорила она с раздражением, – враг за тысячу километров, на кой ляд строить эти рубежи?!» Подруги и тетя Таня кивали и соглашались с Валентиной Николаевной, но от работы не увиливали, послушно забирались в грузовики и ехали в степь. Домой мачеха возвращалась в полном изнеможении, согнутая так, словно весь день таскала на спине тяжелый мешок, ладони стерты до кровавых мозолей.

На следующий год весенний паводок уничтожил почти все оборонительные сооружения, сведя на нет труд тысяч людей. Ставка выпустила приказ: немедленно восстановить Сталинградский обвод и Валентина Николаевна с товарками, кряхтя и перебраниваясь, но без особого ожесточения, скорее по привычке, поехали рыть канавы наново. Тетя Таня к тому времени работала на тракторном заводе, где для фронта собирали танки, поэтому от строительных работ ее освободили.

По выходным у Валентины Николаевны собиралось общество, состоявшее из подруг и сослуживиц, они пили чай в кухне, обсуждали последние новости и, как водится, сплетничали. Нина и Катя подслушивали под дверью, а потом пересказывали самое интересное, по их мнению, Ирине и Тамаре.

Из кухонных разговоров Нина узнала, что из города эвакуировали семьи тех, кто состоял в партии и активистов. Кто такие активисты, Нина узнала потом, а тогда просто повторила новое слово. Кто-то из женщин сказал, что Иосиф Виссарионович лично запретил вывозить из Сталинграда женщин и детей, потому что тогда армии некого будет защищать, и город отдадут врагу. После этого общество возмущенно загудело, а кто-то даже крикнул грубое слово.

Потом заговорила одна женщина:

– Вы слышали, что вышло постановление правительства, я вам сейчас буквально процитирую: мужчины и женщины от 16 до 60 лет подлежат мобилизации на трудовой фронт!

– Как-как? – переспросил кто-то.

– А вот так, в этом-то и вопрос! – отвечала сообщившая новость о мобилизации. – Мужчины и женщины шестнадцати лет, по-вашему кто такие? Это же дети, разве не понятно?! И вот согласно этого постановления – они теперь взрослые.

Опять послышался ропот, и сдавленный голос произнес:

– У меня сестра двоюродная в Саратовской области, тринадцать лет ей только. Привлекли к работе, а осознания у девченки-то нет еще, она и сбежала с работы, а ее за это в тюрьму посадили, – говорящая глубоко вздохнула и добавила, – на войне строго все.

Теперь, будучи уже тридцатилетней взрослой женщиной, со сложившейся судьбой, Нина пришла к выводу, что война аннулировала ее детство. Поглотила его, сожгла, сожрала. В восемь лет она чувствовала себя намного мудрее иных сорокалетних. И уж, конечно, справлялась с реальностью лучше, чем Валентина Николаевна, впадавшая в истерику по каждому поводу. Стремление выжить во что бы то ни стало, жажда жизни несмотря ни на что, пусть холодно, пусть невыносимо, но лишь бы жить, заставляли ее ум иначе работать. Тогда в Сталинграде она была все время взрослой и всякий раз точно знала, что ей нужно делать. Или думала, что знала.

Сталинград бомбили уже с июля, но самая страшная бомбежка, как известно, произошла 23 августа. Боялась ли она тогда? – спрашивала себя Нина, так ничего и не написав в тетради, – Наверное нет… Точно нет. Воздушный бой завораживал, хотелось смотреть на летевшие роем гудящие самолеты, а мачеха или Тамара тащили ее за руку в бомбоубежище: «Скорей, скорей!». С мальчишками из соседних дворов они бегали к Волге, к заводу, высматривали наши зенитки, потом снующих людей возле госпиталя. Когда в воздухе наши дрались с немцами, детвора с задранными макушками скандировала: «Наши-наши-наши!» Ни у кого не было сомнений – Красная Армия обязательно победит. И она, правда, победила.

