Kitobni o'qish: «Мемуарик»

Мемуарик © Юлия Мельникова 2011-2024

Писателю нужно выговориться. Писателю нужно вырваться.

От автора.

Набоков не случайно назвал англоязычную версию мемуаров «Speak memory» («Говори, память»). Говори, память – почти приказание. Но вы точно желаете, чтобы память заговорила? Память изменчива. Она представляет нас не теми, кем были на самом деле, а кем мы хотим казаться в данную минуту. Память коварна, она умеет подстраиваться под наши сегодняшние вкусы и увлечения. Это к тому, что не стоит слишком доверять мемуарам – ни своим, ни чужим. Они всего лишь миф о нас, бывших.

Набоков ещё советовал отыскать подшивку газет за день своего рождения, чтобы проверить, не отразилось ли их содержание на дальнейшей жизни? Однажды нашла дома клок газеты за 11.10.1981. «Советская Россия» опубликовала тогда фельетон «В тисках битломании». Старшеклассницей я очень любила слушать «Битлз». 1-я публикация должна была появиться в сборнике московского фан-клуба «Битлз», но не состоялась из-за дефолта 1998г. 1-я бумажная моя книга «Львiв самотних сердец» – отсылка к песне «Битлз» «Клуб одиноких сердец сержанта Пеппера».

Идея написать «роман про себя» довольно эгоистична, но я начала складывать сюда воспоминания, когда ещё и 30 не исполнилось. Казалось тогда неимоверно рано <для мемуаров>, но вышло своевременно. С годами многое теряется, забываются мелкие детали. Да и гораздо лучше, если сама о себе расскажешь, нежели предоставить это право другим.

Я родилась в старинном особняке на углу 2-й Посадской и Карачевской в Орле в воскресенье, около 11 часов, в солнечный тёплый день, что по примете обещало счастье. «В особняке» – это, конечно, звучит аристократически. Но разъясняется проще некуда – роддом тогда размещался в дореволюционном 2-х этажном здании с воротами. В роддоме у меня было прозвище «Алла Пугачёва» (орала музыкально?) Семья – самая обычная советская, читатели, не писатели. Эта среда называлась ИТР (инженерно-технические работники) и служащие. Ещё добавлю, что в роддоме меня записали на мамину фамилию – Дедкова, потом переписали на папину фамилию – Мельникова. Так же в раннем детстве мне довелось сменить не только фамилию, но и адрес. В середине 1980-х Рабочий переулок (Ахтырский) переименовали в улицу 5 августа, нумерацию дома переправили с №29 на №19.

Первое воспоминание. Залезаю на подоконник, смотрю в окно, откуда виднеются черные флаги, мокнущие узкими змеями у входа в железнодорожную больницу. Чёрные флаги на зданиях – характерная черта 1982-1985гг., когда постоянно умирал партийные вожди.

*«Змей Горыныч». Другой, тоже оконный эпизод, всплывший из глубин памяти – вид на бетонные конусы ТЭЦ, они словно вулканы изрыгали дым. В морозы чёрные, растянутые дымные полосы висели над городом и долго не рассеивались. Поэтому ТЭЦ прозвали «Змей Горыныч». Любила вскарабкаться на подоконник и оттуда смотреть в окно. Зимой из окна было видно, как во дворе с маленькой горки у гаражей катается ребятня.

Вымещала злость на «щучьем хвосте», гордо и длинно высунувшемся из глиняного горшка. Сансиверия, или «щучий хвост», ядовит, но упрямо отщипываю горьковатый краешек и долго его гложу. Затем наступает черед растения, названия которого, ни народного, ни научного, не знаю, это большой кожистый бордовый лист на ворсистой гнутой ножке и с колющейся коричневой изнанкой.

*Метель. Еще одно воспоминание из раннего детства – невозможность преодолеть дальний угол нашего дома, когда дует сильный ветер или метёт метель. Подойдя к углу, сразу же отшатывалась назад – сильный порыв ветра миллионами колючих снежных игл ударяли мне в нос, останавливали дыхание, останавливали. Ветер летел прямо в ноздри, перекрывал дыхание.

*Кролики. Годика в три-четыре меня отвезли летом в родовое гнездо – в село Тельчье Мценского района Орловской области. Там я впервые увидела живых кроликов. Их держали родственницы, тётя Фрося и тётя Лена. Кролики жили в зарешеченной пристройке к хлеву совсем рядом с нашим садом. Заборчик был низенький, из редких шатких колышков, обросших лишайником, калитка закрывалась на лёгкую щеколду, поэтому я часто бегала к соседям любоваться «зайчиками». «Зайчики» сидели за решётками и ели траву с прискорбным выражением мордочек. Мне стало их всех ужасно жалко. Зайчики грустят! – подумала я, – давай-ка их выпущу на волю, в лес! Никого рядом не было, я смело отперла клетку. Но «зайчики» не спешили убегать. Наверное, они опасались меня. Ушла в свой сад, а потом кроликов ловили по огороду.

*«Овечьи морды». В деревне в саду росла яблоня, с которой падали огромные вытянутые яблоки. Сорт назывался в народе «овечья морда» – они впрямь напоминали узко вытянутые овечьи мордочки. Однажды одна из «морд» созрела и шмякнулась мне на макушку.

*Ёжик. Обыкновенный резиновый ежик за 15 копеек с пупырышками вместо игл стал героем моих сказок, ему придумывались приключения. Ёж был со мной везде – я его таскала на улицу в вышитой сумочке, брала в ванную, и он со временем потёр нежное брюшко. Ежа пытались сшить суровыми нитками, но резина плохо поддавалась шитью, и беднягу пришлось выкинуть.

*Лунка. Зимой гуляли по льду Оки возле 27 школы, подходили к лункам, заглядывали в колыхающую в них тяжёлую зеленоватую воду. Иногда возле лунок оставалась пойманная рыбаками мелкая рыбёшка – серая, колючая, с огромными белёсыми глазами. Однажды увидела лунку, вода в которой слегка примерзла, покрывшись тонкой ледяной коркою. Я стала ковырять эту корку носком сапога, думая, что вода не впитается. Но нога вскоре намокла, опустилась в лунку и застряла, пришлось вытаскивать.

*Вторая я в шкафу. В детстве сны часто переходят в реальность, граница между ними не всегда заметна. Однажды мне пришла в голову идея залезть в большой шкаф-секретер из «стенки», закрыться там изнутри и уснуть. Но почти сразу увидела во сне, будто другая девочка, точная моя копия, легла внутри шкафа, закрыла дверцу и прячется. А я гляжу на неё откуда-то со стороны, и не могу понять, где настоящая я.

*«Персоль». Дети обожают ритуалы, которые придумали сами, и деспотически настаивают на их соблюдении, потому что долго это единственный их самостоятельный шаг. Я настаивала, чтобы каждый вечер перед сном посыпали мне коленки «Персолью» – чистящим порошком на основе соли.

*Мышиный уголок. С бабушкой мы делали самодельные книжечки из половинок тетради, наклеивали туда цветы, вырезанные из открыток. Я приставала к старшим с просьбами записать ту или иную сказку, пришедшую мне в голову, и вскоре догадалась – надо самой уметь записывать! А сколько я бегала за дедушкой, требуя, чтобы он разграничил в альбоме мне «Мышиный уголок» и надписал чётким почерком, а за мамой – чтобы она нарисовала мне двух грустных мышей.

*«Горизонт». Игрушки складывались в гигантскую картонную коробку из-под цветного телевизора «Горизонт». Тщательно разглядывая ее, я останавливалась с недоумением; написано – «Горизонт», а нарисован почему-то зонт с падающими каплями. Раз зонт должен гореть, пусть вспыхнут над ним языки огня, а не капли воды! Но точно не помню, умела ли я уже читать или соотносила надпись со знакомым названием.

*Шипы. Папа повесил над диваном репродукцию картины Ильи Глазунова «Христос в терновом венце». Эту страшную картину я невзлюбила и очень её пугалась. Изображала она голову Христа в терновом венце, впивающимся шипами в кожу и оставляющим потоки крови. Смотреть на неё было больно.

*Крыжовник. Летом в деревне вместе с троюродной сестрой Валей едим с куста крыжовник. Валя меня младше всего на несколько месяцев, но ходит в сад. Я ем ягоды вместе со шкурками. Валя – без шкурок. Она говорит – у нас в садике одна девочка съела крыжовник со шкурками, у неё сделался заворот кишок, живот разрезали. Я в ужасе выплёвываю жёсткую шкурку крыжовника и с тех пор ем без шкурок.

*Сторож не придёт. Всегда с опаской смотрела на высокий синий забор детского сада на улице Русанова, куда пробирались с бабушкой на площадку, пока детсадовские спали в «тихий час». Главное – не шуметь, иначе, уверяла бабушка, придёт злой сторож и выставит вон. Ни разу, даже когда там носилась и визжала, сторож не пришёл. О стороже надо было всегда помнить и вести себя прилично, как будто в любое мгновение тебя могут отсюда выгнать. Но вела бы я себя прилично, если б знала, что сторож днём не придёт?

*Коплю. На улице Русанова подобрала 20 копеек. 22 копейки тогда стоил батон, 18 копеек – серый хлеб с вкусной горбушкой. Мороженое в вафельном стаканчике тоже где-то в этих пределах, но оно продавалось в киосках только летом, в сезон «большого молока», когда коровы паслись на лугах. Поэтому 20 копеек спрятала, решив копить. Маленькая скряга, я копила и копила, но 20 копеек с тех пор на земле не попадались. Потом, уже в школе, в самом начале 1990-х, выиграла 3 рубля в спортлото. Денег набралось рублей 11. Купила в киоске «Союзпечати» металлическую брошку в виде трилистника.

*Острая готика. Ещё одно развлечение детства – разглядывание фотографий из родительской поездки в Чехословакию 1984г. Десятки черно-белых фото в чёрных конвертах, папа сам снимал на «Зенит», проявлял, печатал. Больше всего мне нравились виды старой Праги – колючая готика церкви св.Витта, пышные особняки в стиле «модерн», брусчатка, арка над узкой улицей. Было ещё гигантское готическое здание в Будапеште из поездки дедушки и папы в Венгрию раньше. Но вместе с фото соборов в мой мир ворвалось и цепляющие «пражская весна» 1968г., «венгерские события» 1956г. Что это такое, было не совсем понятно, но тем оно казалось страшнее.

*Чужие окна. Я ловила всё необычное. В окно 1 этажа дома по Новосильскому переулку выставляли куклу-невесту в белом длинном платье с фатой. На улице Фомина висели занавески с рыжим котом. В одном из домов по улице Русанова окно занавешивали толстые багровые шторы. Папа говорил, будто там живёт палач в отставке и ему нравятся кровавые оттенки, а я всему верила

*Суп. Детство наполнено маленькими победами. Они смешны, нелепы для больших – чего, например, стоит усилие заставить себя съесть ненавистный суп с противно хрустящей на зубах крупой? Лето в деревне. К бабушке приходит давняя знакомая, она наливает ей в тарелку суп с крупой.

– Юля не хочет суп, капризничает – с досадой говорит ей бабушка, – всё ей гостинцы подавай, что родители привозят: хрустящий картофель, конфеты «Чародейка». Я удивляю бабушку – прошу налить и мне супа тоже, в плоскую тарелку, как взрослой, и ем.

*Пятно. Весной 1985 года избрали нового генерального секретаря ЦК КПСС Михаила Сергеевича Горбачева. Дома выписывали много газет и журналов. Сравнивая в них портреты нового генсека, я заметила, что в одних Горбачев изображен без родимого пятна на лысине, а в других – с пятном. Почему так? Спустя годы загадка раскрылась: было секретное пособие для художников с указанием точных размеров в миллиметрах и конфигурации (!!!) родимого пятна, вплоть до отходящих от него микроскопических «капелек». Так же там указывалось, в каких изданиях публиковать портрет с пятном, а где можно и без.

*Говори! Середина 1980-х – пора телемостов между СССР и США. Знаменитого телемоста, где прозвучало «у нас секса нет, а есть любовь!» я не помню. Но зато домашние потешались, когда я сунула за обедом дедушке под нос сосиску на вилке и сказала – говори! Сосиска изображала микрофон и была страшным дефицитом – её привозили из Москвы.

*Аэробика. Началась «перестройка» – что это, ещё мало кто понимал, но радовались. В телевизорах завелись красивые женщины в облегающих трико, футболках, вязаных наушниках, напульсниках. Они показывали физкультурные упражнения под музыку. Называлось это – аэробика. Пенсионеры заваливали редакцию телестудии на Шаболовке гневными посланиями – что это такое за безобразие, туго обтянутая попа по советскому ТВ?! Но аэробику народ полюбил, возмущения оставляли без ответа. уже по одному этому признаку чувствовались скорые перемены во всём остальном.

«Стекляшка». Гастроном №68 («стекляшка») и булочная располагались на 1 этаже нашего дома. Обычно в «нашем» гастрономе продавались только спички, соль, березовый сок в 3-х литровых банках (снизу они мне, маленькой, казались бочками), морская капуста. Иногда лежали кубы бледного, почти белого сливочного масла, по которому скучающие продавщицы вырезали ножами бурные морские волны, заскорузлые корки пошехонского сыра. Два других вида сыра – российский и белорусский, теоретически существовали, но к нам попадали нечасто, я тогда собирала вмурованные в сыр пластиковые синие цифры. Почему-то цифра «2» ценилась меньше, нежели «7», – так училась считать. Вопль счастья «мясо!» разносился редко. Чтобы доставались лучшие куски, папин коллега, дядя Юра, даже устроился на полставки грузчиком в «наш» гастроном, об этом в семье часто говорили как о большой хитрости. Знаменитую советскую колбасу по 2.20, о которой все ностальгируют, я на витрине не помню – если она и появлялась, её тут же окружали толпы. Колбасу привозили из Москвы, куда ездили раз в месяц за покупками – как сейчас затариваются в гипермаркете. Кстати, привезённая из Москвы колбаса бывала в т.ч. и с орловского мясокомбината, работавшего в основном на Москву и на партийные спец.пайки.

В 1985г. началась антиалкогольная кампания Горбачева. 68-й гастроном почему-то выбрали единственной точкой в округе, где продавали водку. Но сначала появились соки – блестящие конусы с опущенными вниз пипочками, откуда выдавливались яблочный и томатный. Соки из конусов почему-то считали грязными, и мне их никогда не покупали. Зато с радостью набрасывалась на грузинский виноградный сок – его стали выпускать вместо вина. Затем в гастрономе прорубили отдельный вход для винно-водочного отдела. Вскоре в 10-11 утра, а то и раньше, перед его закрытыми дверьми выстраивалась шумная очередь. Они ждали, пока пробьёт 14 часов – в это время открывалась торговля алкоголем по всей стране. Под окнами появляется напряжённая абстинентным синдромом страшная толпа. Босховские, искаженные лица, невообразимое, излохмаченное тряпье, гул ругани, звон разбиваемого стекла. Иногда рвущуюся очередь сдерживала милиция, на асфальте чернела чья-то кровь, выла сирена, кого-то увозили. Во дворах сразу под кустами и деревьями появились перевёрнутые ящики – металлические, деревянные, реже пластмассовые. На ящиках сидели, на них же и пили из стаканов, ворованных из автомата с газировкой, стоявшего у гастронома. Через лет 5 очередь растворилась столь же неожиданно, как и появилась. Но призраки людей из той очереди продолжали жить в моем подсознании и являться в ночных кошмарах. Страшный алкоголик в истертой кожанке, с узким лицом и длинными седыми волосами, весь облепленный крошками, являлся почти вестником Апокалипсиса. Я знала, что конец света в дырявом кармане он принес только для меня.

