Kitobni o'qish: «То, что помню»

Часть 1. Очень личное

1. Игрушки на елке

Не люблю стильных елок! Однотонные шарики одного и того же цвета и размера, того же цвета одинаковые бантики из шелковой ленты одной и той же ширины – напоминает магазин, в котором сотрудники, наряжая к Новому году елку, повесили на нее одинаковые игрушки, которые у них никто не купил. Нет, в пестрой и разнообразной елке что-то есть! Особенно если игрушки не куплены в один день набором, а собирались много лет. Мои игрушки, правда, начинались именно с набора – в основном они были немецкие, часть советские. Я помню их столько же, сколько себя. В возрасте года я опрокинула елку, но что интересно, тогда разбилось только штуки две, хотя все игрушки были стеклянные. Теперь их только четырнадцать штук, у некоторых потемнели бусины, но шарик с синими цветами прожил пятьдесят восемь лет. Вот он, еще не разбит.

Потом игрушки были самые простые – в шестидесятые годы в моде было все простое, но неинтересное – от тех времен только вот этот шар остался – простой, зато с кулак величиной.

Позже, в восьмидесятые годы, были тоже простые, но уже с росписями и узорами. Их три – маленький набор, купленный, когда я только начинала работать. Я покупала такой набор для подарочной лотереи на работе, была у нас такая игра перед Новым годом. Каждый покупал небольшой подарок, подарки запечатывали, надписывали номера и разыгрывали. И вот мои шарики достались одному солидных лет уже сотруднику, который неожиданно очень обрадовался. Оказалось, у него были очень педагогичные и прогрессивные родители, которые считали во времена его детства, что елка – это мещанство и глупость. А он елку очень любил, и когда стал взрослым, обязательно ставил ее каждый год. Вот и пришлись ему эти шарики кстати. А я как послушала, так и себе купила такие же – ну действительно, ведь это же замечательно, елка и шарики! Вот один из них.

А потом, когда у меня уже у самой рос дошкольник-сын, были девяностые годы, и не хватало ни елочных игрушек, ни денег на них. Делали с сыном игрушки из яичных скорлупок, расписанных гуашью, вырезали из бумаги – но это все не сохранилось, слишком уж хрупко. От тех времен остались только покупные пластиковые китайские шарики с бантами и ангелочками, помню, я радовалась – дешево и сердито!

Прошло время, игрушек у нас как-то не прибавлялось, и вот лет десять или двенадцать назад мне самой на работе смежники подарили елочные игрушки – особенные, фирменные, ручной работы. Игрушки были австрийские, а потому это были музыкальные инструменты из стекла: рояль, аккордеон и ударная установка. Я всегда вешаю их пониже, чтобы не разбились, если упадут – они довольно тяжелые.

Синий шарик с зимним пейзажем подарили мне сотрудники еще одной смежной организации лет семь назад. Теперь и самой организации уже нет, и с людьми теми практически не вижусь, а люди хорошие, и вспомнить их приятно.

А теперь я стараюсь каждый год покупать хотя бы одну интересную елочную игрушку. Львенка я привезла в две тысячи девятом году из немецкого города Ротенбурга-на – Таубе. Город этот живет туризмом, поэтому поддерживает в образцовом немецком порядке старинную крепость, фахверковые домики и Музей Нового года. Там в любое время стоит наряженная елка и продаются елочные игрушки.

Венецианская туфелька с тесьмой и бусами была куплена тоже в девятом году, но поздней осенью и уже в Москве.

Бисерная сумочка – годом моложе. Помнится, настроение было перед Новым годом паршивое, а сумочка как-то порадовала.

Корзинка с клубникой впервые встречала со мной две тысячи двенадцатый год, сделана она была где-то на Украине.

Этот "бельевой" шарик появился годом позже.

А золотой красавец павлин появился перед две тысячи пятнадцатым годом.

Идет время, добавляются каждый год игрушки, и со временем становится понятно, почему так хороша елка со старыми пестрыми игрушками, не вписанными ни в какой стиль. Просто потому, что в каждой игрушке живет воспоминание о том времени, когда она появилась в доме, в ней осталась часть нашей жизни. Жизнь – очень интересная штука, и пусть елочные игрушки раз в год напоминают о том, что было.

2. Ха-ца-ца!

"Ха-ца-ца!" много лет лежит у меня в большой папке с нотами. Ноты старые, сохранились еще с дореволюционных времен, когда мой дедушка закончил, как он выражался, "учительскую семинарию" и начал работать учителем. Ну, насчет "семинарии" не знаю – то ли это было официальное название этого учебного заведения, то ли в переносном смысле говорилось, но это было что-то вроде педагогического училища, которое готовило учителей для сельских школ. Дедушка мой так всю жизнь и проработал учителем начальных классов, а кроме того преподавал пение – человек он был музыкальный и музыку любил, хотя специально никогда не учился (потому много лет спустя и настоял, чтобы и дочери, и внуки учились в музыкальной школе).

И вот начиная где-то с 1911 года и, наверное, до Первой мировой, когда его призвали в армию, он покупал книги и ноты. Осталось, конечно, немного – полтора десятка тоненьких выпусков популярных песен и пьес да огромный растрепанный Ганнон. Если кто не знает, Ганнон – это фамилия автора известного сборника мучительно сложных упражнений для пианистов, я когда-то попробовала играть этюды оттуда – настоящий кошмар! А вот популярная музыка из дедушкиных нот вполне понятна и довольно примечательна.

Ну, во-первых, веселая полька под экзотическим названием "Ой!ра-Ой!ра". До сих пор помню ее мелодию, которой мама меня развлекала в дошкольном возрасте. Вот она.

А еще – очень печальные вальсы

И патриотический "Русско-славянский салонный танец", тогда в моде был патриотизм – не квасной, так художественный и музыкальный.

И, наконец, просто уникальное произведение искусства на музыку Кальмана – типично кальмановская мелодия, напоминающая венгерский чардаш, "Сильву" и "Марицу". Она похожа на многие его мелодии из оперетт, но, кажется, именно ее я нигде не слышала – возможно, эта мелодия была сочинена специально для танца.

Но каков текст, однако!

Читается или поется по ролям – Он и Она, я выделила реплики персонажей разными шрифтами.

Начинает Он.

 
Любим мы, американцы,
Разжигательные танцы,
Знает то весь мир —
Танцы наш кумир.
 

Она отвечает.

 
Ах, я танцы обожаю,
Польку, вальс, мазурку знаю,
Знаю я чардаш,
Ту степ и апаш!
Польку, вальс танцуешь ты?
То старо, мой свет!
Ха-ца-а не знаешь ты?
Нет, не знаю, нет!
Нет?
 

А дальше припев поется вдвоем.

 
Ха-ца-ца пленяет,
Нам сердца сжигает,
И танцуют вольно
Ноги здесь самовольно.
Ха-ца-ца! Кто пляшет
Без конца, тот скажет —
И старикашку и юнца
Пленяет лишь ха-ца-ца!
 

Следующий куплет, опять начинает Он.

 
Чтоб забыть все жизни муки
Выкрути вот так ты руки,
Как индюк скачи,
Ха-ца-ца кричи!
 

Она вступает.

 
Индюк скверное творенье,
Все ж удачное сравненье,
Буду я скакать,
Индюшке подражать.
Танец этот огневой
Знает новый свет,
Ха-ца-ца танцуй со мной!
Ах, уж силы нет!
Устала?
 

И снова замечательный припев, вызывающий в памяти шедевры вроде "О боже, какой мужчина!" или "Вали отсюда, муха!". А кто-то еще говорит, что современная эстрада глуповата… Нет, до классических образцов современной попсе далеко, хотя Кальман, конечно, не виноват, всё сие – на совести господина Соболева.

3. 12.04.61

Надо же, какая я старая – помню полет Гагарина!

И помню именно этот день. Возможно потому, что мне было пять лет, и я впервые лишилась молочного зуба. То есть я должна была его лишиться, но зуб качался несколько дней, а выпадать не желал. Мама отвела меня к врачу, зуб удалили, и потом мы с мамой пошли по Садовому кольцу домой.

И вот я смотрю – со столба на столб по всему Садовому развешаны гирлянды цветных лампочек, как будто к празднику. Начали с мамой гадать – может, это уже к 1 Мая? Но до него почти три недели… Или от Нового года остались? Но еще вчера их не было.

В те времена по всей Москве каждый день расклеивали газеты на фанерных щитах. И вот около высотки – здания Министерства Путей Сообщения – мы нашли такой щит с новой газетой. Смотрю – внизу страницы (выше посмотреть мне роста не хватало) фотография человека в комбинезоне и шлеме, я вспомнила картинку из книжки – в таком шлеме летчики летают, и этот летчик стоит где-то на траве. А мама говорит: "Смотри-ка, человек в космос полетел!". Что такое космос мне было непонятно – оказалось, что это еще выше, чем небо, где самолеты летают (про самолеты я знала – летом над дачей каждый день пролетали самолеты из Быково).

Мама тут же нашла газетную палатку и купила штук пять разных газет, включая "Пионерскую правду" – на память о таком дне. А потом мы скорее пошли домой смотреть телевизор. Не помню, в тот же день или на следующий, по телевидению показывали ту самую знаменитую встречу Гагарина, и мама говорила про развязанный шнурок на гагаринском ботинке, но я шнурка не заметила. Да и зачем, это же такая мелочь, и Гагарин все-таки дошел и не споткнулся, и отрапортовал Хрущеву, как надо.

Многие тогда, наверное, покупали газеты и смотрели эту встречу, и полет Гагарина был для взрослых и не взрослых жителей страны торжеством науки и славой отечества. И для меня тоже. И наверное, поэтому я до сих пор не могу считать космические исследования бессмысленной тратой денег, и не люблю книгу "Омон Ра". А "Пионерская правда" с портретом Гагарина до сих пор у меня.

4. Дом напротив "Форума"

"Форум" – это кинотеатр на Садовом кольце. когда-то он считался вполне приличным, потом его закрыли, потом хотели сделать в нем театр песни, а потом снесли. Что на его месте сейчас – вот хоть убейте, не помню, потому что когда я бываю на этом месте, я никогда не смотрю на место, где был "Форум", а только на дом напротив. Потому что это – мой дом, мой двор, первое, что я помню вообще.

Дом был по тем временам очень солидный, он и сейчас солидно выглядит. Мои родители еще до моего рождения переехали в него из барака, так что четырнадцатиметровая комната с высоким потолком и большим трехстворчатым окном показалась тогда раем земным. По рассказам мамы, отец, когда на эту комнату ему дали ордер, схватил его и сразу туда поехал и не выходил, пока мама с вещами не приехала. Даже ночью спал на полу на газетке – бывали случаи, что и два ордера на одну комнату давали, и всякие могли быть неприятности.

Мы жили с еще двумя соседями в "общей квартире", так это тогда называлось. Брезгливое "коммуналка" тогда у нас еще не звучало. Общие квартиры были в нашем, первом подъезде, в других квартиры были отдельные – об этом взрослые говорили с уважением. Действительно, многие жильцы в нашем доме были необычные – дом построился в пятьдесят третьем году, и потом туда въехали реабилитированные государственные люди или их родственники, которые тоже пострадали во времена репрессий. Насколько помню, в разговорах взрослых упоминались какие-то "родственники Фрунзе" и "сестра Якира". В дошкольном возрасте я не знала ни про Фрунзе, ни про Якира, да и родители не обсуждали при мне этих деятелей. А вот Бернеса – это да! Помню, стоит мама у окна (в воскресенье, видимо, потому что и отец дома) и говорит:

– Смотри, вон Бернес к машине пошел, едет куда-то!

Я не знала тогда, почему так важен человек по имени Бернес, знала только, что это хозяин большой длинной черной машины, к которой, когда я гуляю во дворе, ни в коем случае нельзя прикасаться (к другим машинам тоже было нельзя, но к этой особенно). Потом уже я узнала, что машина называется "Чайка", что на таких ездят самые важные и известные люди, и что Бернес поет песни по радио – например, "Темную ночь". Еще позже, уже взрослой, я услышала и другие его песни, и поразилась – как можно с таким простым, обыкновенным, не певческим голосом, так выразительно петь! Но вот так уж у него получалось. И я до сих пор немного важничаю – я когда-то была соседкой самого Бернеса!

На первом этаже нашего дома всегда были магазины – и обувной, и хозяйственный, и каких-то "предметов стильного интерьера". А во времена моего детства там был мебельный магазин, и продавали там не стильные, а самые обыкновенные кровати на "панцирной сетке", как тогда это называлась. Эти "панцирные", в мелкую сеточку, как старинные кольчуги, сооружения были сложены у служебного входа в магазин высокими стопками, по четыре-пять штук, и отлично пружинили. Мы забирались на них и прыгали, как на батуте. Потом обычно выбегал из магазина грузчик и кричал, что поймает и все скажет родителям. Всерьез ловить пяти-шестилетнюю малышню он, конечно, не собирался, но мы-то этого не знали, и каждый раз очень пугались. Но прыгать было все равно интересно.

Была у нас еще горка. Горки сейчас в каждом дворе есть, да и тогда бывали в некоторых. Но наша горка была необычная. В нашем доме была котельная, и первое время она работала на угле. Уголь привозили на самосвалах, ввозили по длинному склону (взрослые называли его пандусом) на высоту метров трех от земли и высыпали в специальный ящик. Потом нашу котельную, как и все котельные Москвы, перевели на газ. Ящик для угля снесли, а вот пандус остался. Из него получилась отличная горка – длинная, метров пятнадцать и не слишком крутая, но скорость получалась хорошая. Мама не разрешала мне кататься, сидя на картонке (пластиковых сидений тогда не было), потому что тогда я приходила вся в мокром снегу, но я довольно скоро научилась кататься стоя, как старшие. Некоторые мальчишки еще ухитрялись ездить сидя верхом на хоккейной клюшке, как на лошади – столкнуться с таким всадником было опасно, но мне везло, ни разу не получила клюшкой по голове.

Из этого дома мы уехали, когда я пошла в первый класс. Потом, когда мне было четырнадцать лет, я зашла в свой старый двор, думая, что сейчас вспомню все, что там было, и получу удовольствие. Ничего подобного! Двор был весь перекопан, потому что там клали трубы теплосети, нашей горки-пандуса уже не было, и все было совсем не похоже на то, что оставалось у меня в памяти. Это был чужой двор, совсем другой двор на том же месте. Было обидно, и я решила больше никогда не возвращаться туда.

Уже взрослой я поняла: это была не случайность, освежить старые воспоминания новыми впечатлениями нельзя. Мы помним места, где мы были когда-то счастливы, но сами места здесь ни при чем. На тех местах живут другие люди, туда приходит другое время, и место становится другим. Оно другое, а то место, которое мы помним, – оно только в нас, в нашей памяти. И пусть остается там. Всегда.

5. Сквер

Что такое Екатерининский сквер? Спроси сейчас даже у коренного москвича – не вспомнит. А если сквер Советской Армии? Наверное, самые старые вспомнят название, но не сразу вспомнят, где это. Да и я до последнего времени не знала, как он называется. Для меня это всегда был просто Сквер.

Начинается он от Садового кольца, как продолжение Цветного бульвара, и тянется до театра Советской Армии. Ну, теперь, конечно, Российской, но если уж скверу возвратили историческое название – Екатерининский, то и театру, без оглядки на декоммунизацию и десоветизацию, надо быть тем, чем он был исторически, с самого начала.

С самого начала, то есть во времена моего детства, сквер был такой, как теперь. Только у входа, где теперь свободное место, торжественно возвышалось нечто мемориально-триумфальное, большая арка в классическом стиле, напоминающая ту, что на Кутузовском проспекте. Вокруг нее была небольшая площадь, побольше, чем теперь, потому что Садовое кольцо теперь стало намного шире. Первого мая (девятое тогда еще не было выходным) на этой площади было гулянье, торговля мороженым, шариками и кустарными игрушками. Игрушками торговали мастера из кооперативов (тогда тоже были кооперативы, но мало), которые их делали, и были это искалеченные войной люди – без ног, с одной рукой, сидящие на самодельных креслах с колесиками или тележках. Отец всегда покупал мне какие-нибудь игрушки у них: прыгающий шарик на резиночке, обтянутый разноцветной фольгой, или бегающую мышку с катушкой и резинкой внутри – вытянешь сверху ниточку с катушки, и катушка закрутит резинку, а отпустишь, и резинка раскручивается, втягивает нитку и катится, а мышка бежит, как живая. Фотографий арки у меня не осталось, и в интернете я не нашла.

Собственно, арка простояла не так уж долго, года до шестьдесят восьмого, не дольше, потому что тогда Садовое начали расширять и построили поднятую над бульварами часть дороги, которую в то время называли эстакадой, а теперь даже не знаю как. Строили ее года два, а я в то время училась в музыкальной школе напротив, и из окна на втором этаже было видно, как растет и строится эстакада, отливают бетонные опоры, как кладут покрытие и даже чистят поверхность пескоструйкой.

Теперь музыкальной школы на том месте нет, в этом здании какие-то офисы, да и из окна видны только бегущие машины. Но все-таки вот этот дом, на снимке справа.

Площадь перед сквером стала слишком тесной, а поднятая над дорогой эстакада вообще заслонила арку, и ее снесли. но в остальном сквер остался все тем же. Помню, как после выпускного экзамена в музыкальной школе мы с девочками ходили гулять в сквер – ждали результатов. И тогда я, как и все последующие пятьдесят лет удивилась – ну совсем не меняется! Все такая же черная чугунная решетка, все так же ее красят кузбасслаком к Первому мая, и даже деревья, кажется, остались те же, что росли там во времена моего детства.

И скамейки стоят если не на тех же точно местах, что в шестьдесят третьем году, но на очень похожих. Вот весна шестьдесят третьего года.

Кстати, у меня в руке именно такой бегающий мышонок, как я рассказывала.

А вот это место теперь.

В детстве, когда мне было лет пять-шесть, меня часто водили гулять в сквер, но туда надо было именно водить – по пути было два перекрестка, да и идти надо было минут десять, мама не хотела рисковать.

Вот этот снимок тоже сделан в сквере, достаточно посмотреть за наши с подружкой спины и спинку скамейки. Это зима шестьдесят первого года, на заднем плане тогдашняя детская коляска, низенькая, чтобы дитя не выпало с высоты.

Помню с тех времен, как готовили место под памятник маршалу Толбухину – сначала насыпали холмик на том месте, где теперь клумба, и оставили на зиму. Взрослые гадали в разговорах, что бы это могло быть – клумба, основание для беседки или что-то еще. А мы катались с холмика на санках всю зиму, пока весной не поставили на это место памятник маршалу. Меня, помню, очень удивляло, что в руке у него перчатки – мне казалось, что в руке у него должно быть, как у всех других памятников военным, либо оружие, либо вообще ничего. Но автор распорядился именно так. Потом, как мне кажется, памятник сдвинули, и постамент у него, хоть и приподнятый, но намного ниже, чем был, а клумба теперь плоская.

Следующей зимой кататься с горки около маршала уже было нельзя, зато я стала старше, и папа по выходным разрешал мне кататься с другой горки, настоящей и высокой. Она тоже сохранилась практически в неприкосновенности.

А это теперь.

Тогда эта горка была куда опаснее, чем теперь. На склонах росли молодые деревья, которых теперь нет, ни в выросшем состоянии, ни в виде пней. Их срубили, потому что многие врезались на санках в стволы. Со мной такое тоже как-то произошло, но я отделалась легким испугом и шишкой на лбу, но насколько помню, я даже не испугалась. Плакать и пугаться я стала уже потом, когда мама ругала меня за то, что не смотрю, куда еду, а отца – за то, что не следил за ребенком. Впрочем, если бы знать все заранее, я все равно бы каталась. Как и до сих пор катаются дети из дома рядом.

6. Зрительная память

У каждого человека, наверное, было такое. Откуда-то из глубин памяти, из какого-то раннего, почти незнакомого детства то и дело всплывает воспоминание – смутное, странное, то ли правда, то ли сон. С годами оно не уходит, но чем дальше, тем больше становится сомнений – а было ли это со мной вообще? Или я так часто вспоминаю свой сон или чей-то рассказ, что помню его как будто правду?

И у меня такое было. Когда мы жили на Первой Мещанской (теперь это улица Щепкина), иногда мама водила меня гулять в ботанический сад. Старый ботанический сад тогда мы не знали под именем Аптекарского Огорода, он был просто ботанический сад, однако была жива легенда, что самую большую, самую толстую и развесистую ветлу на берегу пруда в свое время посадил прутиком сам Петр Первый. Ветла (или ива, точно никто из знакомых мне взрослых не знал, а я в шесть лет – тем более) была коренастой, развесистой, метра полтора в обхвате и состояла из десятка толстых, перекрученных, покрытых толстой рубчатой корой, стволов. Ее было видно еще с дорожки, ведущей к пруду, и мне всегда хотелось на нее залезть, но, разумеется, мама не разрешала. Это было отчетливое, обыкновенное воспоминание, о котором я точно знала – это было. Но когда однажды, когда я стояла под ветлой и смотрела на тихий заросший зеленью пруд, я услышала далекую музыку. Была весна, и я подумала – у кого-то окно открыто и радио играет. Я посмотрела – откуда же окна и радио здесь, в ботаническом саду? Посмотрела выше, над деревьями в зеленоватой дымке, и увидела золотисто-розовый дом с темными окнами, который будто плыл в голубом небе с облаками над ботаническим садом. Это было странно и таинственно – деревья, листва, облака – и этот дом, будто парящий в воздухе.

Потом, вспоминая этот момент, я много лет думала, что это все моё детское воображение – чтобы быть так высоко, дом должен был стоять на холме, а холмов там нет, и особенно высоких домов нет. С годами я решила, что, скорее всего, запомнила не реальный вид, а свою фантазию о чем-то. Ведь кроме меня этого никто не помнил – ни родители, ни подруга, с которой мы там когда-то гуляли.

И вот прошлой осенью, когда было у нас время в выходной, мы с мужем поехали посмотреть Аптекарский Огород. Главным образом, я надеялась увидеть, не осталось ли там чего-нибудь от памятной ветлы Петра Первого. Я знала, что это дерево погибло и было срублено в девяностые годы, была в то время статья в какой-то газете, в разделе занимательных новостей. Но может быть, остался пень или от корня что-нибудь выросло?

И вот мы подошли к пруду по той самой дорожке – и что же? От ветлы не осталось ни следа, а на том месте, где она росла, оказались какие-то странные широкие мостки из досок.

Вот они, и я на них. А старые вётлы сохранились только на противоположном берегу пруда но, конечно, совсем не такие старые и огромные. Но зато пруд остался все таким же тихим и заросшим кувшинками, и ветки ив такие же седые, и зеленые заросли ботанического сада стали с годами еще гуще и зеленее. А над ними…

А над ними плывет в небе золотисто-розоватый дом с темными окнами, только музыки не слышно, потому что осень и окна закрыты, и небо не голубое, а затянутое белесыми облаками. Но дом все тот же, и все там же, и он не сказка, не сон, а настоящая правда! Вот он.

И теперь я с гораздо большим доверием отношусь к своим детским воспоминаниям – даже если чего-то никто, кроме меня, не помнит, это не значит, что этого не было. Я же помню!

7. Лемешев и "лемешисты"

В детстве я вообще не знала, кто это. Помню только, как мама делает погромче радио, почтительно говорит: "Лемешев!" и мягкий мужской голос поет: «Вижу чудное приволье, вижу реки и поля…». Эта песня и этот чистый мягкий голос – вот это для меня и был Лемешев. Потом уже я узнала, что это один из двух лучших теноров советской оперы, ведь их всегда было двое, всегда рядом – Лемешев и Козловский.

Мама рассказывала мне, школьнице, как в студенческие годы, учась в Москве, она вместе с другими студентками была " лемешисткой". У студенток-поклонниц были две команды: "козловцы" и "лемешисты" (о "сырах" и "сырихах" я от мамы не слышала). "Лемешисты" ходили на спектакли с участием своего кумира, некоторые бегали после спектакля за его машиной от Большого театра до дома, где Лемешев жил, это было недалеко.

И конечно, целое событие было для них, когда во время войны Лемешев однажды спел в клубе МИСИ. Это невзрачное зеленоватое двухэтажное здание стояло еще и в мое время рядом с Разгуляем, а теперь его давно уже нет. В войну в нем практически не топили, зал обогревался только теплом самих зрителей, и у всех до последней минуты были сомнения: приедет или не приедет, будет петь или нет? Незадолго до того времени был приглашен Козловский, приехал, посмотрел на зал, побыл на сцене и уехал, отменив концерт, в таком холоде петь не стал. А вот Лемешев приехал, даже не осматривая зал заранее. Несмотря на холод и туберкулезный процесс, который у него был во время войны. Приехал и спел. "Лемешисты" вопили от восторга и поддевали "козловцев": "ваш" не приехал, а "наш" вот приехал и спел!

А когда я сама училась на первом курсе, я тоже попала вместе с мамой на концерт Лемешева. Его последний концерт. Лемешеву было семьдесят пять, а концерт был в честь пятидесятилетия начала его работы в Большом театре. Билетов на концерт было не достать – Большой зал Консерватории хоть и большой, но не настолько. А мама просто наудачу спросила билет у лотошницы в переходе около метро "Площадь Революции" всего-то за день до концерта, и оказалось, что есть даже два билета. Должно быть, какой-то бог поклонников помог.

Сидели мы в пятом ряду партера, а в первом, недалеко от нас, сидела жена Лемешева, и беспокойно за ним следила. А он вышел, совершенно обыкновенный пожилой человек, и начал петь народные песни и оперные арии. И вещи, которые он пел, были не самые сложные (все-таки семьдесят пять лет), и в голосе уже слышалось (хотя и очень немного) старческое подрагивание, но все, что он спел, проникало прямо в душу. От одной арии к другой, от песни к песне, он становился то одним героем, то другим, и все они сливались единый образ – добрый, великодушный и спокойный. И весь концерт меня не оставляла одна мысль: "Если в семьдесят пять он ТАК поет, то что же он мог в тридцать пять???".

Вечером следующего дня мы смотрели по телевизору старые записи того, что мог Лемешев в тридцать пять, и это определенно было великолепно. Я долго не могла понять, что же такого было у Лемешева, такого, что отличало его от других и ушло вместе с ним? Ведь Козловский, скажем, и дольше сохранял красоту голоса, и выступал чуть не до девяноста, и техника у него всегда более совершенна. Но у Лемешева было самое главное – артистизм, актерский дар, способность стать на сцене тем, о ком и о чем он поет. А еще – просто обаяние его собственной личности.

Лемешева уже больше сорока лет нет на свете, но под мемориальной доской на стене дома на Тверской, где он когда-то жил, все еще появляются цветы. "Лемешисты" не сдаются.

8. Из истории пищевой промышленности

На днях, проезжая по улице Гиляровского, усмотрела среди приличных новых домов не старше 10 лет несколько маленьких двухэтажных купеческих строений. Строили их, наверное, во второй половине 19 века: на первом этаже – лавка, на втором – жилье хозяев. Во времена моего детства они тоже стояли, и на первых этажах, вросших в культурный слой, еще сохранились маленькие магазины. Были магазины, разумеется, советские, государственные, и продавалась в них самая обыкновенная продукция советской пищевой промышленности: хлеб, печенье, селедка, соленые огурцы, квашеная капуста. Все это и теперь везде есть, но были две вещи, которых я со времен своего детства не встречала ни в Москве, ни в других местах.

Первая вещь называлась "Томатное печенье". Оно продавалось в картонных коробках, примерно полкило весом, было круглое, жестковатое (как современное печенье "Мария"), при этом солоноватое на вкус и красного цвета. Было оно из дрожжевого или из пресного теста, сказать не могу – в шесть лет я в этом мало разбиралась, – но даже шестилетнему едоку было ясно, что печенье сделано не на воде или молоке, а на томатном соке. Я специально просила маму сводить меня погулять к тому магазину, где оно продавалось, и деликатно уговаривала (громкие скандалы с моей мамой не достигали цели) купить еще коробочку того печенья.

Вторая вещь называлась "капуста провансаль" и всегда стояла на прилавке овощного отдела в большом эмалированном лотке, с одной стороны более высоком, чтобы легче было продавщице совком набирать ее. Съесть ее можно было, кажется, целую миску, не отрываясь. Это была не просто капуста, а целый салат. Кроме обычной клюквы в ней попадались темные толстые половинки кисло-сладких маринованных слив и целые круглые маринованные виноградины – терпкие, остро пахнущие, сочные и сладкие на вкус. Название "капуста провансаль" и теперь еще можно изредка встретить в магазинах и в книгах рецептов, но это только название – вкус к той самой капусте отношения не имеет. Несколько лет назад я постаралась, нашла приблизительный рецепт, добавила недостающее по памяти и воспроизвела чудо-капусту в домашних условиях, семья и сотрудники до сих пор помнят.

Вот как готовится капуста провансаль старого образца. Количество продуктов здесь – из расчета на 1 кг квашеной капусты.

1. Сама капуста для «капусты провансаль» готовится, как обычно, квасится при комнатной температуре 3–4 дня. Единственное, за чем надо следить, чтобы морковки в ней было не больше 100 г на 1 кг капусты. Если моркови много, капуста не получается хрустящей.

2. Маринованный виноград – 100 г, но можно и больше, и маринованные сливы – 6–8 штук среднего размера.

Если виноград темный (а по моим воспоминаниям он всегда был крупный и темный), мариновать сливы и виноград можно вместе.

Чтобы замариновать столько винограда и слив, надо 0,5 л воды, 50–80 г сахара и 2 столовых ложки яблочного уксуса. Сахар надо растворить в воде, влить в раствор уксус и вскипятить. Половинки слив без косточек и снятые с кисти виноградины надо залить маринадом, остудить и поставить под крышкой в прохладное место, можно даже в холодильник, на 3–4 дня.

3. Свежая или замороженная клюква – 100 г

4. Растительное масло – 50 г

5. Сахар – 50-100 г

Все это надо смешать и сразу есть.

9. Сладости, которых не стало

Ну, не стало и не стало. Подумаешь, сладости, вред один! Ни один приличный культурный человек не станет их есть! Все верно, но все-таки они были.

Почти сорок лет назад на Разгуляе, на углу, напротив дома Мусина-Пушкина, там, где теперь стеклянное здание какой-то районной администрации, стоял углом рядок двухэтажных купеческих домиков. В одном из них помещалась булочная, знаменитая не хлебом (хлеб был обычный, с хлебозавода), а пряниками. Были пряники все развесные, мягкие, только что испеченные, медовые, имбирные, с начинкой, с глазурью… Самые интересные – мятные. Белые, размером почти с ладонь, толщиной не больше сантиметра, с четкими печатными узорами, в форме бабочек, домиков, грибов, цветов – чего только не было! Мятные пряники засыхают быстро, но эти никогда не успевали засохнуть – их за красоту покупали все, и раскупали мгновенно. Однажды я услышала от продавщицы, что эти пряники пек в старой пекарне дворе их булочной очень старый мастер. И рецепты, и формы у него были еще с дореволюционных времен. Когда я училась на втором или третьем курсе, эти дома снесли, мастер ушел на пенсию, а от форм, должно быть, даже воспоминаний не осталось.

Еще были там фабричные, но самые простые сладости – круглая помадка и постный сахар. Кисловатые, тающие во рту кусочки, на ощупь похожие на ту глазурь, которой покрывают самые сдобные и самые вредные булочки. Постный сахар был квадратными кусочками сантиметра по два-три размером, а каждая помадка напоминала сложенные вместе две небольшие круглые пуговицы. Кроме сахара, эссенций-отдушек и закрепителя-крахмала в этих сладостях ничего не было.

А в Столешниковом переулке была еще одна старинная кондитерская с собственной выпечкой. И среди этой выпечки была одна вещь особенная, за которой приезжали туда со всей Москвы – ореховые трубочки. Сделаны они были из пресного жестковатого слоеного теста, осыпанного сахарной пудрой и ванилью, внутри помещались очень калорийные (ужас, ужас!) грецкие орехи с маслом и сахаром, и вкус был необыкновенный. В девяностых годах кондитерскую закрыли, а разные предприимчивые пекари пытались воспроизвести эти трубочки. Но увы! Если ореховая начинка еще как-то была похожа на знаменитый оригинал, то тесто никому из них не удалось повторить, что-то в нем было такое, какой-то секрет, который теперь забыт, да, возможно, и не интересен никому. Москва ведь город модный, все новое подхватывает, все пробует, чтобы потом забыть навсегда. Скорее бейгл канадский испекут, чем старинную трубочку с орехами или бублик.

Да, вот с бубликами вообще удивительно. Перевелись в Москве настоящие бублики. То, что сейчас пекут, это белый хлеб с маком в форме бублика, но никак не бублики. И ведь рецепт вовсе не утрачен. Все знают: чтобы бублики получились гладкие, плотные, сладковатого вкуса, тесто должно быть перед выпечкой обварено в воде (возможно, и еще есть какой-то секрет, но это уже не всем в интернете известно). Из такого же теста, кстати, делают и баранки. Но возиться в Москве, видимо, никто не хочет. А вот в Твери настоящие бублики еще сохранились! Иногда некоторые крупные московские магазины закупают их, и это именно такие бублики, как надо.

Может быть, где-нибудь подальше от Москвы сохранились и мятные фигурные пряники, и постный сахар, и трубочки… Если, конечно, здоровый образ жизни их не погубил окончательно.

10. Подарки из командировки

Во времена моего детства мой отец часто ездил в командировки. Названия мест, куда он ездил, звучали необычно и занимательно: Новосибирск, Ревда, Кишинев, Кагул… И отовсюду он привозил что-нибудь интересное.

Обязательно был "сахар из поезда", иногда он оказывался "из самолета". Теперь сахар в поездах и самолетах подают в виде песка в бумажных трубочках, а тогда это были плотные кусочки в маленьких пачках по два куска. Разумеется, мне они казались намного вкуснее, чем обыкновенный сахар из сахарницы.

Где-то на маленькой станции на полпути из Новосибирска в Москву была куплена у мастера-кустаря резная деревянная шкатулка, специально для меня. Мне было тогда шесть лет, и украшений, которые можно было туда класть, не было, но они появились позднее и часть их лежит в этой шкатулке до сих пор.

Однажды привезена была книга Яна-Янчевецкого "Чингис-Хан". Собственно, куплена она была только потому, что мой отец работал вместе с сыном Янчевецкого Григорием. Любопытно же, какую книгу написал отец твоего сотрудника, можно сказать, почти свой человек. Но книга оказалась и вправду отличная, я оценила ее, когда повзрослела.

Однажды после командировки в доме появился довольно большой тюк верблюжьей шерсти, настоящей рыжей, сальной, жесткой стриженой шерсти с верблюда. Мама не умела ни прясть, ни валять эту, бесспорно, полезную в хозяйстве шерсть, а потому распорядилась ею просто: заложила между двумя слоями ваты в новое ватное одеяло, которое шила сама. Получилась супер-теплая вещь, скорее, для дачи, а не для теплой городской квартиры. На даче оно и прожило свою долгую жизнь. Я выбросила это одеяло совсем недавно, ему было за пятьдесят…

Были даже живые подарки – кустик винограда для дачи, выкопанный потихоньку в аэропорту Кишинева, и странное растение-суккулент, найденное на холмах возле Ревды и на вид напоминающее сосновую шишку серебристо-серого цвета. Виноград на даче вымерз, прожив года три, а "шишка", посаженная в пластиковую баночку от плавленого сыра, прожила свою полную жизнь. Она выпустила стрелку высотой сантиметров двадцать, расцвела столбиком серебристо-белых пушистых цветов, осеменилась и потом погибла. Видимо, это была вся ее жизнь – растение-то травянистое, а вот собрать семена я не сообразила.

Много лет уже с тех пор прошло. Отца давно уже нет, муж по командировкам не ездит, и на этом можно было бы закончить. Но несколько лет назад мой взрослый сын, вернувшись из командировки в Азов, вручил мне простенький брелок для ключей с видами Азова. И вот тогда я окончательно поняла, что вырастила сына – он ведь привез мне подарок из командировки.

11. По России на лучшей в мире машине

В шестидесятых годах на автомобиль записывались в очередь. В организации, где работали мои родители, профком собирал местную очередь и связывал ее с очередью в магазине автомобилей (а может быть, и напрямую с производителями, точно не знаю). Это была тогда общепринятая практика. Доходила очередь за год-два, но отец год за годом свою очередь пропускал и записывался заново – деньги никак не могли собрать. Но вот, наконец, и очередь подошла, и денег собрали столько, что на них уже можно было купить машину. Не благородную "Волгу", ни приличный "Москвич", а машину, которую папин сотрудник К. величал "лучшим в мире автомобилем", а именно – "Запорожец". Какими только прозвищами в то время не называли это мелкое средство передвижения! "Израильский танк", "божья коровка", "горбатый", "два часа позора, и мы на даче" – в общем, издевались, как могли. Но родители решили покупать, потому что "Запорожец" был самой дешевой машиной, а собирать деньги еще несколько лет уже не было терпения.

И вот он куплен, и тот же энтузиаст К. довел его до нашего дома. Мы с мамой смотрели из окна и удивлялись – господи, какой маленький! Просто черепашка! Но когда из "черепашки" выбрался двухметровый и стокилограммовый К., мы удивились еще больше – впечатление было такое, что он вползал в "Запорожец", как улитка в панцирь, и выползал так же. Ну, мы все трое были размеров невеликих, так что размеры машины не особенно нас смущали. Правда, эти размеры, как выяснилось потом, провоцировали местных хулиганов из общежития напротив на разные шутки – "Запорожец" нашего соседа, например, однажды голыми руками (сколько было участников мероприятия, не знаю) перевернули на крышу в снег. Потом сосед вместе с моим отцом вдвоем перевернули его обратно на колеса.

Впрочем, время показало, что в такую маленькую машину можно уместить не только очень большого человека и еще несколько маленьких, но и многое другое, включая багаж для путешествий или стройматериалы для дачи.

И вот, наконец, первое путешествие – на Первое мая, за 400 километров, к бабушке и дедушке в Мичуринск. Интернета тогда не было, для прокладки маршрута в нашем распоряжении был "Атлас автомобилиста" и немногочисленные слухи. И разумеется, мы не знали, что нас ожидает по дороге. А ожидало нас ее отсутствие. Нет, на карте дорога была – Рязанское шоссе, потом трасса Москва-Волгоград. Правда, в одном месте, километров тридцать были как-то мутновато обозначены на карте, но знакомые водители говорили, что прошлым летом они там ездили, и ехать вполне можно. Но они ездили летом, а мы – в конце апреля, когда земля еще даже не просохла после зимы.

И вот мы добрались до того места, где кончился асфальт, потом кончилась бетонная подготовка трассы, и кончилось всё. Перед нами была замечательно черная (черноземная!), разьезженная грузовиками грязь, с колеями глубиной по колено. Маленький "Запорожец" первым делом сел брюхом на гребень посередине колеи, и нам пришлось браться за лопату, а потом отец повел его в наклонном положении – левые колеса на гребне, а правые – в колее. Временами грязь становилась настолько вязкой, что все колеса застревали, и мы просили у местных жителей доску или поленья и подкладывали под колеса. Один раз пришлось звать на помощь тракториста (за трешку) – нам повезло, что тогда уже начали пахать, но еще не начали праздновать.

Машин на дороге почти не было, только один раз, часа в три дня, нам попалась увязшая в грязи "Победа" с пожилой парой. Муж безуспешно боролся с колеей, а жена вытряхивала на обочину из большого китайского термоса осколки разбитой колбы (тогда они были из тонкого стекла). Мы спросили, далеко ли до хорошей дороги, и они оптимистично ответили: " Не так далеко, километров еще двадцать, к вечеру наверняка доедете!"

Мы не доехали даже к ночи. Хорошо еще, что "Запорожец" был такой маленький и легкий – мы буквально тащили его на руках, но так и не успели до темноты и завязли в грязи посреди самого натурального чистого поля. Пока вынимали из багажника (а у "Запорожца" он был довольно большой и помещался там, где у всех других машин был двигатель), отец уронил куда-то под кресло ключи, и найти их в темноте стало вообще невозможно.

В общем, легли спать. У "Запорожца" была еще одна особенность – у него были только две двери, передние кресла откидывались вперед, а к тому же спинки их могли полностью откидываться назад. Когда спинки обоих передних кресел и задняя спинка были откинуты, получался сплошной мягкий диван во всю машину размером. Три не очень крупных человека вполне уместились и спокойно заснули, ибо другого выхода не было. Проснулись мы на рассвете от какого-то жестяного бряканья. Мы думали, это люди с ведрами, но оказалось, это были четыре стреноженные лошади с большими колокольцами на шее. Хотя травы было еще совсем мало, их все же выгнали пастись на ночь. Их хозяев мы так и не увидели, нашли ключи под креслом и поехали дальше. Как потом выяснилось, мы спали в трех километрах от уже построенного продолжения новой трассы.

Обратно из Мичуринска мы возвращались через Тамбов, по другой дороге, где все было давно достроено, правда, тот путь был на двести километров длиннее. Ехали мы не быстро, потому что отец всего-то месяца два как начал водить, останавливались, отдыхали, и доехали до Москвы только к рассвету. На въезде в Москву нам попался грузовик, развозивший по улицам бочки с молоком – бочек к нему было прицеплено штуки четыре. А отец, когда, наконец, вышел из-за руля, не мог разогнуть руки, так долго сидел, вцепившись в руль.

Ну а потом, в июне, были новые приключения. У "Запорожца" были одна неприятная особенность – относительно своей длины он был высокий и высоко стоял на колесах. Поэтому "Запорожцы" при резких поворотах часто переворачивались. Именно это с нами и произошло в воскресенье, буквально в километре от дома. По неопытности отец резко крутанул руль, чтобы уйти от столкновения с автобусом, мы ушли от удара, повернули на поперечную улицу и перевернулись. Нам повезло – "Запорожец" аккуратно лег на крышу, мама отделалась двумя синяками, отец – ссадиной на лбу, а я даже испугаться не успела. Двери открылись сами, когда машина легла на крышу, мы выбрались, а "Запорожец" все еще продолжал крутить колесами, как жук, которого перевернули на спину. Потом появился милиционер и составил акт, собрались зеваки, и когда все формальности были закончены, из-за спин зевак выскочил паренек лет восемнадцати и сказал, что у него двоюродный брат занимается ремонтом, вот тут рядом, в частном доме на Четвертом проспекте. Он помог нам перевернуть машину на колеса, и отец повел машину к этому самому брату. Мы с мамой отправились домой.

В следующие дни я носила отцу блины в мисочке во двор мастера – отец немного передвинул отпуск и помогал ему, потому что время поджимало. А поджимало оно потому, что мама должна была ехать в Мичуринск – дедушка был тогда очень плох, и бабушка одна не справлялась. Мама наладила нам жизнь и уехала на поезде, а нам предписала, как только закончится ремонт, самостоятельно собрать вещи для отпуска в деревне и ехать без нее.

Я осталась за хозяйку дома. В общем, получилось неплохо – только один чайник сожгла, только один раз испортила яичницу, и, собирая вещи, взяла для мамы только два старых летних платья вместо трех новых. Учитывая, что отец целыми днями заканчивал восстановление машины, а мне было одиннадцать лет, это было еще терпимо.

И вот мы поехали в Мичуринск снова, на этот раз обязательно через Тамбов и без всяких незапланированных ночевок в чистом поле. Ночевали мы в Шацке, городе небольшом и по окраинам жившем совсем по-старинному. На гостиницу не рассчитывали, бандитов не боялись, поэтому отец договорился с какой-то хозяйкой частного дома, чтобы она разрешила нам поставить машину возле ее забора. С вечера разложили кресла во всю машину, заснули, а проснулись еще до рассвета от холода и шума. Холод в четыре утра был делом естественным, шум тоже был естественный, природный. По улице шел пастух, хлопал кнутом и собирал стадо на день – коров, коз и овец. Наша хозяйка выгоняла овец, и они блеяли так, что могли спящую красавицу разбудить. Мы поняли, что спать больше не удастся, и поехали дальше.

И вот тогда я впервые увидела настоящий восход солнца. За Рязанью начинается настоящее Черноземье, знаменитая плодородная лесостепь. И за Шацком лесов уже совсем не было, а была только степь – и справа от дороги до горизонта, и слева тоже до горизонта. Точнее, это были поля – еще зеленой, не созревшей пшеницы. Было уже почти светло, но солнца не было, а потом слева от нас на горизонте небо позеленело, порозовело, и из-за кромки поля появился ярко-красный горящий сегмент, и начал расти, превращаться сначала в полукруг, потом в круг, и вот – ура! – солнце вышло целиком. Солнце было красное, лучи розовые и оранжевые, и все вокруг стало розовое и оранжевое. Я до сих пор это помню.