Двадцать третье августа застало Нину и других детей Куприяновых-Овчинниковых у тети Тани. Сестра Валентины Николаевны жила в поселке у тракторного завода в большом деревянном доме с печкой и летней кухней. Зазвучала сирена воздушной тревоги, и почти сразу же, без перерыва воздух в небе наполнился тяжелым оглушительным гулом. Дети высыпали на улицу и вместо того, чтобы бежать в бомбоубежище, оборудованное жителями поселка внизу по улице, задрав головы завороженно смотрели на приближающийся рой немецких самолетов. Они летели низко, Нина, как ей показалось, заметила даже голову фашиста, сидевшего в кабине и со злостью смотревшего с заоблачной высоты на Сталинград. За что они нас так ненавидят? – подумала тогда она. – Что сделали этому немцу в небе Нина, Мишатка, Тамара, Катя, Ирина и тетя Таня? Зачем он прилетел их уничтожить?

А потом стали падать бомбы, они сыпались не переставая, спереди и сзади, со всех сторон, близко и далеко. Там, где упали бомбы, клубился дым и металось яростное пламя, город пылал, превратившись в один большой костер. Самолеты разворачивались и снова пикировали, и сбрасывали смертельный груз. Адская круговерть медленно катилась над городом по берегу Волги, сметая все на своем пути. Бомбили фугасами и зажигательными. Отстрелявшись самолеты уходили, но тотчас же им на смену прилетали новые.

Тамара крикнула, что нужно бежать в укрытие, и они побежали. На улице столбом стояла пыль, дом напротив, в котором жила старая Ангелина Борисовна, горел багровым пламенем сквозь свои большие окна. Стекла на них лопнули, осколки разбрызгались лужей на дороге. Мишатка закашлялся, Ирина схватила его за руку и потащила вперед, прямо в пыльное облако. Остальные последовали за ними. Добежали до  бомбоубежища, но на его месте в земле зияла воронка. Тогда они пошли дальше, продираясь сквозь дым и черную завесу гари, надеясь добраться до завода и спрятаться там. В горле першило, было трудно находить дорогу, так сильно все переменилось. Когда слышали взрыв, то падали на землю или бросались в воронки.

До завода в тот день они не добрались. Выбежав с улицы и выйдя к склону оврага, они заметили щели, в которых люди прятались от бомбежки. Забравшись в одну из узких щелей – в ней не было даже досок, поддерживающих земляные стены, только высохшая, окаменевшая почва с торчащими из нее ниточками корешков – они сидели там до ночи, до черной августовской ночи, которую вспугнуло разметавшееся кровавое пламя от горящего Сталинграда, и она никак не хотела наступать. Бомбежка стихла еще до темноты, но они не решались идти, боясь, что немцы вернуться. Они не знали тогда, что в ночью и в сумерках летчики не видят целей, поэтому воздушных налетов по темноте, как правило, не бывает.

Перевалило за полночь, когда они выбрались из траншеи и пошли к заводу. Тетя Таня была там и очень обрадовалась, когда увидела всех пятерых целыми и невредимыми. Тамара и Катя от радости повисли у нее на шее, а Катя разревелась от счастья. Когда началась воздушная тревога, рабочие спустились в бомбоубежище и пересидели налет там, а потом вернулись в цеха. Детей накормили, напоили и уложили спать.

Через несколько дней на завод пришла Валентина Николаевна и рассказала, что дом на Огарева разрушен и что возвращаться некуда. С собой она принесла самовар и две эмалированные тарелки – все что осталось от их обстановки. Эти реликвии мачеха хранила как зеницу ока и согласилась расстаться с ними, только когда они вынуждены были покинуть город.

С конца августа для уцелевших после бомбежки сталинградцев началась пещерная жизнь. Все, кто мог передвигаться, переехали в наспех вырытые по склонам оврагов траншеи – щели. Дети Куприяновы, Овчинниковы, Валентина Николаевна и тетя Таня жили в избушке, которую они сконструировали из досок, шифера, и пружинных металлических матрасов – строительного материала, образовавшегося на месте взорванных домов. Во время налетов прятались в щель, выкопанную поблизости от хижины.