Весна 1986. Резкий запах йода, растворённого воде.

*Карантин. Лет в 5 я отравилась заварными пирожными и попала в больницу. Лежать целыми днями в застеклённом наполовину белом инфекционном боксе было скучно, мне принесли из дома «Дюймовочку» Андерсена и ярко иллюстрированную книжечку про Илонку – девчонку с Карпат. Когда меня выписали из больницы, папа забрал эти две книжки в шкаф – на карантин. Зато когда мне вернули эти книжки – краски показались выцветшими, девочка Илонка не похожей на себя.

Бандитка растёт! В соседнем дворе детей, не ходивших в садик, набралось ещё трое: Юля, потомственная художница Ксеня и хилый мальчик Андрюша, мама которого поила козьим молоком. Потом познакомилась с Леной и балериной Лерой, а уже перед школой – с переехавшей недавно из Москвы Альбиной (с ней потом окажемся в 1 «Б»). Но больше всего нравилось бывать у художницы Ксени дома – там висело много картин. Да и жила она не совсем обычно, мама и папа Ксени – художники, приезжали навестить дочь лишь по выходным. В будни воспитывали Ксеню молодая бабушка и прабабушка. Во дворе лет в 6 мы гонялись друг за другом с игрушечными пистолетами. У меня было два пистолета, один с присосками, другой с пружиной, стрелявший звуковой волной – пух! Заигравшись, я не заметила, что у Ксениного подъезда стоит коляска с младенцем. Мой пистолет выдал своё «пух» весьма близко от коляски, младенца это не разбудило – они спят как слоны. Но именно в тот момент, когда я с пистолетом очутилась ближе всех к коляске, подскочила мама младенца и начала кричать – бандитка растёт!

Советский человек дома. Убранство в городе и деревне различалось. В деревенских домах застала элементы интерьера середины 20 века. От 1950-х годов – трафаретные коврики на чёрном фоне с яркими крупными цветами или с оленями, русалками, волком и Красной Шапочкой, никелированные кровати с «шишечками», горкой подушек и кружевным пологом от мух. От 1960-х – буфеты и тумбочки на тонких ножках, люстры «блином», этажерки. Обои в деревне клеили яркие, с огромными завитушками. В городе, войдя в прихожую, утыкались в кирпичную стену на обоях. Зажигали светильник, имитацию старинного фонаря – их массово выпускал завод в Мценске Орловской области. В больших прихожих размещались несколько шкафов для вещей. Стулом для переобувания служил круглый пылесос в чехле – сломанный, его держали именно для этого. В маленькие прихожие влезал лишь небольшой трельяж – коричневая полированная тумбочка, к которой прикреплялись три зеркала, два из них закрывались – интересно, зачем? На тумбочке могла стоять ваза с сухоцветами, метёлками или с ковылями, подкрашенными в яркие анилиновые цвета. Зимой ставили в вазу голую ветку, облепив её посаженными на клей отдельными шариками выковырянного пенопласта, получалась ветка, будто бы облепленная снежной крупой. Попадались в прихожей и рога (оленьи, лосиные), они несли повинность вешалок для шапок. Долго держалась мода вешать в прихожей много нанизанных на верёвки мелких кусочков дерева – от ветра проходящих эта «живая дверь» колыхалась и шумела. В 1990-е клеили фотообои – большие, во всю стену изображения леса, гор, озёр, водопадов. Пройдём дальше. В самой большой комнате советской квартиры стояла «стенка» – одного цвета шкафы разных видов (книжные, посудные, платяные), плотно прижатые друг к другу на протяжении одной стены. Разбивать единство «стенки» не полагалось, хотя у нас дома одно время «стенка» стояла в разбивку. Сердцем «стенки» служил шкаф со стеклянными дверцами, где хранилась праздничная посуда: чайный сервиз, стеклянные бокалы, рюмки, хрустальные вазы. У нас ещё стоял на прозрачной полке стеклянный чёрт.

В книжном шкафу «стенки» почти у всех пылились собрания сочинений русских и зарубежных писателей 19 и начала 20 века, несколько жёлтых томиков исторических романов Дюма (их продавали только в обмен на макулатуру), а так же книга цвета морской волны «Одиссея капитана Блада». Ещё в СССР от скуки делали избушки, колодцы или копию церкви в Кижах из спичек. Так же не забыть, что были популярны низенькие, т.н. журнальные столики. На них неудобно было что-либо долго делать, они не годились ни в обеденные, ни в письменные, предназначаясь только для короткого пролистывания иллюстрированных журналов. Напротив стены со «стенкой» почти у всех стоял диван или тахта и висел ковёр. Не могу обойти оригинальный, невероятно колючий огромный ковёр у дедушки и бабушки. Он был зелёно-жёлтый с бордовыми вытянутыми ромбами, очень плотный кажется, моль его не трогала. Откуда он, долго не знала, нигде не встречая. Пока не наткнулась на фотографии ковров из Суджи Курской области, они очень похожи по рисунку на тот. Ещё встречалось в советских квартирах раскладное кресло или кресло-кровать, стол-книжка. Несмотря на то, что почти в каждом городе, а то и в районе была мебельная фабрика или мебельный цех, вершиной счастья считалось купить гарнитур из стран Восточной Европы. В нём был бархатный пуфик, изящные шкафы с зеркалами, тумбочки, комод. На кухне обязательно стояла соль из пещер Соледара во всегда одинаковой бело-голубой упаковке с надписями на одной стороне на русском языке, на другой на украинском языке – сiль харчова.

Особенность советской квартиры – в ней почти никогда не бывало ни икон, ни какой-либо иной религиозной атрибутики. Вместо икон вешали репродукции европейской живописи на религиозные сюжеты – чаще всего «Мадонну» Рафаэля. Могли украсить стену религиозным предметом, не отдавая себе отчёт в том, что это такое. Например, в квартире моей бабушки по маме висел, никого не смущая и ничего не требуя, сувенирный якутский идол из дерева. А над бабушкиным диваном в другой комнате – микроскопическая иконка. В комнате других моих бабушки и дедушки висела репродукция, наклеенная на дощечку – портрет дамы с белым хорьком на руках. Её часто ошибочно называют «Неизвестная с горностаем», но это хорёк-альбинос. И только спустя годы я догадалась: издали зверёк напоминал спелёнатого младенца, а головной убор дамы – нимб.

За дверьми советской квартиры открывался уже иной мир – свободный. Туда убегали от надоевшей опёки и правил. Своя комната была далеко не у каждого. А воли хотелось. Поэтому вторым домом становилось пространство общее. Его состояние подгонялось под внутренний хаос – всё должно быть сломано, испорчено, загажено. Стены подъездов испещрялись эмоциональными посланиями. Выжигались потолки подброшенными клочками горящей бумаги или спичками. Выкручивались лампочки под девизом «темнота-друг молодёжи». Разрисовались лифты с непременно выдавленной или оплавленной кнопкой последнего этажа, иногда со стрелкой и надписью – КОСМОС.

Я читаю или прощание с журналом "Огонёк"

Когда приходит весть о закрытии журнала, продержавшегося лет 120 – это всегда грустно. Но с «Огоньком» случай особенный: именно из его публикаций времён «перестройки» я брала идеи и сюжеты. Читать научилась рано, до школы, лет в 5. А в школу пошла незадолго до 8. У меня было почти 3 года беспрестанного чтения перестроечной прессы. Некоторые публикации «Огонька» память запечатлела с фотографической точностью. №1 – девочка с куклой в платье в горошек. Она была обложке «Огонька», когда в Калмыкии целый детдом заразили при анализах СПИДом. Журнал писал о жизни этих детей в московской инфекционной больнице, в закрытых боксах. Никто их не навещал, даже персонал приносил еду и горшок через окошко. Я была потрясена и стала придумывать страшные рассказы о детях в больницах. Сейчас бы это назвали арт-терапией, но тогда таких слов не знала. №2 – тоже довольно страшное. С одной девочкой никто не дружил, и она придумала себе звёздного мальчика. Это сейчас воображаемые друзья детей никакая не патология, в США они вообще обычное дело. Но советские психиатры закатали девочку в спецпсихушку, где она умерла. Прочитанное настолько меня ошарашило, что поняла – напишу.  Дело в том, что в моем родном городе тоже была спецпсихушка, только взрослая, это раз, и работала одна детская психиатресса, навешавшая надуманных диагнозов многим детям в 1980-90-е, это два. Не исключаю, что кое-кто из ее несчастных пациентов попал в ту же детскую спецпсихушку, где умерла эта девочка.  Т.е. это была не далекая чужая история-которая-не-касается.

«Огонёк» гас и затухал не один раз в своей истории, и очень жаль, что теперь уж навсегда. Журнал мог бы занять одну очень перспективную нишу – объективных медиа. Не официальных и не оппозиционных. Стоящих над.

«Ассимилянты». В «Новом мире», «Знамени», в тонкой, но интересной «Юности», печаталось иногда такое! Например, журнал «Знамя» в конце 1980-х годов поместил рассказ Бориса Косвина «ассимилянты». Автор его не был проф.литератором и списал персонажей, видимо, со знакомых. Семья из его рассказа очень походила на нашу. Там был патриарх – дедушка, чуть ли не умерший от ужаса, когда посеял свой партбилет. Взрослые, но вынужденные жить в одной квартире дети, в чью жизнь родители беспардонно вмешиваются. Все суетятся, кричат, предъявляют претензии и не могут вырваться из этих тисков. Только одно отличие – они были евреи. Настоящие, с правом репатриации в Израиль. Читая «Ассимилянтов», я думала, будто старшие меня обманывают, что на самом деле мы тоже евреи.

Еда 1980-х и 1990-х.

Сейчас принято с упоением вспоминать вкусную еду в СССР. Пост-ностальжи выделился уже в отдельный жанр.  А я вспомню другое. Как обычные, каждодневные продукты, и не только сладкие, жирные, вредные, были для советских провинциалов 1980-х нечастым лакомством. Может, мы от вечного дефицита становились здоровее и худее. Но точно не счастливее. На 1-м месте в списке вкусностей "перестройки" – чипсы. Точнее, слова "чипсы" мы тогда еще не слышали. Была хрустящая картошка, выпускал её в ограниченных количествах московское экспериментальное НПО "Прогресс". Красно-жёлтый пакет за 10 копеек. Москвичи его не жаловали, поэтому приезжие хватали по 10-20 пачек. Продавщицы выпучивали глаза, но не отпускали в 1 руки.  Приходилось становиться по 2 кругу.  Хрустящая картошка была необычайно вкусной, особенно крошки внизу пакета. Потом, где-то за год до капитализма, в Москве ввели "визитные карточки покупателя", строго по московской прописке, с фото.  Так кончилась "московская эпопея", когда в Москву ездили за продуктами как теперь в супермаркет, с сумкой, куда я влезала лет до 7 целиком. Никакие чипсы, понятно, в 90-е, ту хрустящую картошку не заменили. Редко покупаем, потом травимся.

2-е московское лакомство моего детства – эскимо. Поезд в Орёл тогда шёл около 5 часов, в нем адски топили, поэтому эскимо мне везли в китайском 3-х литровом термосе. К Туле оно уже превращалось в прохладную кашицу с плавающими осколками шоколада, а дома, в Орле, меня ждала нагретая лужица бывшего мороженого. И тому радовались – эскимо в глубинке не выпускали, а обычное мороженое – только летом.

3-е, тоже крайне неполезное, высококалорийное угощение – сладкие творожные сырки и плавленый сыр "Омичка". Да, многие адепты "back to USSR" не верят, что сладкие творожные сырки, массы с изюмом и прочие деликатесы были доступны только жителям мегаполисов. Провинция – молоко, кефир, ряженка. Хотите большего? Почти 400 км туда, почти 400 км обратно.

4-е, уже извращенное – французское детское питание "Бебипапа" со вкусом яблока и груши. Стоила пачка дорого, никто ее в нашей булочной не брал. Малышам уж точно, зато взрослые исхитрились намешивать из нее кашу. А я ела сухой порошок, воруя его чайной ложкой из маленькой дырочки в фольгированном пакете. Больше оно мне не попадалось.

Грех не припомнить острые "охотничьи" мини-колбаски, португальские сардины, редчайший вонючий сыр с плесенью (его выбрасывали в продажу в 1 гастрономе перед визитом западных делегаций), торт "Птичье молоко", отпускавшийся только по удостоверениям ветерана войны и паспорту. Почему ещё и по паспорту? Так иногородним ветеранам надо было еще и доказать, что сегодня – важная дата. Золотая свадьба, юбилей и  т.п. Авось сжалятся, продадут, и то если обком не заказал всю партию.

Потом настали 1990-е. Изобилие свалилось внезапно, только денег не стало, и мы испытывали Танталовы муки: под нами – огромный гастроном, забитый ранее неведомой едой, а купить не на что.  Помню, что специально ходила в магазин посмотреть на жевательные лимончики, а взрослые стояли с разинутыми ртами в 1-м частном магазине и просили взвесить 50гр крекера.

Быстро разочаровавшись в "Марсах" и "Сникерсах" (стоили они тогда как элитный шоколад, пока рынок не насытился, а на вкус напоминали презираемые шоколадные батончики), мы мечтали о: 1. белорусских глазированных сырках

2. датских химических рулетах

3. польских тортах-мороженых кислотных расцветок

3. американских куриных сосисках в банках.

Все это богатство продавалось на мелкооптовых базах, поход туда становился праздником.

Книги моего детства.

Сразу оговорюсь – я напишу не о тех больших книгах, которые меняют мировоззрение, а о 5 книгах разного качества, в свое время подстегнувшие моё воображение. Самой любимой в детстве книгой были "Рассказы о Пилле-Рийн" эстонской писательницы Элен Нийт (Детлит, 1982). На русский язык была переведена лишь часть рассказов, тоненькая книжечка. Мне нравилось в ней то, что у Пилле-Рийн почти ничего не происходило. Пилле-Рийн едет на хутор (в Эстонии хутора), бегает с кузиной и гусями, смотрит вечером в раскрытое окно на цветущую яблоню. Финала нет. В конце книжки – фиолетовый домик, окно, в которое почти заходят яблоневые ветви. Сразу стала выдумывать продолжения в духе "перестройки" – что хутор этот был очагом сопротивления, на лугу у них закопан танк и на нем подросшая Пилле-Рийн едет биться за свободу Эстонии. Я и сейчас  не знаю, чем там дело кончилось. Постарше я взяла в деревне, в библиотеке роман Алексея Пантелеева "Ленька Пантелеев", про его детство и отрочество до того, как попал в ШКИД. Взяла по ошибке, слышала от бабушки про банду Лёньки Пантелеева в 1920-е, и решила, что эта книга о бандитах, 1990-е же, бум криминального чтива. И очень удивилась, начав читать про мальчика, из купцов-старообрядцев, перед революцией, свой дом богатый, папа пьет, убил дядю, прислуга очищает ковер от крови. Я и попала. Еще он описал мир приключенческих книжек предреволюционных, уютный мир, свои попытки подражать Буссенару, мечты поехать спасать буров, потом японская, затем европейская война, и мир рухнул. Юный Пантелеев стал свидетелем революций, Ярославского мятежа, попал в учебный лагерь белогвардейцев, где их кормили вместе со свиньями, бегство с югов, беспризорщина, пока шёл, в стране уже НЭП. НЭП так походил на 1990-е, что я с этой книгой не хотела расставаться.