А потом романтика путешествия сменилась прозой. В одном поселке привязанный у дороги телок перешел на другую сторону и протянул поперек дороги веревку, которой его привязал хозяин. Отец гудел, я кричала, но упрямый телок-подросток продолжал жевать траву на противоположной обочине. Отцу пришлось выйти и устроить почти бой быков – вытягивать скотину на нужную сторону за веревку.

Потом нас нещадно трясло на ямах плохо отремонтированной дороги, а при въезде в Тамбов с нового, только что построенного моста, мы просто свалились с моста на дорогу – там была ступенька высотой чуть не в полметра. Или нам показалось, что полметра – нас так тряхнуло, что головами мы со всего размаху врезались в потолок «Запорожца».

Но часам к одиннадцати мы добрались до счастливого конца, то есть до Мичуринска, и лучшая в мире машина нас не подвела.

12. Яблони до горизонта

Как это было пятьдесят лет назад? От Москвы – по шоссе на юго-восток, после Коломны – Рязань, после Рязани – Сасово, а там – Моршанск, Шацк… И всюду вдоль дорог – яблоки, яблоки… На густых ветках за заборами, в ведрах на обочине и – стоит выехать за Моршанск – в полях. В Московской области даже тогда полей почти не было видно – то лес загораживает, то холмы и горки, то вообще дома многоэтажные. Да и сами поля небольшие. А там – ровная, плоская степь, или по науке еще не степь, а лесостепь, но на метр вниз чернозем такой, что палку ошкуренную воткни – и то корни пустит, а направо и налево – горизонт, ровный и круглый. Сразу видно, что земля где-то там закругляется. И вот на этих ровных и по краям закругленных полях пятьдесят лет назад были сады. Самые настоящие сады, с довольно большими, десяти-пятнадцатилетними яблонями – до самого горизонта, ровными рядами, сходящимися вдали. Весной это все цвело, но от обилия цветов не было видно той красоты, какую человек видит на растущей в маленьком саду яблоне, просто розово-белое поле, поражающее огромностью – от дороги до горизонта только яблони, яблони, яблони. Между яблонями чистая взрыхленная земля – трактор с культиватором проходил несколько раз за лето, В конце лета и осенью яблони сначала были все осыпаны разноцветными яблоками. Сорта в основном классические – пепин шафранный, анис, штрефлинг. Потом их обирали, и яблоки оставались только на земле, случайные, упавшие. Кажется, их даже можно было собирать, машины с проезжающими часто можно было видеть на обочине, и никто "собирателей" не прогонял. А если еще дальше ехать, то будет Первомайский, который на самом деле Богоявленск, и за ним – Мичуринск, урожденный Козлов, который ввиду происшедшей в России в девяностых годах криминальной революции, Козловом, скорее всего, больше уже не будет.

И вот там-то было самое интересное, а именно – ЦГЛ. Это, если полностью, Центральная Генетическая Лаборатория, а совсем по-человечески – мичуринский питомник. Скажете – генетика была в совдепии запрещена? Так это когда было, а я про шестьдесят восьмой год рассказываю. Помню, были мы осенью в гостях у бабушки, родители сказали что-то насчет того, что хорошо бы яблок купить побольше, и бабушка говорит: "А вы в ЦГЛ съездите, благо на машине, там у них и палатка есть, где яблоки продают. " Мы удивились – питомник, научная работа – и вдруг торговля яблоками. А когда все-таки приехали – все поняли.

Яблоня начинает плодоносить в лучшем случае в пять лет, и яблок в первые годы на ней вырастает с десяток. По-настоящему она входит в силу годам к десяти, а когда выводят сорт, выращивают не по одному экземпляру яблони, и не один вариант сорта, а много. И сортов много, и исследователей немало (во всяком случае, тогда было), и не одно поколение яблонь вырастить надо, чтобы получить сорт с устойчивыми свойствами, и главное свойство – урожайность. В общем, сад там был почти до горизонта, и каждое дерево усыпано яблоками, и эти яблоки рабочие уносили в склад. Палатка была, как нарочно, закрыта, но рабочий сказал, чтобы мы сходили в склад, там завхоз нам яблоки продаст. И вот пошли мы туда, а там…

Железный ангар с круглой крышей (сейчас в таких торгуют стройматериалами или другой продукцией оптом) тянется метров на пятьдесят, высотой не меньше пяти, и весь заставлен ящиками с яблоками. А яблоки – ни одного сорта даже мама, любительница и знаток яблок, не смогла угадать! Одни – полосатые, как коричные, но запах похож на антоновку. Другие – ярко-красные, вытянутые – вроде бы пипин, но вкус – кисловато-прохладный, и мякоть не желтая, а белая. А были вообще удивительные – нежно-кремовые, круглые, размером в два кулака, и со всех сторон наливные, золотисто-прозрачные! Обычно наливными бывают антоновки, и не каждая, и не вся, а только те, которые растут на солнце, и только с одной стороны. А тут все подряд, и со всех сторон. А на вкус – сладкие с кислинкой, такие, что хоть килограмм сразу съесть можно! Я, собственно, так и сделала, хотя женщина-завхоз меня предупреждала о последствиях… Но при чем тут последствия, когда таких яблок я не видела больше никогда! Как назывался этот сорт, не знаю – возможно, еще никак не назывался, потому что это был эксперимент. Разводили ли эти чудо-яблоки потом – тоже не знаю. Но помню.

И ЦГЛ помню.

В девяностых годах казалось, что больше никакой лаборатории нет, и не будет, но пару лет назад я увидела заметку (возможно, в "Науке и Жизни", но не уверена), что в ЦГЛ выведен новый сорт яблок. А ведь что значит – выведен сорт? Не только то, что у него сохраняются устойчивые признаки, но и самое прозаическое – что сорт зарегистрирован официально. Значит, питомник все-таки жив.

13. Гороховые черепейники

А это уже не совсем мои воспоминания, точнее, совсем не мои, а моей мамы. Сейчас вряд ли найдется кто-нибудь, помнящий двадцатые годы двадцатого века в провинциальном Козлове, который теперь Мичуринск, и очень немного людей, которые от хороших рассказчиков слышали что-то, прямиком пришедшее из времен конца НЭПа. Поэтому, пока совсем не забылось, вот немного мелочей жизни.

На углу около школы частник торговал конфетами поштучно.

– Покупайте конфеты, покупайте!

– А они у вас вкусные?

– Отличные! Во рту тают, к зубам прилипают!

Мороженщица в то время не заводскими брикетиками и стаканчиками торговала, а прямо здесь, на улице, ложкой зачерпывала мороженое, клала на круглую вафлю и другой вафлей расплющивала. Вафли не успевали размокнуть, потому как съедались мгновенно.

Существовало такое торговое учреждение, которое назвалось "Торгсин". Мы, взрослые люди, знаем, что это расшифровывается как "Торговый синдикат" и там скупали у населения ценные вещи, оставшиеся с лучших времен, для перепродажи. Первоклассники расшифровывали это как "Торговля с иностранцами", потому что в провинции того времени мало было зажиточных людей и казалось, что настолько богатыми, чтобы ценное что-то покупать, могут быть только иностранные путешественники.

С моей мамой за одной партой сидела дочь купца Самохвалова, до революции он, нажив деньги торговлей, построил кирпичный завод. Я сама, приезжая в Мичуринск во времена своего детства, застала кирпичи в стенах и цветочные горшки в сарае у бабушки – с овальным штампом "Заводъ Самохвалова". В двадцатых годах хозяин кирпичного завода, как ни странно, никуда не уехал и не погиб, а остался в России, в городе и на заводе – директором своего завода. Что было с ним потом – не знаю.

В школу еду брали с собой, буфетов в школах не было. Что придется брали – бутерброд с маслом, сдобную булку, яблоко, кусок хлеба в газетке или прямо в кармане. Одна ученица, небогатая и неаккуратная, приносила прямо в кармане кусок густой, затвердевшей, холодной пшенной каши на воде. И ничего, нормально каша съедалась.

Был такой сорт яблок – Медведка, это старинный зимний сорт, яблоко ярко-зеленого цвета, с кулак величиной, приплюснутое, кисло-сладкое и очень жесткое. Хранить его можно было хоть до Нового года. Чтобы его нормально есть, первоклассники стучали яблоком о притолоку двери и потом размягчившееся место кусали. Это называлось "отбивные яблоки". Кажется, именно от этого сорта произошел современный сорт "Слава Мичуринска". У нас на даче есть такая яблоня. Очень сладкие красно-зеленые яблоки, вкус немного напоминает даже грушу, но в отличие от предка, плохо хранится.

Чулки носили хлопковые, штопали на деревянных грибках. Один такой грибок и у меня сохранился, на крышке выжжен пейзаж, на ножке узоры, внутри ножка пустая, можно класть клубочки ниток и иголки. Это грибок моей прабабушки. Вот он на снимке.

Дошкольники (а иногда и первоклассники) зимой любили тихую игру в бирюльки. Сейчас это фигура речи, а тогда это был набор мелких деревянных игрушек, сантиметра полтора в длину – у меня где-то сохранился крошечный желтый кувшинчик с красной полоской по краю – и удочка с крючком. Игрушки насыпали кучкой на столе, а крючком осторожно подцепляли игрушку, но так, чтобы не пошевелить соседние. Пошевелил – передаешь удочку другому, и выигрывает тот, кто больше вытащит игрушек.

А что гороховые черепейники, обещанные в начале? Ну, это совсем просто. На рынке в то время продавалась такая простая еда. Густой гороховый суп (или кисель) заливался в глиняные горшочки ("черепки") и застывал. Потом его вынимали из перевернутых горшочков, и получались такие желейные конусы со срезанным концом. Вот это и были гороховые черепейники.

14. В старину учились предки…

Кто теперь помнит «закон о кухаркиных детях»? Может быть, только тот, кто недавно прочитал «Кондуит и Швамбранию», да и то вряд ли кто ее сейчас читает. Я-то читала в детстве, но понятия не имела, что это имеет отношение ко мне самой, потому что именно по этому закону училась в гимназии моя бабушка.

А закон этот был такой: если родители ученика представят справку, что доход у них на одного члена семьи не выше определенной суммы (какой, я не знаю), а сам ученик вступительные экзамены в гимназию сдаст на все пятерки, и впоследствии будет учиться так же, то пройдет весь курс обучения совершенно бесплатно. Вот таким талантливым учеником и была моя бабушка. Денег в семье моего прадеда, начальника маленькой железнодорожной станции с девятью детьми, определенно не было, а вот способности были. И моя бабушка так проучилась все гимназические годы – на одни пятерки, и в четверти, и на экзаменах в конце каждого учебного года. Чтобы шумные братья не мешали заниматься, уходила на улицу или в лес, и учила там. И каждый год получала подарок от дирекции – какую-нибудь книгу с надписью красивым старинным почерком на внутренней стороне обложки – «Ученице 1-го класса за успехи…», «Ученице 2-го класса…».

Две или три такие книжки я читала, когда приезжала к бабушке с родителями. Те книги, которые я помню, были сборниками рассказов для девочек (так и было сказано в заголовках – «для девочек»), один сборник разных авторов, а другой – только Чарской. Кстати говоря, сколько бы ни издевались над Чарской люди с тонким литературным вкусом, рассказы были интересные. Хотя для современного читателя, даже не взрослого, кое-то звучало курьезом, например, такое: «Теперь они с маменькой узнали, что такое настоящая бедность, ведь они жили в маленьком домике всего с одною служанкой…». Для моей бабушки, которая каждый год представляла справку о том, что в семье денег на гимназию нет, это, должно быть, тоже звучало не лучшим образом.

Но как бы там ни было, она окончила гимназию с золотой медалью и поступила на Высшие женские курсы, теперь это Тимирязевская академия. Там была та же система – пока ты учишься на пятерки, ты учишься бесплатно, а не можешь – плати. Бабушка не платила, а в обед вместе с другими небогатыми студентками, из соображений экономии не брала в столовой суп или горячее, покупала только чай и вместе с чаем жевала хлеб с горчицей, потому что и то, и другое стояло на столах бесплатно.

Доучиться, правда, ей не пришлось. За год до окончания курсов пришлось возвращаться домой, потому что умер отец, и растерянные мать с тетей стали просить ее вернуться. Бабушка не могла отказаться, но жалела об этом до старости. Впрочем, три курса она все же закончила, и всю жизнь преподавала в школе химию и биологию.

А потом была революция, и тридцатые годы, и эксперименты в школе, моя бабушка уже давно преподавала, а мама училась в седьмом классе. И вот в школе, где училась мама, устроили дивный эксперимент, который назывался «бригадное обучение». Было это вот что. В целях воспитания в учениках коллективизма и ответственности, подросткам 13–14 лет предлагалось учить уроки коллективно, бригадами по 5–6 человек, а отвечать за всех должен был кто-то один, причем по собственному желанию. В основном, как говорила мама, это касалось истории, географии, биологии и тому подобного. На русский и математику эксперимент не распространялся. В реальности из этого благого начинания получилось то, что должно было получиться: на пять человек находился один любопытный и толковый ученик, которому было интересно учиться, он и читал то, что задавали, пересказывал бригаде и выходил к доске отвечать. Всегда, разумеется, один и тот же, у которого это хорошо получалось. А остальные (и моя мама в том числе) слушали со стороны и ничего в результате не знали. Эксперимента хватило только на один учебный год, учителя быстро поняли, к чему это приведет. А ученики, как моя мама, еще и через тридцать лет вспоминали это время экспериментального безделья.

15. Козлятница

Взрослые звали ее в разговоре Варварой Анисимовной, а мы, дошкольники – Козлятницей, разумеется, за глаза. Она была и то, и другое.

Я жила с родителями на даче у знакомых, а Козлятница жила постоянно на соседнем участке, по ту сторону забора, как за государственной границей. Там, за глухой двухметровой дощатой границей стояли рыже-зеленые корабельные сосны и выглядывали из травы грядки с луком. Среди этой небогатой растительности красовался серый некрашеный дом с забитыми окнами и покосившийся сарай без окон вовсе. Хозяйка жила в сарае, за перекошенной дверью. В соответствии с прозвищем компанию ей составляли пять коз, три собаки и утка. Как говорили, спали все они вместе на сене, а может, и на соломе. Во всяком случае, судя по виду Козлятницы, это было вполне возможно. Зимой и летом она носила темный платок до бровей, длинную коричневую юбку, калоши на босу ногу и черный бархатистый жакет – моя мама называла его "плюшевым". Все было мятое и в собачьей шерсти.

В воскресенье утром, одевшись таким образом, Варвара Анисимовна отправлялась на рынок – торговать. На веревочке она тянула за собой маленькую тележку, на которой стоял бидон с козьим молоком и лежал небольшой мешочек лука. Следом бежали все три собаки, а замыкала шествие утка. Козы, по видимому, оставались дома. Сама хозяйка ни с кем не здоровалась, смотрела сердито из-под своего платка, шла не по возрасту быстро. Мы бежали за ней, пока она не оборачивалась и не ворчала что-то сердитое. Тут мы сразу отставали – общаться с ней было страшновато.

Мы ее вообще боялись, и когда играли на улице, старались держаться около своих участков, а к хозяйству Козлятницы не подходить. Она и сама за этим следила. Стоило мячу улететь через загородку из жердей (со стороны улицы у нее забора не было – повалился в незапамятные времена) – как прибегали и начинали лаять собаки, а потом и она сама выскакивала, бурча что-то непонятное.

Как-то во время игры в "садовника" я была садовником, и в самом конце, когда надо выполнять желание, пожелала, чтобы соседский Сашка дотронулся до жерди в загородке козлятницы. Сашка тут же завопил, что это нечестно – заставлять человека делать такие жуткие вещи. Но правила игры не допускали отказа, и потому мы пошли к забору все вместе – человек пять старшего дошкольного возраста, хихикающих, ойкающих и пихающих друг друга под бока. Сашку подтолкнули к загородке, он прикоснулся, и мы все с дикими воплями кинулись в разные стороны. Самое странное, на наши крики никто не среагировал – ни хозяйка, ни собаки, ни козы с уткой.

А еще как-то я забралась на оставленную с нашей стороны у забора лестницу и заглянула через границу, а там по траве в открытую среди бела дня бежала рыжевато-серая крыса. Козлятница, наклонившись, копалась в грядке с луком. Услышав мой шорох на заборе, она разогнулась и закричала что-то, чего я не поняла, да и понимать не хотела. Слетела с лестницы и бегом помчалась на другой конец участка.

О Козлятнице ходило много слухов. Хозяйка дачи, на которой мы жили, пересказывала их моей маме, а я слушала, хотя не все понимала. Получалось, что Варвара Анисимовна была из семьи царского офицера (возможно даже, генерала), и до революции в юности получила хорошее образование и определенное воспитание. В пожилые годы она иной раз считала своим долгом поучить окружающих вежливости. Скажем, приходил к ней однажды осенью насчет прописки участковый, остановился около грязной канавы перед загородкой и кричит: "Варвара Анисимовна, подойдите сюда!". А она встала на крыльце заколоченного дома и ему в ответ: "Подойдите Вы сами сюда, милорд! Я все-таки дама!". Он так и прыгнул в грязь.

Были у нее вроде бы и "женихи", как выражалась хозяйка дачи, где мы жили, но ни с одним судьба не сложилась. Не было и детей, во всяком случае, о них ничего не было известно. Известно было только то, что во время гражданской войны получилось так, что семья уехала за границу, а Варвару Анисимовну оставили в России.

И вот главным содержанием ее жизни стало отвращение. Отвращение к серости и убожеству окружающих, к их скудным интересам, к их безбожию и невежественности. Она ни с кем не поддерживала знакомства, к ней не приезжали и не приходили родственники, она ни с кем не разговаривала на улице. Когда во время Отечественной войны соседки вязали из шерсти своих коз варежки для фронта, для бойцов, и предлагали ей тоже вязать – она отказывалась: "Не буду вязать антихристам!". Уже на моей памяти, годах в шестидесятых, однажды горел дом в конце нашей улицы. Все мужчины бегали с ведрами воды по улице (гидрантов тогда не было), воду из колодцев на участках скоро вычерпали, и кто-то попросил у Варвары Анисимовны разрешения взять из ее колодца. Она сказала: "Нет!", повернулась и ушла в свой сарай.

И вот так она жила, разговаривая с собаками и козами, дрессируя утку и презирая людей. Я до сих пор не могу понять, с чем же это я столкнулась в начале своей жизни? То ли это гордая преданность своим убеждениям и несгибаемая стойкость? То ли желание оправдать нескладность своей жизни возвышенными причинами? А может, просто, как говорится, сдвиг по фазе?

16. Воспоминания столетней давности

Мне было шесть лет, а она была почтенной вдовой за шестьдесят. Теперь мне за шестьдесят, и я помню ее рассказы – то, чему уже больше ста лет.

Звали ее Кларой Ивановной, и родом она была из богатой купеческой семьи. Теперь мне кажется, что на самом деле она была не Кларой, а Клавдией: вряд ли в консервативном купеческой семействе пожелали бы окрестить дочь именем, которого нет в святцах. Рассказывала она, конечно, не мне, а моей маме, когда мы жили у Клары Ивановны на даче. Я не все понимала из того, что говорили взрослые, да и мама гоняла меня – «Не слушай взрослые разговоры!» – но многое запомнилось.

– Танечка, – говорила Клара Ивановна, перебирая собранную смородину, – почему вы, родители, разрешаете ребенку называть вас на «ты»? В мое время мы звали родителей только «вы, маменька» или «вы, папа». Я и своих детей так же воспитала!

Действительно, ее собственные дети, которым тогда уже было за тридцать, всегда звали ее «вы». Впрочем, это не мешало дочери делать матушке замечания, и вполне решительно: «Мама, зачем вы своей ложкой в кастрюлю лезете?».

В другой раз Клара Ивановна говорила:

– Раньше, до революции, люди не такие были, как теперь, измельчали теперь люди. Вот мой отец какой сильный был человек – когда я уже лет семи была, так он одной рукой за одну ножку поднимал стул, а на стуле я сидела.

Я пыталась представить себе эту эквилибристику, и удивлялась, как это Клара Ивановна не падала при этом со стула. Может, и падала, но об этом умалчивала. И рассуждала дальше.

– Раньше, бывало, девушка, если где-то в общественном месте, так глаз не поднимет, скромно стоит. А теперь вон на автобусной остановке – только стреляет глазами во все стороны!

Ну, этому даже я в шесть лет не особенно верила – должно быть, думала я, скромная девушка просто незаметно «стреляла глазами».

После шли воспоминания о гимназии.

– Нас было три подруги, всегда втроем дружили. Нас звали «Рюмка, Стопка и Бокал». Рюмка была типа моей невестки – фигуристая такая, быстрая. Стопка – маленькая и толстая, совсем некрасивая. А Бокалом была я – самая высокая и худая.

Насколько я помню, Клара Ивановна не была особенно высокой – во всяком случае, это не бросалось в глаза. Но подруги, должно быть, были совсем невелики.

А потом – воспоминания о замужестве.

– Приданое – это очень была правильная вещь. Как же иначе жених поймет, хозяйственная ли невеста? Вот, помню, мы с маменькой как-то весной развешивали мое приданое, проветривали, а мой Андрей Михайлович шел мимо, увидел, и через неделю посватался.

Я потом всю жизнь удивлялась – неужели Клара Ивановна была настолько скромной, что не допускала влюбленности в себя Андрея Михайловича? Кстати говоря, тогда он был молодым унтер-офицером, а при советской власти дослужился и до генерала. Что дало повод Кларе Ивановне с важностью говорить по разным поводам:

– Уж мы-то, жены генералов, знаем…

Вот и все, что я помню из жизни столетней давности. Не картинка, не подробный отчет, а только эхо давно прошедшей жизни…

17. Дача Паулюса

Фельдмаршал Паулюс вместе с остатками своей армии попал в плен под Сталинградом в начале сорок третьего года и пробыл в плену десять лет. В разных воспоминаниях говорится о разных местах, где его содержали – бывший монастырь в Суздале, сталинская дача в Кунцево, правительственная дача в Томилино. А я помню еще одно место – возможно, истинное, где он прожил последние годы своего плена.

Это станция Ильинская. Она, между прочим, недалеко от Томилино – то ли следующая, то ли через одну. Станция эта до сих пор есть, ехать надо с Казанского вокзала. Если ехать из Москвы, то сходить с платформы надо было на левую сторону от путей по ходу поезда.

Видела я этот участок году в шестидесятом или шестьдесят первом. От станции до него было минут десять ходу, и мы с мамой всегда проходили мимо него, когда шли со станции на дачу. На первый взгляд в участке не было ничего особенного – посеревший от времени дощатый глухой забор метра в два высотой тогда в Ильинском не был редкостью, корабельные рыжие сосны росли почти у всех, между соснами виднелись над забором верхушки яблонь и темная крыша и серый мрачный фронтон дома. Но если присмотреться, над каждым углом четырехугольного участка виднелись среди зелени небольшие, метров по пять, вышки – из таких же посеревших досок, как забор, с перилами и четырехугольными крышами. За забором всегда было тихо, никто не ходил, не разговаривал, из ворот – таких же высоких и глухих, как весь забор – ни разу не выезжали машины. На вышках тоже никого никогда не было видно.

Мне всегда хотелось посмотреть хотя бы в щель, что же там внутри за забором, но мама не разрешала, да и забор был сделан добротно, без щелей. Однажды я спросила, что там такое, и мама ответила: "Дача Паулюса. Он здесь в плену жил." Я спросила про вышки, и узнала, что это для часовых, чтобы пленного охранять. В пять или шесть лет я не знала, кто такой Паулюс, и почему он был такой важный человек и должен был жить под охраной часовых на даче в Ильинском, но все-таки запомнила, и этот участок был всегда для меня "дачей Паулюса".

Теперь я думаю, что это действительно было одно из мест, где держали неудачливого фельдмаршала. А может быть, последнее, где он жил уже после окончания войны, когда тщательно охранять уже не было необходимости. В шестидесятых годах там, скорее всего, и вправду никого не было, а теперь, я думаю, много лет как нет и самой дачи – Ильинская недалеко от Москвы, и земля там пустовать не может.

18. Сорок два грибочка

Всякий у меня отдых бывал, но такого, как летом шестьдесят девятого года, не было ни до, ни после. Экзотика!

Сначала были куплены на всех троих путевки в дом отдыха. Отец сказал: особый дом отдыха, жить будем на пароходе или на дебаркадере, но плыть мы не будем. Звучало интересно, а происходило еще интереснее. Для начала надо было доехать до этого самого парохода, на котором не надо плыть. Пароход должен был стоять на Пяловском водохранилище. Сначала ехали на электричке, потом на автобусе, потом выяснилось, что до самого дома отдыха автобус не дойдет, лето сырое, дорогу размыло. Поэтому всех отдыхающих высадили на противоположном берегу, и через водохранилище вместе с вещами нас перевозил местный житель на лодке.

Пароходов оказалось два: они оба стояли около деревянной пристани, на которой был выстроен небольшой домик (возможно, когда-то в нем жил начальник пристани или кассир или кто-то в этом роде). Эта пристань с домиком и называлась дебаркадером, и в ней тоже можно было жить, но нам достались места в каюте парохода. Это было и к лучшему – в дебаркадере, как говорили, было очень сыро. А пароходы были просто загляденье – маленькие, слегка перекосившиеся, с большими колесами по бокам. По кожуху колеса – некогда золотистая, но уже обшарпанная надпись, название. Наш, если не ошибаюсь, был "Дзержинский", второго названия не помню, но если честно, обоим пароходикам вполне подошло бы название "Севрюга", как у того, который плавал в фильме "Волга-Волга". Наши, правда, не плавали, только держались на воде. Двигатели у них, похоже, с довоенных времен не работали.

Мы с мамой поместились в двухместной каюте, отец – не помню как, кажется, тоже в двухместной с каким-то соседом. Койки в каюте были узенькие, не больше полуметра, созданные как мягкие, но на самом деле довольно жесткие и выпуклые в середине, так что даже на вечной стоянке с них можно было скатиться. В стене каюты был, разумеется, маленький круглый иллюминатор, намертво закрытый – хорошо, что лето было холодное.

И хорошо, что лето было сырое! Вокруг водохранилища был лес – он и теперь там еще сохранился, несмотря на бурное размножение коттеджных поселков. На нашем берегу был лес еловый и осиновый, на противоположном – березовый с примесью осины. И это было замечательно, потому что в еловом и осиновом лесу в сырое лето выросло невиданное количество грибов. Грибы были белые и подосиновики, и никаких больше. Вообще. Зато даже такие неважнецкие грибники, как мы с отцом, собирали их десятками. Даже не всякий увиденный гриб брали – если мелкий, то оставляли до завтра, приметив место, пусть еще подрастет. Другие грибники носили белые грибы корзинами. Один особенно темпераментный товарищ по утрам, вернувшись из леса, докладывал всем с дебаркадера: "Представляете, сорок два грибочка! Сорок два отличных беленьких грибочка!"

Сначала мы их пытались сушить, но на воздухе они червивели и гнили, поэтому все отдыхающие ходили в столовую к повару и просили для своих ниток с грибами места на печке. Потом, когда стало ясно, что сохранить подсушенные грибы в течение трех недель будет трудно, решили их есть сразу. Купили в местном магазине хлеба, алюминиевую кастрюльку и пачку масла, и жарили на костре эти грибы, а потом ели с одним хлебом. На обед в столовую можно было уже не ходить.

Да, столько грибов одновременно мне за всю жизнь пришлось видеть раза три-четыре.

С годами силы местных грибниц не иссякли. Лет пятнадцать назад я привезла на Пяловское водохранилище свою собственную семью. Пароходов с колесами и деревянной пристани с домиком там уже давно не было, но дороги оказались по-прежнему плохие. А потому на тот берег, возле которого когда-то стояли "Севрюги", мы так и не проехали. Но на другом берегу грибов оказалось не меньше. Правда, поскольку это был березовый лес, там были только сыроежки, и ничего больше. Зато сыроежек мы набрали два ведра.

Но я не теряю надежды: вот выйду на пенсию и доберусь до елового леса на берегу Пяловского водохранилища. Может, еще будут белые грибы в огромных количествах?

19. Коза

В "Комсомольской правде" появилась однажды заметка о том, что если уж Хэллоуин считать чем-то чуждым, но играть в ряженых очень хочется, то можно было бы возродить давно забытые святочные процессии ряженых. Статью написала сравнительно молодая журналистка, для которой святочные медведи и козы – обитатели учебников истории и этнографических трудов. А я вот застала их сама во времена своего детства, причем не в глухой провинции, а в черте Москвы.

Было мне тогда неполных двенадцать лет, и были зимние каникулы, хотя погода совершенно не соответствовала – тающий снег, грязь, слякоть… Отец повез нас с мамой куда-то на машине, На Новогиреевской было какое-то транспортное происшествие, и он решил объехать это место по боковой безымянной улочке. Сейчас это место называется Утренняя улица, и застроено солидными высокими домами. А тогда там были частные владения с густыми садами, покосившимися заборами, старыми сарайчиками с хрюкающими свиньями и посеревшими от дождей одноэтажными домами (никто их не ремонтировал и не красил, все ждали переселения в новые квартиры).

И вот из какой-то калитки выскочила на разъезженную грязно-снежную дорогу компания. С баяном, со звенящим бубном, шумные подпившие люди окружали две бурые мохнатые фигуры, встав прямо посреди дороги. Мохнатые выскочили вперед и начали прыгать и плясать под пение и баян. У одного торчали с боков настоящие медвежьи лапы с когтями, а сверху – медвежья голова, явно надел медвежью шкуру поверх куртки. Другой выглядел таинственно и страшновато – из накинутой на человеческую голову мохнатой коричневой шубы поднималась на высокой палке маленькая, вырезанная из дерева, потемневшая от времени голова козы. Козья голова кивала в такт музыке, а ряженые раскачивались и подпрыгивали. Один парень из компании вытащил из кармана бутылку с чем-то непонятным, явно не фабричного производства, отсалютовал отцу – выпей с нами, мужик! Мама испугалась – ну пьяные же люди, и много их, что им еще в голову придет? – но отец притормозил, помахал гуляющим, и нас пропустили. А я еще долго оглядывалась на своем заднем сиденье, старалась разглядеть, нет ли у них еще кого-нибудь, наряженного зверем. Но больше не было.

Теперь-то я человек взрослый, и знаю, что больше никого и не надо. Это классика – для святочного гулянья рядятся только в козу и медведя, и в компании бывает только одна коза и один медведь, потому что пришли они в святочное гулянье из языческих обрядов, а там с ряжеными все было серьезно. Коза испокон веков обеспечивала плодородие на будущий год, а медведь был спутником "скотьего бога" Велеса, охраняющего хозяйство и скотину (как варианты – сам Велес мог носить медвежью шкуру или принимать образ медведя). И конечно, это все должно было быть немного страшно, потому что это – обращение к богам, обращение в будущее. Фотографировать я в то время не умела, моих собственных снимков гулянья у меня нет. Но вот этот старинный рисунок я нашла в Интернете, и он очень похож на то, что я запомнила тогда.

Есть и коза в шубе – слева у печки, рядом со стоящими девушками, и медведь, правда он не пляшет, а бегает на четвереньках.

Ну что ж, как говорится, возможны варианты. Например, вот как на другой картинке – медведь танцует, а коза не в шкуре, а в простыне (но в простыне – это неправильно, коза должна быть с шерстью, чтобы встречные могли гладить ее по шерсти, на удачу).

В общем, да здравствуют Святки! Хэллоуин тоже можно оставить на всякий случай – рядиться можно и два раза в год.

20. Паром на канале

Сорок лет назад через канал имени Москвы мосты были в основном железнодорожные. Но если вы ехали по Дмитровскому шоссе, то попасть на другой берег канала можно было только на паромах. А нам с родителями по пути на дачу именно туда и надо было попасть.

Наш паром был около станции Турист. Он ходил между двумя причалами на берегах канала. Около пристаней стояли два небольших желтых строения – в них помещались лебедки с электродвигателями, которые тянули тросы то в одну, то в другую сторону, а паром на двух понтонах плавал от одного берега до другого, с грохотом приставая к причалу. На него можно было уместить шесть легковых машин (или один грузовик и два мотоцикла) плюс энное количество пеших пассажиров и велосипедов.

Водители подъезжали к парому, высаживали пассажиров и заводили на паром машину. Паромщицы командовали: "правее! левее! вперед! стой!", пока все машины не вставали на паром. Потом водители обязательно выходили (такая была техника безопасности) и брали у паромщиц билеты – по одному на человека и по пять на машину. Паромщицы отрывали коротенькую ленточку билетов, не считая, и говорили: "Я вам билетиков немножечко…". Разница использовалась ими в личных целях, однако я не помню, чтобы кто-то возражал. А потом нажималась кнопка, и паром отчаливал, с шуршанием тросов и урчанием двигателей в желтом домике.

Но так спокойно было только, когда дежурили паромщицы-женщины. Когда же за дело брался Дядя Паша, он же единственный мужчина на пароме, обладатель белой фуражки и прозвища "Капитан Поперечного Плавания", все шло кувырком. Каждая загрузка превращалась в спектакль. "Эй, эй, куда едешь! Впереди пусть мотоцикл стоит, а за ним "Волга"! А ты рядом, прижимайся плотнее, как к девушке прижимайся! Как некуда? Ну тогда – задний ход, съезжай, вместо тебя "Запорожец" встанет! Какие билеты? Потом билеты! Куда на велосипеде под колеса? Скорее, скорее, надо успеть до теплоходов! " Несмотря на годы, дядя Паша бегал, кричал и суетился за троих, а водители, которые и сами знали, как и куда ставить машины, ворчали.

И если этот процесс затягивался, вскоре мог наступить момент истины. Оживал громкоговоритель на стене желтого домика и оттуда хрипел голос диспетчера: "Внимание, внимание! Из шлюза вышел теплоход и две баржи!"

Все дружно вздыхали, особо темпераментные водители изрекали нецензурное, а дядя Паша нажимал еще одну кнопку, и тросы опускались на дно канала, чтобы не мешать теплоходу и двум баржам. И вот они выходили из шлюза (его было прекрасно видно от парома) и медленно и величественно плыли мимо нас. Паром покачивался, люди с теплохода махали нам руками, а речники на баржах курили, сидя среди насыпанных на баржах куч щебня, песка и бог знает чего еще. Шли долго, не спеша, а потом диспетчер снова хрипел что-то о том, что из другого шлюза выходят навстречу еще два теплохода, и на пароме уже даже не ругались. Иной раз так стояли минут по сорок, и довольно скоро изучили все речное пароходство.

А потом в километре от парома построили мост, и паром сняли. Сейчас от него остались только причалы и фундаменты желтых домиков. Так же разобрали и все остальные паромы – конечно, они были неудобны, да и проработали, как я думаю, со времен постройки самого канала. Но когда их не стало, мне показалось, что все же в пароме было что-то очень симпатичное. Впрочем, может быть, это была только память о детстве.

21. Течение

Когда сидишь в праздник на даче, кажется, что все вокруг застыло и вообще не меняется. Кажется, что течет река времени где-то далеко и в каждую секунду что-то меняется, а ты все так же, как сорок лет назад, сидишь на грядке в тени старого домика, разравниваешь кротовые кучки, дергаешь сорняки, а потом выходишь на заросшую кустами улицу и видишь все тот же геодезический знак, стоящий высоко над домами на горе.

А почему он собственно на горе? И почему эта гора так высоко поднимается на ровном месте среди ровных дачных участков?

А потому, что пятьдесят лет назад это место вовсе не было ровным, оно все было вот в таких же горах. И это были не природные горы, а искусственные – отвалы от Канала имени Москвы. Песчаный грунт, вынутый с глубины, вывозили и сваливали, как получится, в виде холмов и горок. Эти горки простояли таким образом сорок лет, поросли травой и деревьями. А вот когда в семидесятых годах вошли в моду садовые участки, горки разровняли бульдозером и отдали под наши участки.

Никакого плодородия от участков никто не ожидал – верхний (и довольно тонкий) слой почвы соскреб бульдозер, а ниже был только вынутый с глубины канала голый желтый песчаный грунт. На нем не было даже сорняков, а в нем не было ни червяков, ни вредителей. Дачники, купившие голые участки, покупали торф, навоз и даже землю, чтобы хоть что-то могло расти. Хорошо помню, как наши соседи всей семьей кричали "ура" в честь первого найденного в грядке червяка. И как я сама носила дернину из леса, чтобы посадить на краю участка хотя бы траву. Червяк – значит, завелась в грядках какая-никакая жизнь, трава, хоть и сорная – будущий почвенный слой. Моя тетя, приехав из Мичуринска, где чернозем чуть не метр в глубину, увидев такую картину, закричала в ужасе:

– Собирайтесь и уезжайте отсюда сию же минуту! Здесь никогда ничего не вырастет!

Она была неправа. Уже год спустя на участках кое-что росло. Вот так.

А через десять лет уже были и яблони с яблоками, и дачные домики, и птицы – сойки, дрозды и галки, и даже ежи.

Впрочем, не всем отвалам от канала так повезло. Во многих местах устроили карьеры и развозили грузовиками песок по всему району. Карьеры уходили в глубину намного глубже канала. С их дна экскаваторы выворачивали песок и камни древнего моря, которое было здесь когда-то. А вместе с песком и камнями шли окаменелости. Когда мой сын был подростком, в большой моде был "Парк Юрского периода", и все дети, а с ними и взрослые, увлеклись динозаврами и прочей древней живностью. И хотя в наших местах на динозавров рассчитывать не приходилось, мы занялись раскопками. Все началось с отпечатка улитки-аммонита, который я нашла на камне из кучи щебня, лежащей у соседского забора на дороге. Таким он стал, когда я его отмыла.

А потом сын с друзьями устроил целые раскопки в ближайшем к нам заброшенном карьере. Карьер был небольшой, сейчас он уже совсем зарос, а тогда склоны были очень крутые и опасные. Чтобы ребята не устроили обвал и не обрушили на себя гору песка, я тоже с ними ходила. Искали усердно.

И находили. Например, вот этого брахиопода.

И вот этого родственника трилобитов.

Нашли много разных камней с отпечатками. Потом, как-то осенью, мы с сыном собрали их все, сходили в Палеонтологический музей и проконсультировались с научным сотрудником. Этот молодой человек нам растолковал, что же именно мы нашли.

Конечно, наши находки были совсем не музейного качества, но для себя я до сих пор храню их.

Да, вот куда завела меня река времени. Она никогда не течет мимо, надо только почувствовать ее течение.

22. Шаровая молния

Дело было в восемьдесят восьмом году, жили мы с родителями и маленьким сыном на даче. Начался сильный дождь, мы спрятались в летней кухне, выключили свет и выкрутили пробки – до того у нас уже два раза во время грозы приходил в негодность работающий электросчетчик. Время было к ужину, а тучи становились все гуще, и темнело на глазах. Я варила манную кашу в ковшике на плите, а родители развлекали внука, насколько это получалось в полутемной кухне. Дождь разошелся от души, пару раз уже гремел гром. Я хотела снять готовую кашу с плиты, приподняла уже ковшик, и тут так грохнуло, будто над нами крыша взорвалась. Я ковшик так и выронила – по счастью, каша не вылилась на плиту. А тут еще затрещало что-то, зашипело, и полился такой дождь, что оставалось только сидеть и не высовываться на улицу.

Мы и не высовывались, поели в темноте, перебежали в дом и легли спать.

А наутро выходим и видим – чуть не половина участка у нас засыпана длинными, сантиметров по тридцать, не щепками даже, а лучинами. И лучины эти с одного боку ярко-синего цвета. Что такое? У нас на участке нет ничего, синей краской покрашенного. А вот на другой стороне улицы, метрах в пятнадцати от нас – дом синий. Посмотрели – а у него на фронтоне трех досок в обшивке не хватает – длинных таких кусков вагонки, не меньше метра в длину. И не обожжено нигде, и непонятно кто и как такую дыру мог проделать. Пока рассуждали, приехал хозяин синего дома. Зашел внутрь и тут же выбежал наружу с какими-то черными пластмассовыми обломками в руке: "Да у меня весь счетчик разнесло на кусочки! Молния, что ли, ударила? Но почему тогда не загорелось ничего, и почему пластмасса не расплавилась?" И тут моя мама говорит: " А может, это шаровая молния была? Я ведь вчера что-то такое видела во время грозы. Летит над яблонями, белое, круглое, светящееся, величиной с апельсин, и как раз в вашу сторону полетело." Я спрашиваю: " Что же ты нам не сказала? Мы бы тоже посмотрели! " А мама отвечает: "Я было решила, что это мне показалось, даже постеснялась сказать – глупость какая-то, а это, наверное, и была шаровая молния. Взрыв-то этот вчера как раз тогда и случился, когда она наш дом пролетела и перелетела через улицу."

Других внятных объяснений происшествию не было.

Потом я читала о шаровых молниях, и во многих статьях говорилось, что шаровые молнии могут прикасаться к предметам, но не жгут их. Но нигде не говорилось о том, что шаровая молния может разнести твердые пластмассовые и деревянные предметы в мелкие кусочки, и при этом никакого пожара не устроить. С другой стороны, о шаровых молниях не так уж много известно – кто считает их холодной стабильной плазмой, кто живыми существами…

Мы не стали теоретизировать, а сделали из происшествия практический вывод – позвали электрика, и он нам сделал рубильник, чтобы полностью отключать дом от уличной сети во время гроз. По словам электрика, не только у нас портился счетчик во время грозы – это было на десяти-пятнадцати участках в низине, вокруг нашего участка. Низина эта была относительная – все участки наши находятся на горе, а эта низина – как бы большая яма на ее вершине. Может быть, такой рельеф и действует на электрические поля во время грозы, а может быть, еще что-то. Больше мы ничего не узнали и не сделали. Исследовать грозовые явления ни у нас, ни у соседей желания не было.

Да и шаровые молнии больше не появлялись.

23. Друг детства

Вообще-то мои друзья – это люди. И вещи я помню только потому, что за ними стоят люди, когда-то ими владевшие. Но вот одна вещь – это самый настоящий мой друг детства. Я помню его столько, сколько саму себя, он моложе меня всего на полгода. Он – это холодильник. В моих первых воспоминаниях он стоит в коридоре общей квартиры (чтобы не урчал над ухом ночью в единственной комнате), он выше меня ростом, и надпись "Саратов" находится прямо напротив моих глаз. Я спрашивала у мамы, что это на нем за буквы, пыталась читать, но никак не могла понять, что за две палочки в кружочке под буквами (тогда серии оборудования почему-то обозначали римскими цифрами). Работал "Саратов" под напряжением 127 вольт, тогда все бытовые электросети были 127.

Потом мы переехали в новый дом, там было уже напряжение 220, и потребовался трансформатор – тяжеленный кубик, в руке не удержишь. Но менять холодильник мои родители не хотели – и денег маловато, и он же работал!

Еще несколько лет – решили купить все-таки новый холодильник, а "Саратов" вместе с трансформатором вывезли на дачу – он же хорошо работал! И все следующие сорок пять лет он пребывал в летней кухне на даче, где продолжал работать. Туда вывозили потом еще то ли два, то ли три холодильника, но их постигала странная судьба – у одного непонятно где замкнуло проводку, другой прогрызли мыши, у третьего отвалилась дверка морозилки и проржавели проволочные полочки. А "Саратов" только снаружи облез, и его пришлось подкрашивать белой нитроэмалью.

Я много раз грозилась его выбросить, но всегда останавливали даже не воспоминания детства, а то, что он работал и работает. Мои домашние предлагают мне сдать его в музей СССР или в музей Русский Дом, но я все не хочу. Во-первых, в музеях быта наверняка много таких холодильников, а во-вторых, он же работает!

Вот это мы с другом детства.

24. Она была Женей Бабич

Анна Ивановна преподавала у нас в школе биологию. Биологию во всех ее проявлениях – ботанику, зоологию, анатомию, а в десятом классе и генетику. Преподавала темпераментно и вдохновенно – ей самой было интересно, сколько ножек у паука, как делятся клетки гидры, какие кости в человеческом черепе. История развития земноводных превращалась у нее в нечто, соперничающее по увлекательности с Джеком Лондоном, инфузория-туфелька оказывалась интереснейшей частью природы и нашего собственного бытия. Анна Ивановна обожала то, о чем рассказывала. Рассказывая, она почти пела, взмахивала руками, будто дирижируя, встряхивала короткими кудрявыми волосами. Пылкость нрава распространялась и на нас. Отвечающий правильно, был "умницей" и "молодцом", и получить мог даже пятерку с плюсом размером в три клеточки дневника. Пренебрегающим биологией гражданам доставались прозвища "колышник", "единичник" и соответствующие, крупные единицы. Некоторые умельцы пытались переделать их в четверки.