Если первым запахом войны был запах пожарища и жареного мяса, то пещерная жизнь сохранила в памяти сладковато-приторное зловоние от разложившихся тел, которым несло из центра города и с Волги. А еще аромат хлеба, но он был уже после, когда их освободили. Запах хлеба – дух свободы. Нина шла в магазин и запах свежего хлеба еще издали щекотал ей ноздри, обволакивал, завораживал ржаным ароматом, преследовал по пятам и не давал думать ни о ком другом, кроме себя. Вкуснее пахла только молочная каша, которой кормили детей в импровизированных школах, устроенных прямо на пепелищах и заработавших, едва только немцы оставили город.

В середине сентября во время налета, когда все укрылись в убежище, погибла Катя, сидевшая на коленях у своей матери. Осколок пробил ей грудь, удивительным образом не задев никого, кроме нее. Валентина Николаевна во время бомбежки всегда собирала детей вместе, сажала голова к голове, чтобы если что, погибнуть всем сразу, но бездушная авиационная мина человеческие рассуждения в расчет не приняла и убила одну Катю. Хватало, правда, и таких случаев, когда в бомбоубежище погибали все. Так что тут не угадаешь.

Похоронили Катю прямо на улице, недалеко от разрушенного кирпичного дома. Потом, после войны то место затоптали, и ничего не подозревающие прохожие ходят теперь по катиной могиле.

После смерти Кати Валентина Николаевна на некоторое время впала в безумие. У нее стали возникать необдуманные, иногда совершенно дикие порывы. Во время очередного налета она велела детям написать каждому свое имя на бумажке и положить бумажку в карман, а потом повела их к железнодорожному вокзалу. Она шла так скоро, что Мишатке приходилось бежать, чтобы поспеть за ней. Добравшись до станции, они увидели, что сверху прямо на них летит бомба. Нина хорошо помнила, как сначала бомба была малюсенькой, почти точкой. Медленно приближаясь к земле с оглушительным свистом, она росла и набухала, словно почка на дереве. И тут Валентина Николаевна, воздев руки к небу, принялась кричать: «Дети! Вот и наша бомба прилетела! Наконец-то, наша бомба к нам прилетела!» Здесь Нине стало по-настоящему страшно, она вдруг со всей отчетливостью осознала, что мачеха больше не хочет жить и собирается… Она не успела додумать, потому что в тот самый момент Тамара резким движением столкнула мать и остальных детей в канаву. Бомба рухнула неподалеку от них, канаву засыпало землей, но все остались живы. Когда пыль улеглась, они что есть духу бросились в железнодорожное депо, где другие люди пережидали налет. Вечером вернулись в землянку, и с тех пор Тамара нет-нет, да и бросит встревоженный взгляд на мать. Хотя подобных историй не повторялось.

В конце сентября в Сталинград вошли немцы. Нина помнила, как дети следили за ними через щели крышки убежища. По улицам ехали тяжелые черные танки, гитлеровские солдаты стояли в распахнутых люках и по-хозяйски оглядывались вокруг. Потом рыскали по дворам, штыками кололи землю, искали зарытое в землю добро. Однажды немец вырвал у Валентины Николаевны клунок с мукой, которой она неизвестно где разжилась.

В октябре, в один мрачный день с хмурым свинцовым небом и холодным ветром немцы ходили по избам и выгоняли людей на улицу. Гитлеровское командование отдало приказ: очистить город. Так Нина вместе с Валентиной Николаевной и оставшимися в живых детьми оказались на дороге. Вереницы обездоленных людей тянулись в сторону Ростова. Тети Тани с ними не было, она пропала, ушла за неделю до этого за продуктами и не вернулась, и никто не знал, жива ли она или погибла.