"Детство Никиты" А.Н. Толстого, вроде бы ни о чем – барчук, имение, сбывшийся сон, тоже автобиографическое, но из нее вырос целый мир.

4. Еще из подросткового мне очень нравился (тоже незаконченный) "Портрет Кати Е." Воскобойникова, читала только ее часть, т.к. она печаталась в журнале и других номеров не было. Это история взросления хулиганистой девочки на фоне Ленинграда 1960-х. Она плохая, плохая, плохая, потом вдруг попадает на выставку рисунков школьников и видит там СВОЙ ПОРТРЕТ, нарисованный ее одноклассником (а они дрались). И Катя понимает, что в ней видят другие нечто хорошее, что, может, этот мальчик втайне ей симпатизирует. И она начинает меняться. Причем я знала, что Воскобойников – стукач, по его доносам уничтожали коллег-писателей при Сталине, а в "оттепель" он стал учить школьников нравственности, но при этом избивал жену велосипедным насосом. Меня поразило, что ужасный человек может написать неплохую книгу.

И, наконец, "серьезный" взрослый роман о поисках веры, к которому я возвращалась больше 10 лет подряд – "Отверзи ми двери" (или "Кровь") Феликса Светова, про КСВ Льва Ильича, журналиста времен "застоя". Роман этот примечателен тем, что воспринимался вопреки замыслам автора. Светов написал его в 1970-е с целью проповеди евреям христианства и проиллюстрировать призыв Солженицына "жить не по лжи". Герой бросает профессию журналиста, т.к. там надо постоянно врать, начинает новую жизнь дворником в глуши. Но меня он заинтересовал, во 1-х, описанием душевных мук Льва Ильича, а во 2-х, тем, что там упоминалось советское еврейское подполье, синагоги на Бронной. Меня еврейская тема всегда очень увлекала и я сюжет "вывернула", написав продолжение, где Лев Ильич через 15 лет ищет примирения с уехавшей в Израиль дочерью. В самом романе именно дочь, тогда еще школьница, служит спусковым крючком этого кризиса – она попадает в больницу, требуется переливание крови (отсюда изначальное название романа "Кровь"), Лев Ильич сдает кровь, но она дочери НЕ ПОДХОДИТ! И жена ведет сдавать кровь настоящего отца – давнего друга семьи.  Если посмотреть на эту книгу сейчас – неинтересно, узко, пропаганда.

Шипуватий папорть (автобио) 2011

В этих листьях слишком внешних,

В их точеном очертаньи,

Что-то есть миров нездешних… (Брюсов. Папоротник)

В 1667г., видимо, на радостях, что не пришел конец света, немецкий поэт Иоганн Карст написал стихотворение, строки которого расположились ветвью папоротника.

Шипуватий – не значит плохой. Без некой доли шипуватости в нашем писательском деле никак: гладких проглотят, а кто с шипами – зацепится, закрепится. Папоротники – моя давняя любовь. Мистические, изящные, манящие, современники динозавров, весеннее лакомство птеродактилей, знахаркины веники. Обожала спускаться в глубокий сырой овраг, где посреди поваленных деревьев росли они, мужские, женские, может, даже австрийские, кочедыжники, орляки съедобные и несъедобные – мои резные папорти. Папоротники, заворотники, выворотники, изворотники. Лет в 6, наверное, я каким-то невероятным образом умудрилась убедить взрослых выкопать в том овраге несколько молодых крепких папоротников, опустить их корнями в ведро с землей, быстренько донести до сада и там аккуратно, присыпав лесной землей, посадить в тени под огромной грушей. Странно, но папоротники не только прижились в незнакомом месте (дикий декоративному рознь), но и вымахали, раскидали споры, вывели робкие отростки. Через 20 с лишним они почти догнали по длине и размаху старинных львовских сородичей на Лычакивском кладбище. Оставалось каких-нибудь 10 сантиметров (в холке?), но настала адская сушь лета 2010, и уже в начале августа торчали побуревшие скелеты. Возродятся ли они, не знаю. Надеюсь, что да. Но лычакивских не догонят уж точно. Чем манят они меня? Папоротники –свидетели давно исчезнувшего мира. Реликты мезозоя. Кроме них, да еще саговников, хвощей и одного дерева, не осталось никого, кто помнил это буйство зелени. Если бы они рассказали все, чему стали свидетелями, получился бы неплохой роман и несколько научных сенсаций. Но папорти молчат, и мы не узнаем их секретов.

В ничейном уголке с ульями.

Однажды летом, в деревне Тельчье Мценского уезда, я закопала без гроба, старую самодельную тряпичную куклу, очень истрепанную, изорванную, пропитанную сыростью нежилого дома. Могила ее утеряна: ограду перенесли, каштаны заболели и их срубили, плеть ежевики переползла намного дальше. Зато расположенное рядом место – отрезанный край соседского сада, который кто-то раньше арендовал под ульи, а после вдруг бросил, меня интриговало. Нигде не было таких мягких трав, гудения пчел, по старой памяти летевших в гнившие ульи, колючих слив и кривых яблонь. Туда мало кто заглядывал. Ничейная – или спорная территория. Нейтральная моя Швейцария. Без забора. Любила там бродить и думать. Можно было негромко говорить самой с собой, надеясь не быть услышанной. Если по пыльной грунтовой дороге внизу, за сливами, кто-то шел или ехал, это сразу становилось ясно: ноги, копыта или колеса попадали на несколько обтесанных каменных плит. Их положили, дабы убрать лужи, по приказанию последнего барина. Обтесанные плиты – есть в этом что-то от масонов. Сливы и яблони уже дичились, падали, их не собирали – кисло, мелко. Ульи чернели. Ничейную землю изредка кто-нибудь скашивал, чаще не трогали, и, чтобы зайти в этот отрубленный уголок, нужно было раздвигать рукой крапиву. Последний раз, когда он показался мне таким же – в августе 1999г., в день солнечного затмения. Выглянуло солнце, я побежала за антикварным пленочным «Зенитом», которому еще подходила современная пленка (только Фуджи) и снялась в страшенной черной футболке, в красных штанах из секонд-хэнда, в коричневых резиновых сапогах (утром шел дождь). Не эстетично, но зато с краешком той самой высокой травы и сплетенных ветвей слив, где прятались гнезда маленьких птичек. Спустя много лет случайно мне попалась картина польского художника Яна Станиславского «Ульи», она напомнила тот уголок, которого больше нет. Ульи, конечно, иные, деревянные домики, а не колода под соломой, но сад вокруг – есть сходство.

Мадьярка и горянка.

Из социалистической Венгрии мне привезли красивую сувенирную куклу в национальном костюме, с венком на голове. Ее почему-то назвали Кариной. Карие глаза прикреплялись проволокой, тянущейся от уха до уха через переносицу. Глаза удалось вытащить, избежав пролома черепа, но сняв голову с шеи. Безглазая Карина, с сорванным с головы венком (поблекшие зеленые, красноватые и белые цветки), со смешными панталончиками, с вышитой блузочкой (рукав гофрированный), с ярким красно-желтым узором подола – пала жертвой детского варварства. Потом ее долго пытались починить, вставили глаза, надели голову, заштопали разорванное, но мадьярка была уже не та. Кажется, ее от меня даже прятали. Возможно, меня тяготили тайны кукольной анатомии (подобна человеку?) или просто одолела страсть к разрушению. Психолог, вероятно, заметит, что Карина, как и мое имя Юлия, дань иностранщине, и, залезая кукле в череп, я подсознательно залезала в свой мозг, рвала одежду на ней, чтобы не рвать на себе, била ее вместо себя. Но Набоков велел гнать венских шарлатанов поганой метлой из детского уголка. Да и кладбище загубленных кукол оставляет за собой едва ли не каждый ребенок. Я не ходила в детский сад. Намеренно поставила себя вне общества. Тогда такие дети встречались редко. Выходя во двор соседнего дома (угол улиц 3 Курской и Русанова), моя бабушка сетовала: все дети в садиках, с кем играть? Но все-таки компаньонка нашлась: младше меня, Юля Резчикова, которую тоже выгуливала бабушка.

– Юля не ест ничего, кроме пирожных – сказала ее бабушка моей. Вот купишь ей свежее заварное, еще надкусает. И все. Что за ребенок! (специально тем, кто до сих пор меня enfant terrible видит).

Во что мы с тезкой играли под присмотром? Весной брали с собой настоящий заварочный чайничек, расписанный изумрудно-желтым узором (срисован с пиалы), клали в него салатовые апрельские почки сирени, получался мнимый чай. А потом эта вторая Юля принесла сувенирную куклу, не новую, пыльную, черноволосую красавицу в белом, условно-кавказском костюме. Длинное платье, чуть- чуть вышивки по краям блестящими нитками, на голову накинута прозрачная пелена, похожая на фату (куклы-невесты в те годы часто выставлялись на окна 1 этажей, со временем белизна темнела от пыли, фату засиживали мухи). У меня было около 35 кукол, но хотелось эту, чужую, не продаваемую, непонятную. Кто-то умный скажет, что разобрав мадьярку и запав на горянку, я отказалась от Европы и предпочла Азию. Но тогда мы ни о чем подобном не задумывались. Более того, мадьярки, пришедшие с Урала, из чьей истории не вырвать турок, тоже азиатки, а кавказская кукла могла оказаться армянкой, грузинкой и т.п. Кончилось все тем, что эта кукла мне, естественно, не досталась, и с тех пор я ее больше не видела.

Помню, лежала на диване с обиженным видом (о, почему весь мир против меня?!), думая, как же несправедливо все устроено и почему так хочется заполучить эту горянку с нашивками «под жемчужины» на краях длинного белого платья?! Родители потом принесли из убогого орловского магазина «Игрушки» некрасивую толстую куклу, темноволосую, коротко стриженную, в оранжевом платьице с зелеными ягодками. До чего же я ее ненавидела! Особенно за надпись на коробке – Юля. Но сломать ее, прочную, цельнолитую, не сумела – руки и ноги этой ужасной куклы не отрывались и не гнулись. Эта история – вопреки всему – меня ничему не научила и не исправила. Я все еще требую моментального исполнения своих желаний, по-прежнему хочу большего, нежели возможно получить (лозунг «Будь реалистом – требуй невозможного»). Могла бы пересмотреть свою жизненную позицию – шипят окружающие. Смириться с тем, что по-твоему никогда не будет и стать как все. Но если как все, не мечтая – зачем тогда вообще нужна такая жизнь?!

Мой Орёл. Набережная Дубровинского в 1980-е.

Шли  на речку по улице Русанова, мимо железнодорожной больницы с толстыми зелеными тумбами ворот и бесконечным повторением жирной буквы Ж в черном узоре ее облупившейся ограды. Мимо маленьких деревянных домиков с кривыми яблонями и куцыми палисадниками. Мимо пожарной части – её зеленовато-бледная каланча в стиле суровых 1930-х годов была видна из окна,  и я могла рассмотреть в бинокль дежурного, лежа на подоконнике в зале. На асфальте сушились мокрые полотняные удавы-шланги, открытые двери гаража показывали отмытые бока оранжево-белых машин со сложенными яркими лесенками. Проверив, не прохудились ли «змеи», шли дальше, к дому на углу улиц Русанова и Фомина. На крыше его и сейчас прилеплена маленькая, всего в пару-тройку квадратных метрах, будочка-пристройка. Мне всегда хотелось туда взобраться. У бледного дореволюционного здания 27-й школы начиналась река Ока. Почти наискось от школьного двора с берега в воду уходили узкие, скрипучие деревянные мостки. С них, еще не сгнивших, не обвалившихся, удили рыбу и даже пытались полоскать белье в серой воде.  Вскоре это стало невозможно – швейная фабрика «Радуга» сливала в реку разноцветные отходы красилен.

День вода у набережной Дубровинского была красная, день синяя, день зеленая или фиолетовая. Пятна краски зимой не рассасывались. Они долго плавали, окаймляя границы прорубей. Носиться по мосткам, прыгать и подходить к самой последней дощечке детям категорически воспрещалось – а то утонем. Некоторые особо мнительные мамы держали своих непослушных чад за края одежд и грозились привязать, если им казалось, что мы  неосторожно ступаем по подпрыгивающим деревяшкам. Сидеть на мостках, свесив в реку босые ноги, тоже почему-то не разрешалось.

По низкому берегу рыбаки вырыли уступы – их глинистые срезы защищали спины от холодных утренних ветров, а в утрамбованных углах лежали забытые консервные банки с расползающимися розовыми червями, корки хлеба, пустые бутылки и бумажки. Вода в Оке была  еще не заболоченная, не тинная, без кувшинок и ряски. Сквозь нее виднелись мелкие черные рыбки, осколки гранита, кусочки спрессованных углей и размолотый в щепы рыжий кирпич. С углем все ясно – ближайшие частные домики топились углем, крошки его смывались со дворов в Оку. А кирпичи, вероятно, остались от «быков» взорванных в войну мостов. Современные мосты были построены на тех же местах, и под ними плавали куски ржавеющей арматуры. Между этими двумя воссозданными мостами тянулся третий – мост Дружбы. Под ним, на гладкой серо-бежевой песчаной отмели, шныряли длинные узкие ужи, плавали черные, в крапинку и в сеточку, раздутые пиявки. На песок маленькие волны выкидывали пустые плоские серые ракушки- двузубки.  Внутри их раковины  отливала тонким слоем натурального перламутра и я их собирала, надеясь нарезать себе пуговиц. Но ракушки ничем не удавалось расщепить. Уже большой, лет в 11-12, хулигански вскрыла живую  двузубку, выковыряла пласт розоватого мяса, пощупала «ногу» и отшвырнула убитый моллюск в тростники. В девяностые веселые компании их ели – раскалывали створки плоскогубцами, вынимали мякоть и жарили на костре, наткнув на тонкие веточки растущих рядом ракит.

В те же 90-е на берегу Оки пастух водил небольшое, голов в 7, понурое коровье стадо. Буренки лениво обмахивались  хвостами и громко мычали, пережевывая истоптанную загорающими траву. Кто придумал водить их пастись прямо около набережной – не знаю, но потом стадо исчезло.

Теперь по набережной гулять скучно: вместо простых деревянных домишек и белой козы, привязанной к колышку – растут высотки. Дожди смыли удобные спуски к реке. Пропали ужи. Остался только серый отсыревший забор, на котором уже много лет написано «смерть системе!» Все, такое же, как везде – махина этажей в 17,  провода, асфальт. Что нравилось – того уж нет.

Семинарский парк.