В кабинете биологии у нее пышным цветом расцветали все растения, которые приносили для кабинета ученики. Наша соседка, любительница кактусов и довольно скупая дама, однажды отдала для кабинета свой кактус, который десять лет не желал у нее цвести. У Анны Ивановны он расцвел через месяц роскошной ярко-красной звездой, на которую посмотреть прибегали с других этажей.

На даче у Анны Ивановны, как я понимала по ее рассказам, хотя и не видела, тоже все росло самым пышным образом. Она рассказывала, что заставила георгины расцвести на месяц раньше, причем очень просто. Георгин родом из южных широт, поэтому медленно развивается при наших долгих июньских сумерках и светлых ночах. Анна Ивановна накрывала георгины темными тряпками в восемь вечера, каждый день, и они зацвели намного раньше.

Но главной ее любовью была генетика. В учебнике общей биологии 1972 года об этом была большая глава, но Анна Ивановна чуть ли не целую четверть рассказывала нам о Менделе и горохе, о мушках-дрозофиллах, белых, серых и пестрых мышатах, чье количество и цвет можно было вычислить по вполне доступным формулам. ДНК и РНК, кислоты и гены, все было нам рассказано. "И если вам кто-нибудь будет говорить, что растения можно воспитывать, и что приобретенные признаки может унаследовать второе поколение – не верьте этому никогда! Вот как наследуется! " – восклицала Анна Ивановна и писала очередную серию формул и распределений, по которым четко вычислялось количество дрозофилл с красными или серыми глазками.

Я еще тогда удивлялась – зачем эти научные вещи так подробно она рассказывала нам, – не только тем, кому было интересно, но и тем, кто не знал и не хотел знать генетики – ведь можно было бы и сжать эту тему. Но через двадцать лет, когда я читала "Белые одежды", я поняла, что она просто не могла по-другому. Трогательная и увлеченная наукой Женя Бабич будто списана была с Анны Ивановны. Наверное, их много было в сорок восьмом году, увлеченных и деятельных молодых биологов, кому испортили карьеру и жизнь идеологические глупости и интриги.

Скорее всего, Анна Ивановна тоже занималась в молодости генетикой, но когда генетические лаборатории разогнали, она не пала духом, не опустилась, а просто начала учить. Учить тому, что знала и умела. А еще – отношению к жизни. Когда я выйду на пенсию, обязательно буду в июне накрывать георгины в восемь вечера.

25. Он уважать себя заставил…

Во времена моей юности в последних классах школы преподавали в числе всего прочего и военное дело, В этот предмет входило все подряд – и как укрыться от атомного взрыва, и как копать окопы, и как устроен карабин, и даже стрелять учили, если было кому учить. Таким учителем был, как правило, бывший военный, носивший в просторечии название "военрук". Таким военруком у нас в школе много лет был пожилой ветеран войны, имевший прозвище "Седой" – ну, он и действительно был седым. Я его не знала вообще, только видела в коридоре изредка, но все, у кого он преподавал и у кого не преподавал, считали его замечательным человеком и очень любили. Авторитетный был человек! Разнимал драчливых мальчишек на переменах, давал советы, и все были с ним почтительны. Но как раз к тому времени, когда мы дошли до десятого, выпускного, класса и до военного дела, он ушел на пенсию, и вместо него появился майор Ковалев.

Как это часто бывает, нового преподавателя с ходу невзлюбили. И не за то, что особенно был плох, а за то, что не был прежним любимцем. Другой, и все тут!

Как нарочно, новым был не только он для нас, но и для него школа и ученики были делом совершенно новым и непонятным. Одно дело преподавать новичкам-солдатам, которые по долгу службы обязаны слушать и слушаться, а другое – иметь дело с сорока подростками, которые уже заранее тебя ненавидят.

Теперь-то я понимаю, что он боялся и стеснялся нас – нашего неприятия, ядовитых вопросов и хихиканья. Но тогда мы считали, что военрук просто глуп. Всё, что делал военрук, подвергалось осмеянию и осуждению. А как иначе, если человек путается в словах и говорит примерно следующее: "Мощность этого двигателя – один…одно… одна киловатта!"

К тому же программа военного дела была несколько расплывчатой, и майор рассказывал нам все, что знал и преподавал солдатам: двигатель внутреннего сгорания (он был танкистом), сборку и разборку карабина и даже военный устав. Кстати, про двигатель у него получалось понятно, да и карабин мы разбирали-собирали под его руководством довольно лихо, но это авторитета не прибавляло. Даже его грозный бас не вызывал у нас никакого уважения, хотя психологи говорят, что низкий тембр голоса придает авторитетности говорящему. А бас был весьма примечательный. Если майор вел урок у нас, а в соседнем классе шла литература или математика, то можно было не сомневаться – кто-нибудь непременно всунет голову в дверь и попросит: "Нельзя ли потише?". А однажды даже появилась староста соседнего класса и отрапортовала: "Лидия Сергеевна просила передать Ивану Павловичу, чтобы говорил потише, а то у нас по литературе кино про Пушкина не слышно!" Следуя традициям классической литературы, мы сочиняли на военрука эпиграммы на мотив "Жил-был Анри Четвертый" из "Гусарской баллады":

 
Устав он любит страшно
И важен как петух,
Когда рычит он в классе,
То слышно сразу в двух.
 

Так прошло у нас военное дело до третьей четверти, а потом было двадцать третье февраля. День советской армии тогда еще не был выходным, мы учились. Но венрук пришел на урок и сказал: "Сегодня праздник, поэтому я вам почитаю стихи." Мы удивились: как он, такой косноязычный, будет стихи читать? Для этого же надо быть культурным человеком, знатоком. А он начал читать "Василия Теркина". И начал с "Переправы".

 
Переправа, переправа,
Берег левый, берег правый…
 

И вроде ничего особенного он не делал, никакого "чтения с выражением" у него не было, просто выговаривал слова, будто показывал их нам: "Вот они, вот как это сказано, слушайте… ". Простой человеческой речью, обычным голосом, с нормальными человеческими интонациями, но от этого становилось страшно.

 
Люди теплые, живые,
Шли на дно, на дно, на дно…
 

Военрук больше не стеснялся и не боялся, он говорил не своими словами, а словами мудрых стихов, и становилось понятно многое – и о войне, и о "Василии Теркине". Закончил "Переправу", начал историю о том, как Теркин чинил часы у старика в деревне, потом еще что-то… Кажется, он знал "Теркина" наизусть полностью, от начала до конца. Он читал "Теркина" весь урок, сорок пять минут, и мы даже не сразу побежали на перемену, дослушали до конца очередную главу. И за все это время никто не хихикнул, не зашептался, мы слушали, почти не двигаясь с места.

И во время следующего урока мы старательно пытались разобрать маленький двигатель внутреннего сгорания (кажется, от мотоцикла), и почему-то сочинять эпиграммы больше не хотелось.

А еще через недели две, после учительского вечера в честь восьмого марта, наша классная руководительница с удивлением нам рассказала: "А вы знаете, Иван Павлович-то, оказывается, так стихи читает…". А мы с важностью ответили: " Мы это уже давно знаем!"

Вот и вся история.

26. Зависть

Была у нас в классе девочка Марина. Сколько ее помню, всегда она занималась каким-нибудь искусством. В подростковом возрасте даже отличники становятся несколько беспечными и неуправляемыми, а Марина даже тогда не просто склонность имела к поэзии, музыке и рисованию, а изо всех сил этому училась. Сначала, где-то классе в седьмом, она писала стихи. Да не эпиграммы на учителей и не поздравления с Новым годом для стенгазеты, а стихи страницы на две, целые поэмы – о Ленине, о революции, о любви к Родине. Кажется, даже в какой-то литературный кружок ходила. Стихи были такие серьезные, такие складные и такие длинные, что я даже не всегда могла их дочитать до конца – вроде бы мысль-то короткая (наподобие "революция – великое событие" или "люблю родные края"), а изложена раз пять подряд и каждый раз немного другими словами. Я не завидовала, хотя у меня самой более, чем на шесть строчек для стенгазеты, никогда мыслей не хватало.

Потом Марина начала рисовать. Листы из альбома с прекрасными женскими лицами, балеринами и цветами, заштрихованные "с тенями" в черно-белых тонах казались бесчисленными. Мы все смотрели, хвалили, одна девочка, впрочем, усомнилась – а правильно ли нарисованы ноги у балерины, очень уж они разной длины. "Правильно! – сказала Марина. – И вообще, что ты понимаешь? Ведь не ты учишься у художника, а я!" Та девочка обиделась, начался спор, переходящий на личности. Я попыталась отвлечь Марину, спросила – что за художник, можно ли увидеть где-нибудь и его картины. Однако Марина как-то замкнулась, и только после долгих расспросов выдала, что художник и сам еще учится в училище, но зато рисует ее саму очень красиво. Я и теперь не завидовала – в конце концов, учит ее всего лишь студент, а я по учебнику пластической анатомии и еще каким-то книжкам кое-чему научилась. Во всяком случае, половина школьного оформления – в вестибюле, на этажах, в классе – была моя.

Потом Марина ушла из нашей школы, поступила в училище и стала учиться на закройщика. Я не удивилась – у нее и мама, и тетя, и двоюродные сестры были закройщицами или швеями. В конце концов, с такими художественными дарованиями из нее определенно должен был вырасти знаменитый кутюрье, а я хотела быть проектировщиком.

Но вот через два года, когда мы были уже в десятом классе, она пришла к нам на новогодний вечер. Нарядная, веселая, рассказывала, какие нелепые фигуры у толстых заказчиц, которых она должна обшивать во время практики, и какой хороший у нее преподаватель пения – тоже студент, но очень талантливый и даже хочет на ней жениться. Стали выступать – кто с пением, кто с танцами, кто со стихами. Марина вышла и говорит: "Сейчас я спою вам песню, которую еще никому не исполняла! А вы со мной вместе хлопайте!" Ого, думаю, "никому не исполняла" – значит, сама же и сочинила ее? Вот это да! И она запела. Хорошо ли пела – не помню, но песню я запомнила с одного раза. Тогда были в моде антивоенные песни, такие неофициальные, веселые, но – за мир и против войны!

 
Я зарою свой меч и щит,
В землю свой меч и щит,
В землю свой меч и щит.
Я зарою свой меч и щит
Там, где ручей журчит.
Да, не хочу я воевать,
Войны не надо мне опять,
Я не желаю воевать!
 

Сама не заметила, как я начала хлопать в такт, и притоптывать и подпевать. Какая же песня! Все так просто, почти наивно, а так хорошо, так светло, так весело, что не оторваться! Не то, что прежние Маринины стихи! А там и другие куплеты пошли…

 
Я зарою стальной линкор
Возле высоких гор,
Возле высоких гор…
 

Допели мы уже все вместе, и вот тут я впервые позавидовала. Вот это да! Это же надо так написать! А я-то как начну что-то писать, так слова какие-то мутные идут, и так все нескладно получается, и нет той ясной простоты, которая всех сложностей стоит… Да, достигла Маринка, а я, наверное, никогда так не напишу…

И с тех пор я целых шесть лет, когда начинала что-то сочинять – стихи или рассказ – всегда вспоминала ту песню, и сравнивала с ней, и раз за разом завидовала. Ну как же у меня не выходит – ведь смогла же Марина, а я-то не могу. И ведь она такой же обыкновенный человек, как я, не Пушкин, не Маяковский, но у нее получилось, а у меня нет!

И горевала я таким образом, и переделывала раз за разом свои сочинения, пока не становились они простыми, но умными и выразительными – во всяком случае, насколько я могла их сделать простыми, умными и выразительными. А потом, уже работая в "Моспроекте", в тамошней библиотеке увидела сборник стихотворений современных американских авторов. Листаю, просматриваю, и вдруг, в самом конце вижу эту самую песню!

 
Да, не хочу я воевать,
Войны не надо мне опять,
Я не желаю воевать!
 

Так кто же ее все-таки написал? Ага, вот! Пит Сигер в переводе Сикорской. Я где стояла, там и села. Так вот кому я завидовала и до кого пыталась дотянуться столько лет! Прославленный автор-бард и не менее прославленная поэтесса-переводчица! До которых я даже не пыталась бы дотянуться, если бы знала, кто на самом деле автор песни! Вот необразованность!

А потом я пришла в себя и подумала, что не так все плохо и получилось, что я не знала, кому именно завидовала. А то бы даже не мечтала дотянуться и вообще опустила руки. А так – старалась, училась, и точно стала писать лучше. Хотя и не как Сигер или Сикорская. Не такое уж непродуктивное чувство – зависть.

Правильно говорят мудрые люди – если не хочешь взлететь, то и не подпрыгнешь.

27. Землетрясение

Я еще училась в институте, когда оно было. Собственно, в тот момент я даже не поняла, что это такое. Просто после спектакля мы с подругой выходили из театра Оперетты, и у меня ушла из-под ног земля. Будто провалилось подо мной что-то, я даже покачнулась. Потом все нормально стало. Ну, конечно, я решила, что это у меня голова от духоты в зале на секунду закружилась, хотя обычно со мной такого не бывало. Минуты через две – еще раз уходит асфальт подо мной вниз, и снова все спокойно. Ну ладно, думаю, не говорить же об этом вслух, трусихой изнеженной себя показывать.

А наутро по радио говорят – землетрясение в Бухаресте, какие-то запредельные баллы, а до Москвы дошло всего два балла. И время называют – как раз когда кончился спектакль. Отец как услышал – бросился одеваться, и в семь утра помчался на работу, потому что за полгода до этого организация, где он работал, сделала проект здания для ТЭЦ в Кагуле, почти на границе Молдавии и Румынии. И именно он делал расчеты конструкций на сейсмичность. Но с какими бы запасами ни делали расчеты, на такое землетрясение, как тогда, даже и не пытались считать. А до эпицентра землетрясения это здание оказалось совсем недалеко, и какие там были баллы, теперь даже подумать было страшно. С работы он позвонил в Кагул, там тоже все оказались на местах, несмотря на нерабочее время (разница во времени тогда была в три часа), и сказали, что несмотря ни на что, здание не только устояло, но даже и трещин не было. Видно все же хорошо построили!

А у нас в институте на первой паре все только и обменивались впечатлениями о том, какое было вечером землетрясение. Кто жил выше седьмого-восьмого этажа, рассказывали и о звенящей в шкафах посуде, и о ползающих по полкам чашках и тарелках. От пятого до восьмого этажа созерцали качающиеся люстры и предполагали какие-то военные бедствия – бесшумные, но от того еще более страшные.

И только моя подруга, с которой мы в театр ходили, как выяснилось, сразу поняла, в чем дело. Она-то выросла в Сочи, где землетрясения – нормальное явление природы. Когда у нее ушла из-под ног земля, она сразу подумала, что это землетрясение, но промолчала – в Москве же не бывает землетрясений, а трусихой себя лишний раз показывать не хотела. Ну, в общем, как и я – о-о-очень храбрая девушка…

28. Начерталка

Даже тот, кто в глаза не видал никакой начертательной геометрии, знает – нет ничего сложнее и страшнее начерталки. Где только ни обыгрывали страдания бедного студента перед экзаменом или зачетом по ней – и в литературе, и в кино, и в КВНе! Начерталка стала просто общим местом в описаниях ужасов студенческой жизни. Все должны ее бояться, зубрить и чертить ночи напролет, а любить этот ужас может только законченный извращенец. И вот я совершенно ответственно вам заявляю – все это ерунда. И вся наша институтская группа подтвердит даже сорок лет спустя: начерталка – это просто! Но для того, чтобы стало просто, нужен Борис Николаевич Фомичев – завкафедрой этой самой страшной науки, наш лектор и преподаватель нашей группы на "практике" (так назывались в то время семинары по предметам).

Сначала мы ему и не особенно поверили. Немолодой человек в неновом костюме, лысый и с брюшком, слегка пошмыгивая носом, вышел к нам на первой лекции и заявил: "Все, что я буду вам рассказывать, на самом деле очень просто. Так просто, что даже неловко говорить. Но я все-таки расскажу. " И начал рассказывать действительно очень простые вещи – построения на плоскости, построения трехмерные, построения теней. С каждой лекцией становилось все больше интересных вещей, но в них не было ничего сложного – все было абсолютно понятно, так что мне временами казалось, что действительно ничего не надо о них объяснять, ведь они абсолютно естественны, все в них получается логично, просто и как бы само собой. Действительно, даже неловко говорить в подробностях о таких простых вещах.

На «практике» повторялось то же самое – странноватого вида чертежи оказывались на поверку совсем простыми, главное рассмотреть в них элементарные закономерности, и все будет очень просто.

Временами я думала – ну, это только начало, дальше будет, наверное, что-то страшное, весь тот ужас, о котором приходилось слышать от старших. Но вот уже и сессия скоро, а все, что нам объясняет Фомичев, до сих пор начинается с его слов, что это до того просто, что даже неловко говорить. И мы спокойно всё чертим, и решаем.

И в сессию мы сдали начерталку так, как и мечтать не могли – причем сдавали не самому Фомичеву, а другим преподавателям – из двадцати пяти человек девятнадцать на пятерки. И ничего из себя не вымучивали, просто садились и всё понимали, и всё быстро решали. И не только мы – даже студенты-арабы, сыновья нефтяных и прочих шейхов, прилежанием в науках не отличающиеся, тоже сдавали рядом с нами начерталку вполне просто, а при упоминании Фомичева улыбались до ушей.

Фомичев умер год спустя после того, как отучил наш поток и нашу группу. Больше сорока лет уже нет человека на свете, а все вспоминается: "Это так просто, что даже неловко говорить"… Действительно всё будет просто, когда ты – мастер в своем деле. Мастер в начертательной геометрии, мастер в преподавании, мастер в любом деле. Надо только стать этим мастером.

29. Что такое теодолит и как с ним бороться

Что такое теодолит – сразу скажу, если кто не знает. Это прибор для измерения углов на местности. Теперь они электронные, цифровые, просто чудо техники. А в те времена, когда я училась в институте, теодолиты были самые простые – механика да оптика, стоит на треноге над тем местом, где должна быть вершина угла. Вбиваешь в землю колышек, ставишь треногу так, чтобы отвес, обозначающий центр, был точно над центром колышка, и наводишь – на одну точку и на другую, чтобы измерить угол между этими направлениями. В реальной работе это нужно для обозначения места здания или дороги на земле, для точной разметки стен и осей, а главное – для разметки углов между стенами. В общем, это главная работа, которая делается перед строительством, до его начала. Выглядит это примерно вот так.

Вроде бы и бороться тут не с чем, все просто. Но это только если смотреть со стороны. Все, кто проходил геодезическую практику после первого курса МИСИ, знают, с чем именно надо сражаться.

Помимо всего прочего, с самим фактом практики – она же в Мытищах! Кому как, а мне туда надо было ехать два часа. К половине девятого утра. Когда у студентов-гуманитариев, да и у многих технарей, уже наступили законные каникулы. Там, в Мытищах, каждое утро надо было сначала выслушать вводную от руководительницы практики, получить задание на день, сдать сделанные накануне дома расчеты, а потом получить у лаборанта инструменты и бежать на полигон.

Полигоном это только называлось. На самом деле это был кусок леса, квадрат три на три километра, с одной стороны примыкавший к каким-то частным участкам с домами, а с другой – к дороге, проходившей по лесу. На полигоне все было как в обычном лесу – сосны, подлесок из орешника и кустов и еще комары.

Комары были совершенным бедствием – в июле их, как известно, еще много, а около теодолита надо было стоять неподвижно, чтобы не сбить отвес с центра и чтобы прицелиться точно. Вот тут все и начиналось! Стоило остановиться около теодолита, настроить его и замереть, аккуратно наводя прицел на точку, как в ноги (неважно, голые или в брюках, этим комарам любая ткань была нипочем), впивались разом штук десять мучителей. Прогнать не было никакой возможности – стоит взмахнуть рукой или дернуть ногой, чтобы согнать мерзкое насекомое, как теодолит дергался под рукой, и вся центровка и наводка сбивалась напрочь. Работали мы по несколько человек, и для меня нашелся выход – пока я устанавливала и наводила теодолит, моя приятельница Ирина била на мне комаров сломанной ореховой веткой. Иногда, правда, от избытка усердия, она хлопала мне по руке так сильно, что наводка все равно пропадала, но это все же было лучше, чем комары.

Другим нашим противником были кусты. Росли они как нарочно именно там, где нам надо было хорошо видеть точки, на которые мы наводим. Чего только мы с кустами не делали! Пригибали к земле, становились на них ногами, раздвигали и прижимали палками, один раз чуть с корнем не вырвали (но на это не хватило сил). И вот как-то с утра приходим слушать наставления на день, а преподавательница говорит:

– Товарищи, лесничество на вас жалуется. Говорят, помяли культуру. Признавайтесь, кто помял?

– Что-что помяли? – спрашиваем.

– Культуру. То есть растения, которые в лесу растут. Кусты, в общем, около сто двадцать пятого репера.

Репер – это геодезическая точка на местности с точно определенными координатами, в лесу они были, но их номеров мы конечно не помнили. Неужели тот орех, который мы вчера хотели выдернуть, был именно около сто двадцать пятого? Как бы это выяснить?

– А какие растения помяли? – спрашиваю.

– Можжевельник, – отвечает преподавательница.

У меня от сердца отлегло – за все дни мы не только не помяли, но даже не видели ни одного можжевельника.

А кто сломал можжевельник, так и осталось тайной. Еще бы кто признался!

Борьба с местной флорой плавно перешла в противостояние с фауной. В хороший день, когда мы работали с теодолитом на поляне рядом с дорогой, и Ирине почти не приходилось сгонять с меня кровопийц, произошло неожиданное. Кусты, от которых мы не ждали никакого подвоха, зашевелились, раздвинулись, и из них не спеша вышла рыжая корова. Она вздохнула, сосредоточенно посмотрела на меня и, наклонив голову, двинулась к моей треноге. Ирина спряталась где-то у меня за спиной, я замерла. Что делать? Хватать только что отцентрированный теодолит и бежать? Но тогда все придется центрировать заново, терять время. А корова подошла еще ближе и откровенно нацелилась рогом на теодолит. А если она скинет на землю ценный прибор и разобьет? Чувствую, кто-то меня сзади дергает за руку и что-то в нее сует.

– Держи, держи, отгони ее хворостиной! – страшным шепотом вдохновляет меня Ирка. Смотрю на то, что она дает мне – веточка, которой она только что гоняла комаров, сантиметров тридцать в длину! Да этим не то что корову, комара не испугаешь! Нет, сию минуту надо хватать теодолит и бегом!

Но схватить я не успела. Из кустов следом за коровой появился ее хозяин – небольшого роста, в старом пиджаке, в серой кепочке и с огромной орешиной метра в три длиной.

– А ну пошла отсюда! Пошла! Не мешай людям! – скомандовал он корове и шлепнул ее своей хворостиной размером с удочку. Корова тут же отвернула рог от теодолита и рысцой потрусила к тропинке. Вот какая должна быть хворостина!

Вот так и боролись мы с теодолитом и разными обстоятельствами. Под конец еще и с расчетами пришлось бороться, поскольку по неопытности наделали ошибок и в измерениях, и в самих расчетах. Но все-таки мы добрались до зачета, благополучно его сдали, и с тех пор я ни разу не имела дела с теодолитом.

30. Не все равно

Сейчас в большом городе трудно представить жизнь без мобильного телефона, а в восьмидесятых годах, когда я стала жить отдельно от родителей, телефона у меня не не только мобильного (который тогда еще не изобрели), но и городского не было года два, пока не построили новую АТС. Из-за этого все и получилось.

Родители как-то на октябрьские праздники приехали ко мне в гости, и мама заболела. Ну что делать, остались у меня пожить, пока ей не станет лучше. Я хожу на работу, живу нормально, и вдруг меня вызывают к главному инженеру отдела.

– Слушай, – говорит он. – Ты знаешь такого Иосифа Ефимовича Шайкевича?

Я знала, конечно, его с детства – сослуживец отца, сосед по дому и по гаражу, ну как не знать? Я так и ответила. А главный инженер не останавливается.

– Так вот, Шайкевич говорит, твои родители пропали. Он им и по телефону звонил, и в дверь в квартире, а их нет уже неделю. Он вот через знакомых добрался по телефону до меня, позвони ему скорее!

Ну, я объясняю ему, что никуда родители не пропали, просто они у меня и без телефона. Бегу звонить Шайкевичу, а сама ворчу в уме: что ж это такое, устроил переполох на полмосквы, как будто что-то ужасное происходит, ведь он и не родственник, и вообще положение неловкое получилось. Может, думаю, сказать ему, что зря беспокоился? Но пока добралась до телефона у нас в комнате, до меня дошло. Какая же я дура, что сержусь на человека за то, что он не остался равнодушным, когда не нашел на месте старого товарища и его жену? Ведь это же счастье, что есть на свете человек, которому не все равно, где его друзья!

Я позвонила ему, конечно, и первым делом сказала "спасибо", и на том все и кончилось. Но с тех пор вспоминаю эту историю очень часто, особенно, когда кто-то при мне говорит, что он взрослый свободный человек, и ни в чьих заботах не нуждается. Такой деятель просто еще не понял, что может настать в его жизни момент, когда не найдется никого, кому будет не все равно, жив свободный человек или пропал.

31. Дамский роман

Галя была очаровательна, как героиня переводного дамского романа, хотя в то время их еще не переводили на русский в таком количестве. Девятнадцать лет, личико сердечком, огромные голубые очи с длинными и густыми ресницами, пышная копна легких золотистых волос, изящные очертания фигуры – прелесть! Не помню, была ли она серьезна или остроумна, как она у нас работала (а она работала именно у нас в отделе), была ли хозяйственна – ничего больше не помню, только одно – что Галя была очаровательна. Но это было в ней главное, и она сама знала, что это главное.

Когда в гостях у каких-то общих случайных знакомых ее встретил Вукич, он тоже понял, что более очаровательной девушки еще не видел за свои тридцать пять лет холостой и весьма общительной жизни. Как его занесло в Москву, Галя не знала, да и не хотела знать. А вот то, что он был не обычный совок-работяга и не зануда-проектировщик – было видно невооруженным глазом. Он был энергичен, деловит, свободен в общении и на фоне московской нищеты завидно богат, настоящий хозяин. Еще бы – на пару с однокурсником-компаньоном он был владельцем небольшой гостиницы на морском побережье тогдашней Югославии. Солнце, море, отель на набережной, любовь, достаток, самостоятельность – у кого из женщин не дрогнет сердце от такого букета? У Гали оно дрогнуло, и через три месяца – ох уж эти совковые правила! – она уехала в город у моря, в гостиницу на набережной. Начиналась новая, свободная и богатая жизнь.

Все складывалось как нельзя лучше, о слякотной Москве и проектной работе можно было забыть, а через несколько месяцев Гале стало ясно, что у половины гостиницы скоро будет законный наследник, будущий хозяин, свободный и богатый. Дела в наследственном владении обстояли прекрасно, гостиничное хозяйство развивалось и росло, однако вместе с доходами росли и налоги. Вукич и его компаньон решили оптимизировать, как это принято теперь называть, налоговое бремя. Хозяйство должно было быть разделено, причем до размеров, при которых налоги сводились к минимуму. Такой размер достигался при делении предприятия на три части. Два владельца были: Вукич и его компаньон. А откуда взять третьего? Компаньон был человек доверчивый – он предложил своей жене перевод одной третьего? Да вот и третий – жена компаньона! Переписали треть предприятия на нее, а потом – фиктивный развод. Вукич не был столь доверчив, да и не получившая еще гражданства Галя была неподходящей кандидатурой в хозяйки.

Не успели компаньоны порадоваться удачно провернутому делу, как оно перестало быть удачным. Жена компаньона немедленно превратила фиктивный развод в подлинный, вышла замуж за кого-то, кто не имеет значения в этой истории, и потребовала через суд еще половину доли бывшего мужа, поскольку эта доля была нажита ими совместно. Суд ее требование удовлетворил, и Вукич с компаньоном остались только с половиной гостиницы. К тому же бывшая жена компаньона начала требовать, чтобы ее бывшая половина и Вукич уступили ей и ее теперешнему мужу их доли. Суды, расходы и продажа гостиницы подкосили благосостояние Вукича, а Галя к тому времени уже родила сына. Жить среди дрязг и судов, с вечно мрачным субъектом в качестве мужа и с ограниченными средствами становилось все противнее. Галя начала весьма деятельно присматриваться к освободившемуся от брачных уз компаньону Вукича, снова полагаясь на свое бесспорное и никуда не ушедшее очарование. Однако Вукич, у которого в условиях краха дел проявились худшие черты характера, проявил их самым решительным образом, в виде скандалов, ругани и рукоприкладства. Галя собрала вещи, сына и уехала в Москву.

Она появилась у нас на работе один раз, по-прежнему очаровательная, рассказав эту историю. Еще, насколько я помню, она зашла к начальнику нашего отдела насчет работы, и была очень убедительна и очаровательна, однако места как нарочно не оказалось. И больше мы ее не видели, и как у нее дальше сложилось, я не знаю.

Больше и сказать нечего. Ну, может быть только, как водится все в тех же романах – послесловие, хоть в одну фразу. Вот такую: все имена в этой истории изменены, события подлинные, совпадения отнюдь не случайны.

32. Поговорим о странностях любви

История эта произошла на самом деле, только имена в ней были другие. Времена это были уже не советские, но еще почти советские. Этим, может быть, и объясняются некоторые особенности персонажей и их действий.

Итак, двадцатилетний студент Дима влюбился. Таня была однокурсница, умница и просто красавица – высокая, пышная, цветущая, как южная роза. Дима был не слишком красив, да и душой общества не слыл – все силы уходили у него на ученье, а учился он очень хорошо. И вот Таня обратила на него внимание, да не просто обратила – ради него она рассталась со старостой группы, любимцем всех девушек их потока! Дима бросился ковать железо, пока горячо – он съездил с Таней в Кишинев к ее родителям и сделал официальное предложение, он уговорил свою маму прописать Таню в их с мамой квартире в центре Москвы, он сам организовал все, что надо для свадьбы. И вот уже они женаты и вполне счастливы.

Но судьба всегда старается устроить человеку что-нибудь скверное, как говорится, чтобы служба медом не казалась. Началась перестройка, жить в Советском Союзе становилось все интереснее и интереснее, многим уже захотелось от этой интересности уехать куда-нибудь подальше, благо выезд стал практически свободным.

Захотелось куда-нибудь подальше и родственникам Тани, происхождение подсказывало – в Израиль. Димино происхождение по материнской линии также тому не препятствовало, и молодая семья, окончив курсы иврита, но не окончив института, вместе со старшими родственниками отправилась на родину предков. Димина мама не стала рисковать.

В Израиле все сложилось очень и очень неплохо. Таня сразу же поступила в университет в Хайфе, куда в то время поступали все студенты из Советского Союза – в Хайфе было в то время преподавание на русском. Однако по сравнению с университетом в Тель-Авиве это был не особенно престижный ВУЗ, и Дима отправился учиться в Тель-Авив. Слушать лекции на иврите было трудновато, но Дима старался – учиться он всегда умел и хотел. Вот только жить пришлось в общежитии, и к Тане и ее родителям в Хайфу он приезжал только по выходным. Материально дела шли неплохо, однако через несколько месяцев Таня начала подрабатывать понемногу в антикварном магазине. Работала она там все больше и больше, очень старалась, и когда однажды, примерно через год, Дима приехал на выходные к семье в Хайфу, он обнаружил, что его жена просит у него развода, потому что выходит замуж за хозяина этого магазина. Сей господин был старше нее лет на пятнадцать, зато уже десять лет жил в Израиле и прочно пустил корни. Диме ничего не оставалось, как согласиться, тем более, что ни на что другое при тяжелой учебе на иврите у него не хватало сил.

Потом он пережил много разных злоключений, учился, работал, женился заново, и до сих пор живет где-то в Тель-Авиве. Таня тоже, как говорили, вполне счастлива в своей новой семейной жизни. Но речь, в общем-то, не о том, как они живут теперь, а вот о чем.

До сих пор меня удивляет, как не только юный Дима, но и его умная, взрослая мама решили, что если Таня бросила другого парня ради Димы, то она никогда не бросит Диму ради кого-то еще? Неужели не было ясно, что любовь ее держалась на вполне материальной основе? Почему всем всегда кажется, что если кто-то ради нас делает гадости окружающим, то нам-то он точно ничего плохого не сделает? Иная девушка с удовольствием смотрит, как ее парень толкает окружающих, чтобы удобно усадить ее в автобусе, не думая о том, что скоро он и ее так же оттолкнет. Этого не может быть, он же ее любит! А молодой человек, которого выбрала себе в спутники блестящая красавица, ни на секунду не сомневается, что причина ее выбора – исключительно в его высоких достоинствах. А как же иначе, она же его любит!

Друзья, любовь – великая сила, но рядом с ней к людям приложены очень много разных сил – честолюбие, материальная выгода, дурной характер, да и мало ли что еще! Ради бога, учитывайте их все, даже когда речь идет о любви!

33. Природа с доставкой на дом

В шестьдесят третьем году, когда мы только что переехали, Новогиреево еще во многом было пригородом. В трехстах метрах была Новогиреевская улица, на которой стояли шестиэтажные послевоенные дома и ходил троллейбус. А наш дом стоял среди одноэтажных частных домиков, за деревянными заборами кудахтали куры, хозяйки, не смущаясь, лили помои под забор, а однажды я видела, как по асфальтированной улице напротив кино какой-то хозяин гнал хворостиной свинью гигантских размеров. Вся эта сельская идиллия происходила рядом с Измайловским парком, среди садов с яблонями и вишнями, буйно растущих тополей и огромных старых дубов.

По вечерам из наших окон на втором этаже были видны черные шевелящиеся кроны под черным небом. Впереди – ни огонька, жители маленьких домов напротив ложились рано. Осенью темнело рано, я заканчивала уроки под зеленой настольной лампой, тогда считалось, что зеленый абажур полезнее для глаз. Общий свет в комнате погашен, впереди в окне темно, за спиной тоже, родители где-то в кухне, ощущение такое, что я одна на свете. И вдруг из темноты вырывается что-то серое, мохнатое и со всего размаху бьется в стекло с тупым стуком.

Я вскочила со стула и, видимо, завопила, потому что родители тут же прибежали из кухни. А мохнатое нечто завозилось снаружи на жестяном подоконнике и посмотрело на нас желтыми кошачьими глазами. Что это – хулиганы котенка нам в окно бросили, что ли? Размер вроде похож, но почему он не свалился с подоконника? Нет, кажется, это не котенок. Мохнатое серое существо расправило короткие пушистые крылья, захлопало ими, застучало по подоконнику когтями и улетело. Это был совенок, самый настоящий, не в книжке, не игрушечный, а живой. Видимо, прилетел из Измайловского парка и полетел на свет из любопытства.

Тогда мне было семь лет, а много лет спустя, в другое время и в другом месте, когда моему сыну было восемь, у нас на лоджии села маленькая хищная птица – коричнево-бежевые пестрые крылья, светлая грудка и желтые хищные глаза, а сама птица не больше голубя, только сидит иначе, выпрямившись вертикально. Мы не знали, кто это, и детские книги о природе нам не помогли. Интернета тогда еще не было, решили сходить в зоологический музей, там работала приятельница сестры моего мужа.

Приятельница эта была кандидат биологических наук, и мы возлагали на нее большие надежды. Однако, как выяснилось, темой ее кандидатской диссертации были глисты, а в музее их оказалось великое множество, они плавали в заспиртованном виде в больших пробирках. Она водила нас от пробирки к пробирке и почти до закрытия увлеченно рассказывала нам о глистах. Когда же дело все-таки дошло до птиц, выяснилось, что в музейной витрине чучела такой птицы нет, а по описанию она определить не смогла. Потом мы все-таки нашли в одном определителе птиц то, что надо – это был сокол-пустельга. Как он попал в Чертаново – непонятно. Впрочем, в девяностые годы еще не такое попадалось.

Примерно в то же время у нас на балконе поселились голуби. По всему фасаду у людей уже было остекление на лоджиях, а я тянула с этим до последнего, то есть как раз до голубей. Они сложили свое неаккуратное гнездо из палочек прямо на плитке балконного пола возле балконной двери и снесли два яйца. Я хотела все это выбросить, но и сын, и муж заявили, что я убийца, и что обижать неродившихся птичьих детей они не позволят. В результате балкон оказался запакощен до безобразия, с мужа было взято честное благородное слово, что он собственноручно отмоет балкон после вылета птенцов, а мы с сыном каждый день через балконную дверь наблюдали развитие голубиных детей. Напоминало съемку скрытой камерой из передачи «В мире животных»: вот они мокрые вылупились на свет, вот распушились, подросли, вот первые перышки пробились, вот начали взлетать. Когда они полетели, от родителей их уже почти невозможно было отличить: и размер, и окраска – все то же, только глаза не золотистые, а сероватые, и голос – не воркование, а писк вроде мышиного. Когда первая пара детей улетела, и мой муж отмыл балкон, мы хотели уже звать мастера, чтобы стеклить. Но тут появилось еще одно гнездо и еще два яйца тех же голубей-родителей. Мы ждали еще месяца два, пока выросли и эти дети, но потом все-таки был приглашен мастер.

С тех пор уже двадцать лет мы живем без птиц. Были собаки, имеются цветы, но птиц больше нет, хотя остекление мы закрываем очень редко.

34. Шоковая терапия

Сегодня выяснила, что моя молодая сотрудница, которая сидит напротив меня – девяностого года рождения. А год-то какой! И был не так давно. Незабываемые девяностые годы, шоковая терапия, а вот вам – уже взрослый человек, который этого помнить в принципе не может. Поэтому – несколько ощущений, чтобы передать молодым дух того времени. Как писал Лев Кассиль, правда, о другом времени – "дух времени, тяжелый дух"… Во времена шоковой терапии дух шел очень тяжелый.

Работала я в центре Москвы, из дома выезжала рано, когда магазины были еще закрыты, но за продуктами бежала в магазин рядом с работой – и обязательно надо было успеть с утра, пока не подорожало! С утра цены на продукты были еще вчерашние, а к вечеру за день увеличивались процентов на десять (это за день, а не за год). Постепенно цены вырастали в десять раз, в двадцать, рубли превращались в десятки, сотни, тысячи… Потом цену начали писать в у.е., условных единицах, а по-человечески говоря, в долларах, которые не дешевели так стремительно.

Зарплату выдавали все теми же советскими деньгами – синими пятерками, красными десятками с Лениным. И их становилось все больше, а на зарплату можно было купить все меньше. Чтобы подработать, моя начальница нашла для нашей бригады халтуру на стороне – проект нового здания мечети в Выползовом переулке. И вот проект сдали, ей из мечети заказчик-хозяйственник звонит: приезжайте за зарплатой, только имейте в виду – ее много. У молодого сотрудника нашлась большая спортивная сумка, меня сочли самой ответственной для того, чтобы пересчитать получку для семи человек, и мы поехали вдвоем. Оказалось – вся зарплата, несколько сотен тысяч текущими деньгами, выдана пятерками. Синенькие стопочки, обернутые банковской бумажной лентой – и их видимо-невидимо, еле в сумку влезли. А люди мы были не денежные, на такси тратиться денег пожалели, машины не было – и мы повезли эту сумку в троллейбусе. Встали сзади, сумку поставили между собой, схватили с двух сторон руками за ручки, зажали между собой коленками и так довезли. Каждому из семерых работников досталось по целому пакету денег.

Одна моя знакомая в то время покупала стиральную машинку – так деньги на нее в эмалированном ведре везла. В ведро их положила, крышку веревочкой к ручке ведра привязала, чтоб не открывалась – и так пошла покупать.

А потом немножко спокойнее стало, но деньги меньше тысячи рублей не бывали. На рынке в Дмитрове смотрю – пожилой хозяин кабачки продает. Спрашиваю, почем, а он отвечает: "По три рубля! Тьфу, то есть тысячи!". Ну, я и купила кабачки по три тысячи – не помню только, за кабачок или за килограмм.

Тут недавно один польский государственный деятель (кажется, Бальцерович) заявил: в России реформы получились неполные, потому что шоковая терапия была недостаточно энергичной.

А если бы она была достаточно энергичной, мы бы выжили?

35. Тяжелые времена

Тяжелые времена идут, но бывало и похуже.

Вот история из девяностых годов. Еду вечером на дачу в электричке, тогда я ездила на работу с дачи каждый день, туда два с половиной часа и обратно то же самое. И сетую на судьбу – денег нет, как ни стараюсь вести хозяйство экономно, все равно ни на что не хватает.

Напротив меня в электричке сидят двое весьма небогатого вида мужчин, молодой и постарше. По разговорам выходит, что не отец и сын, а тесть и зять. Едут с работы из Лобни в Икшу, старший прикидывает.

– Вот сейчас доедем, зайдем в магазин, денег еще есть немножко. Купим банку тушенки, и еще рублей тридцать останется, можно батон хлеба купить, а можно макароны. Как думаешь, что лучше?

А молодой очень хозяйственно и рассудительно отвечает:

– Лучше макароны. Их сварим, и с тушенкой будет уже обед. А если хлеб купим – будет не еда, а бутерброд.

Доехали они до Икши, вышли и пошли тушенку с макаронами покупать.

А я думаю – что ж это я гневлю бога, что у меня денег ни на что нет? У меня все-таки зарплата постоянная, как ни крути, а тут – банка тушенки на последние деньги. Радоваться надо тому, что есть!

И на двадцать лет вперед запомнила заповедь разумного хозяина: если есть макароны, картошка, а еще лучше – суп из них, это в любом случае будет обед, а если только хлеб, даже если с мясом, то это – так себе, бутерброд, мелочь.

36. Старик и мост

Дмитровское шоссе перестраивают, расширяют и ремонтируют столько, сколько я по нему езжу – почти пятьдесят лет. Двадцать лет назад началось очередное усовершенствование, а именно – постройка нового Икшанского моста. Это мост не через реку, а через Савеловскую железную дорогу. Железная дорога от самой Москвы идет параллельно шоссе, только иногда шоссе справа от нее, а иногда слева. Вот этот мост и есть один из переходов слева направо. Рядом с мостом – поселок Трудовая, там и многоэтажные дома, и постоянное деревенское жилье, и дачи (на каких-то из этих дач, как говорили, жили космонавты – Терешкова, Леонов).

По проекту старый мост не должны были трогать. Шоссе в этом месте делает поворот, и этот поворот спрямили, а на прямом участке левее старого шоссе начали строить новый мост. Место было не пустое – на месте будущего моста стояли с десяток дач и одноэтажных домов, где хозяева жили постоянно. С большинством хозяев вопрос решился быстро – дачники согласились на денежную компенсацию, постоянные жители получили квартиры в Икше.

Но один человек с этим не согласился. Как рассказывали, был он уже стар – лет семидесяти пяти, родился и всю жизнь прожил в этом доме, и работал где-то здесь же, в Трудовой. Старик не знал и не хотел другой жизни, он честно прожил в этом доме всю жизнь, этот дом был его жизнью, и в нем старик хотел умереть, когда придет срок. Его не интересовали деньги за дом, он не собирался продавать свою жизнь и терять пристанище на старости лет. Когда ему предложили квартиру в Икше, он тоже отказался – старик был деревенским жителем, и не собирался остаток жизни провести, сидя в тесноте городской квартиры и глазея на обои незнакомых стен. А предложение деревенского дома в другом месте он воспринял просто как насмешку – ведь деревенский дом новый хозяин должен приспособить под себя, что-то отремонтировать, что-то построить, а в семьдесят пять лет у человека нет на это сил! Да и вообще – чем можно заменить человеку его жизнь? Ни один дом не мог ему подойти, потому что не был ЕГО домом. Старик хотел умереть в своем собственном доме – и ничего больше. Но и не меньше.

История попала в местные газеты, но это ничего не изменило. Старик стоял на своем. Мосты в нашем климате в то время можно было строить только летом, такая технология бетонирования, поэтому строили три лета. Мы ездили мимо строящегося моста на дачу каждую пятницу, смотрели, как он растет, как заливают бетонные опоры, как кладут балки и насыпают песчаные насыпи на стыке шоссе и моста. И каждый раз возле песчаного склона насыпи, ближней к Москве, мы видели трогательно маленький рядом с огромными опорами, коричневый домик, глядящий двумя окошками из остатков небольшого сада. Рядом с рычащими бульдозерами и грузовиками, в засыпанном песком, теряющийся в тени балок, вытянувшихся над крышей. На том конце моста, который был ближе к Дмитрову, уже начали класть основу под покрытие, а домик упрямо стоял.