Мачеха нагрузила детей котомками и узелками, в которые сложила сухари, и горелую пшеницу, собранную Тамарой на элеваторе. У Тамары в руках был четырехлитровый чайник, у Ирины и Нины у каждой по школьному портфелю. Вместо книг девочки набили их куклами и лоскутами. Несмотря на войну, им хотелось играть и даже ругань Валентины Николаевны не заставила их отступиться от девчачьих «сокровищ». Едва волоча ноги, приходилось идти со скоростью самого медленного ходока – Мишатки, ночуя в развороченных фугасами домах или под кустом, слепившись в одну большую кучу, чтобы сохранить тепло и не замерзнуть, они прошли Кривую Музгу, миновали Чир и оказались в Белой Калитве, которая была уже в Ростовской области.

Там в длинных, крытых соломой птичниках, в стенах которых зияли прорехи от снарядов, ютились тысячи жителей Сталинграда. В углу одного из них был оборудован медпункт, куда мачеха носила Мишатку. У него после бесконечной дороги из Сталинграда – потом Валентина Николаевна сказала Нине, что они шли всего лишь четыре дня, а ей чудилось, никак не меньше полугода – стали опухать ноги. Ребенок почти перестал ходить, едва ступни касались земли, начинал плакать, ощущая, вероятно, сильную боль.

В Белой Калитве они пробыли до зимы, Нина не помнила точно, когда началась депортация по железной дороге. Валентина Николаевна уверяла, что это было в декабре. Черную жирную грязь замело пуховым снегом, и казалось, что земля глядит на своих обитателей немножечко добрее. Гитлеровцы загнали людей в товарные вагоны, где не было ни полок, ни отхожих мест, ни даже окон, и повезли в Днепропетровск. Два долгих дня в пути, мерный убаюкивающий стук колес, запах пота, мочи, стоны замерзающих, истошный плач детей, переходящий в свистящий хрип, в звериный визг: «ы-ы-ы-ыыыы». К вечеру первого дня налетели самолеты, наши ли, немецкие, Бог знает. В хвост поезда попал снаряд, и три последних вагона, отцепившиеся от основного состава, остались стоять, объятые пламенем, посреди заснеженной равнины.

В Днепропетровске депортированных разместили в недостроенном здании железнодорожного госпиталя, рядом с Тихвинским монастырем. Нина помнила бело-красную кирпичную стену, окружавшую крохотную, почти игрушечную обитель. Она часто бродила вдоль нее, заняться все равно особенно было нечем. А кроме этого, когда ты на ногах, не так чувствуется голод. В туман или пасмурную погоду, когда небо особенно низко висит над землей, если прислониться к стене животом и смотреть вверх, то маковки было не видать.

В днепропетровском лагере, через неделю после их прибытия туда, умер Мишатка. С утра Валентина Николаевна наклонилась к нему, чтобы разбудить и увидела посиневшее личико с полуоткрытым правым глазом, подернутым смертельной пеленой. В середине марта 1943 года померла старшая мачехина дочь – Тамара, то ли от голода, то ли от тифа, то ли от лагерной баланды.

В апреле есть стало совсем нечего, и Валентина Николаевна отправила Нину с Ириной просить милостыню. Ирина просить стеснялась и пряталась за Нину. Нина была побойчее, спрашивала, когда стучала в дом, не нужно ли чего сделать и, если хозяева отвечали утвердительно, тут же принималась за дело. Приносила, бывало, домой и хлебушек, и пшеницу, и тыкву с кабачками.

Приходилось просить и у немцев.... Нине тогда открылось, что и фашисты, как другие обычные люди, бывают разными: добрыми и злыми. Отдельные сердобольные фрицы, с грустным видом смотревшие на оборванных детей, выносили буханку хлеба, но чаще попадались те, кто смеялся над малолетними побирушками, их толкали, улюлюкали в след, стреляли под ноги – развлекались как могли.