Маленькой меня водили гулять в Семинарский парк – другого ближе не было. Шли почему-то не напрямик, а окольными тропами: мама сворачивала с 1 Курской в конце улицы Русанова, тащила вверх по склону, засыпанному размытыми осколками старых рыжих кирпичей. Я хваталась руками за одиноко стоящее дерево или цеплялась за колючие ветви древнего шиповникого куста. Дальше уже виднелась пыльная дорожка – сразу от нее начинался этот  парк. Его заложили еще в 19 веке при Орловской духовной семинарии, но и после ее упразднения в 1918-м этот парк оставался местом спокойных прогулок. Деревья, разумеется, росли уже другие, в здании семинарии располагался ж\д техникум, но Советы сохранили Семинарскому парку и Семинарской улице «клерикальные» названия. То ли о нем забыли, то ли сказалось, что орловские железнодорожники в предвоенные годы обихаживали другой подшефный парк –   Витебский сад, считая «железнодорожным» его, а не Семинарский. В детстве Семинарский парк мне казался огромным. Высокие черные стволы вздымались в небо, а когда дул сильный ветер, верхушки качались, словно живые. Под деревьями росла шелковая яркая зеленая трава, попадались мелкие белые цветочки- звездочки, пышные метелки, даже, наверное, в темном сыром углу таилась пара-тройка ломких папоротников. С краю парка, перед техникумом, тогда стояли учебные траншеи, дзоты и непонятные сооружения, очень напоминавшие препятствия для тренировки служебных собак – горки, лабиринты, барьеры. Висели еще стенды по ГО и ЧС – хари в противогазах, силуэты атомного гриба, убежищ и т.п. Еще около Семинарского парка, в Культурном переулке, в 1980-е размещалась база потребкооперации с расценками на сушеные фрукты, грибы, ягоды, травы, прибитые к ржавому железному листу. Мне тоже захотелось насушить летом в деревне сноп продырявленного зверобоя, привезти и сдать его сюда. Но сказали, будто база ничего не принимает у детей – нужен паспорт. Так во мне удушили Чичикова, о чем, наверное, жалеть не стоит, но немного обидно. Места эти всегда воспринимались настолько личными, домашними – «приватными», как сказали бы теперь, что, увидев в первый день каникул свой 1 «б» класс, шагающий строем по семинарским дорожкам, я расстроилась и перепугалась, ревнуя «свой» парк. К счастью, учительница не стала втаскивать в эту муравьиную массу, крича – а что ты здесь делаешь, Мельникова? Теперь Семинарский парк смотрится старым и заброшенным. Громадных деревьев, посаженных еще семинаристами, уже, наверное, нет. Да и те, что наскоро воткнули в 1940-е годы после немецкой вырубки, тоже уже не молоды и больны. Зимой на белом снегу бросается в глаза черная осыпь отлетающей коры. Летом в деревья-великаны подозрительно часто попадают молнии, и они медленно тлеют, не загораясь от накопленной сырости. Давно засыпаны траншеи, убраны дзоты, на краю у оврага растут гаражи, некогда густые заросли поредели, чернеют кострища.

Старый универмаг на улице Пушкина.

Сейчас, когда водитель 3-го трамвая объявляет (а чаще не объявляет) остановку «Старый универмаг» (или просто «Универмаг») на улице Пушкина, его редкие пассажиры иногда удивляются – разве в этом тихом частном секторе был универмаг? Но это не ошибка: в конце 1980-х, в начале 1990-х годов здесь действительно существовал старый универмаг, вокруг которого вились длинные очереди. Маленькой меня тоже часто брали туда за покупками, только добирались мы не трамваем, а шли пешком через Семинарский парк. На обратном пути еще заворачивали в рыжую кирпичную школу, куда меня хотели записать. Наверное, поэтому я хорошо помню все, что там было, и кто там был. В отделе канцтоваров на 1 этаже справа, нам, первоклассникам, в 1989 году продавали то ли 15, то ли 20 тонких тетрадок по справке из школы. На справку продавщица ставила синюшную размазанную печать, чтобы кто-нибудь хитрый не отхватил по второму кругу. Учиться мне не хотелось, предсентябрьские сборы не радовали, и я плотоядно поглядывала на терпко пахнущие деревянные линейки, угольники и транспортиры. Ими не чертили ни линий, ни квадратов – их грызли, стачивая уголки до основания, как молодые бобрики хлипкую осинку. То ли целлюлозы нам не хватало, то ли совести, но привычка точить клыки о древесину осталась. Слева на 1 этаже – вечно переполненный народом продуктовый отдел. Продавалось ли в нем еще что-то, кроме компота из слив в больших банках и яблочного пюре, не припомню. Может, иногда завозили пошехонский окменелый сыр, мороженую мойву или даже колбасу по 2.20, да мы никак не попадали на этот праздник – дефицит мгновенно расхватывали окрестные жители. Хотелось ли что-нибудь стащить оттуда? Разве что двузубую вилку, которой щупали батоны. Она висела на грязной серой бечевке, прилепленная к стыку деревянных поддонов, а потом исчезла – сразу, отовсюду, чуть ли не в один день, и из старого универмага, из булочной в нашем доме тоже.

На 2-м этаже – галантерея, одежда, обувь, косметика, бижутерия. В застекленных кубах лежали расчески, мыльницы, носовые платки, футляры для зубных щеток, все бледных расцветок, а на стеллажах пылились чиновничьи портфели из кожзаменителя и дамские сумки устаревших моделей. Косметику обычно представлял вазелин «Норка» – его брали ради изящно изогнутой черной норки на коричневой крышке: голышам они заменяли тарелки. Попадалась плохонькая губная помада, тянувшая прогорклым животным жиром, тени для век, липкая тушь, румяна в плошечках. Из бижутерии больше всего мне нравились заколки с огромными зубатыми «пастями», как у глубоководных рыб. «Пасти» были совсем маленькие, средние и огромные. Еще продавались украшения из неблагородных металлов – у меня до сих пор валяется посеребренный перстень с финифтью, который я расплющила, задев рукой край стола.

Мама стояла за ним в очереди на открытии старого универмага полдня.

С одеждой там был полный швах. Не забуду синие ворсистые гамаши, траурные халаты, гигантские спортивные костюмы, серые простроченные ватники. Теперь эти вещи встречаются на аукционах, и я очень жалею, что не смогла прикупить что-нибудь, продержать лет 25, а потом выставить на еBay.

Отдельно – люди старого универмага. Скопление в нервозных очередях притягивало, говоря по-современному, всяких фриков и неадекватов. Даже вполне вменяемые покупатели начинали свариться с продавщицами, а те прятали жалобную книгу, подвесив ее высоко, чуть ли не под самый потолок. Появлялись первые ласточки перестройки – политические сумасшедшие. Очередь их старалась обогнуть с жалкой улыбкой на лицах, так как они либо разговаривали сами с собой, бубня под нос о коммунизме, либо встревали в чужие разговоры и переводили все на политику. Являлись фантастические старухи. Все в черном, в синем, в мужниных пиджаках, в разбитых башмаках, с котомками и серыми заштопанными мешками, с клюками и в скорбных платках. С этих старух было можно рисовать картины народных бедствий. Мне почему-то чудилось, будто все они приезжают спозаранку из глухих сёл, а в мешках лежит краюха серого хлеба и затертый добела нищий кошелечек. На самом деле это были в основном городские бабушки из частных домиков неподалеку, регулярно «дежурившие» – вдруг привезут мясо или масло. Добрая весть заставала их порой в домашнем затрапезе, в запачканных фартуках, в стоптанных тапочках, с мешками для свежескошенной на Семинарке травы, и старухи летели застолбить место.

Агония старого универмага растянулась до середины 1990-х. Эпоха всеобщего дефицита неожиданно кончилась. Госторговля умерла. Частная лавочка и бильярд в нем не прижились. Несколько лет он стоял с огромным замком на двери. На запыленные, забитые досками окна прохожие прилепляли яркие обертки и писали черными маркерами разные слова. Сейчас в бывшем старом универмаге магазин «Магнит», и он не представляет никакого интереса. Даже фотографировать его неохота.

Зато привлекает внимание то, на что вечно спешащие покупатели старого универмага раньше не успевали поднять глаз – старинные деревянные домики с резными наличниками, истертыми каменными ступенями. Колючие древние боярышники. Раздвоенные липы. Лиственница, обветренная флагом. И пестрые куры, выгуливаемые хозяйкой на узкой полоске зелени, прямо у трамвая – хорошо, пока еще без шлейки и намордника. Город все-таки.

Самолёт с площади Медведева и улица Старо-Московская.

Детские воспоминания всегда парадоксальны. Совершенно забыла, как выглядела в 1980-е годы улица Старо-Московская, но зато отлично помню площадь Медведева, которой она заканчивается. А все потому что тогда в ее дальнем углу стоял настоящий самолёт!  Серебристый ИЛ-18 (?) с ласточкиными крыльями и смешным «носом», он превратился в любимую детскую игрушку. Не беда, что  этот экспонат давно стал памятником самому себе, лишившись всех механизмов и приборов. Напрягись немного,  подпрыгни в открытую кабину и воображай себя лётчиком, ведущим свое воздушное судно по чистому небу к экзотическим островам.  Вырванный штурвал вполне успешно заменяла сломанная палка. Вместо рации мы бурчали координаты в кулачок, и никакие родительские крики не могли оторвать от увлекательного пилотирования. Завершив импровизированную «посадку» на пятом круге «аэродрома имени Медведева», «приземлялись» с разбегу на растрескавшиеся плиты, расшибая себе коленки. Самых маленьких «пилотов» взрослые подсаживали «порулить», чуть ли не силой впихивая в кабину, а затем разрешали выпрыгнуть прямо на руки.

ИЛ-18  простоял на площади Медведева почти до самой «перестройки».

К тому времени его расшатали, ободрали и разломали вандалы постарше. Со своей предпоследней стоянки самолёт исчез неожиданно: в один ужасный день его перевезли на окраину города, свалив полуразобранный остов на склад железного лома. Там ИЛ пролежал, ожидая переплавки, еще несколько лет. Свинченные его детали до сих пор пылятся в чьей-то домашней рухляди.

Потом на площади Медведева оставались: большой прямоугольный фонтан с мелкими струйками и популярная булочная на 1-м этаже пятиэтажки.  С фонтаном тоже можно было играть – например, в спасателей. Взобравшись на край неглубокого черного  бассейна, я пыталась  вытащить «тонувших» в воде голубей, распугивая мучавшихся жаждою птиц. В  те годы  вся площадь  казалась голубиным царством: серые, белые, кремовые, они барахтались в фонтане, глотая брызги на лету, клевали хлебные крошки и кукурузные палочки, специально рассыпанные на плитах. Угощение «живым самолётам» покупались тут же. Особенно многолюдной площадь Медведева и улица Московская становилась в дни советских праздников.

Напротив фонтана, на фасаде завода имени Медведева в 1980-е висели гигантские плакаты в багрово-красных тонах, восхваляющие доблестный коммунистический труд. Накануне 1 мая и 7 ноября с площади был уже едва различим и сам завод, и высоко приподнятый на тумбу памятник Медведеву –  все закрывали вплотную поставленные полотнища флагов. А на крыше плавно переходящих заводских корпусов по улице Московской  возвышался длинный лозунг  «Слава рабочему классу страны Советов». Если подняться повыше по улице Московской, на развилке между двумя дорогами сохранялся вытянутый треугольник газона, зацветавшего в мае желтыми одуванчиками. На этом зеленом клину, еще мало страдавшего от быстрого автомобильного потока, рвала их для венков и букетов, пачкаясь липким темнеющим соком и легкой горькой пыльцой. Совсем рядом с одуванчиковым островом была роскошная клумба с яркими, аккуратно рассаженными цветами, но я ее в упор не замечала. В 1990-е годы фонтан засох. Голуби окунались не в его холодную чашу, а разочарованно плюхались в мелкие грязные лужицы, все равно п родолжая прилетать сюда.  Растрескавшиеся плиты поросли острыми сорняками, бывший постамент самолёта закидывали мусором, и только появление спортивного центра «Атлант» спасло эти места от полного забвения. В 2000-е на стыке улиц Грузовой, Емельяна Пугачева и Старо-Московской обустроили детскую площадку. Этот уголок в официальных документах называют площадью Юности, но упраздняет ли она старую площадь Медведева или отсекает от нее небольшой участок – непонятно. Это была уже другая площадь Медведева – без самолета, без фонтана, не моя, неинтересная, на которую и голову иногда не повернешь, спеша к остановке. Старшеклассницей я частенько  прогуливала  школу на Старо-Московской улице и ее окрестностях. Незаметная раньше, в середине-конце 1990-х она стала чуть ли не главным проспектом отрочества. Сколько раз, пропуская уроки или не добравшись  на практику, возвращалась на Старо-Московскую, разглядывая косметику и бижутерию в  киоске  у дома-«утюжка». Измеряла лужи  улицы Прядильной или подпирала пористые серые камни у стены трамвайной остановки.  Почему-то именно на Старо-Московской улице открылся один из первых в Орле магазинов иностранных мод – «ТД Ле Монти», просуществовавший недолго, но зато успевший  показать  увлекательный мир гламура. Отчаянно мечтали повзрослеть, сменить подростковые кроссовки на итальянские «лодочки» из этого магазина, испробовать весь арсенал ярких флаконов и тюбиков с витрины.

Таинственная башня с Грузовой улицы.

Сейчас район железнодорожного вокзала – одно из самых тихих во всем городе. Но так было не всегда. В 1980-е на привокзальных улицах Орла концентрировалась сеть ведомственной железнодорожной торговли, где еще оставался шанс отыскать дефицитные товары. В детстве мне частенько приходилось бывать там с кем-нибудь из взрослых, перебегая из магазина в магазин, из очереди в очередь. Эти «набеги на Привокзальную» мне очень нравились, так как они походили не на обычные рейды за покупками, а скорее на импровизированные экскурсии. И хотя, тогда еще я ничего не знала об истории этих мест, каждый такой «набег» был для меня увлекательным.

Орловские привокзальные кварталы, какими я их помню с середины 1980-х годов, уже конечно мало чем походили на дореволюционную Предвокзальную слободу. Но и то, что я видела тогда, тоже стало историей. Для меня одной из достопримечательностей была миниатюрная булочная на Грузовой улице. Хорошо помню ее, занимавшую узкий деревянный дом с закрытыми на железные засовы рыжими ставнями. Булочная была настолько тесна, что покупатели смиренно ждали машину со свежим хлебом на вытоптанной трамвайной остановке, не заходя внутрь. Хлеб разгружали через специально открывавшееся отверстие, сразу же запиравшееся на засов.

В булочную и прочие  «железнодорожные» магазины, мы обычно ехали на трамвае. В конце Грузовой улицы его вагончик неизменно проезжал в считанных сантиметрах от развалин высокой кирпичной башни. Маленькой я всегда ждала этого экстремального поворота, поражаясь, что трамвай не слетает с рельсов и преспокойно едет дальше. Кирпичная башня с покосившейся крышей, чьи выщербленные кирпичи облюбовали вороны, в моем воображении быстро превратились в обиталище ведьм и привидений. Детские фантазии рождались неспроста – им способствовали разговоры пассажиров и окружающий пейзаж. Башню мои случайные попутчики называли то монастырем, то заброшенной мельницей или железнодорожным складом. А пока я ломала голову над тем, что же все-таки было в ней раньше, трамвай благополучно объезжал башню и шел дальше мимо развалин Иверской церкви. Ее потемневший кирпичный контур выплывал из хмурого тумана огромным пятном. За этими печальными руинами прятались высокие тополя с уходящими в облака черными точками грачиных гнёзд. Зимой, в метель, было неуютно проезжать мимо башни и развалин церкви. К резким скрипам трамвая добавлялась унылая, воющая «песнь» ветра, загнанного в пустоты и выщерблины старинной кладки. Ветры, снега и ливни год за годом вымывали труху из середины кирпичей, оставляя соединения в целости и сохранности, из-за чего башня и храм напоминали огромные пустые соты.