А потом его не стало. В очередной раз, уже осенью, мы поехали на дачу, а домика нет. Строители торопливо заливали последний пролет над тем местом, где он прежде стоял. Неужели старый хозяин согласился уехать?

Потом мы узнали, что он так и не согласился. Но время и волнения сделали свое дело. У старика случился инсульт, и он уже не мог жить самостоятельно. Ухаживать за ним взялась какая-то сравнительно молодая родственница, то ли дочь, то ли племянница. Она-то от его имени и сдалась – согласилась на городскую квартиру в Икше, которая, скорее всего, должна была ей же и достаться в наследство.

Следующей весной мы уже ехали на дачу по новому мосту. Четыре ряда в каждую сторону, съезды, разворот, освещение, ограждения по последнему слову дорожной техники – ну просто Америка, а не Московская область! Но вот старика я до сих пор не могу забыть.

И все думаю – а смогла бы я сама так бескомпромиссно бороться за свое право жить так, как я хочу? Думаю, что так – не смогла бы. Просто вопросы есть.

Один убого конкретный. Предположим, старик добился того, чего хотел – сохранил за собой свой собственный дом, в котором родился и вырос, и в котором нет хозяев, кроме него самого. Но во что превратился этот дом? Вместо уютно стоящего в саду домика – строение, наполовину утонувшее в откосе песчаной насыпи, накрытое бетонным полотном моста, по которому день и ночь с ревом мчатся машины. Разве в нем можно было бы жить? Кстати, многие из тех домов, которые оказались рядом с мостом, за прошедшие двадцать лет оказались заброшены – жить летом в десяти метрах от шоссе противно, а продать тоже невозможно, кто такое купит?

А второй вопрос еще хуже. Противники старика в этой истории – бездушная государственная машина, вложившая деньги в строительство моста, и строительная организация, выполняющая за эти деньги бесчеловечный приказ. Но какой приказ выполняется? Строится новый мост, по которому будут ездить люди на машинах, очень много людей, которым это удобно и выгодно. Много людей – это, возможно, и не гражданское общество, но это просто общество, которое заинтересовано в том, чтобы иметь мост. А государство – это машина, которая используется обществом, и его деньги – это деньги общества, деньги налогоплательщиков. Получается, что старый человек с обществом воевал.

И что же делать? Если у общества достаточно средств, чтобы пустить мост по более сложному и дорогому пути и обойти дом старика, если технически будет возможно построить на другом месте и если на том новом месте не окажется других старых или молодых хозяев, которые будут не согласны с постройкой – тогда старик получит желаемое. Но средства не безграничны, технические возможности тоже, да и желания разных людей противоречат друг другу, а потому общество начинает давить на отдельных своих членов просто по хозяйственным соображениям. Если сравнить жизнь человечества в разные времена, то окажется, что давление это тем больше, чем беднее жизнь. Но это уже отдельный разговор, а пока средство для решения таких дел только одно – компромисс, и без него в любом случае не обойтись. И кто-то на компромисс всегда идет, не по беспринципности, а потому что надо жить дальше. Ведь бескомпромиссный человек – это тот, который заставляет идти на компромисс окружающих.

37. Открылась бездна…

Был у меня когда-то начальник, человек своеобразный. Решения принимал энергично и, как правило, в проследний момент. Один такой момент пришелся на вечер четверга.

– Юля, Вы должны к завтрашнему дню начертить два плана с разводкой теплоснабжения! Завтра выпуск проекта!

Я в ужасе лепечу:

– Но Вы же сами говорили, что эти планы выпускать не надо…

– А теперь говорю – надо обязательно. Вы успеете, я верю в ваш талант!

Лесть на меня не подействовала, я была совершенно уверена, что не успею – ведь всего одна ночь! Но делать нечего, взяла чертежи с заготовками и поехала на дачу. В то лето я ездила на работу с дачи каждый день, там жили сын с дедом, старый да малый, а сотового телефона тогда у нас ни одного не было – вот я и ездила, чтобы хоть знать, как они там.

Приехала, села чертить. Работала я на даче за столом в коридоре. Справа все ходят в комнаты, над головой – лестница на второй этаж, за спиной раковина. Нормальные люди так не работают, но я вроде привыкла. Тем более ночью… Труба, другая, уклон, компенсатор… Слово за слово, так все и сделала, что навязал мне начальник. Встала из-за чертежной доски в час ночи.

Вышла на крыльцо – темнота полнейшая, тишина, даже листья на яблонях не шевелятся, ни ветерка. Августовские ночи еще теплые, но уже темные и длинные, а на наших дачах в то время освещения на улицах не было, и света в окнах ни у кого уже нет – вокруг черно. Думаю, какая же погода-то, не будет ли дождь? Посмотрела на небо, а там… В точности, как у Ломоносова: открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет, бездне – дна… Звезды не то чтобы крупные, как пишут писатели-деревенщики, нет, звезды нормального размера, но яркие, четкие, немигающие. Смотришь на них, и за первыми, самыми яркими, которые ближе всего, вдруг прорезаются другие, помельче, но тоже яркие, а за теми – еще, еще, мелкие, четкие, одна за другой. И чем дольше на них смотришь, тем больше их становится перед глазами, и видишь все дальше, дальше…

Но красота красотой, а что же погода? Не будет ли к утру дождя? Нет ли облаков? Присматриваюсь – ой, вот облачко, тоненькое, вытянутое, полупрозрачное, будто полоска тумана. Может, это и есть туман? Но почему сквозь него так четко видны звезды. И облачко их вообще не загораживает! Крупные яркие звезды – впереди, а облачко за звездами, неровной полупрозрачной полоской тянется через все небо, на севере теряется за горой, а на юге – за крышами… Но это же Млечный Путь! Вот это, полупрозрачная неровная полоска тумана – это наша Галактика! Да, ну и необразованность… До сорока лет не видела Млечного Пути!

С другой стороны, а кто из горожан в наше время вообще его видел? Видно Млечный Путь, во-первых, только в хорошую погоду. Во-вторых, только на природе, где нет искусственного освещения, а оно сейчас везде есть, кроме тайги дремучей. В-третьих, чтобы луны тоже не было. Да еще и ночью не спать, чтобы смотреть на небо, охотников немного. Если бы не мой начальник, в ту ночь я тоже не увидела бы Млечного Пути, всё бы проспала. Так что судьба правильно распорядилась – если бы не эта работа, я бы еще долго его не увидела.

Ну а наутро, когда я отдала листы начальнику, он, не глядя, положил их на свой стол и не вспоминал о них еще месяц. Временами мне хотелось ему за это сказать какую-нибудь гадость, но каждый раз я вспоминала – если бы не начальник и не эти чертежи, я так и не увидела бы Млечный Путь.

38. Три дня девяносто третьего года

Эти дни в Москве многие помнят. А вот что помню я.

Сыну было шесть лет, в детском саду он постоянно простуживался, поэтому я работала неполную неделю – с понедельника до среды – на работе целый день, а два дня – дома. В очередной понедельник встаем в шесть, умываемся-одеваемся и на машине везем сына к бабушке с дедушкой в Новогиреево. Радио не слушали – торопились. Да и что там слушать, день за днем все то же – Верховный Совет спорит с президентом, засели в Белом доме, не выходят.

Отвезли сына, муж довез меня до Тверской и поехал к себе на работу. Пошла на работу, около Маяковской хочу перейти Садовое Кольцо – а там танки идут. Да не просто идут – бегут, грохочут, гусеницами скребут – колонна штук тридцать, если не больше. Я даже не встревожилась – сразу вспомнились танки с букетами на броне и ликующие граждане на Тверской в девяносто первом, и Ельцин на танке. Мало ли что в революционные времена можно в Москве увидеть…

Подождала пока проедут, пошла на работу. А там на весь отдел – четыре комнаты – всего четыре человека. Куда все подевались? Конечно, в то время у нас на работе была свобода, иные вместо половины десятого в двенадцатом часу приходили, но чтобы совсем никого?

Сижу в нашей комнате одна, начала что-то считать, слышу – над головой вроде уронили что-то этажом выше, бум! Потом снова – бум! Что такое, думаю, архитекторам этажом выше грузчики мебель переставляли на той неделе, наверное, опять что-то двигают и роняют. И опять – бум! бум! бум! Удары частые, чуть не через пять секунд. Да что такое! Пошла в соседнюю комнату, а там сотрудница сидит, радио слушает – злая, расстроенная, чуть не плачет.

– Стреляют!

Тут только до меня дошло! Это не мебель роняют, это выстрелы танковых пушек! Те самые танки бьют по Белому дому. Ушла к себе, прислушалась – все удары слышны как бы издалека, с западной стороны, а время от времени среди них прорезаются одиночные громкие, четкие выстрелы с севера, как будто где-то у Белорусской стоит один танк и бьет в белый свет. Стало жутковато – вот сидят люди совсем недалеко, чуть больше километра, в таком же, как наше, стеклянном здании с большими окнами, а танки по зданию снарядами садят. Я только потом узнала, что люди в тот момент все спустились в подвал, и в комнатах с большими окнами никого не было. А тут кто-то по коридору пробежал:

– Белый дом горит! Пошли смотреть!

Побежали все на девятый этаж, на лестничную клетку – оттуда было лучше всего видно. Действительно, горит. Здание белое, дым черный, окна вылетели от жара, и горящих этажей все больше. Видеть-то издали нечего было, мы пошли на место. Народ начал потихоньку собираться, не весь, но кое-кто все же набрался храбрости, пришел. Впрочем, работать все равно никто не мог, слушали радио и молчали. А что тут скажешь?

Часам к одиннадцати или половине двенадцатого танки притихли, а по дворам пробежали какие-то люди – видимо из тех, кто защищал Белый дом. Крики, топот, выстрелы из пистолета – не такие громкие, как в кино, а четкие, жесткие щелчки, это я теперь ни с чем не спутаю.

В двенадцать прибежала наша секретарша откуда-то из дирекции.

– Все домой, и завтра не приходите!

Хорошо ей говорить – все домой, а по дворам-то еще бегают и стреляют… Ну, я еще минут двадцать подождала, пока во дворах притихнет – и к родителям, за сыном.

А на следующий день – последствия. Утром слушаем радио – все хорошо, все отлично, победа! По "Маяку" известная певица рассказывает, как проходила мимо Белого дома на днях (понятно, что не тогда, когда танки по нему били), и посмотрела, какие же тупые, неинтеллигентные лица у его защитников, настоящие упыри-коммунисты. Ведущий ее поблагодарил за выступление, и объявляет: "А теперь в ее исполнении вы услышите песню". И включает "Гренаду". Все стало ясно. И с певицей, и с "Маяком".

Вышли с сыном гулять, купили газеты. "Независимая" (тогда в ней был Третьяков, и она была примерно тем, чем стала сейчас "Комсомолка" – местом, где статьях имели место РАЗНЫЕ взгляды) вышла с белыми прямоугольниками на местах, вырезанных по чьему-то требованию (чьему? цензуры быть не должно было!) статей. На первой странице белых заплат было чуть не на полстраницы, в нижней ее части красовалась маленькая заметка от редактора – что-то о том, что пустые места оставлены умышленно, чтобы видно было, сколько вырезано. В "Московском комсомольце" – сплошная радость победы с шутками и прибаутками. А в "Комсомолке" – совсем небольшая заметка в нижнем углу, но на первой странице: "Ожидается визит в Москву генерала Пиночета. Цель визита – обмен опытом." Тоже все яснее ясного.

А на третий день позвонили с работы – выходите! И все снова стало тихо и мирно. Только обгоревшее здание видно было с верхних этажей лестничной клетки, да и то недолго.

39. Страшное

В девяносто девятом году в Москве стало страшно жить. Первый взрыв дома возле Борисовских прудов был слышен даже у нас, на Варшавском – я проснулась от него, но не поняла, что это было. Поняла уже на работе, когда послушала радио. И вот тогда стало страшно – не днем, днем все на работе или в школе, а вот на ночь хотелось выпить ведро валерьянки. И что делать – было абсолютно непонятно. Мой дом – моя крепость, так всегда было. А в девяностые годы уже и двери были металлические, все заказывали такие двери (впрочем, я не помню, чтобы кто-то врывался в квартиры, ломая дверь – даже в криминальной хронике такого не показывали по телевидению). Можно войти, запереть за собой дверь, и никто не должен ни увидеть тебя, ни услышать, ни тронуть. А тут – ни дверь не поможет, ни стены. Ты ляжешь, заснешь, и погибнешь. А что хуже – погибнут твои дети и старики, и скрыться от этого невозможно, никто не знает, на какой дом падет жребий в следующий раз. Некоторые у нас на работе уезжали на дачу, но нашей семье и это было недоступно – дача без печки, а было уже холодно. Боялись всего – стоящего без дела грузовика возле дома, мешка с цементом, который грузят в лифт строители, делающие ремонт соседям, любого шума на лестнице или в лифте – а вдруг это первый звук обрушивающегося дома?

Не верили никому – и, как выяснилось, не зря. К нам как-то позвонил по телефону молодой человек, представился участковым, но почему-то не нашего отделения милиции. Сначала твердил о бдительности, о том, чтобы звонили, если что-то подозрительное, а потом начал задавать вопросы – а когда нас нет дома, а много ли людей в квартире, а какого они возраста?

На этом месте я начала интересоваться, а зачем ему это надо, если он участковый и все сведения у него и так должны быть, а если он не наш участковый, то зачем звонит? Он бросил трубку.

Через несколько дней прихожу в подъезд, где жил мой отец, в доме через улицу от нас. Смотрю – объявление какое-то, написано чертежным шрифтом, и этот шрифт очень нестандартный и знаком мне с детства. Стоп, думаю, с чего это отец начал общественной деятельностью заниматься? Читаю. Список ночных дежурств на месяц. Десять фамилий, номер первый – Аметов, уже отдежурил. И еще два дежурства впереди. Бегу к нему в квартиру.

– Ты что тут устроил и с кем?

Выясняется, что с соседями, в возрасте от семидесяти пяти до восьмидесяти трех лет, собрались охранять дом.

– Да вы что – говорю, – ведь если действительно придут террористы, они же пришибут старого дежурного.

– Ну и что, – отвечает отец, – я долго прожил, не боюсь. А террорист просто не пойдет туда, где хоть какой-то дежурный есть.

К счастью, действительно, не пошел ни один террорист в наши дома.

А еще через пару дней, в выходной, звонок по телефону. Дама средних лет здоровается и без предисловий говорит: мне страшно, я боюсь взрыва. И говорит, и говорит с вариациями на эту тему минут пять. А пока она говорит, я вспоминаю, чему учил по телевидению психолог: надо не утешать человека, не опровергать, а советовать ему, что надо делать. Я вообще-то считала, что умею рассуждать и успокаивать, вот и думаю – сейчас я ей помогу. И начинаю объяснять ей, что вероятность взрыва именно в ее доме крайне мала, а чтобы не изводить себя ожиданиями беды, надо что-то сделать – например, устроить дежурство в подъезде или позвонить в милицию, если стоит грузовик подозрительный во дворе или люди странные.

– Вот, – говорю. – у нас под окнами синий грузовик стоит уже неделю, так жильцы уже два раза милицию вызывали.

– И у меня стоит синий грузовик… – говорит она. И выясняется, что она живет в доме напротив нас.

– А что, – говорит, – вы так близко от меня работаете?

– Я, похоже, близко от вас живу.

– Так вы не служба психологической поддержки?

– Нет…

– Так какое вы право имели меня успокаивать?

Оказалось, что наш номер всего на одну цифру отличался от телефона психологической службы, и дама не сомневалась, что трубку взяла именно сотрудница службы. А я со своей самонадеянностью только хуже сделала – она совсем разволновалась. Ей же специалист нужен был, а не мои советы постороннего!

Но все же тогда я, хоть и не специалист, все же выработала образ мыслей, при котором перестала бояться. Я сказала себе, что идет война, а при войне всегда бывают бомбежки, а при бомбежках все может быть, но может и не быть, вероятность попадания бомбы очень мала. Поэтому надо просто положиться на судьбу и не прятаться, а пытаться что-то сделать – дежурство устроить, мошеннику не поверить или в милицию позвонить.

40. День парада

Сколько себя помню, смотрела по телевизору военный парад. Во времена моего детства парад бывал на Первое мая и на седьмое ноября. Девятого мая сделали выходным и устроили парад в этот день по-моему году в шестьдесят пятом. И всегда парад проходил одним и тем же образом: выезжал маршал на машине (я все время думала – как же он так ровно стоит в движущейся машине, только теперь узнала, что там ручка специальная есть, чтобы держаться), кричали приветствия – неразборчиво, но дружно, после с трибуны самый главный (когда-то Хрущев, потом – Брежнев) говорил занудную речь, потом маршировали солдаты, а потом начиналось самое интересное – шла техника. С шумом, лязганьем и грохотом, странные машины с торчащими пушками, а в самом конце ехала длинная, как бревно, ракета, а диктор объяснял, что именно они все могут на войне. И это было очень интересно, и в детстве мне совсем не приходило в голову, что все это предназначено для убийства.

А потом я была уже взрослая, и вместе со всеми стала думать именно об этом – что эта мощная и хитроумно сделанная техника была предназначена для того, чтобы защищать неправду и тоталитаризм, и что она по природе своей убийственна, и что вообще ей не место на улицах мирного города. И надо было культивировать какие-то менее воинственные и более цивилизованные традиции, но какие – никто не знал. И парадов не стало, и праздника Первого мая тоже, да и День победы стал какой-то… по инерции, но все-таки выходной. И так было двадцать лет – ни цивилизованных традиций, ни совковых, новые праздники непривычны, а старые праздновать вроде бы даже стыдно.

А потом (это был 2008 год) однажды перед Днем Победы, когда у всех уже была на уме дача, одна сотрудница поговорила по телефону с мужем-пенсионером и говорит: " А мимо нашего дома техника на репетицию парада прошла полтора часа назад!"

Мы удивились – куда прошла, зачем парад, просто из головы все вылетело – ведь парадов не было двадцать лет! А начальница наша говорит: " Ну да, а сейчас они обратно поедут! Я слышала по радио вчера, что по Тверской пойдут! Пошли скорее смотреть!"

И вот тут со мной что-то такое произошло, будто в детство вернулась – как, вот те самые машины, такие сложные и интересные, которые когда-то проходили по Красной площади, вот они сейчас мимо нас поедут, а мы все еще в отделе сидим?

И видно, я была не одинока, потому что все, кто сидел у нас в этот день в отделе (десять человек, самое меньшее) помчались бегом к Тверской. Фотоаппарата у меня с собой, конечно, не было, но плохонький фотоаппарат был в телефоне, я так с телефоном и побежала.

Подбегаем, а машины уже идут, только народу столько, что к проезжей части и не подойти, кажется, не только наш отдел сбежал с работы.

Охрана там, конечно, была, следила за нашей безопасностью, но особо не гоняла.

А машин было много, так и бежали мимо нас друг за другом, обдавали зрителей грохотом, теплом и выхлопными газами – казалось, будто мы сами участвуем в параде.

И День Победы сразу приобрел смысл. И традиции, оказалось, у нас есть. Вот она, традиция, при нас, и все ее помнят и знают, просто надо посмотреть внимательно. Потому что ни одна революция, мирная или нет, не может разорвать время, и прошлое, которое мы можем даже ненавидеть, но оно всегда с нами, оно в нас, потому что нами прожито.

Многие – и в тот год, и теперь, говорят, что парад – напрасная трата денег. Ерунда! Это – традиция, а значит – объединение общества, и воспитание его, а на такое никаких денег не жаль.

41. Про Крым

В мае две тысячи одиннадцатого года я поехала в Партенит. Сотрудница на работе, которая часто ездила в Киев к родственникам, заранее меня предупреждала: «Георгиевскую ленточку, которая от девятого мая осталась, снимите с сумки – замечания делать будут. И вообще, Крым теперь Украина…». Ладно, думаю, раз так, буду вежливой. Сняла ленточку, обменяла деньги на расходы, взяла с собой загранпаспорт, выучила «будь ласка» и «дякую» и приготовилась объясняться на пальцах с теми, кто не захочет меня понимать.

На границе два пограничника на чистом русском потребовали, чтобы пассажиры заполнили анкету на украинском или английском. Поскольку с украинской грамматикой я справиться не надеялась, заполнила на английском (до сих пор сомневаюсь, поняли ли пограничники то, что я написала). Потом спрятала на дно сумки российские деньги и переложила в кошелек гривны. Первым, кто встретил меня на вокзале, был таксист, который на совершенно обыкновенном русском языке, который я слышу каждый день в Москве, спросил:

– Девушка, вас куда?

– До Партенита сколько возьмете? – спрашиваю.

– Тысячу рублей.

Интересно, думаю, это он для понятности мне пересчитывает деньги или что?

– Это в смысле, что двести пятьдесят гривен?

– Нет, – говорит. – Именно тысячу рублей.

Ладно, думаю, двадцать лет назад у нас тоже в у.е. расплачивались. Приятно, в конце концов, что наши денежки стали вроде у.е.

В Партените сотрудницы пансионата кроме как по-русски со мной не разговаривали, при мне между собой тоже. Пошла в магазин, заглянула в лавку сувениров – то же самое, русский язык, все либо отменно вежливы с отдыхающими, либо…

Стала прислушиваться – а как же местные жители между собой разговаривают? Оказывается, тоже на русском. Причем не на южном русском, на котором говорят под Белгородом или в Донецке, быстром, с приглушенным «Г» и отчетливыми гласными, а на обыкновенном среднероссийском, как в московской области. У кого-то более простецкий говор, у кого-то более интеллигентная речь, но всё это – обычный русский язык. Причем украинский все знают. Продавец в палатке слушал какие-то парламентские новости по радио, они шли на официальном украинском, и, судя по всему, трудностей с восприятием у него не было. Единственными людьми, кто при мне в Партените разговаривал между собой по-украински, были приличные отдыхающие дамы из военного санатория.

На обратном пути продолжала вслушиваться и присматриваться. На каком языке были написаны названия улиц в Партените, не помню – точнее, табличек с названиями там, похоже, вообще не было. А вот в Симферополе все официальные надписи типа дорожных указателей, названий улиц и объявлений на вокзале были на украинском, зато названия магазинов, реклама и разговор на улицах – исключительно на русском. Правда, в Симферополе было больше южного говора, но все равно это был русский язык.

В общем, мои скромнейшие познания в украинском так и не пригодились. А когда три года спустя объявили об итогах референдума, я совершенно не удивилась. Чему удивляться-то?

42. Популярность

Люди моего поколения помнят Фиделя Кастро с детства, сколько самих себя. Всегда был на нашей памяти. Фидель – и всё, как прозвище, как символ.

Теперь все будут его вспоминать. Военные – какой был партизан и вождь, дамы – какой был красавец до старости, политики – какой был отличный оратор. Ораторское искусство Фиделя было и вправду великолепно – лет двадцать пять назад я услышала его речь в кинохронике. На каком-то празднике он говорил перед народом, как положено главе государства – и сколько было темперамента, благородства, музыкальности в этой речи! Не зная испанского, я слушала эту речь, как песню. Должно быть, оператор и режиссер передачи тоже поддались обаянию и минут пять экранного времени показывали отрывок этого, в общем-то, обычного праздничного выступления. А длилось оно целиком, как потом писали, четыре часа, и оратору, на минуточку, было за шестьдесят. И люди на площади в Гаване слушали, затаив дыхание. В общем, популярность великая.

И у нас в Советском Союзе тоже. Помню, как в начале восьмидесятых годов Фидель приезжал в Москву, и в числе всего прочего ему показали тогда только что построенный в зале Градостроительного совета огромный макет Москвы. Здание второго «Моспроекта» было как раз напротив, через улицу, но окна нашего отдела смотрели во двор. С утра у нас распространился слух, что к одиннадцати в Градостроительный совет едет Фидель, и мы начали прикидывать, откуда бы его увидеть, когда он будет выходить из машины. На Градостроительный совет смотрели окна нашего коридора на третьем этаже, начальского кабинета и женского туалета. Кабинет, разумеется, отпадал по определению, из коридора не было видно входа. Оставался туалет. Мы с девочками открыли окно и уселись втроем на подоконнике, а за нами еще человек пять. Наконец, подъехали две черные машины, из одной вышли люди небольшого роста и в штатском, а из другой трое рослых военных. И один из них был именно Фидель Кастро – с бородой и решительной походкой. Правда, видели мы его секунд пять и то в основном со спины, но все же это был он. Быстро поднялся по ступенькам, вошел в двери, и пропал из виду. Пришлось идти на место и работать. Потом выяснилось, что не только мы одни сидели на подоконнике туалета – на всех этажах сидели, только там видно было хуже.

Тоже, наверное, теперь вспоминают. Но, наверное, тоже не грустят. Как говорили кавказские старики в одной старой книге: "Зачем грустить? Хорошо человек жил, хорошо и умер. Все правильно."

43. О конкретном

Помните знаменитое письмо «Раздавите гадину»? Его подписали в октябре девяносто третьего года лучшие творческие люди России – Окуджава, Нагибин и еще человек сорок. Речь шла о том, чтобы выкорчевать из нашей жизни всё наследие тоталитарного прошлого, и выбросить из властных структур всех коммунистических последышей, вроде тех, кого танками выбивали из Белого Дома. Люстрация, полное очищение! А помните, как пламенно выступала в на митингах в Питере Марина Салье? «Земля должна гореть под ногами у коммунистов! Им нигде не должно быть места!»

И вот так же пылко обличали и требовали чистки общества в то время сотрудники нашей бригады во главе с начальницей, когда рассуждали в обеденный перерыв о политике. Все звучало так пылко, так светло и демократично, что я даже не сразу поняла, что именно не так в этих пламенных речах. А когда поняла, мне стало немного не по себе.

– Постойте! – говорю. – А вот мой папа тридцать лет как в коммунистической партии, самый что ни на есть коммунист. Вот он позвонит мне по телефону сегодня вечером, так мне что, разговаривать с ним или трубку бросить?

Начальница моя даже обиделась.

– Ну что ты за глупости говоришь? Ведь я же не о твоем папе!

– А все-таки? – не сдаюсь я. – У меня еще дядя есть, тоже партийный, с ним что делать?

– Юля! Ты мыслишь примитивно! Я говорю вообще! – сердится начальница.

– И вот что, – вступает в разговор сотрудница Лена. – Разве ты за коммунистов? Разве ты сама не чувствовала все эти годы, во времена застоя, всю отвратительную духоту и безысходность жизни?

Ну, я вообще-то ничего особенного не чувствовала, жила я не для партии и не для государства и правительства, а для себя, а в моей собственной жизни духоты как-то не наблюдалось. А вот сама Лена…

– Лен, но ведь ты сама рассказывала, что как раз в эти годы комсоргом была – два года в школе и еще три – в институте! А комсомолец и особенно комсорг – это же коммунист, только молодой. Кого же ты теперь обвиняешь в духоте?

– Ну, ты не понимаешь, это же совсем другое! – отвечает Лена.

Я решила не настаивать, потому что мне в голову тогда пришла еще одна мысль. Ведь в эти самые душные годы через комсомол прошли процентов девяносто молодых городских жителей. И не под дулом пистолета туда вели каждого из нас. Кому-то это казалось путем к удачной карьере, у кого-то были убеждения, кто-то хотел самоутвердиться хотя бы таким способом. И не были в комсомоле только те, кто чем-то проштрафился или не хотел там быть принципиально, по религиозным, скажем, убеждениям. В моем окружении была только одна такая девушка – там было нечто связанное с верой, не помню, что именно. И если очищать наше общество не только от взрослых, но еще и от молодых коммунистов, то что тогда останется от российского общества?

В общем, я больше спорить не стала, вывод был для меня и так ясен: когда слышишь общие красивые лозунги или рассуждения о чем-то вообще, попытайся представить, как ты конкретно будешь этим лозунгам следовать. Если получится нечто противное здравому смыслу – отмахнись от лозунгов и их носителей, целее будет психика.

44. До Мавроди

Не так давно умер Сергей Мавроди. Все о нем «прискорбно поминали» или, наоборот, не жалели проклятий ему вслед. Но абсолютно все рассматривают Мавроди как некоего доморощенного, хоть и с криминальным уклоном, гения-самородка, возросшего на почве российской послеперестроечной свободы. Но почему-то никто не вспомнил, что он был не первым, во всяком случае, в России, а точнее, в Советском Союзе. А предшественники были.

Во времена моего детства, в шестидесятые годы, это были просто письма. Люди моего поколения, наверное, еще помнят их, это называлось «письма дружбы». Я впервые увидела такое письмо лет в одиннадцать, написанное корявой ученической рукой, однако, без орфографических ошибок. Оно пришло обычной почтой и лежало в почтовом ящике. В нем говорилось, что это письмо – часть «всемирной детской игры», помогающей детям найти друзей в разных странах. В конце письма было записано несколько адресов с именами, причем ни одного знакомого имени я там не увидела. Коротенький почти бессодержательный текст надо было переписать «пять раз в точности без ошибок» и разослать пяти своим друзьям, приписав в конце свой адрес и имя, а потом либо написать по тем адресам, которые уже были собраны в письме, либо ждать, пока мне ответит кто-то незнакомый. Тогда мне не приходило в голову, что за пределы Советского Союза эта игра вряд ли могла выйти, потому что письма должны были переписаны «в точности без ошибок» на русском. Но это была игра относительно безобидная, поскольку наградой в ней была только возможность нового общения. Но меня она особо не соблазнила, и писать я не стала ни тогда, ни потом, когда эти письма попадали ко мне в почтовый ящик. Самым интересным было то, что ни одного знакомого имени я там не встречала, да в то время я и не разбрасывалась адресами.

А вот лет через десять-двенадцать, это было уже году в восьмидесятом или восемьдесят первом, письма появились снова. Все было, как и в школьные годы, неизвестно, от кого, приходило письмо, которое надо было переписать и разослать пяти адресатам, но на этот раз основа была меркантильная – с письме содержалось требование прислать по адресу, данному в письме, пять рублей. По тем временам это было не так много, можно было и рискнуть, но и не мало – скажем, моя зарплата была сто пятьдесят. Это была уже настоящая пирамида. Причем делалось это не только по почте, на работе у меня одна дама, особа практического склада, агитировала всех сотрудников уже не письменно, а устно принять участие в этой игре, обещая скорое обогащение – «чем активнее будешь привлекать новых игроков, тем больше получишь денег!». Я сразу отказалась, однако сотрудники спорили несколько дней – стоит ли это делать, и будет ли на самом обещанное богатство. Слушать эти споры было просто странно, и почему кто-то еще мог сомневаться в мошеннической природе этого мероприятия, я просто не могла понять. Ну в самом деле, если количество людей в Советском Союзе и на планете Земля ограничено, это значит, что те, кто вступят в игру последними, будут в убытке, ведь им уже никто ничего не пришлет. И источник богатства тех, кто был в начале игры – именно отданные последними участниками деньги. Но почему-то сторонники участия в игре этому никак не могли поверить. Или верили, но не гнушались обогатиться за счет глупости других участников игры-пирамиды.

А потом была перестройка, и все сразу поняли, что мы жили неправильно, и что если что-то прежде считалось непорядочным или мошенническим, то теперь это явно похвальное деяние. И все бросились к Мавроди, стоило ему появиться. Чем это кончилось, все знают – кто на собственном опыте, кто из статей в газетах и интернете.

А о деятельности знаменитого мошенника мне запомнилась еще одна маленькая история. Когда Мавроди пожелал получить депутатский иммунитет и защиту от уголовного преследования за мошенничество, подписи перед выборами за его выдвижение собирались тоже мошенническим образом. Мой отец рассказывал, что за несколько месяцев до тех выборов к нему домой явились две дамочки с каким-то текстом и списками на нескольких листах. Они отрекомендовались «сотрудниками по организации выборов», при этом ни за кого не агитировали, и на выборы идти не призывали, а предложили принести пожилому избирателю урну на дом в день выборов. Отец отказался, поскольку вполне мог сходить на выборы самостоятельно. Тогда дамочки попросили его расписаться в списке: «Подпишитесь, что отказались.» Отец никогда ничего не подписывал не глядя, а потому, невзирая на протесты дамочек, заглянул на первую страницу. А там был текст, в котором нижеподписавшиеся граждане поддерживали выдвижение в депутаты кандидата Сергея Мавроди. Разумеется, подписываться за выдвижение мошенника отец не стал, но я запомнила это надолго.

45. Самодельная реклама

В начале девяностых годов, когда мой сын был еще дошкольником, мы с ним ходили гулять по району – то в магазин, то просто посмотреть, что в округе делается. А делалось то же, что по всей Москве – люди теряли работу, а если, как я, сохраняли, то только частично, и с сильно урезанной зарплатой. И вот на фонарных столбах, на дверях домов и на еще сохранившихся с мирных времен досках объявлений стали появляться "ростки великой частной инициативы" – народ подрабатывал чем угодно. Каких только не было объявлений! "Продается диван в хорошем состоянии", "Пошив на заказ", а в нескольких местах висела размноженная на ксероксе реклама самодеятельных дезинсекторов:

 
Если в доме тараканы
Не дают вам встать с дивана,
Если рыжий муравей
Ведет себя как царь зверей,
Вы с дивана не сходите
Нам скорее позвоните!
 

И номер телефона – тогда еще не мобильного, а городского. Не знаю, звонили ли страдающие от муравьев и тараканов жители района, но запомнили эту рекламу наверняка.

А еще в одном месте, на входной двери подъезда, обнаружилась, как теперь сказали бы "социальная реклама", написанная, скорее всего жильцом первого этажа. Написано было прямо на двери мелом, корявым почерком, да и стихи были корявые, но я запомнила.

 
Не хлопайте дверью громко,
Потому что трещат перепонки,
Держите руками двери,
Как кошельки от потери,
Ведь это наш дом,
И мы все в нем живем.
 

Со временем все наладилось – и тараканов стало мало, и на дверях появились доводчики, но память все же осталась.

Часть 2. Москва не сразу строилась

1. Дворец на Разгуляе

Давным-давно, больше сорока лет назад я училась в МИСИ, и часть пар шла у нас в здании на Разгуляе. Там и до сих пор сидит кафедра гидравлики, но весь институт давно уже сменил и расположение, и название. Это здание с колоннами все знают, один из лучших старинных дворцов Москвы, да и перестройки не слишком его изуродовали, хотя они и были. Но может быть, потому оно и стоит до сих пор благополучно – постоянно ремонтировалось. Один ремонт был при нас, снимали пол и проверяли балки перекрытия. Оказалось, что это не просто балки, а огромных размеров дубовые брусья – когда строители стояли на нижней части перекрытия (как бы потолке нижнего этажа), верх перекрытия доходил им до пояса. А ведь это обтесанные прямоугольные брусья, так какие же огромные были дубы?

К тому же здание еще и историческое, теперь я знаю, что в нем жил Мусин-Пушкин, тот самый, который нашел "Слово о полку Игореве". Экземпляр "Слова", от которого ведут начало все переводы его, именно в этом здании сгорел во время пожара 1812 года.

На фасаде дворца, недалеко от угла, ближнего к Спартаковской улице, на уровне второго этажа до сих пор можно видеть неровный белый прямоугольник, напоминающий крышку гроба. Пишут в Интернете и в книгах, что там когда-то были солнечные часы французского аббата Сюрюга, учителя графских детей, который создал часы в двадцатых годах девятнадцатого века. Некоторые приписывают сооружение часов и этого странной формы поля под них Якову Брюсу, математику и чернокнижнику, однако ошибаются, поскольку он умер лет за сорок до начала строительства этого здания. Прямоугольнику этому, на котором когда-то были и астрологические, и масонские символы, приписывают пагубное влияние на психику людей, но ни мои однокурсники, ни я сама, проучившись в здании на Разгуляе четыре семестра, ничего такого не почувствовали (скорее всего, потому, что не знали).

Именно в то время я услышала от однокурсника, чьи дед, отец и дядя в прошлые времена учились или преподавали в МИСИ, еще одну легенду о доме на Разгуляе.

Дело было двести лет назад. У хозяина дворца, человека зрелых лет, была молодая жена. Однажды она заболела воспалением легких и умерла. Хозяин горевал и сокрушался, устроил ей роскошные похороны. Во время похорон поднялся ураганный ветер, и крышку гроба подняло ветром и ударило об стену между двух окон. В память об этом хозяин дворца велел отметить на стене место, где ударилась крышка, и побелить его, и никогда не забывал свою любовь.

Историю эту я больше нигде не читала и не слышала. Возможно, это легенда позднего времени, когда астрологические символы были сбиты с "гробовой крышки", возможно, она была порождением фантазии моего тогдашнего собеседника. Но возможно, странный прямоугольник существовал на доме и до 1812 года (дом строился в семидесятых годах восемнадцатого века), и может быть, он означал что-то еще?

2. Дом переехал

В детстве я думала, что московские дома двигали только в тридцатые годы, как в знаменитых стихах:

 
Дом стоял
На этом месте!
Он пропал
С жильцами вместе!
 

Что-то об этом я слышала от родителей, которые помнили довоенную Москву, что-то читала в "Науке и жизни", но все это казалось делом далеким и давним – вроде строительства пирамид, секрет которого давно утерян.

А вот когда я уже пошла на работу во второй Моспроект, я и сама увидела, как это бывает. Время было советское, здание на Пушкинской, в котором должна была разместиться редакция "Известий", еще только строилось, а строилось оно по нашему проекту. Теперь там уже и редакции нет, и здание перестраивается, а тогда все только начиналось, и я каждый день ходила мимо строительства к метро, когда ехала домой с работы.

Архитекторы предполагали, что перед "Известиями" будет небольшая площадь, расширение Пушкинской. Но на месте предполагаемой площади стоял вдоль улицы Горького небольшой, но очень красивый дом в стиле московского модерна. Чего только в нем не было – и мозаичные цветы лотоса в египетском духе, и круглые окна, и витиеватые чугунные балкончики, и изящно изогнутые арочки, и даже оконные переплеты – и те изогнуты, как перья старинного веера. На фоне полосатого бетонно-стеклянного современного здания симпатичный дом терялся, казался маленьким и каким-то задавленным.

И вот его-то и собрались передвигать. Готовились, как мне казалось, недели две. Я каждый раз, проходя мимо строительного забора, заглядывала в щель – что там делают? А там положили огромные, не меньше метра высотой, металлические балки, поставили какие-то механизмы (в щель трудно было разглядеть, какие именно и как они работают), и кажется, проложили по земле направляющие или рельсы. А потом как-то я пробежала утром на работу, в спешке даже не посмотрев, как там дом, а вечером, возвращаясь, увидела, что он уже на новом месте. Его сдвинули на расстояние примерно его собственной длины, и он оказался на углу Настасьинского переулка. Он и теперь там стоит. На этом месте дом стал даже как-то лучше виден, а здание "Известий" на открывшемся месте выглядело даже не слишком большим и благополучно вписалось в общий вид площади. Потом старинный дом реставрировали, обновили, и в его первом этаже много лет был очень интересный книжный магазин "Дружба", там продавались книги, изданные в соцстранах, но на русском языке. И маленькая площадь рядом выглядела симпатично, хотя и не казалась одним целым с Пушкинской.

Но этой маленькой площади довольно скоро пришел конец. В девяностых годах, когда все всем и всюду торговали, там встали лотки с книгами, дешевыми украшениями и разной мелочью. А потом, когда мэрия взялась за порядок, стало еще хуже – построили стекляшки – кафе и магазин парфюмерии. Стоило ли сдвигать красивый дом, чтобы на его месте получилось такое чудовище…

3. Конец чудовища

Для кого-то это здание было памятью о молодости – но многие памятники молодости снесены, уничтожены и больше не вернутся. Для кого-то – памятником обретению свободы предпринимательства, но, к сожалению, в нем поселились не начинающие торговцы домодельным товаром, а всемирно известные фирмы. Кто-то просто не помнит площади у памятника Пушкину без этих торговых рядов, и не знает, как можно без них. А я помню, и для меня "Пирамида" с самого начала была оскорблением. Новое здание "Известий" (а тридцать пять лет назад, по сравнению со зданием тридцатых годов, где бывали Горький и Бухарин, оно было, конечно, новым) проектировали мои друзья и знакомые. Стоящий рядом с ним дом в стиле московского модерна переезжал с одного угла на другой на моей памяти. И все это делалось, чтобы возле Пушкина была именно площадь, а не замученный пробками перекресток. Но не успела площадь появиться, как на ней как-то сразу вдруг, не пройдя всем известную стадию временных лотков и лавок, появилось это чудовище, заслонившее собой все, над чем старались строители и авторы проекта. Я ждала этого дня двадцать лет. Начала сноса я не видела, но на четвертый вечер было так.

А как теперь выглядит – все знают.

4. Дом Магомаева

Вот как теперь выглядит этот дом – ничего не скажешь, красиво.

А когда я увидела его в первый раз, и дом был не такой, и все в жизни было не так. Был семьдесят восьмой год, улица, на которой дом стоял, называлась еще не Леонтьевским переулком, а улицей Станиславского, а я работала первый месяц, и "дом по Станиславского" был моим первым проектом.

Больше всего мне хотелось, чтобы это мрачное зеленовато-серое строение, из которого к тому времени уже давно отселили жильцов, кто-нибудь снес раз и навсегда. В этом желании я была не одинока, однако сносить дом никто не собирался – он считался (а теперь тем более считается) памятником архитектуры. Дряхлые стены грозили упасть в любую минуту, перекрытия проваливались под ногами, штукатурка сыпалась со всех сторон, и сохранить разрушающийся памятник оказалось дороже и труднее, чем снести.

Но его все-таки сохранили. Для начала начисто снесли все перегородки и выбили перекрытия на всех этажах – когда мы заходили внутрь, то с уровня земли видели над собой пустые пятиэтажные стены и тонкие металлические балки на фоне облаков. От памятника архитектуры оставалась только пустая оболочка, а то, что внутри, следовало заполнить заново – по нашему проекту, разумеется.

В самом начале этого проекта мой непосредственный начальник ушел на месяц в отпуск, а мне велел без него сделать отопление и вентиляцию "дома по Станиславского", как мы его называли. До сих пор не пойму, на что рассчитывал мой начальник – обычно даже опытные сотрудники делают такой проект месяца за два-три, и у меня не было ни малейшего шанса успеть. Но я этого не знала, я работала после института всего-то недели три и думала, что так и надо. Поэтому через месяц моих мучений на столе у отдохнувшего начальника появился мой самодельный проект, а сам начальник, вздохнув, объявил: " Ну ладно, Юля, это все хорошо, но приборы отопления надо сделать раза в полтора больше." Я протестовала, твердила, что у меня все рассчитано, что нельзя все увеличивать просто так, ни с того ни с сего, но начальник стоял насмерть – и мы увеличили отопление "просто так".

Вскоре в "доме по Станиславского" восстановили перекрытия, укрепили стены, и даже поставили мои многострадальные увеличенные приборы отопления. Проектировщики время от времени должны бывать на стройке – это называется "авторский надзор", и я видела, как мертвый дом оживает на глазах. Его заново отделали – тогда он стал желтым, в первом этаже поместились булочная и сберкасса, и, наконец, вселились жильцы.

И вот однажды, когда я по вызову техника-смотрителя (была в то время такая должность в домоуправлениях) я пришла проверить, как идут дела с вентиляцией пристройки (ее тоже мы проектировали), я в первый раз услышала о том, что в "доме по Станиславского" будет жить сам Муслим Магомаев.

И действительно, он там поселился. Сейчас уже мало кто помнит, насколько славен и любим слушателями был Магомаев! Каждая мелочь его жизни была слушателям интересна, но в печатных изданиях тогда писалось в основном о творчестве и работе известных людей, а сплетни и сведения о частной жизни собирались по крохам в форме фольклора. В следующий мой приход, уже зимой, когда пристройку заканчивали, я получила некоторую дозу этого самого фольклора. Девушка, которая работала техником-смотрителем, рассказала, что "Магомаев – человек вежливый, уважительный, и здоровается", а кроме того – полудикой собаке сторожа он "из самой Италии ошейник привез". После чего мне была представлена та самая дворняжка – ростом не выше моего колена, но в итальянском ошейнике. Я слушала, но все время с опаской ждала – не скажет ли моя собеседница, что Магомаев жалуется на холод в квартире, он же все-таки южанин. Однако никаких жалоб на мое отопление я не услышала, и потом не раз за все годы радовалась – хорошо, что мой начальник заставил меня увеличить отопление "просто так". Может, это и неправильно было, зато уж точно не холодно!

А Магомаев прожил в "доме по Станиславского" до конца жизни. И памятник ему стоит там рядом. Вот он.

5. Чертежи и слова

Каждому времени – свои слова. И свои чертежи, если ты – проектировщик.