Осенью 1943-го Красная Армия освободила Днепропетровск, и мачеха засобиралась домой, в Сталинград. На перекладных доехали до города. Долго бродили в поисках подходящего жилья, в избушку свою не вернулись, да и вряд ли она уцелела. Нашли тетю Таню, рабочие на заводе, который возобновил свою работу, рассказали, где она обитает. Она жила вместе с еще одной женщиной, тетей Лидой и престарелой матерью этой женщины в куске развалины, оставшемся от старой школы на улице Советской. Школьное здание распалось на две части. Одна часть раскрошилась словно сухарь, превратившись в груду обломков и пыли, а вторая, с санузлами на каждом этаже, осталась почти нетронутой. Бреши в стенах женщины залатали железными кроватями, матрасами, диванными валиками, которые насобирали по всему Сталинграду. И в этих вот прихожих перед туалетами они и стали жить: Валентина Николаевна с ними – на третьем этаже, тетя Таня одна – на втором, а тетя Лида с престарелой Надеждой Петровной – на первом.

В шестом классе их заставили писать автобиографию. Учительница раздала чистые листки, в верхнем углу велела проставить сегодняшнее число и фамилию-имя. «Все, кто оставался в городе, пока здесь заправляли немцы или кого выслали в лагерь, – уведомила она детей ровным бесцветным голосом, – должны обязательно написать об этом». Нина вздохнула, из-за оккупации ее и в пионеры приняли только год назад. Многие из класса, особенно вернувшиеся из эвакуации уже были пионерами, пользовались почетным правом носить красный галстук и всеми остальными привилегиями всесоюзной организации имени Ленина. А она и еще пара ребят – нет. И до смерти Сталина, до 1953 года, каждый раз в автобиографии Нина должна была указывать, что в восьмилетнем возрасте некоторое время находилась под оккупационной гитлеровской властью.

После войны жизнь Нины пошла своим чередом и скоро совсем перестала отличаться от довоенной. За исключением некоторых мелких деталей. Например, Нина стала очень бояться крови. Даже вида ее не переносила. Когда ей делали уколы, она теряла сознание. Однажды в школе их заставили копать на приусадебном участке и убирать ветки. Нина загнала под ноготь занозу и тут же при всех хлопнулась в обморок. Потом было стыдно и неприятно, потому что другие наверняка подумали про нее, что она слабая и размазня. Долго еще так было, да и сейчас иногда даже случается. А еще она до сих пор боится резких звуков. Когда на улице затормозит машина, или  внезапно зазвонит телефон, или сильно хлопнет дверь, Нина бледнеет и может упасть в обморок.

Война долго приходила к ней во сне. Ночью на нее падали немецкие бомбы, фашисты вонзали в нее штыки, расстреливали очередями из автоматов. Она оставалась погребенной заживо в щелях, умирала от голода и холода, мучилась на больничной койке от незаживающих ран. Все это продолжалось пятнадцать лет, а потом в один момент прекратилось, как будто лампочка перегорела. Галочка рассказывала ей о своей знакомой, та после войны свихнулась на нервной почве и умерла в интернате для умалишенных, повесившись на перилах.

В тот день Нина не написала ни строчки. Заблудившись в сталинградских воспоминаниях, мысленно переходя от одной черты к другой, она не заметила, как свет сменила темнота, окно в комнате порозовело, потом почернело, а она так и не решила, какой же день войны запомнился ей больше всего.

Ну не писать же в самом деле о том счастье, которое приносили ей игрушки, выменянные у немецких военнопленных на хлеб и яблоки?! После освобождения Сталинграда пленных фашистов согнали на работы: восстанавливать разрушенные дома, расчищать завалы. Дети, и Нина вместе с ними, бегали украдкой к немцам, потому что те делали и раздавали игрушки. Натягивали на две палочки резинку, на резинку сажали человечка, который крутился, словно поплавок. В обмен на игрушки дети давали пленным еду. Они сами голодали, но играть им хотелось намного больше чем есть. Валентина Николаевна ворчала: «Опять к немцам бегали! Опять игрушку принесли!». Немцы были такие смирные, совсем непохожие на тех, которые въезжали в Сталинград на танках.