В 1990-е годы я уже нечасто бывала в том районе. А когда все-таки оказывалась там, удивлялась, насколько все переменилось. Исчезнувшие объекты всегда кажутся загадочными. Они не пропадают без следа, но остаются фантомами в коллективной памяти города. Так вышло и с давно несуществующей башней на повороте Грузовой улицы. Несмотря на то, что сломали ее относительно недавно, и об ее существовании прекрасно помнят многие местные жители, мне так и не удалось раздобыть ни одной фотографии таинственной башни. Долго не получалось толком выяснить ее вероятное предназначение, не говоря уж об истории. Чем меньше достоверных фактов, тем больше экстравагантных версий рождает воображение. И разыскивая хоть какие-нибудь сведения об этой старой башне я снова как в детстве представляла ее, то монастырской темницей, то часовней, то водокачкой, то пороховым сладом ближайшего военкомата… Но на самом деле, истинное ее предназначение было куда прозаичней. Не так давно  оказалось, что интриговавшая меня постройка относилась к территории местного Мелькомбината и скорее всего, была мельницей или небольшим элеватором.

«Б». В 1988 году я должна была пойти в школу, но неизвестный мальчик, кашлявший во дворе, подарил мне ещё один год свободы. Он заразил меня коклюшем – болезнью с длительным скрытым периодом и обязательным карантином после. Поэтому в 1 класс я пошла в 1989 году в школу №11, куда была приписана. Совсем маленькой думала, что это не школа, а училище при обувной фабрике «Ока», корпуса которой находились напротив. Отчасти я не ошиблась – обувная фабрика считалась «шефом» 11 школы. Ученики проходили на «Оке» практику, шили на уроках труда игрушки из отходов обувного производства – кожи, ткани, меха, войлока. У 11 школы не было тогда своей столовой, готовые обеды привозились из столовой «Оки». Здания фабрики виднелись из окон классов и часто, скучая на уроках, смотрела – из ворот фабрики выезжает грузовик или как орут, свивая огромные шапки гнёзд на высоких деревьях кладбищенские вороны. Почти сразу за территорией «Оки» начинался глубокий Семинарский овраг, переходящий в старинное Афанасьевское кладбище. Вороны жили и кормились там, в страшном овраге, среди крашеных серебрянкой или синим оградок и серых могильных плит. Ещё над оголёнными верхушками деревьев по ту сторону оврага виднелась бледно-зелёноватая башенка элеватора на ул.Ливенской.

Когда потом пыталась рассказать про школу, родители неизменно обижались – давно пора забыть школу, а ты опять нас обвиняешь! А я никого не обвиняю. Достаточно вообразить себе компактную детскую тюрьму. И меня в ней. Иногда мне снится школа: будто заставили что-то досдавать, угрожая отобрать аттестат и ты, взрослая, грустно мычишь химичке про невыученные октаны, а потом внезапно улетаешь, взмыв над переплетениями проводов на углу 1-й Курской и 5 августа. Или приходит вечный сон всех подростков – будто голой бегаю по скучным коридорам, думая об одном – лишь бы не открылись двери! Но чаще всего вижу, как долго и мучительно я собираюсь в школу, да так до нее не дохожу.

Ни капельки не сомневалась, что отправила все школьные дневники в макулатуру еще в начале 2000-х годов и мой позор не всплывет никогда. Но летом 2015г. они неожиданно обнаружились на даче. От ужаса у меня похолодело внутри в жаркий июльский день. «Юля ни разу не была на уроке труда». «Сорвала занятия по французскому языку». «Отвратительно вела себя» (да я всю жизнь себя отвратительно веду – что, не знаете?!) «Кричит на учителей». «Игнорировала мероприятие». Видно, дневники я неоднократно била, пыталась порвать, сворачивала трубочкой. Двойки подчищала по-дедовски, лезвием, чтобы они хотя бы издали смахивали на троечки. Склеивала протекающим силикатным клеем страницы с замечаниями о поведении. Подделывала мамину подпись «змеей». Мечта перевестись из 11 школы в другую изводила меня так же яростно, как и фантазии о размене и переезде. Недурно мне казалось вдобавок поменять еще и семью, но это было совсем уж невыполнимо.

БК-1101 «Львiв». Когда я пошла в 1 класс, в школу заносили ящики с надписью – БК-1101 «Львiв». Это 1-е советские персональные компьютеры с небольшим черно-белым экраном. Назывались так, потому что выпускались во Львове.

*Дональд Дак. За упаковку из 5 жвачек «Дональд Дак» папа в Москве отдал 10р. Поэтому жвачку экономят. Растягивая удовольствие, они лежат в шкафу в зале, где лекарства, выдают по половинке не каждый день. Я умудряюсь отщипывать совсем маленькие кусочки, миллиметров 50, и тайком их жевать. Но жвачки неизбежно заканчиваются. И вот однажды сказала знакомым на горке, что у меня осталась половинка «Дональд Дака». Со мной сразу захотели дружить и уговорили пойти домой. Я захожу домой с видом триумфатора и…. Мама стоит у двери в зал и говорит – не пущу! Кто все жвачки сожрал?! Чем угощать – огрызками?! Что ты смотришь, чьи там зубы отпечатались?! Смотрю на закрытую дверь с ужасом.

*В родном углу. Свою фантазию настраивала и растрачивала, стоя в углу. Туда меня ставила учительница в 1-2 классах. Стоять в углу было ничуть не наказанием. Я выдумывала интересные сюжеты и отдыхала. Много позже одна из литературных дам назвала меня «писатель в углу». Что ж, всё верно.

*Колготки. После физкультуры самая большая проблема – правильно натянуть колготки обратно. Они морщились «гармошкой» и не натягивались. Словно издеваясь, подставляли мне левую – к правой ноге и правую – к левой, а зад оборачивали коварно передом. Однажды мы опоздали, я и ещё одна девочка медлительная, высокая, боролись со своими трикотажными «удавами», когда уже шёл другой урок.

*Штампы. Продавались резиновые печати с выпуклыми контурами в виде цветов, волн, фигур. Окунаешь их в ванночки с губками, пропитанными разноцветными чернилами и прикладываешь к поверхности, получается готовая картинка. В творческом раже штамповали всё, что подвернётся, и тетрадки и руки. Чернила растекались, от мытья рук узоры размазывались, они пачкали белые манжеты школьной формы. Наверное, это заменяло нам татуировки

*Бэла. Начальные классы, катаюсь зимой с горке в соседнем дворе. Для горки мне дали старое, из комиссионки, ненавистное пальто на ватине, из грязноватого бежевого драпа в клетку с коричневым воротником. На голове шапка из стриженой овчины в форме буденовки (пластиковую красную звезду я сковырнула). Горка проходит под металлическими растяжками для сушки вещей, приходится маневрировать, чтобы не врезаться в их опоры (однажды я всё-таки врезалась самым неприличным образом). А ещё слева – яма теплопункта и трансформаорной подстанции. В неё я тоже въезжала, упёршись лбом прямо в табличку с молнией и надписью – не влезай, убьёт! Рядом со мной несётся на санках девочка с личиком, измазанным точками зелёнки – перенесла ветрянку. Знакомимся. Её зовут Бэла, живёт в соседнем доме. Спрашиваю Бэлу – когда ещё придёшь на горку? Девочка грустно говорит – никогда, мы уезжаем в Америку. 1990 год, границы открылись

*Кондитерские кости. Во 2 классе учительница сказала нам принести 1р.50к. (?) и повезла в кондитерскую на Октябрьской улице. Там мы уничтожали торт. Глазурные украшения напоминали лёгкие детские косточки, ими друг друга слегка подкалывали. Крем тогда делали на сливочном масле, заварной крем действительно заваривали на манной крупе. Мы не знали, что советская власть скоро исчезнет, а вместе с ней и советские пирожные. Наелись впрок.

*Микки-Маус. Году в 1990 у девочек в классе появились наручные часики – синие с Микки-Маусом или красные с Минни на циферблате. Часики быстро ломались, стоили дорого, считалось круто их носить. У меня часов не было. Зарубежные мультфильмы по телевизору ещё не показывали, видеомагнитофоны были ещё космически редки. Кто такие эти забавные зверьки, далеко не все представляли. Но уже вокруг Микки и Минни Маусов витал загадочный ореол ЗАГРАНИЦЫ, покупая часики или тоже кооперативную футболку с ними, полагали себя уже приобщёнными к ещё недавно запретному (и потому тайно обожаемому) миру.

Август 1991.

Попытаюсь быстро накропать свои детские впечатления об этих судьбоносных 3 днях. Мне не было еще и 10. Лето в деревне. Изнываю, хочу вернуться в город, все время просиживая под сливой в палисаднике. Ноги цепляют ежевичные шипы, с деревянных стен отшелушиваю полосы отсохшей краски. Царапаю смолу со ствола огромной елки. Мне скучно. Леса исхожены, звери переглажены, книжки и журналы зачитаны до дыр. И тут вдруг утром оживает замолкшее радио. Срочное сообщение. Горбачёв болен, его обязанности переходят к каким-то дядькам из ГКЧП. Странно звучит место Форос, мне оно представлялось одиноким греческим островом с акулами и медузами. Сейчас дико даже вспоминать, до чего мы были политизированными детьми. Я сразу же возмечтала сбежать в город, участвовать в сопротивлении ГКЧП. Мерещились танки на орловских улицах. Рисовались страшные картины боёв, почерпнутые из статей про бандеровцев и прибалтийских "лесных братьев". Играли почему-то в "коронацию" (монархические идеи в начале 90-х сочетались с демократическими). В деревенской хате у нас стояло высокое кресло 50-х гг., обитое темно-красным плюшем, с гладкими деревянными подлокотниками. Ребенку оно казалось троном. Что мы и сделали. Достали гофрированную цветную бумагу ( другой не нашли), размотали красные, белые и синие полосы, обвили ими кресло. Прихватили  всякие палки, шарики и стали читать "присягу". Я ее сама написала, набор торжественной лабуды о восстановлении исторической справедливости, верном пути России и т.п. Религиозной пародии в этом не было, ибо мы знать не знали, что коронуют с молебном, рукой на Библии. Светская церемония, недолгая. Потом все успокоилось, я вернулась в город. Ни одного танка на асфальте не было. Я всматривалась в дорогу, ища следы гусениц. Ничего. Власть пала серо, буднично. Бывает.

«Г». Терпеть нельзя уйти. После августовского путча 1991 года я пошла в ту же 11 школу, в 3 «Б» класс Татьяны Фёдоровны Захаровой. И почти мгновенно мне стало ясно – это из серии «терпетьнельзяуйти», вопрос лишь в том, куда запятую ставить? Дотерпеть до конца начальной школы или всё-таки уйти? Как оно часто бывает, если резко не решаешься хлопнуть дверью – попадёшь в новые обстоятельства, когда уже невозможно будет остаться. Так оно и вышло; в начале сентября 1991г. Татьяна Фёдоровна говорит – открываем учебник, учим наизусть стихотворение в прозе «Русский язык» Тургенева. К концу урока кого-нибудь спрошу. Меня это разозлило – выучить в 9-10 лет огромный стих за часть урока просто невозможно. Это сложный пафосный взрослый эмигрантский вопль. Мне стало жутко обидно – неужели так еще 2 года?! И со всей ярости, достойной, наверное, взрослого, я стукнула кулаком по парте, чуть её не проломив. Назвала учительницу неприличными словами. Закричала, что это издевательство, никто не выучит стих за урок, он огромный, и вообще она садистка, фашистка! Обычно учительница меня ставила в угол носом и обещала привести милицию. Но тогда только выгнала в коридор, обещая повести к директору. В коридоре меня встретила добрая учительница Галина Вячеславовна, она набирала дополнительный 3 «Г» класс, только выйдя из декрета. Я ушла к Галине Вячеславовне в 3 «Г». Под её началом быстро забылась и длинная деревянная указка Татьяны Фёдоровны, и фольклорный ансамбль и песня «Ох вы сени», и сарафан с рукавами от вышиванки. Я до сих пор помню её лицо, её бирюзовую блузку в чёрные мелкие «горошки», а вот фамилию никак не могу вспомнить. Но так уж ли это важно, когда поняла – учительницы бывают и добрые. Только их мало.

Но доброта Галины Вячеславовны обернулась тем, что сразу скатились в учёбе на «тройки». Обнаглели, расслабились, перестали делать уроки, писали в тетрадках невероятно грязно – чернила из стержней размазывались. Вместо надоевших портфелей девчонки в 3 классе стали носить мамины сумки. Моду эту задала Лена Платонова. Мама отписала ей свою не новую, но ещё яркую фиолетовую сумку. Я залезла дома под стол, вытащила оттуда старую сумку с продранной подкладкой и какое-то время ходила с ней в школу. Все учебники в неё не влезали. Стали подбирать окурки от старшеклассников у котельной, выскакивали в окно прямо из класса. Однажды звонок на урок застал меня с горящим окурком, и я сунула его в карман кофты (холодные батареи, сидели в кассе в кофтах, в куртках). Окурок прожёг маленькую дырочку, хорошо, незаметную, а то бы дома мне досталось.

1991/1992 учебный год я провела, не пугайтесь – под черепом. Начальные классы учились на 4 этаже, но мы были «новые», поэтому учились в кабинете рисования на 1 этаже. Большом, холодном, с небесного цвета стеклянной доской и поднимающимися крышками парт. Сзади в стене были полки с кубами, пирамидами, шарами, многогранниками. Среди них стоял и человеческий ЧЕРЕП из алебастра или гипса. Целый год я училась под его хитрым приглядом, потом череп исчез.

Из 3 класса перескочили в 1992г. в 5-й, перейдя к «математичке» Людмилы Михайловны Стельмах. Пришла на торжественную линейку с пёстрой хозяйственной сумкой – на белом фоне много контуров вертолётов, самолётов, синих и оранжевых. Купленный заранее ещё в 1980-е пионерский галстук мне так и не пригодился, хотя кто-то из класса по желанию в остатки пионерии всё-таки вступил.

Уроки музыки в 11 школе.

Изучать в школе на уроках классику рок-музыки? Идея изначально неплохая, но вспомнила свою школу, уроки музыки у Капитолины Викторовны и поняла – лучше не экспериментировать. А то крики "ПЕРЕМЕН ТРЕБУЮТ НАШИ СЕРДЦА!" способны обрушить любую систему. Даже эту.