Сначала было слово "синька". Не та синька, которую разводили хозяйки в баночке, чтобы потом влить в воду, где будут полоскать простыни, а очень похожая на нее цветом ярко-синяя бумага, на которой белыми линиями проступает чертеж. Так делали копии с чертежа, а сам чертеж делался черной тушью. Инженер тушью не чертил, а только делал эскизы в карандаше, тушью чертили копировщицы на скользкой прозрачной кальке. Это было задолго до моего рождения, на работе такие синьки еще застала моя мама, когда работала в "Дорпроекте" в начале пятидесятых годов. Я держала такие чертежи в руках только раз в жизни – они были привезены к нам в "Моспроект" из архива, и дата на них стояла страшная – 1937 год. Вот на этом снимке из Интернета – обмеры, сделанные и скопированные на синьку в те же времена. Впрочем, как выяснилось, во многих странах так оформляют компьютерные чертежи до сих пор – дань традициям.

Потом были «аммиачки» – темно-сиреневого цвета листы рыхловатой непрочной бумаги, на которых линии были еще более фиолетового, чернильного цвета. Они пахли нашатырем, если были свежие, а обратная сторона у них была белая, на ней можно было рисовать, что я в детстве и делала. Впрочем, по старой памяти их тоже называли «синьками», как и еще лет сорок впоследствии. Синьки метровой длины во времена моего детства приносил с работы отец специально для меня – альбомы для рисования у меня кончались за один день, и если рисовать было не на чем, в несознательном возрасте пяти лет я могла перенести свое рисование на беленые стены комнаты, где мы тогда жили.

Еще двадцать лет прошло, и я сама пошла работать, копии чертежей по-прежнему именовались «синьками» (слово «аммиачка» было в ходу только в архиве, у тех, кто их печатал), но были уже розового цвета. Сами чертежи в основном чертились на шершавой карандашной кальке твердейшими карандашами, а калька, предназначенная под тушь, именовалась «селедочной», потому что в нее можно было спокойно заворачивать купленную в обед селедку, и не бояться, что по дороге домой она протечет. Чертили в наше время, как и теперь, и техники, и инженеры, а копировщики в тогда уже исчезли как класс. Впрочем, в нашем отделе как раз оставалась одна дама-копировщица, «последний из могикан» этого дела, для тех инженеров, кто не желал чертить ни под каким видом (тогда еще попадались такие снобы).

Еще пять лет – новое веяние, чертежи начали копировать на белую бумагу, линии на ней получались черные, совсем как чертеж-оригинал на карандашной кальке. Называлось это – «белок», хотя еще много лет фигурировало оригинальное словосочетание «белая синька». Похоже, слово «синька» с годами стало означать любую копию чертежа. Так же и появившиеся в то же время копировальные машины марки «Ксерокс» передали свое имя собственное всем копировальным машинам этой конструкции – и копиям чертежа тоже.

Ну а потом появились компьютеры, и разницы между оригиналом и копией чертежа, в сущности, не стало. Зато появилась разница между чертежом на экране, который виден по частям и в основном тому, кто его чертит, – и реальным его отпечатком на бумаге. И миру явилось еще одно слово – «распечатка».

Посмотрим, что будет дальше.

6. Чистая работа

Всем известно – работа инженера бумажная, и вроде бы должна быть чистой. Но это только теперь. А раньше все зависело от того, чем мы чертили.

Пока я училась в школе и в институте, были обыкновенные деревянные карандаши. "Конструкторы", "Кохиноры", с золотыми буковками, обозначавшими твердость. их полагалось точить очень острым ножом, под очень острым углом, чтобы карандаш тупился медленнее. Чертили на ватмане, то есть если кто не в курсе, на плотной гладкой листовой бумаге. На ней графит не расползался, хотя если чертился какой-то густой чертеж, он со временем становился серым. с этим справлялись с помощью черствой хлебной корки – терли ее внутренней стороной по бумаге, и лишний графит стирался, а тот, что во вдавленных в бумагу линиях, – оставался на месте. Рукава, конечно, страдали, но студенты не придавали этому значения – не целыми же днями мы чертили!

Потом, на работе, когда чертить пришлось с утра до вечера, в ход пошли механические карандаши, научно называемые цанговыми. Грифелек вставлялся в цангу металлического корпуса, а точили его у нас в "Моспроекте" лезвием от безопасной бритвы или наждаком. Лезвие просто держали в руке, а вот наждачную бумажку наклеивали на конец короткой деревянной линейки и терли по ней краем грифеля. Получалось остро, но руки были все в графите, черные, как у старых шахтеров. Кстати, чертили в то время уже по карандашной кальке, чтобы с нее можно было сразу делать копии-синьки. С ватмана и с любой непрозрачной бумаги это невозможно. А чтобы не пачкать рукава о чертежи, все носили белые халаты или нарукавники.

В нашем отделе оставалась, правда, еще одна дама-копировщица, она чертила тушью, рейсфедером, на гладкой кальке. Рейсфедер надо было заполнить тушью, для этого бралось обычное ученическое перо. Тушь капала и делала кляксы на кальке и на руках, рейсфедер тупился о кальку, раз в месяц его надо было затачивать, но я так этому и не научилась (тушь уже тогда доживала последние годы).

А потом, в восьмидесятые годы появились новые механические карандаши – тоненькие, японские. Точнее, существовали они и много раньше, во всяком случае, я видела такой карандаш у нас дома еще в шестидесятые годы, но в то время их выпускали мало, в основном как забавные сувениры. А в восьмидесятых мы с восторгом перешли на них – черные руки и линейки с наклеенной наждачкой мигом ушли в прошлое. И так чертили до тех пор, пока не появились компьютеры. А вот тогда инженерная работа и впрямь стала чистой.

7. Коловращение

Давным-давно, когда моя мама только что окончила институт и поступила на работу, она купила вот такой справочник. Надписала его, чтобы не перепутали сотрудники, и отнесла на работу. Книжка оказалась достаточно толковая, в ней много всякого было, и мама пользовалась ею, пока не ушла в декрет, тогда и справочник забрала домой.

Прошло еще много лет, и я стала учиться в институте, а потом пошла на работу. Справочник мало был полезен, ведь за тридцать с лишним лет в технике и строительстве многое изменилось. Однако если надо было найти сведения о старинных отопительных приборах или давно вышедших из моды обозначениях, он был еще нужен, а потому я его не выбрасывала.

Работала со мной в то время одна очень интеллигентная, умная и красивая дама. Всем она была хороша, но терпеть не могла нашу работу. Не только проектную работу, но и нашу специальность как таковую. Не раз она с важностью говорила, что в кругу ее друзей ей неловко признаться, какой институт она кончала, и где работает. Мы, ее сотрудники и слушатели, в такие моменты вспоминали, что сами учились там же, и работаем здесь же, но проявляли деликатность и не говорили ничего вслух. Но меня всегда занимало – почему же она училась там, где ей было противно, и работает там, где ей стыдно. Кто ей такое посоветовал?

Однажды я работала по какой-то реконструкции и открыла старый справочник, чтобы найти какой-то старинный прибор отопления. И вижу на первой же странице знакомую фамилию.

Под редакцией С. С. Корсакова! А наша Вера Сергеевна – как раз Корсакова! И все встало ясно. Отец убедил дочь продолжить его дело, но со временем результат так и не оправдал надежд.

Вот ведь коловращение жизни! Моя мама купила справочник, а я работала с дочерью его автора. Тесен мир, однако…

8. "Кохинор"

Был алмаз Кохинор, в его честь назвали карандашную фабрику. Хорошие карандаши – просто алмазы! Любимые карандаши докомпьютерных проектировщиков. А в их честь назвали ансамбль «Кохинор», любимый ансамбль московских проектировщиков, а самое главное – любимый ансамбль «Моспроекта-2». Тоже в своем роде алмаз.

Ансамбль был мужской – архитекторы-однокашники, почти одновременно окончившие МАРХИ и попавшие на работу в «Моспроект». Была и женская часть – «Рейсшинка», но дамы и выступали меньше, и слава их не могла сравниться с известностью «Кохинора». Выступал «Кохинор» в Доме Архитектора, на улице Щусева (Гранатный переулок), в разных домах культуры. Концерт их был композицией из сценок и песен на проектные темы. Пелось всё на мотивы известных модных в то время песен, и текст сочетался с песней наподобие пародии, но пародия была не на песню, а на проектную жизнь. Сценки были тоже, о проектировании, об архитектуре, иногда и просто шутки. Некоторые были без слов – до сих пор помню, как трое кохиноровцев изображали на сцене известные конные памятники Москвы и Ленинграда. Особенно были хороши Юрий Долгорукий, вытянувший руку с мрачным видом и Медный Всадник на коне, со змеей (исполнители коней стояли на четвереньках, а исполнитель роли змеи лежал на сцене и зловредно вертел головой).

Вообще проектному делу не повезло с изображением в литературе и на сцене. Кроме «Миллиона за улыбку», написанного, кстати, тоже моспроектовцем, «Атлантов и кариатид», да английских «Столпов земли», в общем-то, и припомнить нечего. А в этом деле есть и своя романтика, и радость, и особый вкус. Но это надо уметь показать, надо уметь рассказать, и надо при этом знать и любить проектирование. А кто расскажет? Проектировщик – не рассказчик, он считает и чертит. Вот поэт о поэзии – расскажет, да еще как, и певец о музыке споет от всей души. Но у нас был «Кохинор», и рассказывал о нас в шуточном виде, но в полным знанием дела. Были там и свои поэты. В восьмидесятых годах я застала еще Юрия Орестовича Соколова (потом он работал в "Известиях", там печатались его фельетоны). Веселый общительный человек, он держал на рабочем столе рядом с чертежами и справочниками еще и пишущую машинку, на которой перепечатывал стихи.

Помню, когда мы, молодежь, решили устроить свое представление наподобие «Кохинора», мы с приятельницей ходили к нему консультироваться. Первое, что он спросил, было: «Вы стихи пишете?». «Да,» – говорю. – Но шутить в стихах никогда на пробовала.» «Это ничего, говорит Юрий Орестович. – Если стихи пишете – со словами обращаться, значит, умеете. А в шутках должно быть всё, что на самом деле есть, но слегка преувеличено, да еще чайная ложечка хулиганства!»

Консультировал нас и еще один сочинитель-кохиноровец – наш ровесник архитектор Миша Бартенев, единственный в то время молодой участник «Кохинора», остальным уже было за сорок. Миша убеждал нас не трусить, и спел только что сочиненную песенку, я ее до сих пор помню. Тогда, в восьмидесятом году, в моде была итальянская эстрада, и песенка была почти итальянская.

 
Нету монето, нету монето,
Не на что снять мне дачу на лето,
Ни для мадонны, ни для бамбино,
Не на что даже купить четвертино.
 

После всех этих консультаций я вняла советам, написала сценарий, а моя приятельница, которая была режиссером, нашла артистов из других отделов. Но потом наши артисты разбежались, боясь провала: «Как же, после «Кохинора» выступать с шуточными песнями – это же невозможно!». До сих пор жалею, что не сумела уговорить людей рискнуть.

Еще одну песню «Кохинора» я помню с детства. В детстве я, конечно, не знала, что это «Кохинор», но отец потом мне рассказал, а песню он и запомнил после одного из концертов. В конце шестидесятых годов, когда строительство стало вполне типовое, кохиноровцы отпускали шуточки относительно «Института строительных стандартов имени Прокруста» и пели на мотив из «Трембиты»:

 
Тип-тип-тип-тип-типовые,
Окна-двери типовые,
Вот такие типовые…
 

Еще одну песню я сама запомнила во время концерта в Доме Архитектора где-то в середине восьмидесятых годов. Там была композиция из нескольких песен, изображавшая историю архитектуры. Пятидесятые годы, когда в моде был весьма пышный архитектурный стиль с торжественными арками и лепниной, представляла песенка на мелодию Моцарта.

 
Гирлянды из фруктов
И прочих продуктов
Лепили и пели,
И пили, и ели —
Как хорошо!
 

И венчала композицию концовка, которую после этого тридцать пять лет цитировала на работе после каждого совещания. На мелодию «У природы нет плохой погоды» были положены прямо-таки бессмертные слова:

 
У начальства нет плохих решений,
Каждое решенье – благодать.
Преодолевая отвращенье,
Будем благодарно выполнять,
Будем благодарно выполнять…
 

Году примерно в девяностом о «Кохиноре» сделали телевизионную передачу минут на сорок, но это получился как бы памятник тому, чем он был для нас, потому что время прошло. Не только в том дело, что советское время, из которого родился «Кохинор», прошло. Но и просто время сработало. Ведь «Кохинор» выступал тридцать лет в одном и том же составе (архитектор Миша, о котором я говорила, был единственным, кто был моложе основателей). В этом постоянстве была и сила, и слабость. Сила – потому что это был всегда один и тот же коллектив, люди, притершиеся друг к другу, отобранные временем, одинаково понимающие юмор. А слабость – в том, что смены не было. Никакой. Но с другой сторон, «Кохинор» был явлением своего времени и на своем месте. И это было прекрасно!

9. Хранитель преданий

Был у нас архитектор, Владимир Прокопьевич Гуторкин. Не Прокофьевич, а именно Прокопьевич, он всегда поправлял. В соответствии с фамилией он любил поговорить, а мы, кому было немногим больше двадцати, любили послушать. Иной раз и по часу слушали, Владимир Прокопьевич умел рассказать. Работал он в "Моспроекте" давно, помнил всех и всё – директоров и архитекторов, которых мы знали уже стариками и строительство зданий, которые мы видели уже давно работающими. Когда-то давно он даже писал стихи для знаменитого "Кохинора", на чьи концерты в Дом Архитекторов проектировщики нашего времени ходили, как теперь на Задорнова. И смеялись так же. Но к тому времени, как наше поколение знало Гуторкина и "Кохинор", их пути уже разошлись, поэтому Владимира Прокопьевича мы воспринимали исключительно в разговорном жанре. Рассказывал он разные байки, две из них я до сих пор помню.

Одна – про йога.

В одной мастерской в "Моспроекте" работал архитектор, который вел исключительно здоровый образ жизни – был худой как жердь, занимался йогой, ел исключительно сырое и натуральное. На обед у него были семь (и ни одним больше!) фиников, в четыре часа, когда все пили чай, этот йог съедал горсть чищеных грецких орехов, а когда хотел пить – отжимал в стакан воды половинку лимона и пил понемногу. Занимался он макетами – вырезал их картона здания в мелком масштабе и наклеивал на подрамник казеиновым клеем, густым, желтоватым, но полностью натуральным. Стакан с соком всегда стоял рядом у него на столе. Однажды прислали в мастерскую девочку-практикантку и дали ему в помощь. Вырезать макеты йог ей, конечно, не позволил, а наклеивать разрешил. А сам пошел на совещание. Девочка взялась за дело старательно, наклеила половину домиков-макетов на подрамник, остановилась и смотрит – куда бы кисточку положить. Кисточка грязная, вся в клею, хорошо бы хоть вымыть. А тут рядом и стакан стоит с чем-то мутноватым, она кисточкой в нем поболтала, отмыла, положила прямо на стол. Тут йог возвращается с совещания – замученный, взмыленный, и не успела практикантка слова сказать, как схватил стакан и выпил всё залпом. "Эх, говорит, даже лимонный сок после такого совещания не помогает! Надо воду с серебром пить, энергетика будет лучше!" Практикантка так ничего ему и не сказала, А кто со стороны видел – тоже промолчал.

Вторая история – о нервном прорабе.

В кабинет к директору "Моспроекта" явился прораб, прямо со стройки. Злой, возмущенный, чертежом размахивает. "Вы что такое выпускаете? По этому разве можно работать? Безобразие!" Директор смотрит: ничего особенного, конструкторский чертеж, арматура, планы, разрез, справа примечания столбиком. Вычерчено аккуратно, все подписи в штампе на месте, даже его собственная подпись сверху – объект очень был важный. "Ничего не вижу особенного." – говорит. А прораб еще громче кричит: " Вы примечания, примечания прочтите!" Директор сам читать не стал, позвал главного конструктора, благо тот сидел в соседнем кабинете, а тот еще исполнителя вызвал. Собрались, главный конструктор прочел примечания, все пятнадцать пунктов, как приваривать, на каких чертежах смотреть продолжение и все такое. "Ну и что? – говорит. – Всё технически грамотно, ошибок нет." Тут прораб совсем из себя вышел. "Да вы вслух это прочтите, вслух! Как я, по-вашему, это понимать должен?!" Исполнителю говорят: "Читай", он начал читать вслух и тут всем стало ясно, что примечания написаны стихах. Нормальные стихи, с точным соблюдением ритма и даже в рифму, при этом все по делу и по существу. Но – стихи! И что интересно, в штампе под этим чертежом подписи еще трех человек – ведущего инженера, главспеца и начальника отдела. Всего, считая главного конструктора и директора – пятеро. Все они прочли эти примечания, и ни один не заметил, что это стихи. "Я не могу работать по стихам!" – кричит прораб. Главный конструктор говорит: "Успокойтесь. Скажите, ошибки вы здесь видите?" Прораб головой качает: "Нет." "Правильно. Нарушений ГОСТа тоже нет, нарушений строительных норм и технических ошибок нет никаких – это я вам как главный конструктор говорю." Прораб вздыхает: "Но ведь это же стихи!" "А вы читайте их, как прозу." На том он и ушел.

Давно были эти истории, давно Владимир Прокопьевич их рассказывал, пусть он, хранитель проектных преданий, останется здесь – должен же кто-то рассказать и о нем самом.

10. Неизменное соотношение

Совсем советское было время – семьдесят восьмой год. Я только что начала работать в "Моспроекте", и вот однажды вызвали меня к главному инженеру отдела, а он говорит: "Сейчас на бульварах, в районе Сретенки, идет семинар, его проводят шведская и финская фирмы, представляют свою продукцию. Ты немного опоздаешь, но все же успеешь что-то послушать, а главное – возьми у них каталоги, посмотрим, какое оборудование они теперь предлагают."

У меня лицо вытянулось – во-первых, уже опоздала, как меня теперь туда пустят? А во-вторых, одета я, мягко говоря, не для выхода в свет – в теплую трикотажную кофту ярко-желтого цвета. Как я в таком виде покажусь финнам и шведам? Но сопротивляться не стала – в кои-то веки в рабочее время что-то интересное можно увидеть!

Пока я собралась, взяла адрес, доехала до Сретенки и добежала до нужного старинного особняка, занятого какой-то советской государственной экспортно-импортной организацией (она, как видно, и организовывала этот семинар, чтобы потом продавать оборудование шведов и финнов), семинар закончился. Все было очень наглядно: когда я открыла дверь в зал, последний докладчик через переводчика удовлетворенно объявил: "Спасибо за внимание!"

Ну ладно, не получилось послушать, так хоть каталоги возьму. Подхожу к стенду шведов. Там толстенные разноцветные тома, текст на шведском и на английском, в общем-то по-английски, да еще с чертежами и цифрами, понять можно. Но смотрю – мощностей двигателей для вентиляторов не видно в характеристиках. А где же их взять, если мы будем подбирать это их оборудование? Где же тут представитель фирмы, надо у него спросить. Смотрю, стоит швед – красавец! Ростом метра два, очи голубые, кудри золотые (тогда даже менеджеры фирм еще носили удлиненные стрижки), костюм синий, рубашка белая, вид снисходительный – картинка! И я – коротышка-дикарка с каталогом в руках. Но ведь без информации вернуться нельзя, зачем тогда меня вообще туда отправляли? Вынырнула откуда-то переводчица – изысканная, элегантная, до кончиков ногтей гуманитарная. Я спрашиваю про мощности – она переводит, а красавец смотрит на страницу, будто впервые видит каталог собственной фирмы. Потом быстро ныряет куда-то за переводчицу, вытаскивает еще один каталог, а она переводит: "Это вы не все поняли, но вот здесь все есть!". Листаю – все точно то же самое, спрашиваю: "Так где же, здесь этих данных тоже нет!" И тут швед быстренько так разворачивается и исчезает, будто его и не было. Переводчица тоже ныряет куда-то.

Ну и ну! Либо я законченная дура, либо они не знают, что у них в каталоге написано!

Ну ладно, поплелась я к финнам. У них каталоги тощенькие, но довольно понятные даже на английском, а стоят возле стенда два деятеля лет по тридцать пять в клетчатых рубашечках, как у Шурика в гайдаевских фильмах. И переводчика нет. Смотрю название фирмы, и понимаю, что их продукцию я даже знаю – когда делала дипломный проект, ставила их оборудование. Здороваюсь с ними, а они мне на русском, да почти без акцента как принялись рассказывать! Что ни спрошу – знают, что один не в курсе, то другой объяснит. Так мы разговорились, что я им еще и про свой учебный проект рассказала с их оборудованием, а они рассказали, кто они вообще есть – инженеры, и как выразился один из них, "по оборудованию все знают, а про цены – нет, но можно вот в этой книжке посмотреть". Дали мне всего с собой содержательного, да еще брелок для ключа. Я его несколько лет потом носила, пока не сломался.

С тех пор я повидала множество фирм, и наших, и заграничных, видела их руководителей, их менеджеров и их инженеров, но везде и всегда одно остается неизменно: менеджеры хороши собой, нарядны и представительны, но их функция чисто декоративная, а инженеры не столь импозантны, зато с ними есть о чем поговорить.

11. Запирало

А это тоже про "зарубежных партнеров", тоже каким-то боком связано со Сретенкой, но уже в девяностых годах.

Был на Сретенке когда-то магазин "Лесная быль". Работает ли он сейчас, не знаю, но до перестройки там продавались грибы, ягоды, мясо лесной дичи и все такое из леса. А мы в девяностых годах делали проект перестройки здания, где этот магазин помещался.

Ну, все, как полагается, отопление, вентиляция, кондиционеры. Вот кондиционеры оказались самыми занимательными. Не потому, что какие-то особенные, а потому что поставлять из должна была фирма из Словении. Не помню, как называлась эта фирма, а представителя звали Стане. Как это имя звучало полностью, я не знала, но Стане был молодой, бывал у нас часто, все к нему привыкли и обходились без церемоний. По-русски он говорил свободно, только с небольшим акцентом, этаким южным говорком. Кондиционеры он нам подбирал, поставлять собирался, но был убежден, что в России они немного лишние.

– Ну зачем вообще у вас нужно кондиционирование? – не особенно лояльно по отношению к родной фирме рассуждал он. – У вас же лета нет!

– Как это нет? – патриотично возражала я. – А сейчас что, не лето? Двадцать пять градусов!

– Да у вас настоящего лета – две недели! Вот у нас – лето так лето – три месяца двадцать пять градусов!

Несмотря на это, кондиционеры мы все же поставили. Как-то понадобились мне каталоги с данными, я у него спрашиваю, а Стане в смущении.

– Понимаете, каталоги есть, но мы только начинаем работать в России, у нас на русском ничего нет.

Я думаю: "Ну ведь я же не неуч какой-то, я по-английски прочту!" Спрашиваю про английский вариант – тоже нет, все экземпляры раздали. А что же есть?

Оказалось, немецкий, итальянский и словенский. Вот тут все и началось.

Я, помню, забрала каталоги на выходные на дачу, чтобы муж на досуге помог с немецким, зря он что ли кандидатский минимум сдавал, включая немецкий язык? Однако немецкий вариант отпал сразу – немецкие слова муж переводил исправно, однако составить из них толковые профессиональные тексты нам так и не удалось.

Ладно, я взялась за итальянский – зря что ли меня музыке семь лет учили? С музыкальной терминологией дело пошло на лад: "альто" – большая модель, "пикколо" – малая, "форте" – усиленная…

Но самым понятным оказался словенский вариант. Сначала немного смущали латинские буквы, но стоило прочесть абзац два-три раза подряд, как слова сами начинали становиться на места. А те слова, что непонятны были сразу, становились почти своими. По ходу дела выяснилось, что "вода" на словенском так и пишется, как на русском, только латиницей, а воздух по-словенски называется "зрак" – определенно напоминало русское слово "прозрачный". Но самым выразительным оказалось названием того крана, который ставится на водяной трубе и отключает воду – он по-словенски назывался "запирало", что вполне соответствовало назначению – запирать.

Так вот я и перевела каталоги – сложив то, что было рассказано на трех языках.

А когда на работе в понедельник это рассказала, слово "запирало" стало на неделю очень популярно. Так и говорили: "Слушай, ты куда это запирало собираешься поставить – на подающую трубу или на обратную?"

Теперь, конечно, все фирмы, которые хотят пробиться на российский рынок, без русскоязычной литературы даже не пытаются обойтись. Да и если русские каталоги имеются, еще не факт, что их оборудование возьмут – своё делается. Импортозамещение.

12. Турецкое

У вас Ленин…

В девяностые годы в Москве было много турецких строительных фирм – даже при том, что среди наших строителей была безработица. Но турецкие фирмы на фоне нашей разрухи подсуетились, предложили небольшие цены и строили по всей Москве. Одна такая фирма строила здание магазина, а я для них приводила часть их проекта в соответствие с российскими нормами. Однажды пришлось и на стройку сходить. Прихожу в прорабский вагончик – а прораба, который мне нужен, нет. Помощник его по-русски кое-как разговаривает, чаем меня угощает, и даже с лимоном, просит: "Подождите, сейчас придет…". Я чай пью и смотрю по сторонам – прорабская как прорабская, от наших мало чем отличается. Столы, стулья, папки с чертежами на полках, прилично все, аккуратно. А на стене портрет размером в лист принтерной бумаги – черно-белая фотография очень красивого человека в старомодном черном костюме и галстуке-бабочке. Кто такой? А помощник прораба, будто мысли мои услышал – объясняет: "Это наш Кемаль Ататюрк… Ну, понимаете… революция… у вас Ленин, а у нас – Ататюрк." Я поняла.

Папина дочка

Еще раз приехала к ним, тоже ждать пришлось – кажется, у этой фирмы традиция была такая. И в прорабской застала девушку лет двадцати с небольшим. На вид явно турчанка, но по-русски говорит не хуже меня. Я немного разговорила ее. Оказалось – она пять лет проучилась в Москве, в моем родном Строительном. Отец ее – один из хозяев строительной фирмы, и хотел, чтобы дочка до замужества с ним поработала, вот и определил дочку учиться в России. И под присмотром родительским будет, и образование получит, и для успехов на российском рынке язык хорошо знать будет. Практичный господин.

Бей и беян

Турецкие строители в то время не только магазины – даже пристройку к московской мэрии строили, но это уж по нашему проекту. Это была уже другая фирма, с ними я больше общалась – чуть не каждую неделю мы с сотрудницей на стройку бегали. И вот там выяснилось, что к инженерам турецкие строители обращаются "бей" – Юсуф-бей, Эрдал-бей. Бей – это наподобие князя, а такое обращение – вроде нашего старинного "ваше благородие". К нам инженеры-беи и их подчиненные обращались, как полагается обращаться к почтенным замужним дамам – "ханум". Они сначала выяснили, замужем ли мы, и пошло: "Юля-ханум, Лена-ханум…" Нас с Леной это вполне устраивало, но даму-архитектора, которая тоже с нами работала и была на ступеньку выше нас на служебной лестнице это, не устроило никак. Дама решительная и с претензиями, она непременно хотела быть "вашим благородием" в женском варианте. Оказалось, что благородная дама по-турецки называется "беян", и наша претенциозная коллега добилась того, чтобы ее называли "Светлана-беян". Турки называли, но, по-моему, не совсем всерьез.

Переводчик

С турецкого на русский и наоборот нам переводил Слава – бывший военный, прослуживший несколько лет переводчиком в Афганистане. Возможно, одновременно он был и сотрудником той страшной организации, в недрах которой иной раз произрастают самые неожиданные таланты. Слава тоже был талантлив.

Однажды беи-инженеры начали оспаривать мой подбор оборудования. Твердили, что у их фирмы такой же эффективности оборудование будет втрое короче по длине. Ясно, хотят что-то из своего оборудования продать и на этом заработать, а потому привирают насчет его непревзойденного качества. Я, хоть и не "беян" была, но все же инженер, и знала, что чудес не бывает – того, что они предлагали, явно было недостаточно, но как им-то доказать? Я думала-думала, придумала. Говорю – если хотите ваше оборудование ставить, обсчитайте его сами по российским нормам и представьте мне расчет. Если по расчету у вас получится, я соглашусь заменить. Даю им нормы для расчета, переводчику Славе говорю – вы уж им помогите разобраться… А сама думаю – не справятся, расчет жуткий, сложный, долгий…

Через неделю появляются, несут расчет. Слава переводит и объясняет: "Они согласны с вами, ничего менять не будут. Мы тут вместе сели, посчитали – и вот тут коэффициент у них слишком маленький, а вот тут не получается, потому что…" Слушаю – а он о расчете рассуждает, будто всю жизнь это оборудование обсчитывал. Я говорю: "Вы, Слава, прямо как профессионал рассуждаете, как вы быстро разобрались!" А он эдак скромно отвечает: " Ну должен же я был по-русски разобраться прежде, чем им по-турецки объяснять!"

Да, в разведке иной раз такие появляются таланты…

Бог простит

А однажды уже другие турецкие инженеры к нам в отдел пришли, сели рядом с моим соседом Васильевичем, обсуждают проект. Часа три сидят, все голодные – и они, и Васильевич. Он и говорит своей подчиненной, Ларисе: "Вот тебе деньги, сходи в буфет, купи чего-нибудь поесть."

Лариса принесла тарелку бутербродов, а они – с ветчиной! Турки то на бутерброды посмотрят, то друг на друга. Не то чтобы особо набожные парни, но все же стесняются в открытую грешить. Васильевич посмотрел на них, взял бутерброд и говорит: "Ничего, ешьте, ребята, бог простит!"

Они засмеялись и налегли на грешные бутерброды так, что через полминуты на тарелке уже ничего не было.

Незабываемое

Бог простил турецких инженеров, и стройку они закончили благополучно. По этому случаю они принесли нам угощение: для Васильевича бутылку турецкой водки и колечко вяленой колбасы с уксусом, а для нас, прекрасных дам, – турецкую пахлаву, которую пек в их столовой турецкий повар. Какая это была пахлава! Тончайшее тесто толщиной меньше миллиметра, между его слоями – мед, масло и орехи, все это свернуто в рулетики толщиной в два пальца, и нежнейшая, во рту тает! Потом я много раз пыталась воспроизвести ее в домашних условиях, но тесто такое ни разу не получалось.

13. Хозяин

Зимой в начале девяносто девятого года, у нас в «Моспроекте» перестали платить зарплату. Выдавали двести рублей тогдашними деньгами – ровно столько, чтобы хватало на проезд до работы и обратно. При этом никто не увольнялся, потому что зарплату не платили нигде. Зарабатывали частными халтурами – едва хватало на еду, а из развлечений стали доступны только детективы, взятые в районной библиотеке.

И вот звонит мне знакомая:

– Есть халтура, автоцентр рядом с твоим домом. Если придется на стройку ходить, тебе удобно будет. Хочешь ко мне исполнителем на эту работу?

Ну еще бы! Поехали договариваться с хозяином. На фоне разбитой дороги и полуразваленных гаражей в промзоне стоит стеклянное здание с надписью «Продажа. Обслуживание» и эмблемами самых богатых и знаменитых автофирм. Сейчас этим никого не удивишь, да и большая часть «иномарок», бегающих в Москве, сделана от имени этих самых фирм в России. А тогда с первого взгляда было ясно – заведение богатое.

У входа уже ждет нас внушительного телосложения молодой человек в приличном костюме.

– Хозяин сказал, чтобы вы сначала этот центр посмотрели, чтобы знали, как делать.

Как будто мы первый год работаем и не знаем, как вентиляцию в станции техобслуживания делать! Но молчим, смотрим. В один цех нас завели, в другой. Рабочие бегают вокруг каких-то блестящих машин, двигатели работают прямо в помещении, дышать нечем, сплошная отрава – нитрорастворители, выхлопные газы, да еще и холод к тому же. Ну, посмотрели, внушительный молодой человек повел нас на второй этаж.

Заходим в кабинет. А там еще двое молодцов еще более внушительных, стоят за креслом у стола, а в кресле сидит невысокий, плотного сложения, широколицый и лысоватый человек лет за шестьдесят, смотрит цепко и внимательно, ничего не говорит, но сидит с видом таким, что все вокруг беспрекословно должны ему подчиняться. Одет человек в так себе обычный костюм, ростом невелик, однако молодцы в костюмах, так и наклоняются к нему из-за спинки кресла, боятся хоть слово из начальственных приказаний пропустить. И что-то это все мне напоминает…

– У меня построен новый центр, такой как этот, – говорит хозяин. – И эту вашу вентиляцию сделайте там вот так, как здесь.

– Но здесь у вас вентиляции нет, и отопление не работает, – говорит моя начальница. – Если мы так сделаем, под суд попадем. Нормы все-таки есть…

– Нормы – это отрыжка социализма. Не надо ничего, – отрезает хозяин.

– И экспертиза такой проект не пропустит!

– Дело не ваше, я решу, – говорит он и многозначительно хмыкает. Молодые люди наклоняются к нему, согнувшись почти вдвое, и совершенно несолидно хихикают. Если бы в каком-нибудь детективе из тех, которые я читала, такое описали бы, я решила бы, что автор-совок клевещет на современных бизнесменов и их охрану.

– А как принимать будут? Тоже ведь будут смотреть, чтобы и воздухообмен был по расчету, и отопление…

– Говорю вам, я это сам решу! – морщится хозяин.

– Но не можете же вы всю жизнь всех подкупать! – не выдерживает моя начальница.

– И люди у вас отравятся! – брякаю я.

– Я им за это деньги плачу! А кто отравиться боится, пусть увольняется! – отвечает хозяин и улыбается, щуря глаза, будто отлично пошутил. Ну, видимо, действительно отлично, потому что внушительные молодые люди снова хихикают, как девчонки.

– А если так боитесь нарушить нормы, можете начертить, – изрекает он. – А делать все эти ваши штуковины мы не будем.

И тут мне становится совсем не по себе. Ведь во время приемки подписывается акт, что все сделанное в здании соответствует проекту. И проектировщик должен это подписать. То есть я должна подписать акт, что такое же безобразие, как я только что видела и нюхала, соответствует моему проекту. А если у него кто-нибудь из работников все же отравится? Я же под суд пойду!

– А кто будет акт о приемке подписывать? – спрашиваю.

– Вы и будете подписывать!

Ну вот тебе и настоящий детектив! Реальный! Если начну отказываться, они могут и на семью надавить – живу-то я рядом с этим их будущим центром!

Не помню, как закончился разговор, помню одно – за этот проект я не взялась. Побыть в детективе полчаса – это одно, а дать этим детективным персонажам испортить мне жизнь – это другое.

Потом кто-то все-таки взялся за этот проект, и здание простояло лет десять, но теперь его уже давно снесли. Похоже, хозяин не только с проектами, но и с отведением земли что-то нелегально решил.

14. Салют, девяностые!

Стоит этот дом в Погорельском переулке без малого двадцать лет, и риэлторы в интернете рекламируют и продают квартиры в нем, но никто уже не помнит, в каких муках он рождался.

Начинали в конце девяностых годов, как водится, с проекта, и на бумаге все выглядело прекрасно – отличное место в центре, подземный гараж под домом – тогда это было внове, большие квартиры для богатых жильцов.

Для меня это хождение по мукам начались с самого простого – с черчения. Тогда мы только начинали чертить на компьютере, и умели это делать ну, скажем, человек пять из отдела в пятьдесят. И я в том числе. Думаете, это было большое преимущество? Ничего подобного. Для начальства, которое еще не освоило персоналки, компьютер был чем-то вроде чудо-робота из фантастических романов – заложи в него неизвестно что, а получишь автоматически сделанный и безукоризненно правильный проект. Это сейчас, двадцать лет спустя, начальники поняли, что компьютер – это всего лишь инструмент, вроде карандаша или угольника, и время сокращается только на собственно черчении, а думать-то всё равно надо, и время уходит именно на это. Но тогда говорили: «Ну ты же на компьютере работаешь, значит, должна всё втрое быстрее делать, чем на руках!». На такие фразы довольно скоро у наших компьтеризированных работников выработался хулиганский ответ: «Пожалуйста, не путайте компьютер с ксероксом!». Но в то время этого ответа я еще не знала, поэтому каждый вечер выводила и представляла своей непосредственной начальнице вариант чертежа, чтобы она могла видеть на бумаге, а не на экране (с экрана читать она не хотела), что именно я сделала за день, и не бездельничала ли за компьютером весь день.

Ну, с концом проектирования это все закончилось, и наступили общие муки – дом начали строить. Откуда заказчик взял строительную организацию, которая начала строить дом в Погорельском, я не знаю. Однако наш авторский надзор, конструктор Ж., чуть ли не каждый день прибегал со стройки в шоковом состоянии. «Что они делают?! – кричал он. – Ничего общего с проектом! Арматура не того диаметра, размеры стен не по чертежам, бетон льют как бог на душу положит! Я им говорю, я им пишу в книгу, а они – ноль внимания!».

В то время, как и теперь, на стройках были большие амбарные книги, официально это называется «Журнал авторского надзора». Если вы – проектировщик, и вы приезжаете на стройку и видите, что что-то делается не по проекту и надо срочно изменить, вы немедленно записываете в книгу свои замечания, с подписью и датой, конечно. Для того, чтобы замечания не терялись и чтобы никто не выдергивал листов с ними, все страницы книги нумеруются, а сама книга хранится в прорабской и никуда не выносится со стройки. И, что главное, замечания эти должны выполняться строителями, обязательно. Но деятели с Погорельского работали по принципу «А Васька слушает, да ест». И когда уже был построен подвал с гаражом и три этажа выше земли, в одну замечательную ночь, все три этажа с грохотом обвалились на перекрытие гаража (оно, как ни странно, выдержало). К счастью, никого из рабочих на стройке в тот момент не было, и никто не пострадал.

Зато начался скандал! Заказчик винит всех подряд, и проектировщиков в первую очередь. Привлекли милицию, завели дело. Наш авторский надзор Ж., а с ним и еще пара конструкторов, помчались на стройку, а там никого. Вообще никого из строителей, даже сторожа нет. Вскрыли с милицией прорабскую, чтобы найти книгу авторского надзора и в ней все записи о нарушениях, а книги нет, вообще нет. Не то чтобы вырвали страницы или оторвали кусок – уничтожили полностью, когда только успели! Теперь даже не докажешь, что проектировщики строителей предупреждали и замечания писали! Наши звонят в строительную организацию – молчание, едут в их контору – дверь заперта и ни души. Милиция вскрыла дверь, начали искать документы организации и адреса ответственных начальников этой шарашки – разумеется, никого и ничего! Всё исчезло в одночасье, как будто и не было никогда организации с солидными средствами и штатом сотрудников.

Месяца полтора все было тихо – шло безуспешное следствие, а заказчик искал других строителей. И нашел. Как и у многих организаций в то время, у новых строителей была «крыша», которая не только получала с них доход, но и контролировала работу на месте. Ходить на стройку стало страшновато – по ней бродили специфического вида молодые люди, держащие руки на карманах с оружием и наблюдающие за строителями, однако новые строители и завалы разобрали, и надземные стены построили заново – уже не до третьего этажа, а до конца. Больше ничего не падало, и никто не исчезал. Впрочем, как выяснилось, лестничную клетку они все равно построили по всей высоте на полметра длиннее, чем по проекту (как этого можно было добиться, я до сих пор не понимаю), но на фоне всего, что происходило прежде, это было уже не страшно.

15. Свято место

Я совсем не собиралась заходить в Даниловский монастырь, святые места не часто меня привлекают. Но когда по другим делам я как-то доехала до Тульской, меня осенило: а ведь прошло уже тридцать лет! И сразу стало ясно – надо зайти обязательно.

Начиналось все в восемьдесят шестом году. И началось как обычно – пришел начальник отдела, бросил на стол архитектурные чертежи и сказал:

– Смотрите архитектуру и думайте, как делать будете, мы такого еще не делали, это Даниловский монастырь.

Да, монастырей мы действительно тогда еще не делали. Да и делать надо было не сам монастырь, который стоит с тринадцатого века, а новое здание в нем. Монастырь и тогда выглядел так же, как и теперь, и как все последние восемьсот лет.

Но вот с новой постройкой мы зашли в тупик, особенно в той ее части, где помещалась маленькая домовая церковь. На всякий тип здания в то время существовали (да и теперь существуют) нормы, это закон проектирования. Кто нарушает нормы, тот отвечает за свои действия вплоть до суда, если в здании что-то пойдет не так. Но вот относительно церквей ничего такого не издавалось. Это теперь смена идеологии сказалась и на проектных нормах, СНиП выпустили, и кажется, не один, а тогда не было ни норм, ни книг – все церкви были существующие, новых не строили. Как в них делать вентиляцию – никто не знал.

Главный инженер говорит:

– Послушайте, но ведь если церковь отделена от государства, может быть, и СНиП на них не распространяется? Может, и не будем соблюдать?

– Нет, нельзя не соблюдать, – отвечает начальник отдела. – Они-то, может, и отделены от государства, зато мы – нет. Будем соблюдать, насколько можем, а за основу возьмем существующие небольшие церкви. Кто-нибудь сходит и посмотрит в нескольких местах, как там сделано. И я сам схожу, если надо.

Этим кем-нибудь оказалась как раз я. Но где смотреть и какую церковь выбрать? Я проконсультировалась с самым надежным источником – пожилой соседкой Марией Григорьевной. Она была женщина очень набожная, при этом фронтовая медсестра, к тому же, как она сама рассказывала, делала частным образом уколы самому тогдашнему патриарху (подполковнику-фронтовику, между прочим). Вот она и посоветовала сходить в Болгарское подворье на Таганке, а потом еще в одну маленькую церковь, стоящую ближе к Яузе.

Начальник, когда узнал про Болгарское подворье, обрадовался, он жил рядом. Договорились мы вечером в пятницу, что пойдем к восьми часам на утреннюю службу в понедельник.

Прихожу в понедельник к церкви – начальника нет, служба идет. Внутрь идти стесняюсь – одно дело прийти с туристической группой на пять минут (все туристы грешники, все всё делают неправильно), а другое – заявиться под свою ответственность и рискнуть навлечь своими ошибками на себя гнев всех заинтересованных сторон. Где же начальник? Сотовых телефонов в то время еще не изобрели, я нашла на улице автомат, звоню начальнику. Мне отвечают: на работу ушел. Я спрашиваю:

– А на работу он в «Моспроект» ушел или в церковь?

На том конце трубки очень удивились и ответили, что в «Моспроект». Все стало ясно, идти придется одной. Ну, я вздохнула и отправилась внутрь. К счастью, в церкви в тот момент уже отпевали какую-то старушку, поэтому все были заняты отпеванием, на меня никто не обращал внимания, и я все внимательно осмотрела. Кстати, там даже без механической вентиляции было не душно и вполне хорошо, только за счет естественной тяги и своеобразной конструкции здания. Под конец я так набралась храбрости, что решила поговорить со священником, но обнаружились еще одни похороны, и я уже не стала ждать.

Во второй церкви было гораздо хуже – душно, сыро, да еще ремонт шел. Там я и задерживаться не стала, пошла на работу, записала все впечатления в тетрадь (она до сих пор у меня – тетрадь со всякими полезными сведениями по работе, тридцать с лишним лет живет), ну и приняла извинения начальника, который вспомнил о нашей договоренности только когда из дома ему позвонили и сказали, что я его ищу в церкви.

За следующий год я спроектировала вентиляцию для церкви, как могла, по нормам и по собственному разумению, потом вышла замуж, а потом меня начали отправлять на авторский надзор. Чуть не каждую неделю ездила в монастырь и смотрела, как растет здание и вентиляция в нем. Говорили, что в самом конце строительства на стене церкви повесили памятную доску, что проектировали сие здание архитекторы такие-то и конструктор такой-то. Про вентиляцию и водпровод не написали ничего, но это меня не огорчало – к тому времени я ушла в декрет, и жизнь стала еще интереснее. Только лет десять спустя я увидела, как все получилось, и только теперь смогла сфотографировать. А получилось очень торжественно.

16. Мы строим храм

В старинной притче один строитель, толкающий тачку, на вопрос " что ты делаешь?" отвечает – "везу песок", а другой такой же говорит: "строю храм". Мораль сей притчи проста: относись осознанно к тому, что делаешь. Но когда ты работаешь, не всегда думаешь о высоком и о храме, чаще – о тачке с песком. Я точно это знаю, ведь я тоже строила храм.

Храм Христа Спасителя вошел в нашу проектную жизнь постепенно. Сначала казалось – работа как работа, начертили, сдали, забыли. Однако со временем стало ясно – так просто мы от этого не отделаемся. Времена были перестроечные, денег мало, дисциплины в строительных организациях – еще меньше, спешка везде и всюду, а ведь на строительстве храма с самого котлована начались трудности – плывуны, плохой грунт. Наш конструктор Михаил Николаевич тем летом, когда копали котлован и заливали фундамент, так и жил на стройке в палатке, чтобы если что, быть рядом.