– Нет, – подумала Нина, – об игрушках уж точно рассказывать не стоит. Не так поймут.

В замке входной двери повернулся ключ, и Нина поняла, что совсем забыла про Валентину Николаевну, обещавшуюся зайти к ней сегодня вечером.

Мачехи Нины шел семьдесят первый год. Она постарела, обзавелась десятком лишних килограммов, диабетом и повышенным давлением, но сохранила остроту ума и живость взгляда.

Не раздеваясь, она прошла на кухню, положила на пол авоську с картошкой, вернулась в комнату, где сидела Нина, взяла стул за спинку и присела рядом с падчерицей.

– Письмо что ли пишешь? – спросила она, кивая на тетрадку.

– Заметку в газету, – ответила Нина.

Она решила, что не будет секретничать.

– О чем?

– О самом памятном дне войны…

– Как?… – Валентина Николаевна от удивления раскрыла рот – О каком дне войны?

– О любом, в целом, о том, что больше всего запомнилось. В газете объявили сбор воспоминаний. Самые интересные обещали опубликовать.

– И много ты памятных дней запомнила? Меня вот спроси, лично у меня радостных воспоминаний о войне нет никаких. Ни-че-го, – произнесла она по слогам. – Помню только, что хотела есть и мне все время было холодно. Я каждый божий день ждала, что все это кончиться, молилась… Когда удавалось найти поесть и покормить вас, я радовалась. А когда ничего не находилось, не роптала. Знала, что нет и взять негде. Какие радости? Когда в голове одна еда и страх, вот помру я, что с вами будет. Ты помнишь когда я лежала и ходить не могла? – Нина кивнула, а мачеха продолжала. – Если бы не пятое марта, а где-нибудь шестое апреля, я, может, и померла бы. Не помню даже, как живой осталась.

Тогда, в марте 1944-го мачехе повезло, она совершенно случайно устроилась на работу, превозмогая себя стала ходить туда, и у них появился хлеб, сначала немного, а потом все больше и больше. Нина свой хлеб съедала сразу, запихивала в рот все крошки. Валентина Николаевна прятала свой кусочек, чтобы вечером отдать его девочкам. Она наливала в кружку воды, кидала в нее хлеб – это называлось варить суп – и давала им пить.

Ирина погибла в январе 1945-ого. Четыре месяца не дожила до победы. С санками пошла на Волгу кататься, подскользнулась и провалилась в прорубь. Тела не нашли, о произошедшем догадались по сиротливо стоявшим у полыньи санкам и дырявой варежке на снегу. Варежка с прорехой вместо большого пальца – вот и все, что осталось от Ирины.

Сочинение о войне Нина так и не написала и письма в газету не отправила. Галочка Дрожжинова вплоть до последнего времени хотела непременно писать и даже уже знала, о чем именно, но что-то ее отвлекло, появились другие важные дела, потом у нее заболел сын Юрка и нужно было ставить горчичники, в конце месяца к ней приехала свекровь из Херсона, потом еще случилось что-то. В общем, закрутилась, завертелась Галочка, не до мемуаров было.

Приз зрительских симпатий в газете на этот раз получил рассказ о самоотверженной работе санитарки Ольги Феклистовой, которая под вражеским огнем выносила с поля боя раненых бойцов. Сама женщина погибла на Курской дуге, а о ее бессмертном подвиге написала торжественным пионерским слогом ученица десятого класса из Челябинска Анастасия Гусева, занимавшаяся вместе с другими своими товарищами поисковой работой. Про смелость Феклистовой Настя узнала из районной газеты «Заря», прочтя новый номер, пока летом гостила у бабушки в Курской области.