Как нас учили музыке в 1990-е? Для начала класс надо было на урок музыки загнать в подвал. Музыка проходила только под землей, ибо на земле нестройный хор из 35 юных глоток сводил с ума директрису. Подвал в 11 школе вмещал кабинеты музыки, труда, логопеда и спортзал. Подозреваю, подвал остался от прежнего здания школы, построенного в 1930-е годы и разрушенного в войну. И там была своеобразная акустика. Идешь по коридору мимо кабинета и слышишь дикий резонанс, бьющий по ушам. Это орут на уроке музыки. Считается, что поют. Но в коридоре слышен вой и хохот гиен, брачные вопли павианов, крики истязуемых гестапо и инквизицией одновременно, перемежаемые громкими восклицаниями Капитолины Виктровны – пойте! Но мы орали, выли, кричали, мычали, вопили, только не пели. Пение – это иное. Мы мстительно дурачились. Капитолина Викторовна учила нас 4 песням ЗА ВСЕ ВРЕМЯ – «3 белых коня», «Гренада», «Бухенвальдский набат» и «Орленок». С 1 по 7 класс!!!!!!!  Долго думала – почему она заставляла нас петь только эти 4 песни? Догадываюсь- либо она знала только их, либо на разбитом пианино можно было играть только эти мелодии, остальные клавиши сломались. А может, и то,  и это. Каждый раз начинался урок так – Капитолина Викторовна садилась за инструмент, наигрывала мелодию, а мы орали. Если кто в этот момент проходил по коридору, его жизнь укорачивалась на час. Ну кто выдержит ор одновременно 35 детей (потом, правда, было меньше) – лающе, визгливо исполняющих – и уносят меня 3 белых коняяяяяяяяя! Или, строго-торжественно – здесь птицы не поют! деревья не растут! 3 белых коня Апокалипсиса у Капитолины Викторовны были любимейшей песней. Мы ее пели весной, осенью. а не только перед нг. Я ее возненавидела. Мы не понимали, как могут быть ёлки в треугольных платьях и кого зимой пронесло, автора песни или учительницу. «Орленок» и «Гренада» исполнялись еще более издевательски, это песни пионерские, но мы-то не были пионерами! Капитолина Викторовна за 7 лет не смогла запомнить мою фамилию. Она постоянно звала меня Сальниковой. Что не мешало ей жаловаться моей маме на то, что я ору громче всех.

– Где дети со звонкими, чистыми голосами? – сетовали она.

– Ваша дочь вопит как пират, идущий на абордаж! (нас как раз водили в кино на "Арабеллу, дочь пирата"). Потом наступила эра марок. Перед крахом Союза в газетных киосках продавались блоки марок с Чайковским и лирой. Их никто не брал. Капитолина Викторовна требовала, чтобы мы покупали эти марки и наклеивали их все на тетради. Я не знаю, зачем ей это было нужно. Киоски были государственные. Марки производила государственная фабрика, а не частник. Цена им 10 коп. Гешефт в чем? Загадка. В средних классах Капитолина Викторовна решила осветить наши головы музыкальными знаниями. Мы должны были записывать, какую классическую музыку слушали по радио (допускалась и народня), записывать в тетрадку муз.термины и биографии композиторов. Как помню – что вы знаете о Дунаевском? – что он еврей! Ну а т.к. классическую музыку передавали по проводному радио, то записи "слушал/а фрагменты оперы "Кармен"" были у всего класса. Песню 3 белых коня я до сих пор лютейше ненавижу. Думаю, в аду меня будут варить именно под нее.

Подростки и бесы, бесы и подростки.

Не помню, кто из затворников сказал расстроенным родителям: отрок – сосуд, куда легко вселяются бесы. Подростки – ужасные создания, но ужасны они ещё и потому, что теряют в этом возрасте своих родителей и становятся сиротами. Подросток в мире совершенно один. Ведь у ребёнка есть родители или хотя бы миф о них. Подростками становятся, когда узнают о причинах своего рождения и это отторгает от родителей. Недаром отрочество во многих культурах отсчитывает от момента знакомства со «стыдной» правдой, инициации подрастающих увязаны с сексуальным приобщением. Когда внезапно оказывается, что ты, живое создание – побочный продукт секса. И тебя очень просто могло бы и не быть. Моё поколение всё узнало очень рано – уже в 1990 году, во 2-м классе стали продаваться эротические плакаты и календари с голыми мужчинами и женщинами, эротические газеты – «СПИД-инфо». «Ещё», «Адам и Ева», «Он и она». В начале 1990-х годов эротический бестселлер «Эросфера» лежал на прилавках любых магазинов. В «нашем» бывшем гастрономе №68, разделенном на закутки арендаторов, огромные груди героини «Эросферы» прятались среди лимонов и апельсинов овощного отдела. На афишах красовалась «Эммануэль», «Горячая жевательная резинка» и другие интригующие названия. Из-за запоздалой сексуальной революции 1990-х я совсем не помню, когда именно узнала, откуда берутся дети. Казалось, весь «Г» класс знал это с пелёнок, рисуя на партах, стенах туалета и в тетрадках порно. Удивительно, как из нас потом смогли вырасти хоть один консерватор.

Этап «Мио, мой Мио!», когда ребёнок придумывает себе других, идеальных родителей – проскочила быстро. Лет в 9-11, поняла – я одна в целом мире и никакие ангелы, черти или инопланетяне меня не заберут. Я попала сюда не по ошибке, а потому что – надо. Кому надо, зачем, если мне оно не очень надо – иной вопрос. Значит, я слишком рано ощутила себя подростком – вселенской сиротой. И стала бороться о взрослыми, воспринимать их – врагами. Всё логично – взрослые подростка не поймут. Взрослые уже давно включены в мир, у них есть или скоро появятся друзья, любимые люди, свои дети, наконец. В этом причина извечного тяготения подростков к не вполне социализированным, не вписавшимся взрослым, к маргиналам, к преступному миру, к субкультурам, к сектам, ко всему запретному. Плохо встроенные в мир взрослые долго остаются подростками. Поэтому мой подростковый возраст растянулся на целую эпоху.

*Опять кролики. С начала 1992 года резко отпустили цены. Руководители пригородных хозяйств забили всю живность и повезли её продавать на въезде в город прямо с машин. Мы почему-то поехали на дачу не в сезон – она в черте города, за улицей Игнатова, недалеко от Болховского шоссе. И увидели – стоит у дороги грузовик, оттуда торчат не до конца ободранные тощие кроличьи лапы с когтями. Когти специально оставляли, чтобы все убедились – это не кошки. Денег с собой на дачу, понятно, почти не брали. Поэтому вернулись домой за деньгами, снова приехать и закупили 10 кг крольчатины по нереально низкой цене, забить ими всю морозилку и питаться этими кроликами полгода, если не больше.

*Белая фасоль из Штатов. Продукты из гуманитарных посылок чаще можно было встретить продающимися с машин или на мелкооптовых базах, а вещи – в секонд-хендах. Лишь один раз в начале 1990-х годов бабушке выдали в собесе небольшой мешочек с белой мелкой американской фасолью из гуманитарной помощи.

*Малиновый пиджак. С 5 класса, с сентября 1992 года, мы уже не носили школьную форму – ура! Но директриса запрещала девочкам ходить в джинсах, поэтому у меня в 1990-е были одни джинсы, тёмно-зелёные бархатистые «Джордаш бейсикс». Ходили в 5-9 классах в юбках, ещё были в моде джинсовые сарафаны, а в 10-11 классах разрешили «деловой стиль» – прямые чёрные брюки. Пока невидимая рука рынка не насытила товарами из Турции и Китая, нам приходилось донашивать старое. Довелось один раз идти в школу в 5 классе в бабушкином платье 1950-х. Была ещё жёлтая юбка родом из 1970-х, доставшаяся от родственниц из Мценска. Обычно одевала в школу в 5-7кл. верх от спортивного костюма курской трикотажной фабрики, куда пришили металлическую пуговицу со скорпионом – её срезала потихоньку от дедушкиной шубы из искусственного медведя. Носила так же джемпер с розовыми вставками по бокам и головой гнома под красную вязаную юбку с белыми клиньями – это считалось приличным. Но вот беда – даже в голодноватое время мы слишком быстро из всего вырастали. И родители снова ломали голову, во что же нас одеть, чтобы и не сидеть всей семье месяц на одной картошке и в то же время одноклассники не дразнили? Летом в деревне мама купила мне новую школьную форму: яркий малиновый пиджачок с вышитым цветным гербом и шорты-юбка в красно-бежевую мелкую клеточку. Малиновый пиджак стал фетишем 1990-х, их обожали внезапные богачи «новые русские». В 1994 году на ещё не очень разросшихся вещевых рядах Центрального рынка мне купили светлую джинсовую юбку и водолазку цвета морской волны с вышитой буквой «А». Сказать, что я была рада – ничего не сказать.

*В троллейбусе. Начало 1990-х. Едем с мамой в троллейбусе. Рядом разговаривают женщины средних лет – как хорошо жили при советской власти. Одна громко говорит – была же очень вкусная колбаса по 2.20! Я не выдерживаю и со всей резкостью подростка кричу – не видели мы эту колбасу в магазинах, где вы её умудрялись доставать?! Все ездили за ней в Москву! А кто не ездил – значит, блатные или работники торговли! У меня горло кипит и клокочет от возмущения. Уже обратно захотели!

«Альтаир». По пути в школу поставили «комок» – киоск с изобилием жвачек, сладостей, напитков. Меня подгоняла безработная мама, чтобы я не заглядывала в витрину «комка», не растравливала себе душу недоступными «Сникерсами». Но родители не учли – мы заскакивали из школы в частный магазин «Альтаир» на 1-й Курской улице. Стояли коробки самых разных жвачек, не только «Love is..», шоколадки раскладывались во всю витрину. Вот только денег почти не было, ходили туда посмотреть, иногда покупали одну жвачку на двоих-троих и всё.

*Вши. Две одноклассницы поехали на каникулы в загородный лагерь по путёвке, и притащили оттуда вшей. Девочек отправили в санэпидстанцию, где вылили на них ушат резко пахнущего дезинфицирующего раствора. И еще потом долго приходила к нам медсестра ощупывать скальпы в поисках вшей.

*Центр «Миссия». 1993 или 1994гг., мама ведёт меня в центр «Миссия», что напротив 4-й почты. Мама рассказывает – я часто болею, плохо учусь и со всеми конфликтую. Женщина катает по моей спине яйцо. Потом разбивает его, говоря – видите, оно всё почернело, значит, её кто-то сглазил! На самом деле это обман и выжимание денег – яйцо почернело, потому что старое. Мне очень стыдно, что мама, человек с высшим образованием, поддалась на простую уловку. Я не знаю, куда деваться от стыда. Тем более с деньгами в семье худо – мама безработная с начала 1992г., переучивается на бухгалтера, а тут заплатила, не задумываясь, за не пойми что. Темнеет рано, обратно возвращаемся почти в ночной тьме. Мне стыдно и обидно.

*«Бох». Мы жили в городе напротив Ахтырской (Никитской) церкви. Случайно увидела на столбе объявление от церкви – набирали всех желающих в воскресную школу. Решила сходить. Начались занятия, священник рассказывал о Библии, изучали дни творения. Я заглянула в тетрадку девочки помладше меня «Бог» писала «Бох», как слышится, так и пишется, фрикативное «г» в наших краях преобладает. Проходила всего один учебный год, 1993/1994, потом бросила, по причине довольно обычной для церковного возрождения тех лет. Один из священников говорил – светские предметы не нужны, только закон Божий, наука ведёт к атеизму. Это мракобесие, хотя понятно, откуда – религию в СССР гнали наукой

Помыть машину. В 1990-е летом торчали в деревне безвыездно. Если не приезжали на недельку-другую погостить троюродные сёстры или не забегал к бабушке по соседству Мишка, можно сказать, что жили, будто в лесу. Дом стоял на отшибе, но не на самом краю. По соседству с нами в деревянном доме жила «немка» – немая старушка, её в 3 года напугал визгом поросёнок, так она и не смогла говорить, только мычала. За ней стоял старинный кирпичный дом, длинный, поделённый на два владения. По заросшей дорожке к ним иногда проезжала, пугая кур, машина – родственники из города. Лет в 12-13 я прибегала туда и упрашивала их согласиться помыть машину. За деньги, естественно. Они смеялись и говорили, что моют сами.

Деньги были необходимы подростку всегда. Даже деревенская жизнь «на огороде», устроенная многими обнищавшими в 1990-е горожанами, всё равно таила соблазны. Привезут в сельмаг розоватый зефир, я буду просить, мама заорёт – не видишь, он уже окаменел! Продавщица обидится, станет доказывать, что зефир свежий, только что привезённый. В ответ мама, по упрямству, будет утверждать обратное, разгорится скандал. Тогда продавщица вскипит – да скажите лучше честно, что денег нет, чего комедию разводить! Тоже случай из этой серии, уродилась в деревне чёрная смородина, я чуть и не на колени падала перед старшими, умоляла их – несколько ведёр нам всё равно не переработать, давайте отвезём на рынок во Мценск, продадим, чтобы выручить хоть какие-то деньги. Отказали.

Кстати, о Мценске. Мценск долгое время был для меня единственным другим городом, не Орлом, который я видела по пути в деревню и обратно. Нас часто подвозил, сжалившись над «безлошадными», мценский родственник на «Москвиче». Если не удавалось, то ехали двумя автобусами с пересадкой во Мценске. Мелькал Стрелецкий мост и район Коммаш, улица Тургенева с белой высокой «ратушей» администрации, Рядами, открывался вид на железную дорогу и окислившийся медный купол старой кирпичной церкви (Георгиевской). Почти всегда по пути через Мценск попадалась редкая белая церковь 17 века, которую в те годы ещё называли «домом боярина». Мценск основан на год раньше Москвы, в 1146, но этот факт в советское время скрывался, везде, и на въезде в город, было написано – основан в 1147г. Когда советская власть кончилось, разрешили вернуть настоящую дату. Вот только до сих пор неясно, кому принадлежала идея «убавить год» маленькому городку, московским или мценским? В 1994г. возвращалась с родителями и почему-то из Мценска в Орёл ехали электричкой. До того я никогда по железной дороге не ездила. В конце августа уже сильно похолодало, меня заставили нацепить детскую, давно короткую осеннюю курточку. На ней приклеен тигрёнок в круге – одним словом, «Детский мир». А мне уже почти 13 лет, я выросла за лето. Запомнился мценский железнодорожный вокзал – старинное здание «под готику», название города написано по дореволюционной орфографии, с «ятем».

*Чёрная лента. Тащим с мамой кота к кошке в соседний дом – там живёт женщина с дочкой чуть младше меня, у них кошечка. Пока наш кот бегает за их кошкой, я общаюсь с девочкой, она показывает наряды для кукол. Дом построен недавно, квартира с новой «стенкой», есть японский телевизор. Но на телевизоре стоит портрет папы этой девочки с чёрной лентой – он пошёл в бизнес, успел купить телевизор и его застрелили бандиты. Девяностые как они есть.