Потом, когда фундамент встал, года два все шло спокойно. Ну, нас, конечно, вызывали на стройку, когда что-то шло не так. Мне, помнится, даже в недостроенный алтарь пришлось заходить. Вообще-то, женщине это запрещено, но только после освящения. Пока алтарь не освящен, он вроде как и не алтарь.

Потом как-то, уже когда художники расписали Верхний Храм (тот основной объем, в котором сейчас все воскресные службы идут) наш прораб предложил нам с моей приятельницей, которая тоже там работала, подняться на верхнюю галерею и посмотреть роспись вблизи. Я легкомысленно согласилась, но когда мы отправились туда, сразу пожалела. Подниматься на высоту четвертого этажа пришлось не по лестнице, а по металлическим скобам в бетоне, а эти скобы помещались в вертикальном круглом тоннеле внутри колонны. Первым карабкался прораб, потом моя спутница, а я была последней. Я все время боялась, что у меня сорвется нога и я упаду, но еще больше боялась, что на меня упадет моя приятельница, а веса в ней было сто двадцать килограмм. В общем, едва доползли, но впечатление было потрясающее – господь бог смортел сверху вниз совсем рядом, до серафимов, кажется, можно было дотянуться руками, солнце из окошек, свобода, простор – хоть лети!

Теперь, когда мне случается зайти в Храм Христа Спасителя, я обязательно смотрю на роспись на потолке и вспоминаю это ощущение. Обратно мы спускались так же, по тоннелю, но теперь я была сверху, и страха не было вообще.

Еще через год храм надо было сдавать окончательно. Часть уже была открыта, и это была небольшая часть, но туда уже даже привозили реликвии – в частности, мощи святого Пантелеймона, покровителя врачей. Мы с приятельницей там только и работали – то одно согласовать строителям, то другое проверить. Последним сдавался зал церковных соборов, для которого я делала вентиляцию (обыкновенным языком говоря, большой конференц-зал, сейчас в нем идут концерты и утренники для детей). В спешке строительное начальство требовало подписать акт о сдаче таких вещей, которых еще и не существовало в природе. Однажды я приехала с больным зубом, с очередным воспалением надкостницы, и в очередной раз отказалась подписать несуществующее. Прораб Саша принес мне анальгин, а кто-то из наладчиков посоветовал подойти к мощам святого Пантелеймона, он же лечит. Мне было так больно, что я, несмотря на все свое неверие, на все была готова. Но посмотрев на грандиозную очередь больных, выстроившуюся к мощам, я позвонила по телефону в поликлинику и записалась к врачу. В этот же день зуб у меня почти перестал болеть. Я удивилась – неужели Пантелеймон помог, хотя я ближе пятидесяти метров от него не бывала? Но все объяснилось проще – воспаление перешло в новую стадию: болеть стало мало, зато щеку раздуло до безобразия. И не надеясь на помощь высших сил, я отправилась к врачу, где с зубом все благополучно закончилось.

А с храмом закончилось (хотя бы частично) к яблочному Спасу. И зал получился хорош. Очень интересный у него потолок – конструкцию эту проектировала какая-то организация из Челябинска. Там все конструкции очень мощные, потому что пролеты большие, а сверху не здание, а открытое место, где и машины могут проехать. Чтобы эти несущие конструкции прикрыть, сделали так называемые "платки" – бетонные конструкции, напоминающие паруса выпуклостью вниз, в зал. Сначала я видела их серыми, они висели низко над залом, и казалось, что вот-вот его раздавят. Но когда их расписали, получился такой оптический эффект, будто они выгнуты вверх, и потолок уходит в высоту. Хотя на самом деле они всё так же обращены выпуклостью вниз.

Спустя еще год мы с сыном сходили туда на благотворительный концерт (знакомые из эксплуатации предложили билеты). Сели на самом сомнительном с точки зрения вентиляции месте и стали ждать – когда там станет душно. Но душно не было, вентиляция получилась удачно. Этой зимой я повела на концерт в этот зал мужа, мы сидели на хороших местах, и сделали вот эти снимки, но эффект был все тот же, и вентиляция работала от души. Возможно, потому, что даже если не думать о возвышенном, а просто честно работать, все в конечном счете получается.

17. Парк Победы

Для меня он начался со стандартного подрамника метр на метр, висевшего в коридоре этажом выше рядом с дверью комнаты архитекторов.

– Сходите посмотрите, – сказала моя начальница. – Это Парк Победы, скоро мы будем его делать.

На подрамнике был фасад – почти такой, как его видно от метро на Поклонной горе. Здание с куполом на заднем плане – музей, низкая вытянутая дуга на бесчисленных ногах-опорах ближе к зрителю – картинная галерея, впереди – огромная стрела-обелиск, прямо в небо, а у ее подножия – фигура солдата – памятник Победе.

Подрамник появился поздней осенью, месяцем позже архитекторы дали нам планировки, и мы спокойно проработали зиму, весну и лето восемьдесят шестого года. Мне досталась в работу картинная галерея. А осенью восемьдесят шестого года был объявлен конкурс на лучший памятник. Точнее, для специалистов – архитекторов и скульпторов – конкурс был объявлен заранее, чтобы они успели подготовить модели памятника, а осенью должны были выбрать лучший из них. Насколько я помню, было профессиональное жюри, в которое входили скульпторы, представители ГлавАПУ и кто-то от московской и союзной власти. Но параллельно выбрать лучший памятник предлагалось и жителям Москвы.

В Манеже была устроена выставка проектов памятников, авторы и организации, представлявшие проект, были анонимны и имели только номер. При выходе всем посетителям и всем посетителям предлагалось проголосовать на специальном бланке за понравившийся проект.

Мы с мужем и его сестрой тоже туда сходили и проголосовали.

Проекты были самые разные. Была печальная женская фигура – скорбящая о погибших мать, было подобие Родины-Матери в Волгограде, были фигуры солдат – с оружием, с радостными лицами или печальных, склонивших голову перед памятью друзей. Предполагались фигуры ростом в десятиэтажный дом или скульптуры поменьше, но стоящие у подножия высокого обелиска, но в целом направление было одно: на фоне низкого здания – высокий памятник. Это никому не навязывалось, но изначально определялось вытянутой по горизонтали формой самого здания музея и галереи. Те варианты, в которых фигура была ниже здания или такой же высоты, выглядели неубедительно.

Моспроектовский вариант тоже был там, не помню в союзе с каким скульптором, но фигура солдата с поднятым над головой автоматом у основания обелиска выглядела одной из лучших. За этот вариант я и проголосовала, не только потому, что это был моспроектовский проект, но и потому что он лучше всего соответствовал виду здания в целом. Правда, потом в газете я прочла, что по итогам "народного голосования" и обсуждения в жюри был выбран другой проект, похожий на него и тоже мне понравившийся. Насколько повлияли наши голоса на окончательный выбор, я не знаю. Как показало время, даже мнение профессионального жюри ни на что не повлияло.

Ну а потом наступила вторая зима, и я обсчитывала и чертила картинную галерею, она была огромная, и помогала мне только одна сотрудница, моя подруга. Расчеты были все полностью на мне – и кондиционирование, и отопление. В них много было всего интересного и необычного, но интересно это главным образом с точки зрения моей специальности. Из курьезов помню только то, что в поисках одной формулы я добралась даже до английских и американских справочников, которые дал мне наш главный сантехник, а ему их присылали из США. Самое противное было переводить количество тепла из "британских тепловых единиц" (потому что коэффициенты в формуле были даны именно в этой размерности) в килокалории и киловатты. Но и это было сделано.

А потом я сдала этот проект и ушла в декрет, и вернулась к картинной галерее уже в начале девяностых годов, прямо на стройку.

В первый раз, когда я туда приехала (на электричке с Киевского вокзала, потому что метро "Парк победы" было тогда приятной, но очень далекой мечтой), было немного даже жутковато. Простор, ветер и огромное серое здание вдали. Ступени еще не были построены, кругом развезенная грузовиками желто-рыжая грязь.

Постепенно здание обрастало красивой облицовкой, окнами, стеклянным куполом и скульптурами. И вот тут все стало особенно занимательно, потому что памятник Победе был не тем, за который проголосовала я, и не тем, который выбрало жюри и большинство граждан, а тем, который построил Зураб Церетели. Уж как там он действовал, какими усилиями добился этого престижнейшего заказа, представить себе не могу, но факт остался фактом – вместо солдата в плаще и с поднятым над головой автоматом под обелиском утвердился Святой Георгий на коне. А на стройном обелиске, как ворона на шесте, замахала крыльями схематичная богиня Ника с венком в руке.

И мало того, что она там повисла, так вокруг нее прицепились еще и ангелочки с трубами! И самое занимательно – тогда я не могла поверить своим глазам, да и теперь каждый раз, когда вижу этот памятник, мне хочется протереть глаза и потрясти головой, чтобы удостовериться, что не сплю. Святой Георгий, сидя на коне с копьем в руке, но без меча, тыкает копьем в змея, а змей ровно порезан на куски как краковская колбаса! На этом снимке хорошо видны эти цилиндрические колбасные кусочки, и на следующем тоже (это я снимала лет пять назад). и видно, что меча у Георгия нет. Ну как он одним копьем змея так нарезал?!

В то время мы изощрялись в остроумии, издеваясь над колбасным змеем, а теперь я просто недоумеваю – да, у художника свое видение темы, да, он имеет право быть необычным, но быть настолько нелогичным – это как? Но о логике речь тогда не шла. речь шла о большом заказе, и он был действительно большой, даже на крыше галереи, где вообще ничего такого проектом не предусматривалось, появились всадники с трубами, а рядом с ними на краю крыши – бесчисленные ангелочки, напоминающие классических "путти", но трубящие в трубы. Злые языки из числа строителей называли эти фигурки "зурабчиками", что всем определенно нравилось. Теперь этих "зурабчиков" на крыше не видно – то ли переставили, чтобы не видно было, то ли вообще сняли. Всадники, правда, остались. И те скульптуры, что предлагались когда-то на конкурсе, тоже остались. В музее в верхнем зале стоит фигура солдата с поднятым над головой автоматом и с веселым лицом, а в нижнем – печальный солдат, склонивший голову перед памятью погибших. Это обычные памятники, в них нет ничего особенного, но там, где они стоят, они трогают душу. А в картинной галерее – выставки хороших картин художника Нестеренко и других, и кондиционирование работает до сих пор, и отопление, разумеется, тоже. А на улице, на ступеньках – маленький памятник строителей самим себе. Всякое здание – это памятник тем, кто его строил.

18. Если начать с завода Гужона…

Вот с него и начну. Одна моя знакомая, когда видела что-то техническое, запутанное и страшное, так и говорила: "Ну это просто завод Гужона!" А что он такое был – этот самый завод? А то, о чем тем более слышали все московские жители – завод "Серп и Молот". Переименованный после революции, последний металлургический завод в черте города, во времена моего детства и юности он еще работал в полную силу, но – только на металлоломе. В девяностые годы начал хиреть, как и вся наша промышленность, и в отличие от многих предприятий – не выжил. Скорее всего, в этом была закономерность – все-таки не место металлургическому заводу почти в центре столичного города. Теперь на его месте будет какой-то центр развлечений. Проект был конкурсный, международный, выиграла конкурс проектная фирма из Нидерландов, и круг замкнулся потому что начинался завод тоже с европейцев.

Хозяин завода, господин Гужон, был бельгиец (по некоторым данным – француз), но я ведь рассказываю то, что помню, а помню почему-то именно что бельгиец. Инженеры были тоже европейцы, жили недалеко от завода, да к тому же имели дачи в Новогиреево. Когда я первоклассницей переехала в Новогиреево, там еще сохранялись эти дачные домики – деревянные, посеревшие от времени, замысловатые, с остроконечными башенками и множеством узких окошек. Старожилы называли их "немецкими дачами". В одном из таких домиков жила моя подруга, и я как-то была внутри – вид был совершенно дачный, стены тоненькие, непонятно, как жильцы умудрялись сохранить тепло в этом очень европейском и очень дачном строении. Потому эти домики и сносили в первую очередь, и строили на их месте современные, многоэтажные, перекрывавшие старые улицы, мелкой сеточкой покрывающие Новогиреево.

С улицами в Новогирееве моего времени было почти как в Нью-Йорке. Все эти узенькие, но прямые дорожки шли строго параллельно друг другу, именовались проспектами и были с номерами: Первый проспект, Второй проспект… Мы жили на Девятом проспекте, а всего их было одиннадцать. Перпендикулярно шли улицы покрупнее, они уже больше походили на проспекты и назывались революционно-демократически: Федеративный проспект, Свободный проспект. Один старый (уже в те времена старый) краевед рассказывал, что до революции те проспекты, которые побольше, назывались дворянскими титулами: Графский, Княжеский. А те, что поменьше и под номерами, в царское время носили имена женщин императорской фамилии: Аннинский, Мариинский. За пятьдесят лет от мелких проспектов почти ничего не осталось, и номеров уже нет. Первых трех проспектов не было уже даже когда я переехала. Пятый, седьмой, восьмой, девятый и одиннадцатый атрофировались в семидесятые годы. Четвертый, если не ошибаюсь, стал улицей Сталеваров (я не вполне в этом уверена, может быть, это Пятый), Десятый – это улица Мартеновская (тут ошибки быть не может), а как теперь называется Шестой – не знаю, но улица сохранилась.

Вообще металлургических названий в районе было и до сих пор сохранилось несколько – есть еще улица Металлургов. Но не металлом единым живо было Новогиреево. Был еще Кусковский химзавод, в полном смысле отравлявший всем жизнь – году в шестьдесят пятом во время одной из аварий от ядовитых выбросов пожухли все листья на деревьях, да и потом такие запахи иной раз шли по району… Химзавод закрывали постепенно, и окончательно он перестал работать лет пятнадцать назад. На память осталось только название улицы – Полимерная. Конечно, на волне переименований можно было бы вернуть ей и историческое название, но оно еще хуже – Левоокружной проезд.

На полпути от завода Гужона до Новогиреева был еще Электродный завод. Не знаю, как он сейчас, но улица Электродная есть, в мое время старушки называли ее "Электронной". Могла быть и станция метро Электродная, так было в проекте и во время строительства желтой ветки метро. Но когда построили, эту станцию назвали более стандартно – "Шоссе Энтузиастов", тем более, что она и стоит на шоссе.

Многое меняется, названия остаются. Когда-то они казались скучными, потом – ужасно пошлыми и совковыми, а теперь это – память о том, что когда-то было.

19. Сквер для пользы государственной

Сначала это был овраг – довольно глубокий, этажа в полтора высотой. Потом, лет тридцать пять назад, построили Варшавское шоссе и наш дом, и много еще чего. Овраг оказался разделен на несколько частей, в двух из них получились довольно приличные пруды, а в нашей – только сырость и грязь. Весной и осенью в овраге было воды по щиколотку и спускаться туда было рискованно, летом можно было гулять с собаками, а зимой кататься с берегов вниз на санках, что подрастающее поколение и делало.

Потом наступили прекрасные девяностые годы. В овраге неведомо откуда появился старый военный грузовик для перевозки солдат. Каждую неделю с него что-нибудь снимали, в конце концов он превратился в металлический скелет, простоял так лет пять и пропал.

Потом какие-то дельцы развесили по району объявления, что в овраге будут строить отапливаемый гараж на сто мест, и что каждое место обойдется в 5000 долларов, и просьба сдавать скорее… Много ли нашлось наивных обладателей больших денег, не знаю, но дельцы завезли в овраг десятка три бетонных плит, грузовик кирпича и вагончик для сторожа, а потом бесследно исчезли. Сторож охранял овраг (стройкой это никак невозможно было назвать, потому что за все время не появилось ни одного строителя) года два, и тоже исчез. Плиты и кирпич остались. Овраг потихоньку зарастал кустами, как-то раз там даже посадили деревья, и некоторые выжили – получилась грязноватая рощица с элементами строительства.

Но года два назад овраг начали облагораживать – подняли и заасфальтировали дорожку, поставили новые лесенки для спуска, и даже устроили освещение. А в этом году перед Днем Победы смотрю – какая-то арка над лестницей и надпись: "Сквер Родная Гавань." Спустилась – глазам не верю. Наш овраг превратился во вполне приличный сквер.

Скамейки для бабушек, разноцветные корабли для того, чтобы по ним лазили внуки, и копия знаменитого севастопольского памятника затонувшим кораблям – с орлом и венком. А около него табличка, что сквер назван в честь присоединения Крыма. Сначала я подумала, что это зря – политику тащить в место для отдыха бабушек и внуков. А потом думаю – а может, и неплохо, что люди будут всегда иметь перед глазами напоминание о том, что присоединение чего угодно к государству Российскому и выгода государства Российского есть дело хорошее, заслуживающее памятников и добрых слов.

В конце концов, еще две с половиной тысячи лет назад индийский мудрец Каутилья поучал правителей: "Все хорошо, что для пользы государственной." А с тех времен в вопросах пользы государственной ничего не изменилось.

20. Патриотический курьёз

Если начать собирать московские курьёзы, мало не покажется. Граффити, к примеру, в центре попадаются довольно художественные. А иногда – идеологически выдержанные и даже патриотические. Вот что выросло в этом году на стене рядом с метро "Новослободская".

Всё есть – и хоккей, и флаг, и карта Крыма…Картинку эту давно закрасили. Сначала была реклама, потом вообще гладкая зеленая стена. Ну, пусть хоть здесь сохранится.

Часть 3. Где мы были, что мы делали

1. Давным-давно в Коктебеле

Теперь мало кто помнит, каков был Коктебель пятьдесят лет назад. Все там теперь по-другому, и название снова историческое, а тогда это было Планерское. Жили мы в пансионате для автомобилистов – так это тогда называлось. Вокруг было в полном смысле слова чистое поле, только на границе его виднелись невысокие горные гряды. Одна из них, если смотреть с шоссе, имела на торце характерную вертикальную ложбинку, за что получила у местных жителей прозвище «Мадам загорает». Среди низких гряд были две небольших горы. С первого взгляда казалось, что у их подножия рассыпаны круглые серые камни, но потом становилось ясно, что эти "камни" движутся, и что это – пасущиеся овцы.

Сам пансионат лежал на ровном месте, как на тарелке. Для автомобилей были мастерские и гаражи, а для людей – разное жилье. Были большие квадратные палатки, стоявшие рядами вдоль дорожек (отец говорил, что это военные, на десять солдат), были домики в специально посаженных садах, которые называли коттеджами (они на снимках на первом плане). Причем в садах действительно были и черешни, и яблони – совсем дачная жизнь.

Еще был новый пятиэтажный корпус (он стоял в ряду с двумя другими, но те принадлежали соседнему санаторию) и старый деревянный, куда нас и поселили. Корпус был, как я теперь понимаю, весьма старый и резьбой напоминал строение из фильма «Веселые ребята». Около него на фонарных столбах ночевали павлины. Они просыпались на рассвете и вопили дурными голосами. Вообще там было много живности. По газонам бродили павлины, между палаток жили голубые цапли.

Они были домашние – возможно, с подрезанными крыльями, и совершенно не боялись людей, только трогать себя не давали, что мне в семилетнем возрасте казалось жуткой несправедливостью – ну что, жалко им, что ли? А на пансионатской «главной площади» были клетки с другой живностью – обезьяной по имени Яшка,

вороной и белкой в колесе. Директор пансионата любил животных и держал их всех там круглый год. Фамилия его была, если не ошибаюсь, Досталь, отдыхающие острили: «Досталь все достал». Через пару лет его, как говорили, уволили – за какие-то бухгалтерские непорядки. А может, просто позавидовал ему кто-то, донес, уж очень хорошо шли дела в пансионате, даже мы приезжали два года подряд.

Ну и у самого моря, конечно, стояла слава и гордость Коктебеля – Карадаг, к которому мне было строго-настрого запрещено даже приближаться, рядом – заросшая лесом Святая гора и сбоку – голая острая скала Чертов Палец. Набережная была свободная и почти пустая. Были мы там в начале лета, и единственными признаками курортного места были торговцы с бусами из крашеных ракушек, палатка с воздушной кукурузой и другая – с блинчиками. Блинчики пеклись на глазах изумленной публики в специальной машине (как говорили, американской) – длинная лента теста выползала из подающего аппарата, резак нарезал ее квадратами, квадраты сваливались на горячую поверхность и там жарились. В море плавали морские велосипеды, тогда они были крупнее и тяжелее, чем теперь, но мы все же катались.

Однажды было событие – в Планерское пришел «Товарищ», учебный парусный корабль. Уже тогда он был не новый, но выглядел прямо-таки сказочно.

Многое, конечно, на снимки не попало – до сих пор об этом жалею. Если бы я была тогда взрослой, я, конечно, успела бы снять и мелких, сантиметров по пять в диаметре, крабов, которых местные мальчишки ловили и носили с моря в авоське. И птенцов скворца, которые жили под крышей домика-коттеджа (год спустя мы жили именно в домике). И Карадаг в тумане – он выглядел таким таинственным! Но с другой стороны, у меня все еще есть причина вернуться в Коктебель.

2. Вечер в Домском соборе

Был этот вечер в конце восьмидесятых годов в Риге, и это был не просто вечер, а литературное мероприятие – вечер памяти Яна Райниса в честь его 125-летия.

В Риге я с тех пор не была и город почти не помню. Лучше всего запомнила не европейские средневековые улочки и не милые кафе с крошечными пирожными, и даже не рыбный рынок, а незадолго до того открытый новый вантовый мост. Вот это красота – я до сих пор узнаю его на всех видах Риги.

Но, конечно, в Домском соборе не побывать было совершенно невозможно, а тут еще и подвернулись билеты на литературный вечер. Не все эту удачу оценили. Один попутчик из нашей туристической группы, правда, оживился, спросив, а будет ли на вечере сам виновник торжества, перепутав с Раймондом Паулсом. Но когда ему объяснили, что виновнику – 125, и он – автор никак не музыки, а стихов и пьес, попутчик утратил кураж.

Подруга, с которой я вместе приехала, идти на вечер тоже отказалась, но я все же нашла себе компанию. Эта дама из нашей группы была библиотекарем, работала в провинции и внешне характеризовалась одними "не" – немолодая, некрасивая, невысокая, неинтересная. Зато очень любящая литературу и свою библиотеку.

На вечере было много всего. Сначала официальное выступление какого-то чиновника – о значении поэзии Райниса для современных жителей Латвии. Потом, кажется, что-то вроде модного в то время в школах "литературного монтажа" из стихов Райниса.

А потом объявили выступление Вии Артмане. Мы все ее тогда хорошо знали – за несколько лет до того вышел фильм "Театр", Артмане появлялась в "Кинопанораме" и других передачах об искусстве. И вот вышла величавая светловолосая дама, встала на возвышении, которое было устроено вместо сцены – и как нарочно сдвинулась так, что с моего места ее стало совершенно не видно! Я завертелась, попыталась вытянуть шею, заглянуть как-нибудь сбоку… И тут она начала читать! Сначала по-латышски – я не понимала ни слова, но звук голоса был такой, что я забыла о том, что не вижу ее. Не речь, а музыка! И вот удивительно – в фильме, в записи этот голос как-то не казался чем-то особенным. А здесь… Чуть выше, чуть ниже, легкая смена темпа и высоты, гамма благороднейших интонаций – хорошо, что я не видела лица, а слушала только этот замечательный голос в великолепной акустике Домского собора! Она перешла на русский язык, и все повторилось снова – музыка звучного театрального голоса, не изуродованная ни малейшей фальшью. Потом я нашла в книге то, что она читала – монолог Спидолы из пьесы "Огонь и ночь":

 
Нет, Ригу я никому не отдам,
Она для тех, кто трудился в ней сам…
 

Ну, конечно, Вия Артмане была не менее опытной и умной актрисой, чем ее героиня в "Театре". Наверняка знала, где надо встать и как руководить своим голосом, чтобы произвести на слушателя наилучшее впечатление. Но каков был эффект! Потом она читала еще какие-то стихотворения Райниса на русском и на латышском, мы долго хлопали и не отпускали ее…

А потом выступал Евтушенко, читал свои стихи. Он, собственно, был, как теперь говорят, "приглашенной звездой" этого вечера, на него возлагались все надежды. Сначала он прочел что-то непримечательное, похоже, специально к юбилею сочиненное, потом "Идут белые снеги" – хорошо прочитал, будто пропел. А потом был, как мне показалось, отрывок из поэмы – о внешне непримечательной, немолодой и неинтересной, но очень хорошей и доброй героине, которую другие персонажи поэмы (и сам автор вместе с ними) называли "теть Марусь". Стихи были трогательные, умные, каждому становилось ясно, что под видом неинтересным, некрасивым и будничным может скрываться прекраснейшая душа, в высшей мере заслуживающая любви и уважения.

Ну а после всего Евтушенко давал автографы, его со всех сторон окружили люди, он со всеми разговаривал, улыбался, а особенно красивым молодым девушкам писал что-то в стихах. Я автографов никогда не просила принципиально – если известный человек захочет что-то мне написать или случайно мне в руки попадет написанная знаменитой рукой записка, тогда другое дело. А вот моя попутчица-библиотекарша взялась за дело решительно. "Возьму автограф хоть на билете! В библиотеке положу на видном месте, пусть все смотрят!" – и она рванулась в бой. Ввинтилась в толпу, нырнула, протиснулась – и вот она уже у самого локтя Евтушенко (он высокий, а она совсем невелика). И застряла. И так, и эдак подсовывает ему свой билет, даже ручку вытащила, а он никак ее не замечает! Она и окликает, и говорит что-то (мне издали плохо было слышно, что именно), а он ни в какую! Ну, в общем-то было неудивительно, как раз в этот момент его осаждали с другой стороны столь прекрасные светловолосые валькирии, что отвлечься от них ни один мужчина не смог бы. Ну что делать – я решила помочь, нырнула пару раз под чьи-то локти, продвинулась – и вот уже я за спиной моей попутчицы. А она совсем уже вошла в раж, окликает его, чуть не в ухо кричит: "Евгений Александрович, Евгений Александрович, подпишите мне, пожалуйста, мне для библиотеки надо!". Но, видно, совсем ему не хотелось отвлекаться от прекрасных рижских валькирий, он повернулся к библиотекарше и проворчал: "Да успокойтесь вы!". Она отодвинулась, ее тут же оттеснили, и меня тоже. Придя в себя, она снова бросилась на штурм, и минут через пять вернулась с победой – с кривой подписью синей шариковой ручкой поперек глянцевого билета.

Моя попутчица радовалась, а мне было как-то досадно. Понятно, конечно, что с милыми девушками поэту приятнее общаться, чем с немолодой и надоедливой особой, да и терпение у него не бесконечно. Но ведь это же о такой немолодой, некрасивой и незаметной "теть Марусь" он написал стихи, ведь именно к таким несовершенным людям вызвал сочувствие своими словами! А вот встретив "теть Марусь" лицом к лицу, он не узнал ее. Или узнал, но не захотел с ней связываться. Сочувствовать "теть Марусь" на расстоянии было легче. Как написал Кайсын Кулиев, "легко любить все человечество – соседа полюбить сумей".

3. Путешествие с приключением

Год был две тысячи второй, после чудес перестройки и дефолта мы только начали входить во вкус новой жизни. На работе не было ни работы, ни зарплаты, зато можно было наловить халтуры, частных заказов. Так вот я заработала на поездку в Прагу. Поехали с сыном, муж объявил, что в Праге был, она ему не нравится, и он лучше останется дома с собакой. До сих пор я уверена, что в основе этого "не нравится" был "режим экономии", но уговорить тогда его так и не удалось. Поехали, конечно, именно в том самом "режиме экономии", путевку взяли такую, чтобы не лететь самолетом, а ехать поездом.

На вокзале получили от сопровождающей в последний момент билеты и документы, сели в купе. Для начала оказалось, что купейные вагоны в поезде не российские, на четыре места в каждом купе, по два с каждой стороны, а европейские (кажется, делались такие в ГДР). В купе было по три места, причем все три с одной стороны, на противоположной стороне был, кажется, столик и одно откидное место, чтобы за столиком сидеть. Три лежачих места были удивительно неудобны для дневной поездки – если они были разложены, сидеть нельзя было ни на одном, только лежать или наклонять голову куда-нибудь на сторону, слишком низко. Ну, понятно, в нецивилизованной Росссии люди сутками живут в поезде, и сидят, и лежат, а в местах цивилизованных – либо едут несколько часов, либо летают.

К этому неудобству еще добавилось то, что мы с сыном попали в разные купе, я в одном на нижней полке, он – в соседнем, на третьей, самой верхней. Ну, думаю, человек он уже взрослый, пятнадцать лет, сам разберется, как ехать и что в дороге делать. Единственное, что я определенно от него потребовала – чтобы документы и деньги разложил по карманам жилетки, и не снимал ее вообще, да еще – чтобы не устраивал в купе беспорядок, и заложил свою дорожную сумку в верхнее отделение, над коридором, и мою тоже. Внизу я оставила только хозяйственную сумку с припасами в дорогу – булками и "Дошираком", – а сумочку с документами засунула под подушку. Мои соседи – молодая пара интеллигентного вида – тоже заложили вещи наверх, а соседи сына – пара совсем молодая, едущая в свадебное путешествие, наоборот, все оставили внизу. "Ну что вы, зачем убирать, – сказала новобрачная, – я всю жизнь с родителями переезжаю, у меня папа военный, я знаю, как надо, чтобы удобно было." Ну ладно, дело хозяйское, думаю.

Отстояли в Бресте четыре часа, переставили нас на другие колеса, и вот мы уже в Европе. Вообще-то разницы никакой мы не ощутили – все те же деревья, увешанные омелой, вдоль дороги, те же тыквенные грядки в полосе отчуждения, да и деревни в Польше немногим тогда отличались от белорусских. Таможенники в черных мундирах все как один хорошо говорили на русском и предупреждали (хотя мы и так знали), что выходить на станциях нам нельзя. До сих пор не знаю, всегда ли так делается, или они боялись, что мы, голодные и грязные, побежим милостыньку просить на польских и чешских вокзалах? Ну, мы особенно не обижались. Последних таможенников проводили уже в двенадцать ночи, проводник – невысокий худой молодой человек лет тридцати – сказал, что в Праге будем в семь утра по местному времени, мы перевели часы и легли спать. Перед сном еще немного поспорили – запирать ли дверь купе. В общем-то, незачем, ну кто нам что сделает, если дверь будет открыта – это же не Россия, а тихая, спокойная, добропорядочная Европа. Вроде даже и неловко свою необразованность и трусость проявлять. Но в конце концов решили все-таки запереть – просто чтобы никто не ошибся дверью.

Проснулась я часа в два ночи. Поезд стоял, мои соседи тихо сопели на своих полках, в окно был виден темный вокзал с крупной светящейся надписью: OSTRAVA. Название города знакомое – вроде бы, Острава – это Моравия. Кажется, должны быть горы, но ни одной горы видно не было. И вообще ничего не было толком видно, только пустой перрон. Двадцать минут прошло, полчаса, почти уже час. Сколько же поезд должен стоять в Остраве? По расписанию получалось минут двадцать, не больше. Стало быть, мы опаздываем. А если поезд опоздает в Прагу, будет ли тамошний сопровождающий с машиной нас ждать? Сотовые телефоны тогда еще не у всех были. А если не будет, как объяснить таксисту, куда ехать? Ну, адрес гостиницы у меня есть, можно будет показать бумажку. А если он нас, оккупантов, не захочет везти? Как купить карту города, чтобы добраться? А где сумка с документами? Ага, вот она, я на ней лежу… Пока я размышляла на все эти беспокойные темы, спать вообще расхотелось, зато поезд, наконец, тронулся.

Не успела я внушить себе, что в любом случае от меня ничего не зависит, и заснуть, как в замке двери зашевелился ключ, и дверь открылась. Интересно, думаю, как это закрытую изнутри дверь открыли? Впрочем, у проводников всегда есть такой специальный ключ, который открывает все купе. Но вошел вовсе не проводник, а рослый, крупный человек в черной куртке на поясе. Это еще кто? Снова таможенник? Вроде куртка похожа. Но почему он не зажигает свет, а садится на корточки и начинает возиться руками в моей хозяйственной сумке? Лапша сушеная шуршит, человек ворчит что-то… Да что это за безобразие, они что, думают, что если мы из тоталитарной России, так в наших вещах можно рыться без спросу? "Вы что тут делаете? – спрашиваю. Он бурчит что-то, языка не понимаю, но интонация ругательная. "Вы кто такой?" Он опять рычит что-то, я от возмущения во весь голос ору: "Выйдите отсюда и оставьте вещи!". Мои соседи проснулись. "Что случилось, кто это?" Он вскакивает на ноги, открывает дверь, а в коридоре светло и стоят еще трое таких же здоровенных субъектов в черных кожаных куртках. "Ага, думаю, это точно не таможенники, у тех куртки саржевые." Но если не таможенники, то кто? А из-за их спин высовывается проводник и говорит: "Это ничего, ничего, вы сидите тихо, они сейчас уйдут…" Задвигают дверь, снова становится темно, и тут до меня доходит – это грабители, самые настоящие, а проводник сам отдал им служебный ключ! И они намерены тут всех обобрать! Но ведь сын-то в соседнем купе, ему пятнадцать, и он насмотрелся приключенческих фильмов, как бы в драку не полез! Ведь любой из этих громил его одной левой убьет! Надо предупредить!

Открываю дверь, грабитель кричит и с грохотом задвигает снова. Мой сосед сверху шепчет: "Вы куда, они же грабители! Заприте дверь!" Я уже в злости, рычу на него: "Запритесь, когда я выйду! А я к сыну!". Его жена укоризненно сверху: "Ну что ты, в самом деле…" Снова открываю дверь, выскакиваю в коридор, грабитель на меня опять что-то рычит, я только отмахиваюсь – некогда разговаривать! Сосед захлопывает за мной дверь, а в соседнем купе дверь уже открыта. Внизу сидит один из грабителей в черной куртке и роется в вещах молодоженов, а мой потомок выглядывает сверху. "Мам, это что тут?" Я ору: "Запритесь и не открывайте никому!". Субъект в черном вылетает из купе и бежит в конец вагона.

А там еще один его приятель схватился с пассажиром из первого купе – тот только что проснулся, в одних красно-черных полосатых трусах, и кричит: "Ты, подлец, деньги бери, а документы отдай! Отдай, говорю, документы! " Вижу, они друг у друга сумочку дамскую дергают, вырвать из рук пытаются. Наконец, грабитель сунул руку внутрь, вытащил сотовый и кошелек, отпустил сумку – и бегом в тамбур. А там их уже трое, и все ростом под метр девяносто. Парень в полосатых трусах прыгнул в свое купе и с грохотом задвинул дверь.

А в довершение всего из последнего купе высунулась аккуратнейшая, хотя и полусонная, дамочка в халате и с сумочкой в руке, и спросила на весь вагон: " Ой, это уже Прага? Мы приехали?" Никто ей не ответил, потому что грабители убрались в другой тамбур, хлопнув в очередной раз дверью, а проводник исчез.

Тут уже мне стало страшно, я подергала свою дверь – оказалась не заперта, сосед все-таки не стал особо паниковать. Кинулась под подушку, сумка на месте, документы целы, все в порядке. Заперла дверь и сразу же заснула.

Наутро предатель-проводник не показывался, все сами проснулись часов в шесть, и тут же началось обсуждение. Как грабили, у кого что пропало, и можно ли на вокзале в Праге написать заявление на грабителей из Остравы. Отдельно обсуждалось, кому жаловаться на проводника, который явно был с грабителями в доле, но пришли к выводу, что доказать его вину будет трудно. Выяснилось, что всерьез ограбили только молодоженов, которые хоть и знали, как надо ездить, но умудрились в одну и ту же сумку с вещами положить видеокамеру и все деньги, да еще выставили ее на проходе. Грабитель успел их обобрать как раз перед тем, как я всунулась и крикнула: " Запритесь!". В моей сумке была только лапша, а жена парня в красных трусах (это ее сумочку он отнял у грабителя) пострадала только на двести долларов и сотовый телефон. В остальные купе грабители не полезли, слишком много получилось шума, могло быть и сопротивление, а даже самый тупой грабитель понимает, что обчищенные сумки – это одно, а членовредительство – это уже другое. В нашем случае, как, должно быть, и во всех других, у них и был расчет на относительно небольшой убыток. Как мы ни были злы, но увидев, что поезд прибыл в Прагу вовремя (как это удалось машинистам, не знаю), сопровождающий с машиной нас уже ждет, а погода прекрасная, тратить драгоценное время отдыха на заявление мы не стали.

На обратном пути мы ехали в другом вагоне, пожилая проводница в открытую предупредила, что могут грабить, и посоветовала изнутри не только запираться, а еще закладывать дверную ручку чем-нибудь. В нашем купе заложили отвинченной от лесенки металлической планкой, а в соседнем – пляжной туфлей на толстой резиновой подошве. Впрочем, грабителей больше мы не встречали нигде – ни в Европе, ни в России. Такое не часто бывает. Но и сказочных мест, где все идеально, спокойно и добропорядочно, тоже на свете немного.

4. Потоп в Праге

Приключения у нас были не только по дороге в Прагу. Начались они еще в Москве. За путевки заплатили, страховками обзавелись, вещи собрали… и тут в Праге начался потоп. И время не так чтобы особенно подходящее для проливных дождей – конец июля, но дожди начались в верховьях Влтавы. И если выше Праги по течению еще вода куда-то спокойно растекалась, то в самом городе, среди каменных берегов (это не набережные там каменные, там само русло реки – из камня), вода быстро поднялась. По телевидению все выглядело скверно, а комментарии в исполнении талантливых журналистов звучали просто ужасно. Показывали дома, залитые водой до третьего этажа, и старушек – жительниц этих домов, которые не желали эвакуироваться. Бабушки, похожие на наших арбатских старушек, говорили, что всю жизнь там прожили, и никогда их не заливало. Впрочем, тут же журналисты добавляли, что и такого наводнения двести лет не было. Показывали ушедшие под воду набережные, Староместскую площадь, по которой бродили туристы по колено в воде, блестящие от дождя (дождь шел к этому времени уже и в самой Праге) улицы, рассказывали о затопленном пивном заводе в низовьях Влтавы… По всему выходило, что город уже под водой, без малого – всемирный потоп!

Я несколько испугалась: в кои-то веки собраться за границу и оказаться в зоне стихийного бедствия – это уже не шутки! Пошла в турбюро, где покупала путевку, поделилась сомнениями с менеджером, а он тут же воодушевился: деньги вернуть нельзя, страховка тоже уже оплачена, но ехать, несомненно, рискованно, да-да, весьма рискованно! Он так воодушевленно говорил, что я поняла – ему мой отказ очень выгоден, он надеется еще раз продать наши путевки! И я решила ехать.

Ехали мы на поезде, и уже на вокзале услышали, что вода в Праге начала спадать, а когда приехали наутро через две ночи, просто рты раскрыли. В Праге отличная погода, двадцать пять градусов, никакого дождя, и главное – никаких следов наводнения ни в районе вокзала, ни возле гостиницы. Но где же наводнение, где всемирный потоп? Отправляемся на экскурсию, доходим до Староместской площади и видим – точнее, носами чуем – первые следы потопа. По всей площади веет запахом тины, гнилых водорослей и еще какой-то речной гадости, а около маленького кафе стоит пожарная машина и откачивает в водосток воду из подвала. От этой воды и пахнет. Идем ближе к Влтаве – вода в реке коричневого цвета, бурлит, тащит за собой какие-то обрывки и обломки. Там же и дома, залитые до третьего этажа – оказывается, они стояли не на берегу, где испокон веков город строился, а внизу, на набережной, и залить их должно было неизбежно. Строились они где-то в конце девятнадцатого века, тогда выгоды ради застройщики на многое шли. С этих же нижних набережных в наше уже время были построены автомобильные тоннели ниже уровня воды. Я не поняла, для чего это было сделано – то ли чтобы разгрузить набережную, то ли, чтобы выхлопными газами не отравлять жителей тех самых домов – но решение получилось неудачное. Тоннели были залиты рекой в первую очередь, как только вода поднялась выше парапетов. При нас она спала настолько, что парапеты были видны, и видно было, как в тоннеле закручивается водоворотами вода.

Вот на снимке виден справа в виде дуги парапет, отделяющий реку от тоннеля, а слева подальше – спуск в тоннель с боковой улицы.

Обнаружилось в Праге и еще одно неудачное инженерное решение, а именно – общественные туалеты в метро. То того я всегда удивлялась – почему на станциях метро в Москве, хотя бы на некоторых, нет общественных туалетов? В Праге они были. И когда центральные станции метро так же, как подвалы в центре города, были залиты водой, из берегов вышла еще и канализация этих туалетов. Запах, зараза, сырость! Часть станций закрыли вообще, часть работали только в одну сторону. Вместо метро пустили дополнительные автобусы и трамваи. Весь транспорт в Праге на неделю сделали бесплатным, при нас за неделю центральные станции так и не открыли, но честно говоря, запах там стоял такой, что я бы туда и не пошла.

А вот Карлов мост выстоял. Хотя историки тогда писали, что за все время существования Карлова моста вода переливалась через него только дважды, но вот в 2002 году перелилась так, что на исторически ценный мост никого не пускали, пока экспертиза не установила, что он цел и годен к эксплуатации. А этот мост относительно новый, по нему спокойно ходили и трамваи, и люди. Но по опорам видно, насколько выше обычного вода – метра на два-два с половиной точно, и это уже на третий день падения уровня.

Где-то недалеко от этого моста мы уже на следующий день обнаружили колоритную сцену. Из подвала школы, откуда уже была откачана вода, лопатами вытаскивали и грузили в кузов грузовика размокший школьный архив – классные журналы, тетради с контрольными и прочее… может, и правильно, ведь сколько всякой ненужной бумаги люди хранят!

А вот репортажи усердных журналистов с тех пор воспринимаю скептически – все сказанное делю на два.

5. Карловарское угощение

Во времена моего дошкольного детства моя мама лечила печень карловарской солью. Ездила за ней в какую-то особую аптеку и привозила штук по пять стеклянных баночек с жестяными закручивающимися крышками. В баночках были белые кристаллы, на боках – наклейки: "Натуральная карловарская соль", а на крышках был выбит рисунок – бьющий фонтан. Мне всегда хотелось попробовать эту соль, но мама говорила, что она очень противная, и здоровым людям ее пить нельзя. Но мне все равно хотелось попробовать ту самую воду из фонтана.

Спустя сорок лет я все-таки попала в Карловы Вары вместе с сыном. Ездили мы с туристской группой, сопровождающая сразу объяснила: "Приготовьте кружки! Сейчас будем пробовать воду из знаменитых карловарских источников. Всего их двенадцать, чем дальше, тем вода более концентрированная и более целебная. Пейте понемногу, чтобы все попробовать. Вода бесплатная, туалет – шесть крон."

Мы начали пить, и я тут же вспомнила маму. Да, здоровым людям это пить явно не следовало. Первые три источника давали воду тепловатую, и только слегка отдающую солью. Чем дальше, тем становилось противнее. Сын сдался на четвертом источнике – в пятнадцать лет любопытства у него было достаточно, однако терпения куда меньше. Мое любопытство оказалось сильнее – я дошла до пятого источника и, пропустив следующие, отправилась к самому последнему. Это оказался тот самый источник, о котором я когда-то мечтала, знакомый фонтан с жестяной крышечки. Он бил посередине огромного бассейна в высоком стеклянном павильоне, и был такой горячий, что невозможно было притронуться к стенке кружки, в которую я набрала из него воду. Но когда вода слегка остыла, я наконец-то попробовала воду из фонтана. Господи, какая же она была противная! Горькая, отдающая сероводородом! Проглотить было невозможно, плюнуть некуда и стыдно, а в кружке оставалось еще глотков на десять! Я выбежала с кружкой наружу и с облегчением выплюнула воду в урну, а остаток из кружки выплеснула на газон. Посмотрела, не завяла ли на том месте трава (вроде не завяла), и пошла искать сына.

Сын времени на несъедобную воду не терял – он нашел лоток, с которого торговали вафлями. Знаменитые карловарские вафли, известные также как "лазенские вафли", вознаградили нас за все муки. Круглые плоские диски размером с закусочную тарелку очаровательно хрустели на зубах и таяли во рту, в меру сладкие, слегка с кислинкой – просто чудо! Никакой начинки в этих вафлях не бывает, они сами по себе хороши. Не теряя времени, мы съели пол-коробки этих вафель, а потом купили еще четыре восьмигранные коробки – в подарок родственникам и знакомым.

Потом наша сопровождающая поводила нас по городку, еще мы съездили на фуникулере на вершину горы, а потом, совершенно голодные, вернулись вниз. Недалеко от стоянки туристических автобусов было маленькое кафе, в котором еду продавали на вес. Мы решили, что если уж мы сегодня попробовали карловарскую воду и карловарские вафли, то и в кафе надо съесть что-нибудь особенно карловарское. Мы старательно прочитали все этикетки в витрине (на чешском читать несложно, почти понятно) и нашли нечто под названием "карловарский салат". Взяли себе по целой тарелке – и он не обманул наших ожиданий. И не только в том было дело, что мы были голодные – это вообще очень хорошая вещь. Когда мы вернулись в Москву, я воспроизвела это кушанье в домашних условиях, и оно имело успех у гостей. Правда, к здоровому питанию карловарский салат не имеет отношения, но готовится просто и получается вкусно.

А готовится он так.

Берется триста грамм ветчины, режется тонкими полосочками. К ним три луковицы – их надо порезать и прежде чем класть в салат, залить на пять минут кипятком, а потом слить воду, чтобы ушла горечь. Еще к этому – половину стандартной банки горошка, три средних маринованных огурца и три ложки легкого майонеза. Всё, можно есть!

Совсем как в Карловых Варах.

6. Праздники

Когда-то, как говорят, во времена языческие, Первое мая было праздником первой борозды. Эту самую борозду торжественно пропахивали, приветствовали песнями и заклинаниями, а потом весело праздновали до следующего дня, когда начиналась настоящая работа. Так было на нашей земле. В Европе, конечно, первая борозда была раньше, но на первые майские дни все равно приходилось что-то торжественное и сельскохозяйственное.

Потом его праздновали как «красную пасху», день солидарности, труда и чего-то еще, слегка морщась от официоза, но все же праздновали.

Потом прокляли, как мерзкий пережиток совкового прошлого. И с тех пор до двухтысячных, а точнее, до две тысячи шестого года мне, как и большинству российских жителей, стыдно было даже упоминать об этом дне, как о чем-то, кроме начала дачного сезона.

Но вот в том самом две тысячи шестом году я попала на майские праздники в Германию. И вот каково же было мое и моих попутчиков удивление, когда выяснилось, что первого мая предприятия в Германии не работают, что жители празднуют, развлекаются и пьют, как какие-то совки! И называется это по-совковому – День труда! Впрочем, особых затруднений нам, гостям, от этого не было – несмотря на праздник, магазины и разные кафешки были открыты, и жизнь била ключом. Ну, поскольку немцы славятся трудолюбием, а День все-таки труда, я с этим быстро свыклась.

Однако тремя годами позже во Франции мы с мужем увидели европейское Первое мая во всей красе. В Париже, казалось, все выбежали на улицу гулять и развлекаться – и туристы, которым сам бог велел, и местные жители, и трудяги-мигранты, которых в Париже великое множество. На Монмартре все было украшено разноцветными флагами и гирляндами, на площадке под церковью Святого Сердца невозможно было протолкнуться.

Публика расселась на лестнице и смотрела на Париж сверху и на уличных артистов, которые выступали на площадке внизу.

Музыка, шум, толчея – даже в Москве такого не увидишь!

Праздник был во Франции и первого, и второго, причем не работали не только предприятия. Когда в один из этих дней мы попали в монастырь Мон-Сен-Мишель, оказалось, что даже в прекрасную музейную церковь Святого Михаила мы не войдем, потому что музейные сотрудники тоже решили праздновать и устроили себе выходной. Так что церковь в монастыре мы смотрели снаружи.

Но не везде праздники мы видели в таком шумном варианте.

Однажды мы попали в праздничный день в Стокгольм. Точнее, это был праздничный день после праздничной ночи Летнего Солнцестояния. На широтах Стокгольма это классическая июньская белая ночь, и в эту ночь народ в Швеции оказывает уважение старым обычаям. Все с вечера выезжают компаниями за город – просто на природу с палатками или на дачу, разжигают костры, устраивают угощение, прыгают через огонь, пьют и поют народные песни. А наутро город Стокгольм может сравниться только с Москвой после встречи Нового года.

Тишина, пустота, ни магазины не работают, ни кафе. Музеи открыты, но в них только туристы да зевающие после праздничной ночи смотрительницы, почти не отличающиеся от московских. Выходит народ на улицы только после обеда, да и то в основном молодые родители с малышами и те, у кого неотложные дела. Вот такие праздники…

7. Химеры в Шартре.

А вот и еще про Францию. На всех готических соборах есть химеры. Странных чудовищ изображали мастера для отпугивания от храма нечистой силы и при этом давали полную волю фантазии. Чего только нет у химер – и драконовые крылья, и жуткие зубы, и разинутые пасти, и козлиные бороды, и рога – чем страшнее и заметнее на карнизе здания, тем лучше.

Но вот в Шартре, на знаменитом соборе, я видела совсем других химер. Все у них не как положено. И не на карнизе они сидят, и не на крыше, и не на башне, а наоборот – в темноватых углублениях в основании одной из колонн, стоящих по фасаду. Только одной, с южной стороны.

Выглядывают, высовывая головки, как будто мелкие зверюшки из своих нор. И размером они совсем невелики, сантиметров двадцать каждая голова.

А если приглядеться к мордочкам, то у них они наивные, безобидные, будто это детеныши химер.

Некоторые, правда, словно уже учатся кого-то отгонять, но у них не очень-то получается.

И похожи они не на драконов, а на каких-то ящериц или черепашек.

Я спросила, что это такое, у нашего экскурсовода, но он впервые сам их заметил.

Пыталась потом искать в интернете – ничего. Наверняка, французские историки их давно увидели и описали, но должно быть, это не переведено.

А ведь как интересно! Сколько вопросов! Почему эти мелкие химерики только на одной колонне? Почему именно на этой? Почему, наконец, они такие несовершеннолетние?

8. Молодым проектировщикам поучение.

Кто платит, тот и заказывает музыку – все это знают, все с этим согласны. Заказчик приходит к проектировщику, обещает деньги и заказывает проект – дома, лодки, моста или телебашни, все равно. И за свои деньги он хочет иметь то, что обычно делают, потом то, чего обычно не делают, после этого то, чт о не соответствует строительным нормам и государственным законам, а может еще захотеть того, чего вообще сделать физически невозможно – скажем, дом, стоящий фундаментом кверху или телебашню высотой в четыре километра. При этом заказчик отметает все возражения проектировщика – ты что, работать не хочешь? Я же тебе деньги плачу за то, чтобы ты делал, что я хочу! И задание тебе пишу, и отвечаю за это!

И вроде бы он прав, он отвечает за задание. Однако проектировщик всегда отвечает за результат – за развалившийся дом, упавший мост и нереальный проект телебашни. И когда очередной заказчик пытается в очередной раз заставить меня делать то, что не соответствует нормам, законам, расчету или моему здравому смыслу, я вспоминаю вот этот корабль, который видела в музее в Стокгольме.

Стоит он, такой большой, красивый, резной и золоченый, в полутемном помещении, с особенным кондиционированием, где туристам не разрешается даже фотографировать его со вспышкой, а уж руками трогать – об этом даже подумать нельзя. Этот снимок – только скан с открытки, для открыток корабль профессионально, с осветительной аппаратурой, снимали только один раз, чтобы это не пошло ему во вред. А все потому, что корабль этот пролежал триста лет под водой, и теперь, если пересохнет на солнце или получит повреждение, спокойно может рассыпаться на куски. А ведь это военный корабль, предназначенный палить из пушек, маневрировать и, между прочим, безопасно возить королей и адмиралов, поскольку строился он как флагман флота Швеции и носил имя основателя тогдашней королевской династии – "Васа".

Один шведских королей, потомков этого почтенного господина, поручил строительство флагманского корабля умному и опытному строителю, который, как все его коллеги в то время, и делал проект, и строил. Старый строитель был упорным человеком и строил корабль так, как подсказывали ему опыт, расчеты и здравый смысл. Советам посторонних не следовал, и почти уже достроил "Васу", но годы и болезни сделали свое дело – он умер, не успев довести строительство до конца. Старого строителя сменил его ученик, гордившийся неожиданным своим повышением и боявшийся потерять почетное место королевского кораблестроителя. А потому, когда король пожелал, чтобы на почти готовый корабль надстроили еще одну палубу, у нового строителя не хватило духу возражать такому могущественному заказчику. Единственное, что он смог сделать – распорядился, чтобы корабль строили несколько более широким, для устойчивости. Но нижняя, подводная часть "Васы" уже была построена узкой, поэтому широким стал только верх, и от этого все стало еще хуже.

Пришел торжественный день, когда в присутствии его величества, всего двора, экипажей других кораблей и городских жителей "Васа" был спущен на воду. Экипаж поднял паруса, "Васа" вышел на середину залива и развернулся. Он проплыл меньше километра, когда неожиданно подул сильный ветер – корабль на виду у всей собравшейся публики накренился, зачерпнул воду бортом и мгновенно перевернулся.

Из экипажа спаслась едва ли треть, все произошло слишком быстро.

Началось разбирательство, строителя обвиняли во всем, ему грозила, как минимум, тюрьма, но к счастью, нашлось много свидетелей тому, что сам король отдал приказ надстроить корабль. Не привлекать же к ответственности самого короля? Так никого и не наказали.

Но далеко не всем проектировщикам так везет. А потому никогда не поддавайтесь давлению, и проектируйте, и стройте так, как надо по расчету, по закону, и по вашему здравому смыслу.

9. Каждому городу – своя крышка!

Началось это в Праге в 2002 году. Мы с сыном – впервые за границей, все ново, все не такое, как в Москве. И город особенный, и тротуары, и даже канализационная крышка на тротуаре. Фотографировали все подряд, и крышку тоже. Красивая крышка – с пражскими крышами и отчетливой надписью, не допускающей сомнений: "Пражская канализация".

Здание, чья крыша изображена на крышке, мы тоже видели – вот оно. Часть дворца в Граде, внутри – высокий рыцарский зал, в который можно было въехать на коне и где в старину во время плохой погоды устраивались рыцарские турниры.

Вот так с тех пор и пошло – в какой город ни попаду, обязательно смотрю под ноги и фотографирую среди всего прочего и крышки. Чего только на них нет! Вот, скажем, когда я попала в бельгийский Брюгге – город богатый, старинный, купеческий – там и крышки оказались соответствующие, с коронами и вензелями (Бельгия, как ни крути, королевство, а водопровод и канализация – дело государево).

Какова крышка – таков и город, а может, и наоборот…

Старый Брюгге весь во власти туризма, будто заснул в старые времена, а вся современная жизнь ушла из него к морскому берегу в Зее-Брюгге, то есть Брюгге-Приморский. А вот другой старинный бельгийский город, Гент, живет новой жизнью на старом месте, но крышки есть очень даже оригинальные.

В практичном немецком Мюнхене все рационально и аккуратно, даже стройка.

И канализационные крышки. Такие же и в большинстве немецких городов.

Ченстохова – место, где молятся все, даже мы, безбожники и даже папа римский.

В городе французских пиратов Сен-Мало крышки роскошны, как и природа.

В Берлине тоже есть на что посмотреть. Любимая телебашня города в тот год была расписана признаниями в любви к городу (их писали профессиональные художники, любителей граффити к этому процессу не подпустили). И она же, телебашня, увековечена на крышке городской канализации.

В две тысячи четырнадцатом году я попала на знаменитое озеро Лаго Маджоре в Италии. На озере множество островов, они все в старину (да большей частью и теперь) принадлежали княжескому семейству Борромео. Русские путешественники называли их Борромейскими островами. На самом большом острове – княжеский дом, княжеский сад, и живут там княжеские потомки, хотя и туристов пускают.

Канализация там поистине княжеская.

Это дальние страны. Но и в России есть крышки не хуже.

Вот в Петербурге, на площади перед Исаакиевским собором тоже есть на что посмотреть.

Правда, крышка прикрывает прокладки телефонной сети, а не канализации, но все же!

Вот пока и все. Закончились у меня крышки, пора ехать за новыми!

10. Чудо-объявления

Объявления бывают… Ну, в общем, разные бывают.

Во французском городе Фужере (том самом, откуда фужеры-посуда) на стене ресторанчика прямо у входа рядом с зеркалом – вот такая композиция. Без слов ясно – здесь едят.

В немецком Любеке – целый дорожный знак для собак и их хозяев, в надежде, что либо те, либо другие поймут без слов.

Со словами еще лучше. В Симферополе на железнодорожном вокзале в туалете над умывальниками несколько лет назад можно было увидеть вот эту надпись.

Я сначала подумала, что неправильно перевела с украинского. Когда приехала, проверила по словарям – все правильно. "Овощи, фрукты и ноги (обутые) не мыть!"

Славный город Выборг за долгую свою жизнь был и шведским, и финским, и русским. В краеведческом музее под стеклом – объявление из тех времен, когда он был одновременно и тем, и другим, и третьим, а людей надо было предупреждать о том, о чем теперь не предупреждают (предполагается, что сейчас мы и сами это знаем).

Не менее славным городом Владимиром когда-то правил князь Всеволод Большое Гнездо. Правил благополучно, в числе прочего благополучия – имел двенадцать детей и построил красивейший Дмитриевский собор. Поэтому во Владимире с недавних пор принято во время свадьбы прикоснуться молодым к дверям Дмитриевского собора – чтоб детей было много. Прикасаются, должно быть, с энтузиазмом. Поэтому появилось вот такое объявление.

Но в целом вид двери не пострадал.

11. Скамейка имени…

Ни в Европе, ни в России, нигде больше, кроме как в славном городе Эдинбурге, я не видела таких скамеек. И даже в художественной литературе нигде их нет, хотя бы в качестве достоверной детали жизни города.

В центре Эдинбурга множество скамеек, все одинаковые, деревянные, покрашенные одинаковой рыжей пропиткой. Стоят на бульваре, на холме пониже старинного королевского замка, вдоль дорожек вокруг холма. И почти у всех на спинках, с той стороны, где садятся, – желтоватые латунные таблички. Первую я заметила на холме около замка. Села, стала разбирать английскую надпись – "Госпожа Мэри Смитсон на этом месте любила сидеть и мечтать." И год – лет пятнадцать назад. Сразу представилась мне пожилая госпожа с палочкой, приходящая на замковый холм и сидящая на скамейке, мечтательно глядя с высоты на город. Я тоже посидела и посмотрела, оказалось, от замка прекрасный вид!

Спустилась с холма в сквер, смотрю – еще несколько скамеек, все с табличками, в основном имена. На одной, правда, надпись позамысловатее – "В память о профессоре Годвине поставлена учениками". В Эдинбурге есть старинный и знаменитый университет, вот о нем-то все знают, стало быть, профессор Годвин там и преподавал до самой смерти.

Тут до меня стало доходить – если скамейки и таблички все одинаковые, значит, их ставит все-таки город, а вот тексты табличек и финансирование содержания этих скамеек – это как раз от жителей города. Хорошо у них получилось, вроде и не памятник мрачный и скучный (хотя в Эдинбурге и памятников видимо-невидимо), и в печальное место, на кладбище, не надо идти, а память всегда рядом.

А на следующий день на бульваре, что вдоль улицы Принцессы (какой именно, в названии улицы не сказано, должно быть, жители города и так знают, какой), обнаружилась скамейка с самой лучшей надписью: "Анна Хендерсон, храбрая леди". В честь храброй дамы я посидела на скамейке, и попросила меня сфотографировать. И почувствовала себя хотя бы отчасти – храброй дамой!

12. Песни

У нас в России в последние тридцать лет пение хором считается признаком необразованности, серости и застоя. Любой образованный россиянин знает, что хоровое пение возможно в провинции – как сохранение традиций, чтобы было чему поудивляться цивилизованным столичным гостям, или за праздничным столом – но только у необразованных соседей, однако в приличном обществе оно выглядит совершенно нецивилизованно.

В советское время хорового пения у нас было слишком много, и видимо, поэтому песни хором стали символом всего официозного и нецивилизованного. Теперь они сменились в нашей жизни бардовскими одноголосными песнями под гитару, которые поют где угодно, и это считается приличным и на даче, и в поезде, и в походе.

Однако именно в цивилизованной Европе мне приходилось встречать хоровое пение в наше время.

В первый раз я заметила это десять лет назад в Эдинбурге, в выходные дни. Сначала несколько подпивших жителей этого города, взявшись под руки, шли посреди главной улицы – торжественной и старинной Королевской Мили – и распевали народные песни. При мне они пропели две песни, прошли половину длины улицы (она, несмотря на название, много длиннее одной мили) и никто им не делал замечаний, и не звал полицейского.

На следующий день в ресторане я снова услышала пение местных жителей хором, они пели так громко, что мы в другом углу зала друг друга не слышали. А в последнюю ночь под окном моего гостиничного номера компания молодежи пела снова что-то народное, и даже трезвыми голосами. Не думала, что засну под их веселое пение, но заснула.

Спустя несколько лет я попала в Остенде, тот самый знаменитый приморский город в Бельгии, куда ездят отдыхать и есть остендских устриц. Там есть огромная красивая набережная рядом с морским портом.

На ней – памятник погибшим морякам и разные развлечения.

И вот по этой набережной, выстроившись в шеренгу, шагали человек десять молодых людей, не старше тридцати пяти, одетых неофициально, но прилично, и пели хором на три (!!!) голоса. Закончив одну песню, они перешли на другую, в два голоса, и так звучно, слаженно и профессионально, что мне представилось, что вышли они на улицу после основательной репетиции. Набережная в Остенде длинная, и пока они прошагали ее всю, спели четыре песни. Записать я их не могла, нечем было, но впечатление до сих пор живо.

Однако потом у меня завелся современный телефон с записью видео, и два года назад, бывши в курортном городке Орта на севере Италии, я кое-что успела и снять и записать. Как нам объяснил наш сопровождающий, в Орте есть клуб любителей хорового пения, и они поют по всем торжественным случаям в городе, ну и для собственного удовольствия по обычным дням. Вот так выглядело здание, где этот клуб занимается (оно рядом с местной мэрией, которая, кажется, финансирует его деятельность), и около него как раз видны участники – они вышли на улицу как раз тогда, когда и мы были рядом.

И они не просто вышли, а начали петь, и пели жизнерадостные песни в неаполитанском стиле, я даже узнала среди них знаменитого "Влюбленного солдата".

В общем, в Европе отвращения к хоровому пению не наблюдается. У них оно ничего плохого не символизирует, и потому народные песни или традиции не считаются признаком нецивилизованности. Возможно, со временем и мы заново привыкнем к старым добрым народным песням. Или они возродятся в каком-нибудь новом виде.

13. Арест по-европейски

В две тысячи шестом году ездила я в Бельгию. Отличная была поездка! И Брюссель прекрасен, и Остенде, и Брюгге, и Гент – сплошное удовольствие… А вот обратный путь оказался… ну, скажем, занимательным.

Рейс был ночной, аэрофлотовский, самолет должен был вылететь в час ночи. И вот сидим мы сонные в зале ожидания, и вдруг подбегает наш сопровождающий и говорит: "Скорее все в третий зал, там с нами начальник аэропорта говорить будет!". Странно, что этому начальнику от нас надо? Приходим в зал, а там уже сидят человек сто пассажиров, как оказалось, все с нашего рейса и слушают какого-то приличного господина. Наш сопровождающий переводит: "Мы, администрация аэропорта, очень просим вас войти в положение и потерпеть. Понимаете, вашим рейсом мы будем выдворять из Бельгии правонарушителя. Он не убийца, не бандит, он подданный Белоруссии и жил здесь, в Бельгии, занимался торговлей, и за ним числится несколько случаев мошенничества…" Ну ладно, мошенник – он и в Бельгии мошенник, но нас-то зачем заранее предупреждать? Выдворили бы тихо. А господин продолжает: "Мы уже в третий раз пытаемся его вывезти, но в прошлые два раза пассажиры просили нас убрать его из самолета. Я очень вас прошу – что бы он ни говорил, что бы ни делал, потерпите…" Ладно, думаю, потерпим, ну что такого может натворить арестованный?

Тут объявили посадку, и мы все пошли в самолет. Я сидела в хвосте, в третьем ряду от конца, и вот за минуту до вылета, когда уже двигатели заурчали, вижу – ведут по проходу человека. Ростом он метра под два, взгляд мрачный, лицо злое – да и каким оно может быть, когда руки в наручниках, впереди идет молодец-полицейский – роста невысокого, зато в плечах раза в два шире среднего человека, а сзади еще вредного вида дамочка в полицейской форме. Арестованного посадили в последний ряд, и мне его даже жаль стало – ну правда, так хотел человек в Бельгии богатой пожить, а вот выдворяют… Но тут же я поняла, что недооценила ситуацию.

Арестованный вздохнул поглубже, набрал воздуху и зарычал на весь самолет зычным басом: "Я требую командира корабля! Я требую командира корабля! Я требую командира корабля!" Командир корабля, то есть самолета, не появлялся, и арестованный заорал снова: "Я требую отменить взлет! Я требую отменить взлет и высадить меня! Товарищи пассажиры, помогите, потребуйте, чтобы меня высадили!" Орал он, не снижая мощности, прерываясь только тогда, когда полицейский тыкал его кулаком в бок, но тут же начинал снова: "Пассажиры, если вы люди, скажите, чтобы меня высадили! Если полетите – самолет упадет! Упадет, говорю я вам!" Пассажиры тревожно ерзали на местах, но терпели, самолет поехал по дорожке, подбираясь к взлетной полосе. "Скажите, чтобы отменили взлет! Отмените взлет!" – загремел арестованный еще громче. Теперь я хорошо понимала, почему начальник аэропорта просил потерпеть. Но если это будет продолжаться все три с половиной часа до Москвы… Сочувствия к униженному и оскорбленному у меня становилось с каждой секундой меньше.

Самолет встал возле выезда на взлетную полосу. Неужели будут высаживать? Арестованный оживился: "Я требую командира корабля!" Девушка из нашей группы повернулась к полицейскому и по-английски спросила: " А вы не можете ему рот чем-нибудь завязать?". "Не могу, – тоже по-английски объявил полицейский. – Не имею права ограничивать свободу слова!" И он от души врезал арестованному по ребрам (на это у него право, кажется, было), а дамочка из полиции что-то очень сердито сказала, но ни то, ни другое не подействовало. Рев и требования отменить взлет продолжались.

И тут самолет, наконец, выехал на взлетную, побежал быстрее, быстрее и, наконец, взлетел.

Все вздохнули, но не тут-то было. Арестованный был еще полон энергии. "Гады вы, гады! Чтоб вам всем разбиться! – орал он, не задумываясь, что в таком случае разобьется и он сам. – Вы гады, вы не люди! Вот вам! Вот!" И он с чувством плюнул в затылок человеку, сидящему перед ним. "Что? – зарычал тот, вскочил, и стало ясно, что ростом и голосом он не уступает арестованному, а размерами в поперечнике – полицейскому. – Ах ты паршивец! Да если ты еще раз такое мне устроишь, я не посмотрю, что ты в наручниках и арестованный, надаю по первое число!" Потом огромный пассажир сел и перешел на английский, обращаясь к полицейскому: "А вы скажите, если надо будет, я помогу!". Полицейский ответил в том смысле, что, конечно, спасибо, но он и сам справится. А арестант мгновенно затих и замолчал, как рыба. Впрочем, кричать уже не имело смысла.

Когда в самолете стало тихо, все мгновенно заснули – и даже я, хотя обычно я не могу спать, когда подо мной десять километров пустоты.

Снова я увидела арестованного с полицейской парочкой уже в Шереметьево, после паспортного контроля. Дамочка бегала с какими-то документами, полицейский выяснял на английском у дежурного милиционера, как доехать до Петровки, 38, а арестованный тихо стоял и разглядывал публику. Наручников на нем не было, да и зачем? Бежать-то без денег и документов в чужом городе ему было некуда. А выдворение из Бельгии предполагало, как видно, его доставку в Минск через Москву за государственный счет.

Потом они мелькнули на автобусной остановке, а потом подошла моя маршрутка, и больше я не видела эту странную компанию.

14. Как вас теперь называть?

В Москве еще в девяностых годах переименовали почти все улицы, которые хоть как-то напоминали революцию и ее деятелей. Только район Войковский случайно уцелел, уже двадцать лет грозятся переименовать, только не могут решить, в чью честь – то ли в честь Его Императорского Величества, то ли в честь того, кто самого Войкова убил.

А вот в провинции к этому отнеслись спокойнее, возможно, потому, что переименование улиц и переписывание всех документов их жителей и домовых книг – дорогое удвольствие. Поэтому сделали просто. В дополнение к табличкам с последними по времени названиями повесили другие, со старинными. И все ясно, понятно и дешево.

Вот, скажем, в Коломне – улица Гражданская, она же Поповская.

Или в Смоленске. Городу 1150 лет или немного больше, за такой срок улицы как только ни назывались. И вот результат по ходу времени: улица Блонная ("блонье" означает рощу в старинных местных говорах), она же – Кирочная (в конце ее когда-то стояла немецкая кирха, но сейчас я ее не видела, может, во время какой-нибудь войны разрушили), она же Пушкинская, и до сих пор – улица Ленина.

И не только у нас так.

В Праге лет десять назад я жила в гостинице, которая стояла на улице, сменившей много названий. Но не потому, что это была очень старинная улица, а потому что пражские градоначальники очень чутко реагировали на политическую обстановку. Сначала она называлась (в переводе на русский) Загородной, поскольку располагалась по тем временам действительно за городом. Потом началась Вторая мировая, пришли немцы, и отцы города поскорее назвали улицу именем Гитлера. Прошло пять лет, пришла Красная армия, и улица была названа улицей Ленина. Но через сорок лет и Ленина отменили, и, наконец, по зрелом размышлении, улицу благоразумно назвали Цветочной. Постоянство названия гарантировано – цветы растут при любой власти.

15. И еще про названия

Как-то я ездила в Рязань. Названия магазинов там, как и в большинстве провинциальных городов, отличные – соответствуют тому, что обозначают. Вот, скажем, парикмахерская "Кудри" и стоматологическая поликлиника "Жемчужина".

А вот магазин головных уборов "Шапокляк" – не в честь старухи, конечно, а в честь складной шляпы.

Недалеко от этого места был еще один шляпный магазин – "Ушаночка".

А вот хозяйственное заведение.

И ювелирный салон называется отчетливо.

В провинции, как мне кажется, хозяева и руководители разных организаций не стесняются быть собой, не стесняются быть обычными, как сказано в любимом фильме, "русскоязычными россиянами". Не то, что в Москве – сплошное смешение "французского с нижегородским", а по нашему времени – английского с канцелярским! Однажды мне пришлось, например, столкнуться с организацией, выполнявшей работу технического заказчика при проектировании и строительстве, и называвшейся "ГлавСтройДевелопмент". Аналогичная организация в Ярославле называется вполне понятно по-русски. Вот так.

Впрочем, и вдали от столиц бывают чудеса наименований. Например, вот эта охранная фирма в крымском Партените.

С другой стороны, это все же охранная фирма, великой грамотности от нее никто не ждет. Однако самое потрясающее название по части смешения языков я обнаружила в Минске. Там на белорусском пишут только официальные названия – улиц, станций метро. Вся коммерческая информация и реклама идет на русском. И вот на здании небольшого заводика…

Комментарии излишни.

16. Приключения названий продолжаются

Купила как-то пакетик соуса, сделанного в Нижнем Новгороде, на местном жиркомбинате, который стоит на улице под названием Шоссе Жиркомбината.

Ничего себе!

И сразу стала припоминать диковинные названия улиц, на которых бывала или мимо которых проезжала.

Больше всего я помнила их с детства – ведь я жила в Новогиреево, а оно застраивалось во времена индустриализации, да еще недалеко от "Серпа и Молота", и названия были соответствующие. Улица Металлургов, улица Сталеваров, даже Электродная улица была (рядом с электродным заводом) – многие переделывали ее в "Электронную".

А совсем рядом с нашим домом была (и теперь есть) – Полимерная улица. Когда мы только переехали в Новогиреево, она, если я не ошибаюсь, называлась Левоокружной проезд. При виде этого названия на табличке сразу же возникала мысль о том, где же Правоокружной проезд, но его не было. Потом улицу переименовали, скорее всего, по причине дикости левоокружного названия, да и с химзаводом, который был рядом, хорошо сочеталось – уж там-то полимеров было в избытке.

Потом я переехала в Чертаново, и промышленная экзотика стала еще ярче. Ветеринарная поликлиника, куда мы водили своих собак, стояла на улице под названием Газопровод. Не Газопроводная, а именно Газопровод.

Немного дальше было и до сих пор есть нечто совсем уж историческое – улица Кирпичные Выемки. Видимо, когда-то и кирпичный завод был, для которого брали глину в этих местах.

Кстати, от глины получил свое название и всем известный Глинищевский переулок в районе Тверской – там когда-то были глинища, то есть места, где брали глину.

Но не только в Москве есть чудо-названия. Скажем, в Великом Новгороде есть улица Завокзальная. Не Привокзальная, не Вокзальная – таких полно во многих городах – а именно ЗАвокзальная, что абсолютно точно ее описывает, улица эта как раз "за спиной" вокзала.

В Самаре, в Москве и еще в нескольких городах есть улицы под названием Аэродромная – название родом из тридцатых годов.

И не только в России попадаются чудо-названия улиц. Скажем, пришлось мне когда-то бывать по работе на заводе кондиционеров в городе Ливингстоне, это пригород, город-спутник Эдинбурга, по нашим меркам нормальная промзона. И вот улица, на которой стоял завод, называлась, если перевести, Проезд Крапивного Холма. Холм, кстати, действительно был, только в наше время на нем уже никакой крапивы не оставалось.

А в самом Эдинбурге я жила в центре, на улице под названием Нортбридж, то есть Северный Мост. Ее продолжением была улица Саутбридж – Южный Мост. Я было удивилась сначала, а потом подумала: ну а в Москве есть Кузнецкий мост, и ничего!

17. Необыкновенные приключения итальянской архитектуры в России

Любому жителю России известно имя Растрелли. А как же – окно в Европу, восемнадцатый век, Петербург! Но если задуматься, необыкновенные приключения итальянской архитектуры в России начались гораздо раньше. А именно – в двенадцатом веке. Князь Андрей Боголюбский был богат, решителен и набожен. В местечке Боголюбово недалеко от Владимира он приказал построить большой и красивый храм, и пригласил для этого наилучших по тогдашним отзывам архитекторов – итальянцев. Разумеется, им было поставлено основное условие – соблюсти каноны постройки православной церкви. Но творческое начало и итальянские традиции сделали свое дело – итальянцы сделали основания колонн в храме в виде львиных (а может, орлиных) лап с когтями. Я видела их лет пятнадцать назад, правда, снимок у меня не получился. Поэтому – вот снимок, сделанный в свое время археологами, изучавшими этот храм.

После убийства князя Андрея (политические убийства тогда встречались не реже, чем теперь), Всеволод Большое Гнездо унаследовал после него Владимирское княжество. В пику Андрею, которого считал узурпатором, Всеволод решил тоже построить храм, да еще лучше, да в самом Владимире. Но приглашены были уже не итальянцы, а зодчие из Византии. Чего получилось больше в этом храме, европейского или русского – судите сами. Но получилось отлично.

Прошло триста лет, и вот Иван Васильевич, дед Ивана Васильевича Грозного, начинает перестройку московского кремля. И снова – итальянские строители. Среди имен архитекторов в ведомости на жалованье то и дело мелькает вместо фамилии или иного прозвища – Фрязин, то есть Итальянец. Итальянцы были родом с севера Италии, это видно сразу, стоит только посмотреть на миланскую крепость князей Сфорца – Сфорцано – и на теперешний Кремль. Это Сфорцано.

Это – вид Милана с крыши собора Дуомо. Башенка в центре вдали – одна из многих.

А это, разумеется, вид Кремля с моста.

А это – Смоленская крепость, ее построил Федор Конь сто лет спустя. Родство с Кремлем и Сфорцано видно невооруженным глазом.

Проходит еще сто лет – и вот князь Борис Голицын получает в подарок от совсем еще молодого Петра Первого поместье Дубровицы недалеко от Москвы. Так же, как Петр, князь Борис любит все новое, чуток к европейской моде, и потому заказывает церковь для нового поместья европейским мастерам. Были они итальянцы или поляки, точно теперь не известно, однако церковь получилась единственная в своем роде. Барокко на основе классического московского храма-четверика.

А внутри вот так – фотографировать не разрешает священник, но в Интернете снимки есть. Вот этот, к примеру.

Пышность и веселье, радость и свет! Эта церковь – явная предшественница и родственница блистательного восемнадцатого века России, великолепных Петергофа и Петербурга, о которых знают все.

Эти здания построил итальянец Растрелли, а знают их все как произведения русской архитектуры, и это абсолютно правильно. Ведь главное приключение итальянской архитектуры в России в том и состоит, что итальянская архитектура стала у нас русской архитектурой.

18. Тридцать пять лет спустя

Тридцать пять лет спустя я снова увидела псковский кремль, Кром. Для человека целая жизнь прошла, все изменилось. Была советская власть – стало новое время, была я великовозрастная маменькина дочка – стала почтенная дама, была черно-белая пленка – стали цветные цифровые снимки, даже погода во Пскове как нарочно, был тридцать пять лет назад холодный дождь с утра до вечера – а в это лето ясно и тепло. Но вот Кремль…

Если смотреть с Ольгинского моста, который тогда был имени Советской Армии, то разница не так уж велика.

Разве что персонаж на первом плане стал несколько толще и солиднее.

Заходишь внутрь кремля, там почти все по-прежнему. На Персях Крома, и вправду, как талисман на груди, висит знаменитая композиция – там и меч, и корабль, и подвески… Только тридцать пять лет назад эту композицию только еще вешали. Если присмотреться, на снимке в нижней части даже видны леса, стоя на которых мастера подвешивали детали.

Теперь все давно готово, и выглядит даже красиво.

Раскрытые археологами остатки стен Довмонтова города все так же стоят возле Приказных палат.

И сами Палаты на месте, даже немного обновленные, реставрированные и покрашенные.

Часть Довмонтова города тогда только раскапывали археологи – сидели полтора десятка студентов во главе с двумя преподавателями под дождем и увлеченно мели метелочками и откидывали совочками в сторону землю под взглядами любопытных экскурсантов. Теперь раскопанное ими не только открылось, но и восстановлено, как оно когда-то было – из местного светлого камня-сланца, добытого там же, где брали его в старину.

А студентов-археологов что-то не видно, вместо них на другой стороне кремля сидят человек пять весьма аккуратных солидных господ в куртках с названием немецкой фирмы. Аккуратнейше сняли и сложили в ровные стопочки дернину с газона, аккуратно открыли раскоп, но вот чтобы они что-то увлеченно делали в этом раскопе – не видно.

Снаружи кремль не просто так же хорош,

а даже стал лучше – ухожен, восстановлен, набережная новая сделана.

Но в сущности, Кром не так уж изменился. Что такое тридцать пять лет, когда он уже пятьсот лет такой стоит – как сказочный городок, с златоглавыми церквами, с теремами да садами?

19. Чудо-остров

Чудо-остров был не один – обитаемых было два, а необитаемых, поросших густой травой и редковатыми кустами – не счесть. И лежали те острова посреди Псковского озера. Точнее, озер тоже было два – Псковское и Чудское. Дело было еще в советское время, поэтому только озера имели свои старинные названия, а два обитаемых острова тогда назывались в честь революционеров – литовца Залита и русского Белова.

Остров Залита был цивилизованный, там был сельсовет, контора рыболовецкой артели, церковь и деревня домов на пятьдесят. На острове же Белова, размером примерно километр на полтора, цивилизации было, в соответствии с размерами, самая малость – полтора десятка домов, пристань высотой в метр и длиной метров пять, магазин да турбаза в составе десятка холодных, дощатых, как тогда говорили, «финских» домиков с пологими крышами. Вот в этих домиках мы и жили, тридцать небогатых туристов из Москвы, Питера и – на удивление всем – Самарканда.

Местные жители в основном работали на острове Залита, куда добирались на лодках (без лодки на острове было вообще не прожить). Несколько человек в сезон обслуживали турбазу – уборщица, завхоз и повар, истинный мастер своего дела, который даже обычную котлету превращал в пищу богов. В одном из домиков была общая комната, вроде холла или красного уголка, там был единственный на всю турбазу телевизор. Собственно, он и не был нужен, мы гуляли по каменистым берегам под соснами, болтали, читали стихи, распевали песни – в общем, вели дачно-растительный образ жизни. К телевизору мы наведывались только в начале программы «Время», как говорила одна из моих попутчиц, «узнать, не началась ли война».

Кроме людей, на острове Белова были коровы – десятка полтора, в каждом доме была корова. По утрам пастух собирал их у хозяек и выгонял на необитаемые острова. Выглядело это очень интересно – в воде, как подводные лодки, двигаются строем коровьи спины и рогатые головы, а рядом на маленькой лодчонке гребет веслами пастух. До сих пор не знаю, плыли эти коровы или просто шли по дну. Но так или иначе они организованно достигали выбранного пастухом островка и целый день жевали там траву. Попыток к бегству не наблюдалось.

Молоко у этих коров было вкусное – на турбазе им поили нас на завтрак, а в первый день, когда завтрака нам не полагалось, мы купили банку молока у какой-то хозяйки. Она и хлеба нам еще дала домашнего, он был не белый и не ржаной, а смешанный, причем пшеничной муки явно больше. На острове все пекли хлеб сами, и хозяйки, и повар в столовой, в магазине хлеба почему-то не было.

В магазине вообще мало что продавалось, в основном консервы, печенье и спиртное. Стоял он рядом с пристанью, к которой дважды в день причаливал теплоходик, бегавший из Пскова в Тарту и обратно через два озера.

Теплоходик назывался красивым именем эстонского бога пения – «Ванемуйне», но больше в нем ничего красивого не было. Там был вечно пьяный капитан, подпивший рулевой, да и некоторые пассажиры бывали явно «не за рулем». Все они были постоянными клиентами магазина на острове – покупали яблочное винцо типа сидра в диких количествах, и по бутылке выпивали, не отходя от магазина. В таком состоянии они продолжали путь. В общем, когда нас в один из дней повезли на экскурсию в Тарту на этом самом «Ванемуйне», я всерьез сомневалась в том, что он довезет нас до места назначения. Но ничего, обошлось.

А вот с одним из подпивших пассажиров однажды вечером было происшествие – он провалился между пристанью и бортом плохо пришвартованного «Ванемуйне». Однако несмотря на свое печальное состояние, он быстро начал барахтаться, грести, отплыл в сторону от пристани, чтоб его не раздавило, и скоро выбрался на берег. Правда, встать на ноги он не решался до тех пор, пока не лег животом на песок – видно, натерпелся страху. Пока он плавал, капитан и рулевой успели отойти от пристани, заново пришвартоваться и встречали пострадавшего на борту с сухой тельняшкой и очередной бутылкой яблочного в руках.

«Ванемуйне» приходил только дважды в день, а более популярным и безопасным кораблем была «Заря». Это было не собственное имя корабля, а название модели. Это был такой скоростной корабль размером с «речной трамвайчик», с двигателем-водометом и плоской передней частью. Поэтому «Заря» могла причаливать даже там, где нет пристани – высовывала нос из воды, как бы вползала на берег своей передней частью, матрос кидал с носа на берег мостки, и пассажиры высаживались. «Заря» ходила чаще, а главное, быстрее, чем допотопный «Ванемуйне», и пользовалась успехом у жителей приозерных местечек. На ней, кстати, и мы приплыли из Пскова на остров.

Еще по озеру плавали небольшие катера без названия. На одном из них мы, человек пятнадцать туристов с инструктором, как-то сплавали на остров Залита и «на большую землю» за грибами. Остров-сосед не произвел на меня особого впечатления, единственное, что запомнилось – браконьерские снетки. Снетков в то время добывать было запрещено – в озере их стало слишком мало. Но местные жители потихоньку браконьерствовали, ловили их мелкой сетью и вялили. Я купила кулечек вяленых снетков у бабули на пристани, но тут же раскаялась. Они были такие соленые, что после каждого надо было пить не меньше кружки чая (а лучше пива, если кто его любит).

Зато грибы полностью оправдали ожидания. На «большой земле» вокруг Псковского озера их было столько, сколько я не видела ни до, ни после. Дело было в сентябре, в самый сезон, и гигантские только что выросшие грибы можно было собирать не сходя с места, или по крайней мере, не разгибая колен. Присядешь на корточки, чтобы сорвать белый гриб высотой сантиметров в двадцать пять или масленок размером с чайную чашку – и больше можешь не подниматься. Двигаешься на карачках от гриба к грибу, а их все больше и больше. Особенно красивые были сыроежки, с ярко-красными, карминовыми шляпками сантиметров по десять, местные жители их называли «горяшки», – они так и горели в траве.

В общем, дауншифтинг на чудо-острове в старые времена был хорош! Конечно, постоянно жить так трудно, может, теперь там уже и никто не живет, ни местные жители, ни туристы. Но все равно вспомнить это до сих пор приятно.

20. Стрелою из омелы…

Помните трогательную песню рок-группы "Катарсис"?

 
Стрелою из омелы
Сразил меня враг мой,
Ты ей хвалу не пела,
Колдуя надо мной…
 

Это сюжет из викинговских легенд – божественный Бальдр погибает от стрелы из омелы, единственного растения, которое могло повредить ему. И вроде бы ничего особенного – романтическая средневековая история с волшебным растением, которая совершенно не смущает, пока ты ни разу в жизни не видел омелы.

У нас, в центральной России, омела не растет – не выдерживает морозов. Она ведь растение-паразит с летучими семенами, семена летят по ветру, попадают в складки коры деревьев на высоких ветках и там дают корни. Зимой они на самом ветру, на самом морозе, поэтому только к югу и к западу от нас омела может уцелеть и не вымерзнуть зимой на деревьях. Впервые я увидела ее на границе Белоруссии и Польши, на тополях, росших вдоль железной дороги. Омелу было видно издали – для дерева, на котором она растет, выращивание паразита – большая нагрузка, и листва на дереве с омелой куда более редкая, чем на других деревьев той же породы. Это заметно даже летом, а весной – бросается в глаза. Вот этот снимок я сделала в Калининграде, там климат европейский, и омела там живет спокойно.

Это дерево растет возле могилы философа Канта, и его, видимо, берегут в том виде, как оно есть, никто не лезет обирать омелу и дерево не рубит. Хотя по соседству, в Польше, как рассказывал нам городской таксист, омела вне закона, и хозяев, у которых на деревьях она завелась, обязывают их рубить или морить волшебное растение гербицидами, чтобы не заражать окружающие деревья. И что интересно, в парке вокруг собора она растет только на этом тополе, рядом деревья зеленые и густые.

Бывает, правда, когда омелу даже охраняют. Лет десять назад в Шотландии, километрах в двадцати от Эдинбурга я видела редкую по размерам и ухоженности омелу – ворох тонких гибких веток с мелкими листиками, скрученный в шар сантиметров семьдесят в диаметре.

Висела она метрах в двух над землей во дворе старинной церкви среди старинных могил, и, как говорил наш сопровождающий, местный священник не разрешал никому ее трогать или рвать с нее ветки – омела создавала неповторимый колорит и очарование старины.

Но какой бы большой омела ни вырастала, каким гигантским клубком ни свивалась, ветки ее всегда бывают тоненькие и гибкие. Старинные знахари использовали ее для лечения, влюбленные под ней целовались, но вот одного из нее сделать никак нельзя – стрела из омелы не получится, ни прямой, ни прочной она никогда не будет. Разве что с помощью волшебства коварного бога Локи.

21. Колокола

Я человек не воцерковленный и вообще неверующий, а вот колокольный звон люблю. Хороший звон – прекрасная музыка. На российских колокольнях звонари чаще всего играют на колоколах традиционные мелодии, такие старые, что авторов уже никто не помнит, но в больших храмах попадаются знатоки-звонари, исполняющие и авторские вещи – в конце 19 века писались и такие.

Самый первый хороший звон я слушала еще в студенческие годы, в советское время. Студенты первых курсов МИСИ тогда еще учились в здании на Разгуляе, а там рядом – Елоховская церковь, она и тогда была действующей. И вот в апреле, на Пасху с самого утра начинался звон, по несколько дней подряд, чаще всего к утренней службе. Но это в Елоховской была служба, а у нас первыми парами шли либо лекции, либо семинары по математике, а в помещении весной уже было жарко, и форточки открывали, так что этот красивый звон у нас шел чаще всего под высшую математику. Или математика шла под звон. Но сочеталось неплохо.