*Письмо. 1995 год. Мне 14, весна, сижу на уроке физики, никого не слушаю, сочиняю на коленке вдохновенное послание Шамилю Басаеву. Нет, ичкерийскому самостийству никогда не сочувствовала. Но на дворе уже вторник, а в пятницу – Судный день всех двоечников и прогульщиков – самостоятельная по геометрии. Вычисление площадей усеченных многоугольников, конусы, цилиндры…. Этого мне не решить никогда. Я пас. По телевизору с утра до вечера показывают бороатых вахаббитов в пятнистых куртках. Они обещают взорвать Россию. Гадаю, станет ли Басаев взрывать нашу старую, хлипкую школу? Кому она нужна, послевоенное оштукатуренное строение с деревянными перекрытиями и щупальцами пристроек?! Можно, конечно, безо всякого Басаева стенку гвоздём расковырять…… или засунуть тротиловую шашку в туалет…. Впрочем, там и без тротила …. Ххххххххх….. дернешь оконную ручку – на тебя рама вываливается. Разруха! Долго и усердно вывожу печатными буквами: «дорогой Шамиль Басаев, мы много о вас слышали и сердечно просим»…. Погоди, какой он дорогой, какле «сердечно просим», это фамильярно. Лучше – уважаемый Шамиль Басаев! На доске вместо килоджоулей всплывает одиноко воющий волк и арабская вязь со скрещенными мечами. Ладно, пусть будет: «Шамиль Басаев, мы, ученики школы №11 г.Орла, много о тебе слышали и просим взорвать наше здание. Возможно, оно не представляет никакого интереса, но неподалеку – промышленные предприятия с горючими веществами (спирт), а так же – резервуары Семинарской нефтебазы и автозаправка. Можно еще подорвать прилегающие железнодорожные пути»…… нет, нет, иначе взрывная волна не достанет! Надо ли говорить, что письмо осталось неотправленным и что на самостоятельной мне влепили не двойку даже, а единицу – за наглое списывание?

*Новый русский. «Нового русского» в малиновом пиджаке я видела всего раз, году в 1996. Возле нашего дома у автобусной остановки стоял киоск. Заскакиваю туда за жвачкой, а тут же останавливается иномарка, из неё выходит «новый русский» в малиновом пиджаке с толстой цепью (их называли «голды») и перстнем-печаткой на пальце. Точь-в-точь как их изображали на карикатурах.

*»Элен и ребята» на физике. В кабинете физики висело над потолком несколько старых черно-белых телевизоров. Наша «физичка» Скукина устала отбиваться от просьбы включить их, чтобы посмотреть телесериал «Элен и ребята» – он шёл как раз в её урок. Наконец сдалась. Перед тем мы чуть не убили «физичку» электричеством: забыли сказать, что прибор включён в розетку, и она туда сунула палец

* Страшное кладбище. Рядом с 11 школой – Семинарский овраг, низ его тогда ещё не застроили гаражами, там были могилы Афанасьевского кладбища. Осенью 1996г. на Афанасьевском кладбище ночью сгорела деревянная резная церковь. Ходили слухи, будто её подожгли ученики 11 школы, желавшие посвятиться дьяволу. Слухи подкреплялись валявшимися в округе разрезанными на куски чёрными кошками и цифрами 666 на стенах и заборах. В темноте, когда возвращались с уроков во 2 смену, со стороны кладбища слышались крики и горели красные, мелькающие огоньки. Прогуливая школу, я старалась обойти Афанасьевское кладбище стороной и поменьше глядеть в развёрзшуюся пасть Семинарского оврага, куда оно сползало крестами. Сейчас, как понимаю, истошные вопли, доносившиеся оттуда – это крики молодых сов и филинов из посадки за Семинарской ж\д станцией.

Ленина съели!

В 1996 или в 1997г. меня выгнали с учебно-производственного комбината (УПК) на Выгонке, отправив отбывать трудовую повинность в детскую библиотеку им.Горького. Заправляли ей две пожилые библиотекарши, твердокаменные коммунистки. Каждый день они кляли ельцинскую олигархию и сетовали на падение нравов.

– Ленина съели! – в ужасе провозгласила как-то библиотекарша.

Оказалось, в Москве прошёл перфоманс: гости съели большой песочный торт в виде мумии Ленина. Библиотекарши этим долго возмущались, а я воображала себе другие съедобные арт-объекты. Мне сразу захотелось заняться актуальным искусством. Торты обожала, но готовые тогда покупали крайне редко, мама и бабушка пекли сами слабое, диетическое их подобие – несладкий «Наполеон» с кремом из жидкой сгущёнки или пресные коржи, смазанные тертой лимонной цедрой. Я же мечтала о многоярусных тортах с шоколадом, розами, арками, глазурью, с толстыми слоями сливочного крема. Правда, лепить я не умела; рисовала, как все дети, не лучше и не хуже. Моей вершиной ваяния навсегда остались бирюзовые удавы с красными глазами, а пределом художеств – унитаз, нарисованный при помощи портновских лекал. Короче, стать профессиональным художником мне не грозило. Но актуальное искусство тем и здорово, что не требовало от своих творцов почти никаких способностей. Я начала с простейшего – с пятен в стиле Поллака, разбрызгивая шприцем плакатные краски из советских запасов. Когда четыре тюбика кончились, извела лак для ногтей, зеленку и древнюю мамину серебристую помаду. Помада упала, оставив на паркете несмываемый след. Красила черным спичечные коробки – гробики для ос и мух. Изрезывала не пригодившиеся мне контурные карты, творя новые страны без войн и аннексий. Чем больше я продвигалась по стезе авангарда, тем сильнее мне хотелось извращаться над едой. Первым шагом к этому служил высушенный рыбий хвост, но мама его выкинула с балкона, крича, что не потерпит дома падаль. Листы абстракций перекочевали на дачу, где их украсили серо-зеленые плесневые пятна. Теперь они приобрели законченный, антикварный вид, которого я безуспешно добивалась.

*Лама. В советское время дедушка и папа ездили в Венгрию и привезли оттуда «ламу» – темно-коричневую приталенную дублёнку с опушкой из светлого меха ламы. Покупали ее маме, но ошиблись с размером. Дублёнку свернули, засунули в наволочку и положили в самый дальний угол шкафа, решив, что я ее стану носить лет в 12. Потом наступили 1990-е, 12 мне давно минуло, но про дублёнку забыли. Когда же ее достали из шкафа – оказалось, что и мне дублёнка уже мала. Я мерила ее много раз, и всегда дублёнка не застёгивалась, да и не могла она застегнуться, но родители не верили. Более того, они вбили себе в голову, будто я вру, что дублёнка мне мала, якобы стесняюсь носить немодную уже вещь. И даже обещали мне всякие подарки, лишь бы хоть разок влезла в дублёнку на майку(!!) и пошла в мороз в ней за хлебом.

1990-е как они были.

Они оказались укутаны плотной мифологической ватой. Мои девяностые – это не ваши идиллические /очернительные картинки. Но все-таки какими они были? Главное, чем отличались 90-е от 80-х – это яркость. То, что бросалось в глаза девочке. Явление расцветок «вырви-глаз» – дикарского пластика бижутерии, распушенных ниток махрушек, заколок и ободков в киосках «Союзпечати» знаменовали начало этой новой эры. Затем рынок наводнили футболки, кофты и рюкзаки кислотных цветов, режущих глаз. Пошла искаженная цветопередача ярких заграничных фильмов и реклам на телеэкране «Горизонта». Если понадобится нарисовать символ 90-х – небрежно кину салатовый топик (спереди написано – да, сзади –нет) на шаткий бледный «венский» стул, и все станет ясно. Все до того устали от серых коричневатых, синеватых и зеленоватых советских тонов, что чуть не потонули в море химических красителей. Даже вода казалась слишком белой – реклама настойчиво советовала добавить в нее цветной порошок «Инвайт» или «Юпи». Ко всему этому больше подойдёт украинское прилагательное «ядучий». «Ядучи колеры» – самое то. Высший смак девяностых.

Видимо, поэтому их вскоре поспешили обесцветить. Яркость была не просто общим фоном жизни 90-х. Магия (мания?) ядовитых красок заставила высохнуть припасенные советские акварели. Я не хотела ими рисовать и очень обрадовалась, найдя в шкафчике, между крысиным ядом и нашатырём – набор вонючейших плакатных тюбиков. Жутко-оранжевая, жутко-бирюзовая, густо-малиново-красная жидкости. Набирала их в просроченный американский шприц, и, морщась, выплёскивала на гладкие толстые листы.

Художествами занялась случайно: до середины 90-х вершиной моих способностей оставался унитаз на клетчатом полу, намалеванный с помощью овальных лекал. Первые мои «творения» искусствоведческий словарь отнёс к ташизму – размазыванию пятен по бумаге. Поллак умер бы от зависти. Но родители втихаря увезли «полотна» на дачу, к сырости, плесени и мышам. Затем начала экспериментировать с засыхающим розовым лаком для ногтей, зеленкой и растаявшей маминой серебристой помадой. Но лак и зеленка быстро иссякли, серебряный помадный «карандаш» обломился и испачкал паркет. К концу 90-е стали тускнеть. Точной, выверенной до конкретной минуты и часа не назовёт никто. Да и нет ее, этой общепринятой даты!

Одни выпрыгнули из 90-х, хотя они еще продолжались, другие, наоборот, застряли в них надолго, если не навсегда. Подозреваю, 1990-е ушли гораздо раньше, чем позволял календарь. Неестественный запах ярких красителей едко пропитал общую атмосферу. На первых порах он нравился, но потом кружилась голова, самых нервных уже понемногу подташнивало.

Отношение к 90-м в 2000-е годы – голая политика. Для кого-то они – утраченный рай, для других – унизительное время, для меня – не то и не это, а просто выгоревшая тряпка. Можно, конечно, попробовать расцветить ее новой порцией импортных красителей, но она от перекраски еще сильнее истончится и разойдется при первой стирке. Фантики и вкладыши от жвачек – это само собой. Все их собирали в коробочку от конфет, чтобы потом забыть и выкинуть. Коллекция «Love is…..» продержалась дольше, очень может статься, что она до сих пор у меня где-то валяется. Другой, глупый, символ моих 1990-х – маленькая прыгающая вставная челюсть. Она продавалась в магазине «1000 мелочей» – гладкая, розовая, с белым частоколом одинаковых зубов. Если завести ее, челюсть «танцевала», угрожающе клацая и подпрыгивая на поверхности. Челюсти в нашем классе ни у кого не было – только пожелтевшие от слюней накладные клыки и брошка – серый паук с обломанной булавкой жала. Эта челюсть являлась мне во сне, призывно дергалась, пахнущая пластиком, лаком и металлом. Потом я оседлала новую мечту – фиолетово-черный купальник. Для меня он был, наверное, атрибутом взрослости, еще вчера недоступно-далёким. Быстро что-то перепрыгнула от заводной челюсти – к раздельному купальнику.

Пытаясь вспомнить девяностые, почти всегда подразумеваю город и только город. Они пахли американскими окорочками, сэконд-хэндом, стихийной торговлей мокрым хламом на расползающихся банановых картонках, мерцающими витринами недолговечных «комков», душной толкучкой мелкооптовых баз, дешевой туалетной водой с ароматом поддельной дыни и чего-то сладковатого, тропического…… карамелью «Сникерсов», лопающимся попкорном или еще чем-нибудь.

На самом деле этот временной излом контрастнее всего ощущался в деревне, где проводила каждое школьное лето. Точнее, в крупном селе Тельчье Мценского района Орловской области, бывшем райцентре с кривопанельными двухэтажками, с серебряным Лениным в парке, с магазинами, почтой, клубом. У брагинской трассы даже стоял облупившийся ларёк, где соблазнительно таяли нераспроданные шоколадки и продавались «канфеты». Но мне там было скучно – друзей нет, ближайшая речка – в 3 км, поэтому я шастала по оврагам или отсиживалась в одиночестве на детской площадке у интерната для умственно отсталых. В «лесной школе», как ее называли. Горки и качели там были не хуже орловских, в нашем дворе такого и сейчас не найдёшь. Интернатовские ребята на лето почти всегда уезжали, поэтому можно было заскочить в открытую калитку. Медленно раскачиваясь, думала о том, почему все у меня столь плохо – и сочиняла бесконечные истории про несчастных девочек. Все мои героини были глубоко трагическими созданиями. Звали их обычно Олями, Ленами или Маринами. Недавно откопала старый альбом с портретами этих Оль – они удивительно непропорциональны, кучервявы, с вечно надутыми губками. Только одна удостоилась романного имени – Анастасия Ягужинская (подсмотрела в кино). Вот откуда растут ноги у Эльжбеты-Хадижи Драко-Драконовской, Сабины из рода Пястов и прочих пань моих взрослых романов! Эти Оли и Лены, бедные, больные, некрасивые двоечницы, жили в общагах и бараках, попадали надолго в больницы, бродяжничали, спекулировали эротическими постерами.

Устав от одной – бросала и начинала следующую. Ерунда, конечно, но кое-чему меня эти несчастные двоечницы успели научить. Как не надо – я тогда уже поняла. Но и как надо – еще не знала.

Рано или поздно меня спросят – а где стали писателем? отвечу – сначала в Тельчье (для себя), потом во Львове (для других). Географию не выбирают. Даже подскажу место. В 1990-е в Тельчье белые и серые свежевыпеченные буханки с вкуснейшей корочкой отпускались прямо в пекарне местным жителям в долг, под запись в большую тетрадь. Хлеб тут пекли по старинке – мука, вода, дрожжи, огонь. Городские дачники расплачивались сразу, но это не означало, будто мы все были богатеи. В деревню с собой старались брать поменьше денег, питаясь тем, что привезли из города, что успело вырасти здесь. Несясь к пекарне по шереметьевской аллейке, мимо акаций и развалин грузовика, я со страхом думала – а хватит ли мне, если хлеб подорожал, это ж были годы галопирующей инфляции. Денег всегда давали в обрез, да и вид у меня был тоже явно не богатейский. Родители считали, что раз торчу все лето в сельской местности, ноых вещей на этот сезон можно не покупать. Выцветшие платья четвероюродных сестёр, красные штаны из секонд-хенда, бабушкина облезлая рубашка 70-х годов, к которой пришила пластиковый бантик, на дожди – мамины резиновые сапоги и вытянутый свитер. Пройтись по центральной улице в таком «колхозном» виде для меня казалось пыткой. Деревенские девчонки шли в пекарню в спортивных штанах «Пума», в топиках или в черных синтетических юбочках с черными изящными туфельками. Они смотрели на меня с презрением. Словно мы поменялись ролями; я – деревенская оборванка, они – счастливые горожанки в модных обновках. Сколько бесполезных криков с требованием привезти из Орла фиолетовые лосины и футболку «Найк» вынесло мое охрипшее горло! Возвращаясь из пекарни, оборачивалась на фиолетовый домик – туда приезжала из Мценска к бабушке Алёна Фомичёва. <все немногие тельченские знакомые были сильно младше да к тому же приходились мне дальней родней>. Не раз валявшиеся во Алёнином дворе старые куклы я «забирала» в свои рассказы. Признаться, болтать нам было особо не о чем – у Алёны было все здорово, у меня – отвратно. Наше общение походило на диалог инопланетян – я о серьезном, она – еще маленькая. 3 или 4 года разницы тогда считались пропастью, сейчас – ничего не значат. Рассказываю – житья нет, комнаты своей нет, в школе ад, дома преисподняя, друзей нет, мальчика нет; хоть ложись и помирай (излюбленное мое выражение). Алёна-русая коса слушает-слушает да и спрашивает – неужели тебе не покупают журнал комиксов «Микки Маус?» Я так и села. Действительно, не покупают. И «Спид-инфо» тоже. Сцены, от которых покраснели бы его штатные авторы, я вынуждена была придумывать сама.