В девяностые годы стали заново открываться церкви и монастыри, но денег на восстановление было у них, как и во всей России, немного, а потому священнослужители подрабатывали, как могли. Помню, как на Маросейке, у самого входа на нее со стороны Политехнического музея, с левой стороны, у стены монастыря стояли две молодые монашки, совсем девочки, и играли на колоколах. Колокола были небольшие, не больше двадцати сантиметров в диаметре, и устанавливались на двух столиках – у одной девушки три или четыре колокола побольше, у другой – много маленьких, подвешенных на рамке. Монашки тянули за шпагаты, привязанные к языкам, и складно выводили на колоколах мелодии с аккомпанементом, а прохожие кидали в стоящую рядом сумку мелочь. Не знаю, много ли удавалось им таким образом заработать, но практика игры получилась отличная. Года через два я увидела на отремонтированной колокольне монастыря двух девушек (снизу было не разглядеть, те ли это самые, но думаю, что те же), мастерски звонивших в большие колокола.

Вообще русские колокола – явление уникальное. У них мелодичный чистый и долгий звук – это за счет формы юбки колокола, она не прямая, как у европейских колоколов, а изогнутая, если посмотреть в разрезе. Как говорят, эту форму первоначально русские мастера почерпнули у бельгийских мастеров, именно из бельгийского города Малина и происходили в старину лучшие колокола, "малиновый звон". Но на российской почве колокола усовершенствовались и существенно выросли. В Европе все рядом, все тесно заселено, поэтому неважно, далеко ли слышен колокол. А в России дело другое, надо, чтобы слушно было на много километров. А чтобы было слышно далеко, чтобы звуковая волна не глушилась холмами и лесами, а огибала их, нужна большая длина волны звука. Большая длина – это низкая частота, это низкий звук, то есть большой колокол. а чем больше колокол, тем он тяжелее, и раскачивать его труднее. Поэтому в России не колокол качается вокруг неподвижного языка, как в Европе, а язык качается внутри колокола.

Европейские колокола я впервые услышала в Праге, сразу же, как мы приехали. Рядом с гостиницей была церковь, и как раз начиналась служба. Боже мой, какой же это был странный звук – жестяной, глуховатый, жесткий. Мы в России привыкли слышать долгий звон от каждого удара, а тут звук угасал, не успев начаться. Сначала я думала, что это только в этой церкви, очень старинной, такой колокол – должно быть, отлит был в давние времена. Однако потом выяснилось, что такой звук практически у всех пражских колоколов.

А вот в Бельгии колокола хорошие, звучные. В Брюсселе есть собор Святого Михаила – там есть что послушать. Там уважают колокола, и даже могут использовать для украшения здания. И форма у бельгийского колокола похожа на российскую.

А еще именно в Бельгии есть карильоны. Это музыкальные инструменты, большие рамы со многими колоколами, а звонарь сидит на стуле, как органист и играет. Этот снимок не мой, я хоть и видела карильоны, но сфотографировать не успела. Кстати, у этого карильона на снимке языки колоколов подвижные, видимо, в наше время бельгийские мастера перенимают опыт у российских.

В России мне тоже приходилось видеть подобие карильонов. Это было в Великом Новгороде несколько лет назад. В новгородском кремле всегда были хорошие колокола – звучные, хорошо обработанные. Во время войны Новгороду не повезло – он довольно долго пробыл под немцами, а потому за это время колокола были сброшены с колокольни над старой крепостной стеной, а сама колокольня разрушена. После войны колокольню восстанавливать не стали, большие колокола поставили на невысокий постамент внутри кремля, а маленькие унесли в склад. Так они просуществовали шестьдесят лет, а потом местные энтузиасты решили их восстановить. На постаменте построили сварные рамы, подняли на них большие колокола, и вот тут выяснилось, что за долгие годы стояния колокола не только загрязнились, у них стал хуже звук. Энтузиасты отчистили их, отмыли, добавили рамы с маленькими колоколами, а потом начали обыгрывать, потому что для восстановления хорошего звука колокол должен работать, на нем надо играть. В то время, как мы с мужем были в Великом Новгороде, там установился порядок – в выходные энтузиасты, профессиональные звонари и любители, собирались в пять вечера и играли по часу на колоколах. Причем это были не стандартные звоны, которые можно услышать с любой колокольни, а сложные авторские композиции. Вблизи большие колокола дают не только звук, но и вибрацию, и даже инфразвук (если колокол достаточно большой), поэтому долго стоять рядом и записывать было трудно, но я тогда все же записала часть колокольного концерта. Красота!

Часть 4. Вокруг словесности

1. Дамская фантастика

Женская литература весьма разнообразна – есть дамский любовный роман, есть семейные саги, есть учебники по домоводству, а есть женская фантастика. Когда это Андрэ Нортон, Кэрол Берг или Ольга Ларионова – я мысленно признаюсь в любви, делаю реверанс или отвешиваю земной поклон (шляпы пусть снимают мужчины). Но есть и другая женская фантастика, замечательная в своем роде и неповторимая по стилю. Вот несколько цитат из этих романтических произведений (это не перевод, а оригинал, но автора не назову, сборник издан в 2000 году, и многие узнают автора сами).

Итак…

И только в час, когда шевелится Мироздание, ты внезапно видишь непонятные тени

Две стальные химеры, чуть-чуть поглоданные микроскопическими зубками вакуума, медленно, с опаской, сближались…

Со дна черной воронки поднимались испарения еще большего мрака… Они вгрызались в человеческое «Я», скапливались в подсознании…

Ей хватило кусочка миг…

Эмоции – признак слабости. Но те, которые она сейчас испытывала, не принадлежали к этому основному подмножеству чувств.

Только шок, шок, идущий из глубин интеллекта.

Тело ужасно мешало, норовило дергаться.

Два глаза – как два сгнивших, некогда драгоценных камня.

«Коллапс личности необратим» – эта мысль очень походила на обычную, но ее по-явлению не предшествовала никакая подготовительная активность мозга.

А жалкий огрызок, оставшийся от Сторожа Ворот, витал на Уровне Мира-Без-Бурь. Огрызок был способен только на смутное осознание своего существования и бесконечное наслаждение этим чувством.

Зеркальный металл был немного обсосан солнцем.

А она стояла на островке, среди этой жижи и гниющего неба.

В общем, как это часто бывает, автор хотел как лучше, а получилось как всегда.

2. Пощечина ниже пояса

Образованный, интеллигентный человек должен читать книги в подлиннике. Я к образованным себя не причисляю, но читать люблю, поэтому поглощаю переводы не реже, чем оригинальные тексты на русском. Читаю все подряд, в том числе и детективы, и дамские романы, и приключенческие истории. И тексты иной раз повергают меня в мучительные сомнения.

Ну вот, к примеру, только вчера читала дамский роман с претензиями на литературность, и пожалуйста: "Он уронил поцелуй на ее поднятое лицо". Возможно, в английском языке есть идиома, которая буквально переводится именно так. Но в русском тексте это выглядит, как в известном анекдоте: "Штирлиц поднял глаза…"

А вот еще. В книге, рассказывающей об Англии 13-го века говорится (цитирую дословно):"На церковном витраже был изображен Сент-Джон баптист". Только через минуту до меня дошло, что имеется в виду Святой Иоанн Креститель.

Понятно, что на русский не переводятся имена людей и подлинные названия местностей, но если речь идет о персонаже, который в русском языке имеет совершенно точное имя и обозначение – то почему появляется такое?

Или совсем удивительное – в романе из жизни древних греков красуется фраза: "В храме находилась статуя Зеуса, произведенная Фидеусом." Вообще-то работа переводчика, владение несколькими языками и гуманитарное образование предполагают определенное общее развитие. Но здесь даже особого развития не надо – еще с советских времен в учебниках истории древнего мира для пятого класса имеется картинка со статуей сидящего бога и подписью: "Зевс работы Фидия". Неужели переводчик ее никогда не видел? И не знает, что в русской литературной традиции верховный олимпийский бог – это Зевс, а не Зеус? И, переводя с английского, не сообразил, что латинское окончание "ус" в греческом имени "Фидий" значит только то, что англичанам сведения о древних греках достались от римлян? И не понимает, что "производят" продукцию легкой промышленности, а статуи по крайней мере "создают"?

А средневековые королевы и придворные дамы, "одетые в сатин и вельвет"? В английском языке бархатистые ткани называются "velvet", а шелковистые, с блестящей поверхностью – "satin". Но в русском языке сатин – это хлопковая ткань с шелковым переплетением нитей, а вельвет – простецкий, тоже хлопковый, материал в рубчик, из которого когда-то шили джинсы и куртки. Королевы не носили этого, они наряжались в шелк и бархат!

Кстати, о коронованных особах. Понятно, что переводчики 18 века, от которых пошла наша школа перевода, не всегда были правы. Но если столетиями в русских текстах шотландские короли, носившие имя Джеймс, обозначались как Яков, королева Элизабет в русских переводах именовалась Елизаветой, а несчастный казненный Чарлз Первый был для россиян Карлом Первым, и все к этому привыкли, то воспроизведение правильного произношения этих имен чаще всего запутывает читателя, и он не понимает, о ком речь. Это все равно, как если бы вместо "Лондон" мы в русской речи начали говорить "Ландон", что, несомненно, правильнее, но сбивает с толку русскоязычных собеседников.

Или такой вариант, тоже с ходу не воспринимающийся. Французский аристократ в книге говорит: "Наша парижская гостиница сгорела во время революции…" И что прикажете думать читателю? Что этот изысканный господин действительно держал гостиницу или постоялый двор? Хорошо, если читатель все же вспомнит, что слово "отель" в 18-м веке означало городской барский особняк, и только потом стало означать гостиницу. А переводчик не вспомнил.

Или фраза, в которой крупного сложения человек "заблокировал собой проход"! В английской речи, может быть, и нет этих тонкостей, но переводчик же должен учесть, что в русском тексте может быть "заблокирован" законопроект или банковская карточка, но человек может только попросту "загородить собой проход"!

А в другом месте взволнованная девушка, сидя с молодым человеком за обедом, безуспешно пытается "сконцентрироваться на котлете"…

Возможно, я просто придираюсь к мелочам. Но когда негодующая героиня говорит герою: "Твой поступок по отношению ко мне – это пощечина ниже пояса!", невольно начинаешь задумываться: если пощечина была ниже пояса, то где было лицо?

3. Аленький цветочек

Сколько в мире бродячих, всеми любимых сюжетов!

Вот посмотрела я как-то еще одну киновариацию на тему "Красавица и чудовище", на этот раз французскую. До этого я, конечно, читала "Аленький цветочек" Аксакова и как-то раз посмотрела мюзикл "Красавица и чудовище" в постановке американского театра, чье название уже забыла. И если сравнить все эти варианты, получается интересная картинка.

В американском спектакле отец Красавицы был ученым-изобретателем, дочка у него только одна – Красавица, и попадает он в замок Чудовища случайно. Замок, в котором живет Чудовище, полон оживших, имеющих душу вещей, которые помогают своему хозяину. Красавица, которая дома помогает отцу в постройке чудо-механизмов, сразу находит общий язык с вещами. А Принц-Чудовище ничем особенным не отличается, разве что превращен был в Чудовище за грубость к волшебнице и неряшливость к вещам.

Во французском варианте отец Красавицы – разорившийся купец, а семья большая – у Красавицы три брата и две сестры. Весь антураж – из 19-го века, все детали продуманы, и кажется, будто рассказывается реальная семейная история, а не условный, с детства знакомый сюжет. И главное в нем – любовь. Нетерпеливая любовь Принца-Чудовища к волшебнице-жене, возрождение его души – через любовь к Красавице, даже разбойник и разбойница, преследующие героев, пылко любят друг друга. И наказан Принц превращением не за что иное, как за пренебрежение словами и желаниями любимой.

Русский вариант, на мой взгляд, ближе к французскому – тоже имеется деятельный купец-путешественник и его семья, впрочем, не столь многочисленная. Но что интересно, в сказке Аксакова выходят на первый план отношения и характеры людей. Принц превращен в зверя лесного, чудо морское злой колдуньей, чтобы наказать его отца, сам же он в этом не виноват. В несчастье своем он не сдается и старается заманить на свой остров девушек одна из которых разглядит в Чудовище – человека. А зловредные сестры Красавицы имеют почти реальные характеры. Сколько таких людей на свете – не хотят действовать сами, а потом завидуют тому, кто был деятелен и за это награжден судьбой, больше того – стараются испортить счастливцу или счастливице жизнь.

Бродячий сюжет в разных странах стал выглядеть по-разному. Высокотехнологичные американцы в своем варианте сделали основой всего чудесного вещевой трюк и изобретательство. Французский вариант сблизился с куртуазным рыцарским романом. А русский – с реалистической русской литературой, где ни один персонаж не действует без причины, а причины – в самих людях и их отношениях.

Традиции, однако!

4. Загляните в первоисточник

Большинство современных людей знают произведения литературы прошлого либо по школьной программе, либо по фильмам с классическая фантастическая вещь – "Машина времени" Уэлса. Кто читал ее по-настоящему? Не зная заранее сюжета, не видя постоянных ссылок на жуткий мир элоев и морлоков в статьях о фантастике, не видя современных голливудских фильмов? Да мало кто. "Машина времени" популярна, о ней говорят – но ее не читали. Во всяком случае, мне так кажется. Все, кто говорит и пишет об этой книге, видят в ней только жуткий мир, где одни живут счастливо и беспечно при свете дня, но предназначены на убой, а другие тяжко трудятся в страшных подземельях и злобно пожирают обитателей светлого мира. Получается страшилка, в которой не ясно, ни почему такое вышло, ни зачем такой мир нужен.

Я тоже воспринимала "Машину времени" именно как страшилку, даже в подростковом возрасте не стала читать ее – а зачем, когда и так знаешь, в чем дело и чем кончится? А вот несколько лет назад мне подарили собрание сочинений Уэлса, и я стала из него выбирать и читать то, что раньше не читала. И какое же было для меня открытие, когда я оценила жесткую целеустремленность морлоков и безвольное чванство элоев, считающих себя элитой и высшей формой жизни! Я так и ахнула – да ведь это же социальная сатира, прямолинейная, но при этом отлично написанная! Ведь "мораль сей басни" и "идея сей книги" при спокойном чтении ясна, как день: "Тот, кто считает себя элитой, но при этом не желает заниматься никакой полезной деятельностью, дождется того, что будет откормлен и съеден на обед!". В начале революционного двадцатого века это, должно быть, звучало весьма остро, да и теперь еще не вполне устарело. Просто удивительно, что даже в советское время никто из идеологизированных критиков не обратил на эту идею внимания. И все старательно повторяли друг за другом: "Жуткий мир, антиутопия…". Да, жутко, что элоя съели на обед, но гораздо более жутко, что все остальные элои продолжают считать себя избранными и не понимают собственной бесполезности во всех областях, кроме кулинарной.

А вот "Франкенштейн" Мэри Шелли. Чуть не все крупные киностудии мира "отметились" на этом сюжете за последние сто лет. Особенно Голливуд старается. И что мы видим? Снова и снова одна и та же страшилка, столь любимая американскими кинематографистами: результат научного исследования, жуткое рукотворное создание, вышедшее из-под контроля своего создателя, именно этого создателя и губит. И вывод – не надо было такое создавать! Не знаю, почему в самой технически передовой стране мира общество требует, а авторы массово создают фильмы и книги с такой идеей, но факт – это их любимая идея. А что касается "Франкенштейна", то в первоисточник, в повесть Мэри Шелли, кажется, никто вообще не заглядывает. А эта повесть совсем не о создании, взбунтовавшемся против создателя.

Сюжет там построен на том, что человек, созданный Франкенштейном из разрозненных частей тела разных людей и оживленный электрическим током (сколько надежд возлагали на электричество в девятнадцатом веке!) пытается жить среди людей и помогать им. Он уходит из лаборатории, чтобы познать мир, но мир не хочет знать уродливого субъекта, собранного из кусочков. Он хочет помочь, а его гонят, он спасает ребенка, а его хотят убить за похищение. А когда несчастное чудовище приходит к своему создателю и жалуется на несправедливость, то Франкенштейн гонит его от себя: "Пошел вон, урод!". И вот тогда-то, в самом финале, как результат всеобщей несправедливости и происходит тот самый бунт. Терпение-то даже у чудовища не бесконечно! И вывод напрашивается сам собой, простейший, как в старинной народной сказке – не смотрите на внешность, судите человека по делам, даже если с виду он чудовище. И именно этот смысл истории о Франкенштейне и его чудовище забыт напрочь. Очень зря.

Конечно, вы можете сказать, что всякий понимает художественное произведение по-своему. Это верно. Когда-то на литературном семинаре я заметила: если при обсуждении рассказа послушать только отзывы, не читая сам рассказ, можно решить, что все говорят о разных рассказах. Каждый видит в рассказе своё. Но основную идею, если она вообще есть, как правило, все понимают сходно или даже одинаково. Поэтому ее не надо ни терять, ни тем более подменять другой идеей.

5. И добродетель стать пороком может…

Помните ли вы «Ромео и Джульетту»? Ну конечно!

 
Нет повести печальнее на свете,
Чем повесть о Ромео и Джульетте…
 

И еще одна фраза – не избитая, но многим запомнилась:

 
И добродетель стать пороком может,
Когда ее неправильно приложат…
 

Но если заглянуть в самый распространенный сейчас перевод "Ромео и Джульетты", перевод Пастернака, там этих слов нет. Там есть

 
Но повесть о Ромео и Джульетте
Останется печальнейшей на свете
 

И

 
Полезно все, что кстати, а не в срок
И благо превращается в порок.
 

Сами по себе эти фрагменты вполне хороши, но почему-то так и не смогли заслонить в нашей памяти слова из старинного перевода Грекова и немногим более позднего перевода Щепкиной-Куперник.

А вот концовка стихотворения Киплинга, о духовных личностях – «детях Марии» и тружениках – «сынах Марфы». Перевод Топорова выглядит так.

 
Мариины сыны блаженны, за них и с ними Небеса,
И благодать, – и, несомненно, они творили чудеса.
Они, внимая, понимают Господне Слово, Вечный Зов.
Они на Бога уповают, а Бог на Марфиных сынов!
 

А вот другой перевод.

 
А Детям Марии чего желать? Они знают – ангелы их хранят.
Они знают – им дана Благодать, на них Милосердья направлен взгляд.
 
 
Они слышат Слово, сидят у ног и, зная, что Бог их благословил,
 
 
Свое бремя взвалили на Бога, а Бог – на Детей Марфы его взвалил.
 

Здесь выдержан ритм оригинального стихотворения, и это очень хорошо, это приближает перевод к Киплингу. Но если бы первым я прочла в свое время именно этот, второй перевод, я всерьез усомнилась бы, что Киплинг такой хороший поэт, как считают англичане.

И снова Шекспир. Можно перевести концовку двадцать пятого сонета вот так:

 
Воитель, побеждавший весь свой век,
Сраженье в жизни проиграв одно,
Забвенья рокового не избег:
Ему воспрянуть снова не дано.
Моей судьбе привык я доверять.
Кроме любви, мне нечего терять.
 

Если бы мы, русскоязычные читатели, имели только этот перевод, мы никогда не обратили бы внимания на старинного поэта по фамилии Шекспир. Но его можно было перевести и по-другому.

 
Военачальник, баловень побед,
В бою последнем терпит пораженье,
И всех его заслуг потерян след.
Его удел – опала и забвенье.
Но нет угрозы титулам моим
Пожизненным: любил, люблю, любим.
 

Это перевел Маршак, другого такого переводчика нет.

Когда-то давно Леонид Мартынов писал в собственных стихах, обращаясь к поэтам прошлых времен:

 
Я не могу дословно и буквально
Как попугай вам вторить какаду!
Пусть созданное вами гениально,
По-своему я все переведу.
 

Это возмутило Корнея Ивановича Чуковского. "Боюсь, что в ответ на его декларацию учтивые читатели скажут, что хотя в другое время и при других обстоятельствах они с большим удовольствием прочитают собственные стихи переводчика, но сейчас, когда им встретилась надобность ознакомиться по его переводу с шекспировской трагедией "Гамлет", они считают себя вправе желать, чтобы в этом переводе опять-таки было поменьше Мартынова и возможно больше Шекспира." – ядовито рассуждал он. И, наверное, был прав, ведь он и сам был прекрасный переводчик, кому знать, как не ему? Но кто теперь сможет понять, что именно было в душе у Шекспира, когда он писал свой сонет или "Гамлета"? И чем измерить, кого именно больше в переводе – Шекспира или Маршака, Киплинга или Топорова? Так не лучше ли написать перевод так, чтобы это были выразительные, запоминающиеся стихи? Ведь если бы хорошие переводы не были в первую очередь хорошими стихами, мы вряд ли бы стали оценивать их точность и близость к оригиналу – мы бы просто не дочитали их до конца и больше никогда о них не вспоминали.

Научность подхода – это замечательно. Но однажды я видела перевод Винни-Пуха, где всё было переведено по науке, а в сносках объяснялось, что именно Милн имел в виду в каждой фразе, но читать было невозможно. Мне все равно, кого больше в Заходеровском переводе – Милна или Заходера, но с детства я помню «Винни-Пуха» наизусть, и уже несколько поколений его помнят, и так и должно быть. Можно перевести стихи со скрупулезной точностью и потратить массу времени на выяснение жизненных обстоятельств и переживаний автора в то время, когда он эти стихи писал. Но если не добавить к этому собственного дара стихотворца и не пытаться сделать свой перевод просто выразительным и запоминающимся стихотворением, вся точность будет напрасна.

И добродетель стать пороком может, когда ее неправильно приложат.

6. Старинные слова

Были мы как-то с мужем в Суздале. Заплутали немного среди старых домов, извилин реки и сырых лугов, похожих на болото. Смотрим – идет через заросший лопухами луг какая-то тропинка в ту сторону, куда нам надо. Но там впереди река, и есть ли мост – неизвестно. Рядом маляр – молодой человек лет двадцати пяти в подшлемнике – красит церковную стену. Спросили у него дорогу, он отвечает:

– Идите спокойно, там можно перейти через реку, там лава хорошая!

Пошли. Муж говорит мне:

– Что он сказал, там лага? Но лага – это же брус! Мы что, по брусу пойдем через реку?

Я зашевелила извилинами. Кажется, парень сказал, не лага, а лава. А что это такое? И вспомнила – у Некрасова в "Крестьянских детях" сказано: "На лаве, где матка полощет белье…". А где в старину полоскали белье? На дощатых мостках, такие мостки и до сих пор есть на прудах и реках. Значит, там может быть что-то дощатое, напоминающее мостки. Говорю:

– Пошли посмотрим, там пешеходный мостик может оказаться.

Он там и оказался – дощатый пешеходный мостик с берега на берег, совершенно новый – определенно лава хорошая!

И надо же, как интересно оказалось – слово, уже в девятнадцатом веке редкое и старое, уцелевшее в ярославском имении Некрасова, дожило до века двадцать первого в туристском городе Суздале! И не у бабки старой оно уцелело, а у молодого человека.

И еще есть много интересных старых слов, которые продолжают жить в нашей обычной речи. Вот, скажем, лет двадцать пять назад мой муж сказал мне:

– Брюки надо новые покупать – старые совсем понизу обремкались!

Я тоже не сразу поняла, что это значит. Потом сообразила – мой муж с Урала, а уральская старинная речь – это в первую очередь Бажов. А что у Бажова сказано? "Собрал Илья свои ремки и ушел…". Ремки – это старые одёжки, лохмотья, в ремешки, в полоски изодранные. А значит, если брюки стали понизу протерты до лохмотьев, непременно надо покупать новые, ничего не поделаешь…

А вот и еще слово, я сама его люблю, а слышала в детстве от мамы – она была с юга России. Когда мама хотела выразить наибольшую степень брезгливости, она говорила:

– Я этим гребую!

Когда я уже стала взрослой, нашла слово "гребовать" у Бунина (он тоже из Черноземья), и у Шолохова – еще южнее. Особенно мне у Шолохова нравится: "Не буду я даже сидеть рядом с тобой! Гребостно!" Сразу ясно – не просто противно, а очень противно.

Живут старинные слова, живут. И, насколько я понимаю – это неплохо. Одно время местные или старые слова считались признаком серости, деревенщины и просто глупости. Но сейчас, когда русский язык благодаря общей грамотности, литературе и телевидению становится все более единым, но более усредненным, старинные слова уже кажутся не признаком невежества, а проявлением индивидуальности в речи. Так что не будем ими гребовать.

7. Слова, слова…

В детстве, приезжая на мамину родину, я с удивлением слышала, что все вокруг говорят как-то удобно, уютно и по-домашнему. Потом только, став взрослой, поняла – это просто произношение, местный выговор, который у большинства людей, если они специально с ним не борются, остается на всю жизнь с детства. Мама, кстати, с этим говором боролась, чтобы не выглядеть в Москве провинциалкой. Я тоже всю жизнь старалась говорить стандартным русским языком, тем, которым говорили по радио и телевидению во времена цензуры и строгого соблюдения норм приличия. Но то, что слышано и выучено в детстве, остается на всю жизнь и нет-нет да вырывается и выдает человека. Как говорила одна моя знакомая про другую: " Стоило ей сказать это слово, как сразу стало ясно, кто она на самом деле." Вообще-то говоря, даже не надо говорить никаких особенно неприличных слов – по речи все равно ясно, что именно человек собой представляет. А кроме того ясно, из каких мест России были его предки – народные слова в Тамбовской области не такие, как на Урале, и под Архангельском совсем не те, что на Дону. Иногда авторы художественной литературы, пытаясь изобразить "простую народную речь" или, не дай бог, старинную, сваливают всё в одну кучу – слова разных мест и разных времен, церковные и светские, деревенские и городские, только бы не такие, какими они говорят каждый день. Получается ненатурально. А чтобы получилось правильно, надо слушать русский язык и иметь языковое чутье и слух.

Но это все общие соображения. А вот и сами слова – слова черноземных областей России.

Вот, скажем, вкусное слово – жамки. Означает оно пряники. Его многие знают, как-то сотрудница говорит, доставая пряники из пакета: "Хотите жамочку?". Видели бы вы, какими глазами на нее посмотрела наша приятельница, сидящая рядом. "Что-что хотим???"

Или моя мама говорила про мою одноклассницу: "Вот та неприятная, жиглявая девчонка…". Тогда слово показалось мне похоже на "вертлявая", а потом я выяснила в словаре Даля – действительно, слова немного родственны по смыслу. Жиглявый – это маленький и шустрый одновременно.

А вот если скажут: "Не лотошись, делай все по порядку. Лотошливый человек – плохой работник.", что должен подумать современный человек? Если сообразительный, то сразу подумает о суете и торопливости. Именно это и означает слово лотошиться.

Или вот фраза: " Хоть постирай варежки, они у тебя от грязи каляные стали." Опечатки здесь нет, не калёные, а каляные. Каляный – это жесткий. Дачные рабочие варежки, в которых кладут кирпичи и мешают раствор, довольно часто доходят до такого состояния.

"Не шваркай, а аккуратно клади." – ну, это почти сразу понятно – не швыряй. Кстати, это слово есть и в одном из рассказов Бунина (он ведь был из Ельца), но слегка в другом смысле. Там героиня говорит: "Как шваркну в него из полоскательницы…". Выплеснула с размаху воду из полоскательницы, как бросила.

А в детстве мама, пытаясь привить мне хорошие манеры, когда я размахивала на ходу руками, говорила: "Ну что ты раскрылетилась, как курица!" Тут ясно без объяснений – махать руками, как курица крыльями, приличная девочка не должна.

Ну, и как в словаре Даля, после самих слов, еще и поговорки, и изречения.

"Ну что ты так долго! Пока ты ходишь, рой отроится!" Так говорил мой дедушка, и, чтобы понять, почему, я должна была сначала уразуметь, что от пчелиного роя может отделиться, то есть отроиться, новый молодой рой не раньше, чем через год после образования старого.

Или еще вот: "Не клади мне так много каши, я же не Кидрил-обжора!" Так говорила моя бабушка, этого персонажа упоминал кто-то в одной из книг Солженицына, но что это за Кидрил, из какой сказки, я так и не знаю.

Ну вот и все. Вспомню еще какие-нибудь слова – еще напишу.

8. Изысканная речь

Читаю каталог дамской одежды в интернет-магазине.

Под фотографией кофточки описание: «Блузка из мягкой смесовой ткани хлопок с вискозой с принтом мильфлёр». Звучит очень изысканно. Но что бы это могло значить?

Разбираю по частям. Мягкая смесовая ткань из хлопка с вискозой – скорее всего, штапель.

Принт – печать, узор напечатан на ткани, а не выткан. Такие ткани во времена моего детства назывались по-старинному набивными, в старину узор набивали на ткань специальным трафаретом.

Мильфлёр – это рисунок фона на средневековых, еще лишенных ворса, коврах: разбросанные по однотонному фону многочисленные цветочки. В переводе «мильфлёр» – тысяча цветов.

И что получилось? Блузка из набивного штапеля в цветочек! Кошмар! Совок! Деревня! Приличная женщина не наденет этого даже под дулом пистолета!

Но на фотографии в каталоге именно это и видно – набивной штапель в цветочек. А попробуй дать под снимком такое описание – ни одной покупательницы на блузку не найдешь.

А покупательницы определенно есть – уже все ходовые размеры раскупили.

Вот что значит сказать красиво!

Часть 5. Разговоры ни о чем

1. Ищите истину!

Все ищут истину, о чем бы ни говорили.

Обсуждают все подряд – действующего президента, не действующих президентов, погоду, Россию, Украину, друг друга, но при этом ищут истину. И что интересно: истина, как научная, так и житейская, проверяется практикой, а политические истины пока еще не проверены, все впереди. И вот собеседники кроют друг друга предпоследними и последними словами, ловят на мелких неточностях и опечатках, а главных доводов в спорах два.

Одни кричат: 84 % считают ТАК, значит это правда! Не могут так многие ошибаться! Все это знают, все понимают – вот это и есть правда!

Другие вопиют: Что вы со своим большинством, антидемократические совки, лезете! Лучшие люди, а это всегда меньшинство, считают НЕ ТАК, и это правда! Ведь не может же быть самых умных много! И не могут не самые умные додуматься до истины!

Чем-то это мне напоминает спор, бывший в детстве. Было шесть вечера летом, и на небе была видна бледная белая, как облачко, луна – такую мы в детстве называли "жареной". Я сказала еще двум девочкам: вон луна видна! А они в крик: ты что, дурочка, что ли! Это облако, оно белое! Я не сдаюсь: Нет, луна, она ровная, круглая! Облако такое не бывает! А мне говорят: Нас двое, и мы говорим, что это облако! И молчи! Один двоих не переспорит!

Ну, я спорить перестала, доказать-то не могу…

Много лет спустя вспомнила и поняла – ведь это, по сути дела, и есть демократия. Демократия в классическом смысле этого слова – как раз власть большинства над меньшинством. Не власть самых умных, или самых гуманных, или самых цивилизованных, как мы сейчас считаем, а большинства,

И отнюдь не всегда большинство право. Поэтому так хочется поддержать того, кто в одиночку борется против всех, так хочется сочувствовать его мужеству, так хочется с ним согласиться!

Но ведь и один, даже очень умный, может ошибаться! Скажем, лучшие физики восемнадцатого века поддерживали теорию теплорода, вещества, переходящего от тела к телу, и нагревающего их. Отличная гипотеза, но не подтвердившаяся.

И самые умные бывают не правы.

Поэтому остается делать только два дела.

Первое – искать доказательства.

Второе – отстаивать свое мнение и не сдаваться, независимо от того, с меньшинством ты или в большинстве. Не успокаиваться, видя рядом с собой абсолютное большинство. И не радоваться изысканному обществу, видя рядом с собой единственного, но мудрого сторонника. Критерий только один – истина.

Ищите истину, люди!

2. Теща Моцарта

Несколько лет назад, идя на работу по Малой Дмитровке, я каждый день видела надпись на кирпичной стене: "Выйди из строя!". И рядом в переулках этих надписей было множество – мелом, краской из распылителя, крупными неровными буквами, нетерпеливой молодой рукой.

Выйди из строя, уйди из стада, будь не таким, как все, будь самостоятельным, будь самим собой!

В молодости я много сил потратила на то, чтобы быть не такой, как требуют от меня окружающие, а такой, как хочу я сама, поэтому мне всегда так симпатичны эти надписи.

Но вот сегодня читаю в Интернете обсуждения разных тем – и политических, и житейских, и снова вижу знакомое, обращенное к противникам в споре: "Включите мозг! Думайте самостоятельно! Не обращайте внимания на пропаганду и чужие мнения!" Вот, думаю, и здесь самостоятельные люди борются за самостоятельность мышления. Воистину, Интернет – земля свободы! Но присмотрелась, а там у каждого спорщика после заветных слов о свободе мышления начинается другое. Выраженное по-разному, у кого откровенно, у кого завуалированно, но совсем другое: "Включите мозг! Осознайте, что я написал! Думайте и соглашайтесь! Будьте самостоятельны в мышлении, думайте независимо от всех, но так, как думаю я!" И ни одного нет, кто в споре допустил бы разумность противоположной точки зрения, у всех одно: "Думай! Будь разумным и согласись с единственным правильным мнением – с моим!"

И насколько подсказывает мне житейский опыт, это не только в Интернете. Большинство людей живут под девизом: "Есть два мнения – мое и неправильное."

Так когда-то и мой своеобразный начальник по четыре раза объяснял мне одну и ту же простую мысль. А когда я говорила, что давно все поняла, просто с этой мыслью категорически не согласна, он отвечал: " Вы просто не поняли, а когда поймете, сразу согласитесь!"

В общем, все это напоминает сцену из старого фильма о жизни Моцарта. Моцарт обсуждает свою будущую свадьбу с будущей тещей и говорит: "Я жениться в апреле не могу, я батюшке обещал, что в апреле отыграю все концерты на гастролях, а потом только буду устраивать свадьбу." А теща ему в ответ: " Ах, Вольфганг, какой же вы несамостоятельный! Батюшка, гастроли! Будьте самостоятельным хоть разок, послушайтесь меня!"

Все мы немножко теща Моцарта. И даже я сейчас. Если не согласны, не слушайтесь меня!

3.Творческий человек

Кто такой творческий человек? Тот, кто занимается творчеством. А творчество что такое?

Ричард Флорида в своем знаменитом сочинении о креативном, то есть творческом, классе пишет: «Рабочим и обслуживающему персоналу платят, как правило, за рутинную работу, а вот тем, кто принадлежит к креативному классу, – за интеллектуальный труд или когнитивные и социальные навыки.» Когнитивные – это, по-русски говоря, – познавательные, социальные – общественные. Но где же определение творчества, того, чем занимается творческий класс?

В «Википедии» сказано:

Творчество – процесс деятельности, создающий качественно новые материальные и духовные ценности или итог создания объективно нового. Творчество направлено на решение любых проблем или удовлетворение потребностей.

Умно сказано, но не отвечает на главный вопрос – в чем отличие творчества от всех остальных занятий? Чем отличается творчество от не-творчества? Никто не говорит.

Есть круг занятий, традиционно считающихся творческими: музыка, живопись, литература, наука… Инженер не считается творческим человеком, работник без высшего образования (на земле или в городе, неважно) – тем более.

А что ценится в традиционно считаемых творческими занятиях? Своеобразие, новизна, нестандартность мышления, самостоятельность, способность посмотреть на жизнь или проблему со своей собственной точки зрения. Никакое техническое совершенство исполнения, никакие красоты отточенного стиля не заменят оригинальности и новизны мысли.

Но если самостоятельное мышление и есть главный признак творчества, то кто мешает проявлять его в любых занятиях? Садовод разве не может сделать необычную прививку на дерево? Или разве не может инженер разработать новую методику расчета? И где же тогда уникальность креативного класса? Тогда получается, что любой человек может быть творческим, если умеет мыслить самостоятельно, если есть у него дар искать и находить новое в своем деле и если есть любовь к этому делу. Как в пьесе «Ханума»:

– Кто в работу душу вкладывает, тот в своем деле поэт. Хороший пастух – поэт, хороший кузнец – поэт, хороший сапожник – тоже поэт!

– А плохой?

– Сапожник!

Но тогда и не надо принадлежать ни к какому особому классу, чтобы быть творческим человеком. Быть изобретательным и талантливым никто нигде не мешает.

А класс людей, занимающихся профессиями, традиционно слывущими творческими, конечно, есть, но принадлежность к этому классу не гарантирует творческого дара. Как показывает практика, среди поэтов немало сапожников.

4. Посты

Как говорил Фамусов – "профилософствуй – ум вскружится. Великий пост – и вдруг обед, ешь три часа, а в три дни не сварится!"

Великопостная еда уж точно трудоемка – попробуй сварить что бы то ни было по сути дела из ничего. Мясо нельзя, рыбу нельзя, молочное тоже нельзя, яйца тем более. Некоторые, особенно старательные, люди и сладкого не едят, кроме меда. А почему так?

Как человек неверующий, а следовательно, нейтральный, не буду вдаваться в духовную сторону дела, посмотрю на практическую часть. Итак, все христиане, во всех странах согласны, что гневаться, лукавить, грешить чем бы то ни было в пост нельзя. Это ясно. Проливать кровь, даже животных, тоже нельзя.

А все остальное?

Католики от еды даже в великий пост воздерживаются мало. В основном их пост состоит из собственно поста, то есть ограничения количества еды (по правилам, в постные дни едят только трижды в день, причем только в середине дня можно есть досыта, а остальные два раза – как можно меньше), и воздержания, то есть отказа от мяса. И все! Рыба допустима, молоко тоже. Правда, в местах, от нас недалеких, в Литве и Польше, молочное и яйца в великий пост тоже не едят.

Но это католики – истинно верующие православные люди считают их отступниками (вспомните ругательства гоголевских персонажей по поводу католиков!).

А греки – уж на что православные люди! Но в великий пост они считают вполне допустимым поедание морской живности вроде мидий, осьминогов и прочих гадов (у гадов нет крови, следовательно, формально кровь не проливается). И сладкое в пост едят от души, есть даже определение – пасхальные сладости.

В чем же дело? Думаю, что в практике, причем не современной, а старого времени. Когда зима долгая, а еда добывается и выращивается с большим трудом, ее может просто не хватить до весны. В старину резали скотину и запасали мясо только поздней осенью – иначе как сохранить мясо целого кабана или бычка? Мяса, запасенного в начале зимы часто не хватало до весны, поэтому отказываться от него в марте-апреле приходилось в любом случае.

От молока приходилось отказываться, скорее всего, из-за телят. При простом, старинном содержании скотины, коровьи любовные игры приходились на весну и начало лета. Беременность у коровы примерно как у человека, следовательно, телится она в январе-феврале. Теленок должен сосать молоко, больше ему есть нечего, следовательно, хозяева и от молочного должны отказаться по крайней мере до апреля.

А о сладком, кроме меда, жители средней полосы России в старину и не знали – ни сахарной свеклы, ни тем более тростника.

Вот и получился самый строгий пост. Возможно, такой строгий весенний пост существовал на теперешних российских землях и до христианства, только посвящен был другим богам, скажем, Велесу – хранителю стад.

Грекам у теплого моря допустимо больше, чем россиянам, католикам на юге Европы и в жарких латиноамериканских странах вся эта экономия не нужна, а если эти католики живут в сходном с нами климате, они и постятся похоже.

Можно посмотреть и на другие религии и другие посты. В мусульманских странах есть свой пост – он приходится на самое жаркое время года, и есть не следует от рассвета до заката. И с практической точки зрения это правильно – в такую жару сытно есть просто вредно.

В Индии не едят коров – и это тоже понятно. Круглый год тепло, а если забить такое крупное животное, даже огромная старинная семья не успеет съесть все мясо до того, как оно начнет портиться. Живая корова в хозяйстве куда полезнее.

В общем, главное – хозяйственные соображения. Как ни отменяй Маркса – бытие определяет сознание.

5. Душевная женщина

Работала со мной еще в советское время одна сотрудница. На вид – спокойная добродушная женщина, из тех, про кого говорят всякие положительные слова: "Уютная, душевная, простая." Поговорить могла на любые житейские темы, только бы не слишком научные и заумные. Но иной раз рассказывать ей о чем-то было просто жутковато.

Помню, переехала я в кооперативную квартиру – сколько усилий, сколько денег вложено, страшно вспомнить! И вот когда я не удержалась и рассказала ей о такой радости – наконец-то я там живу! – душевная женщина посмотрела на меня внимательно и говорит: "Да, это неплохо. Но ты-то, наверное, не застала нашу сотрудницу Соню, а она-то не то, что ты была – красавица, высокая, кровь с молоком – так вот она тоже в кооперативную квартиру переехала, и только полгода там прожила. Умерла, сразу умерла от лейкемии!" Не то чтобы я испугалась, но поняла, что я сказала что-то не то. Ну ладно, думаю, может быть, я не к месту похвасталась, сотрудница мне и дала знать, что я не должна хвалиться материальным, оно ведь преходяще и на тот свет со мной действительно не уйдет.

Но дальше было еще интереснее. Приходит как-то осенью одна наша девушка на работу на час позже и говорит: "Ой, у моей мамы сегодня давление так подскочило – двести на сто двадцать, скорую пришлось вызывать! Едва сбили давление…" А душевная наша дама глядит из-за чертежной доски и подтверждает спокойно: "Да, да, давление – оно такое. Особенно осенью гипертоники мрут как мухи, ну точно как мухи!". Девушка сразу к телефону кинулась – маме звонить, проверять, как человек она там дома или уже как муха… Да, думаю, как-то неловко получилось, но в сущности, она правду сказала – осень для гипертоников не лучшее время.

И все бы ничего, если бы еще одна наша сотрудница тут же не начала проверять, как дела у ее старика отца, который жил отдельно, один в квартире. Звонит, а он не отзывается. Она уже начала вслух прикидывать, не съездить ли в обеденный перерыв, не посмотреть ли. А душевная личность одобряет: "Ты съезди, съезди, а то у моей соседки вот так-то отец не отвечал, не отвечал, а она потом поехала, а он там мертвый поперек кровати лежит!" Обеспокоенная сотрудница изменилась в лице, трясущейся рукой набрала еще раз номер, и отец, наконец, ответил – оказалось, он просто спал, и звонка не слышал.

В общем, все закончилось благополучно, но я до сих пор не могу понять, почему наша душевная дама говорила все эти гадости. Ведь не может же быть, чтобы человек в здравом уме желал всего этого окружающим? Или чтобы она настолько завидовала всем, у кого живы родители или есть жилье? Но у нее-то все это тоже было… Или это она нарочно пугала, чтобы посмотреть, как у окружающих перекосятся лица и затрясутся руки?

Но вообще-то, я думаю, что все было намного проще. У нее не было ни злых чувств, ни зависти, ни желания позабавиться, она просто не понимала, что говорит гадости. Они у нее просто к слову пришлись.

6. От кого?

Глубоко верующие люди точно знают – человек был создан из глины. Господин Мулдашев утверждает – люди произошли от восьмиметровых лемурийцев. В дарвинистов, которые предлагают нам не слишком возвышенных хвостатых родственников, теперь только ленивый не бросает камень.

Но истинность теории проверяется исключительно практикой.

Читаю комментарии на разных сайтах и вижу обобщенный портрет современного, предположительно культурного, интернет-образованного человека.

Чем крепче он выразится, тем ближе считает себя к истине.

Не представляя себе, как именно делается даже простейший мультфильм и не зная, как написать хотя бы пятистраничный рассказ, величает их авторов "ушлепками" и "бездарями".

Не понимая в политике ничего и не бывая даже на выборах, о чем открыто сообщает в своем "посте" или "каменте", материт нещадно любого политика, да еще считает себя смелым борцом за правду.

Осыпает себе подобных деятелей ворохами нецензурностей по любому поводу.

Ну и на кого это похоже?

На всеблагое божество – вряд ли. На благородных, плавающих в атмосфере, лемурийцев – тоже.

А вот на обезьяну, забравшуюся на ветку повыше и вопящую дурным голосом на леопарда, которого она боится до смерти, и кидающуюся в него сверху скорлупой от орехов и вонючими огрызками дурианов – один к одному.

Обитатель Интернета в точности, как обезьяна, забрался в мировую паутину повыше, чтобы никто не вычислил и не нашел, спрятался за вымышленным именем и за аватаркой с чудовищем, и вопит дурным голосом на весь Интернет. А ведь стоя лицом к лицу с оскорбляемым человеком, он будет помалкивать и матерные слова забудет, потому что по этому самому лицу схлопотать можно от любого частного лица, еще крепче – от авторов фильмов и книг, а уж что можно схлопотать от политика, даже подумать страшно. Зато когда обезьяна – пардон, интернет-пользователь, – уверена в своей сиюминутной безнаказанности, нет обезьяне никаких границ.

Дарвин был прав.