Наша Малая сторонка, где прадедова хата – на отшибе Тельчье, за клубом и «лесной школой». Там внезапно начинается высокая крапива, местами – глухая, местами – кусачая, ямы, ракиты, чертополох. У колонки привязана к колышку белая коза; чтобы ее безопасно обойти, приходилось рассчитывать длину веревки. Если пройти оттуда в сторону Жидова пруда, то пыльная змея дороги обогнёт заросли колючих синих слив и огороды первых домов. Дома эти смотрятся иллюстрацией к Гоголю – беленые оштукатуренные мазанки, хорошо, хоть под шифером, а не под соломой, с серебристой маслиной и подсолнухами во дворе. В такой дом к бабушке приезжала Галя Каменская – тоже из Мценска, тоже младше, тоже моя дальняя родственница. Галя вдевала в уши разные железки; щеголяла в кислотных джинсах– ярко-зеленых, ярко-бирюзовых. Сельская живность Галин шик не оценили – с ястребиным клёкотом за ней гонялся взбешенный петух по всей Малой сторонке. Стоило ей лишь приблизиться – петух бросался клеваться. Меня петух не трогал, и, отправляясь в нашу сторону, Галя просила держать петуха. Но я его ни разу не догнала, пытаясь остановить птицу взглядом, подражая Гудини. За Малой сторонкой шли огороды, а ниже, миновав хлипкую ограду и горящую ягодами красную бузину, можно было пробежаться вприпрыжку по срезам холма. После сильных дождей наш холм размывало, и в рыжих глиняных бороздах появлялись бледные камни. Я ходила собирать обломки гранита, кремни, куски вязкой глины, омертвелые ракушки. Никогда не угадаешь заранее, что за камень тебе там попадётся – с красивыми вкраплениями или чередующимися темно-светлыми полосами, а может, нечто серое и невзрачное. Размывы углублялись, превращаясь в овраги, глины сменялись песком, потом опять глиной с охряными мягкими камнями, и я снова приходила ковыряться. Старый, еще более глубокий овраг с глиной и камнями был напротив, на размытом спуске проселочной дороги между дубовыми посадками. Мне никто не мешал рыть ямки, вытаскивать понравившиеся камни или, размочив в лужице комья глины, пытаться слепить толстые желтоватые «блинчики» – заготовки для чаплашек. Я лепила их квадратными и ставила высыхать на солнце. Выскочив в дождливый денек померить резиновыми сапогами лужи, увидела разодетых «интернатовских», качающихся на «моих» качелях и горках. Они все были наряжены по последней тинейджерской моде – джинсы, джинсовые куртки, яркие толстовки или «кенгурашки» с капюшоном – подарки иностранных благотворителей. На их фоне мои драные штаны, купленные на вырост в «Детском мире» еще при советской власти, детская курточка с тигрёнком в круге и «колхозная резина» сразу стали еще ненавистнее. Поэтому (и не только поэтому) в 1990-е тельченские каникулы стали для меня настоящим мучительством. Уже в середине августа я сидела с убитым лицом под колючими сливами, царапала себе ноги стеблем ежевики и тосковала по городу. В городе мне тоже жилось хреново, но там хоть было куда пошастать в одиночестве.

–Здесь тебе что – каторга? – кричал дедушка, – мы тебя тут силой держим?!

А как я вернусь без денег? – вопила я, 70 км пешком не пройдешь!

Затхло, склизко, душно, гром, сверчки. Спала на вернаде, на распадавшемся диване 1950-х годов с валиками, пряча под отсыревшей подушкой аудиоплейер. Это сейчас плейер – узенькая щепка с тонкими проводками наушников; мой кассетный аудиоплеер «Панасоник» был увестист, размером с половинку силикатного кирпича. Батареек хватало на 1 альбом, они не заряжались, ими надо было запасаться заранее. Под обложкой «Депеш Мод» (самая депрссивная музыка!) у меня был сборник хитов «Битлз». Слушала их и плакала под вой приблудного кота. Если сесть, отворив дверь, на высокие ступеньки парадного крыльца – в небе сверкали маленькие звездочки. Яркие точки на чудовищно темном фоне. Слёзы душили меня, как душат они всех в 15-17 лет под любимые песни. Жизнь была черна и бездонна как это тельченское небо. Плакать нужно было тихо, чтобы никто не услышал. Подумают еще, что влюбилась. Я тогда никого не любила. И выдумывала что-нибудь фантастическое. Подросткам нужны супергерои – быть человеком-летучей мышью или пауком гораздо приятнее (и проще!), чем стать нормальным хомо сапиенс. Моя Супер-Леди – обычная девчонка, которую гениальный изобретатель отправил путешествовать во времени. Супер-Леди могла отправиться куда годно, но только не в своё настоящее. Она похищала в прошлом сокровища и продавала их в будущем. Но туда – в 90-е, в неведомые начинающиеся 2000-е – ей было нельзя. Потому что это время шло или приближалось; его опасно менять.

Теперь 1990-е ушли в прошлое. Мемуары пишут даже о ранних 2000-х годах, сравнивают их с поздними 2000-ми и с 2010-ми годами. Девяностые ушли внезапно и одновременно остались с нами (или мы в них?). Мои 90-е завершились осенью 1999г. – поступила в институт, стояла гордая на остановке, с ломким студенческим билетом в новенькой замшевой сумке. Политические перемены не сильно меня беспокоили: «нулевые» стали порой духовных исканий, первой любви, экзаменов, практики, иврита…. Чего угодно, только не политики. Все то, что для остальных оказалось главным в 2000-х – прошло вскользь, вне и без меня, не исказив, не затронув.

Музыка 1980-х и 1990-х.

Те самые подростки 1990-х, слушавшие «Красную плесень», теперь сами родители подростков и подписывают требования посадить Моргенштерна за пропаганду мата и наркотиков. Подростки, конечно, имеют полное право повзрослеть, постареть и даже умереть (потом). Но не глупить. Прикинула возраст возмущённых родителей и на меня нахлынули воспоминания. Что мы слушали тогда! Мы слушали безнравственное! И как наша музыка бесила родителей! Но всё же – что же мы слушали? С детства всякую чепуху. Застав совсем маленькой в 1980-х конец «диско» с Аббами и Модерн токингами, я очень любила почему-то ПРЫГАТЬ НА ДИВАНЕ ПОД БЛЕЯНИЕ КОЗЛА. Была дома виниловая пластинка и там в одной песне блеял козёл, я требовала от родителей её ставить на проигрывателе. Испугавшись за мой извращенный вкус, родители совали в руки пластинку с мюзиклом Паулса по роману Драйзера «Сестра Керри». Мне дико не понравилась её обложка – крупным планом женское лицо на фоне дождя, переходящего в слёзы. Я ревела вслед за этой несчастной сестрой Керри, и воспитать во мне музыкальный вкус не удалось ) Правда, дома еще был бобинный магнитофон, на нем крутили записи песен «Битлз» с «Радио Свобода», бардов. Но это всё серьёзное и стало восприниматься позже. Другие группы 1980-х к нам пришли через десятилетие – те же «Пет шоп бойс», и несли они отнюдь не традиционные ценности. Но мы о том и не думали. Например, что в клипах  «Пет шоп бойс» есть эстетика гомосексуализма, я узнала лет через 25 от Дугина. «Вот видите, какой ужас вам тогда впихивали!» Но проблема в том, что я и сейчас не усматриваю там ничего такого. Видимо, цензором надо родиться, у них должен вырасти особый глаз и нюх. В начале 1990-х годов, в младших классах, слушала «Кино». Когда Цой погиб и о том сообщили по радио – уже знала, кто это. Перед распадом СССР у меня появился значок – кусок пластика с наклеенной мини-фоткой Цоя. Это было круто, а еще круче – приколоть вместо октябрятской звёздочки. Теперь мне странно – зачем я слушала Цоя в младших классах? Эта музыка – спасение для подростков, она должна была стать понятной позже. Но у меня очень рано сложилось мироощущение подростка – не взрослого, но и не ребёнка, всеми ненавидимого изгоя, обречённого страдать. Тут я совпала. 2-е открытие Цоя у меня состоялось в 14 лет, когда появилась кассетная аудиомагнитола, «батон», и был куплены кассеты чуть ли не всех альбомов «Кино». Но вкус мой никак не исправлялся – параллельно с классикой рока и приличными зарубежными группами вроде «Роксет» я слушала глупейшую попсу. Песня, которую распевали в классе – сейчас тянет на пропаганду секса. Это «Сим-Сим, отдайся» Укупника. Подросткам самое то. «Сим-сим, откройся, Сим-Сим, отдайся, да ты не бойся и не стесняйся, я не насильник, поверь мне, Сима, но жить так дальше невыносимо!» – орали, завидев, как робкая девочка отбивается от приставаний мальчика. Хохоту было. По ТВ крутили клипы Милявской с Цекало, где было – «двоих он сразу убил топором, а после, а после – пошёл за пивом!» – сейчас пропаганда алкоголя, и «Ты отказала мне два раза!, Не хочу, сказала ты, вот такая вот зараза девушка моей мечты!» А еще была группа «Аквариус» с клипом «Хэлп ми, доктор Секс!». А клипы Милен Фармер с кадрами старинного порно – в детское время их крутили. Вот уж где пригодились  нынешние блюстители нравственности. Но они в 1990-е были подростками и с тайным трепетом передавали затёртую кассету группы «Красная плесень»  Песни – по мотивам русских народных сказок, но матерные. Конечно, родители возмущались и многие запрещали слушать «Плесень». Но я, например, слушала ее тихо вечером, когда мама была в ванной.

Но самым глубоким из всех моих музыкальных падений стал однообразный и унылый Кай Метов, кассету которого взяла у одноклассницы Наташи Калашниковой лет в 14-15. Все песни его были на один мотив и об одном – о несчастной любви. одиночестве. В заслугу ему можно поставить лишь то, что Метов пробудил мои наклонности к художественному вытью.

И еще мрачного. В 1990-е пропаганда самоубийств среди подростков не считалась чем-то нехорошим. Наоборот, это было модно, потому что кумир миллионов, Курт Кобейн, удавил себя в 1994 году ремнем на двери, а его группу «Нирвану» слушали тогда многие. «Я ненавижу себя и хочу умереть» – чем не лозунг поколения? Во 2-й половине 1990-х российские города заполнили фанатки Кобейна – девчонки в одинаковых чёрных футболках/толстовках с одной и той же фотографией, в рваных джинсах и с обесцвеченными длинными грязными волосами. К началу 21 века все они куда-то делись.

Мой самый любимый клип был «про болото и змею» на песню Ника Кейва. Клип этот постоянно крутили – он любил её, он убил её, утопил в болоте, а она всплыла из черной воды прямо к его ногам и по лицу ползёт уж. Он целует утопленницу и прощается с ней. Не гигиенично, скажут теперь, она мёртвая и по ней уж полз нестерильный.

Единственным полем пересечения с родителями для меня стали «Битлз». Нельзя сказать, что я их совсем не знала до декабрьского дня 1996 года, когда пришла из школы и увидела по ТВ док.фильм про них с песнями. Помню свое изумление, что песню «Леди Мадонна» из рекламы шоколадки – написали еще в 1960-е. Она звучала современно! Столкновение с «Битлз» меня перевернуло. Дома был сборник их хитов «Паст мастерс» и альбом Маккартни 1971 г. Конечно, нужные альбомы можно было заказать почтой из Чехова Московской обл., но они стоили дорого. И тогда мой взгляд пал на страницу объявлений журнала «Ровесник» – его читала на практике в библиотеке. Таким примитивным способом общались и обменивались записями поклонники разных музыкальных групп и направлений. Давали в «Ровесник» объявление – увлекаюсь тем-то, пишите туда-то, могу выслать на обмен то-то. Писали бумажные письма, присылали на обмен кассеты и книги. Я нажимала на магнитоле «Панасоник» кнопку «запись» и перезаписывала с чужих кассет, которые мне присылали, и отсылала затем назад. Но, поверьте, эта кутерьма с бумажными письмами и обменом кассет в бандеролях раздражала старших не меньше, чем смартфон и Моргенштерн сейчас! Говорили одно в одно – мешает учёбе, вдруг это плохие люди, а если чему научат, а не секта ли? Нет ничего нового под Луной. Вспомните себя, родители. Вспомните.

«А». Летом 1997 года маленький 9 «Г» рассыпался – многие поступили в училища, техникумы, колледжи. Мы даже не простились толком, собрались в классе за чаем со сладостями и разбежались. Я тоже думала уйти из школы после 9кл., но поступить в техникум, не написав математику на «4», для меня было невозможно. Не удалось и перевестись в 26 школу на ул.Гагарина. Пришлось идти обратно в свою школу в 10 класс. В 10 «А» попала случайно. «Классной» там была учительница русского языка и литературы Александра Николаевна Можина. Она в последний момент вписала меня в свой класс, когда увидела уже в списке 10 «В» с уклоном в математику и информатику, где предстояло решать по 7-10 заданий каждый день. Александра Николаевна меня знала как 100% гуманитария и решила спасти от этой участи. Опекал нас и её муж, учитель истории и обществоведения Сергей Сергеевич Можин. В 10 «А» я почти никого не знала, но немногих «пришельцев» вроде меня приняли и поддерживали. Даже помогали, где и не стоило бы. Забегу за 5 минут до звонка и давай списывать домашние задания по алгебре у отличницы Юли Можиной, Стыдно сознаться, но без неё мои познания в алгебре остановились на дискриминанте (программа 5 класса). В школе я находилась только телом, душой пребывая явно в другом месте.

Да и некогда было тратить время на учёбу – осенью 1997 у меня завязалась бурная переписка с поклонницами «Битлз» по объявлению журнала «Ровесник». Больше всего писем приходило от Наташи из Фатежа Курской области. Она сама клеила конверты из свёрнутых наизнанку советских плакатов, тратясь только на марки. Сейчас сказали бы – концептуальненько. Наташа писала длинные письма, в ответах я старалась ей соответствовать. Всё было невероятно серьёзно, как оно бывает в 17 лет и больше никогда. Ведь раньше я ни с кем не дружила, со сверстниками мои интересы не пересекались, поэтому воспарила, получив от Наташи письмо на 11 страниц. Позже, студенткой, я поняла, на что это похоже. На переписку поэта Вяч.Иванова с Лидией Шварсалон. Зимой Наташа приезжала в Орёл на харьковском автобусе. Эти скомканные встречи проходили в угарной кутерьме автовокзала. Не лучше и стоять на холоде во дворе дома, который «украшала» вывеска похоронной конторы. Реклама предлагала умереть сейчас, а в окнах угадывались блестящие чёрным лаком хищные ящики. Наташа уверяла, что писатель из меня всё-таки вырастет. Но. Могут пройти годы, прежде чем тебя начнут печатать – эти Наташины слова тоже очень хорошо запомнила. Теперь думаю – а что, собственно, это вообще было? Мы ещё писали произведения про «Битлз» или по мотивам их песен (сейчас это зовётся «фанфики»), мечтали снять свой авангардный фильм…. Но Наташа старше меня ровно на 4 года, уже самостоятельная личность, она работала бухгалтером, чтобы оплачивать заочную учёбу в Курске. Кажется, у Наташи даже были собственные куры. Для неё было всё уже можно, а мне – ещё нет. Однажды Наташа говорит – поедем в Фатеж на денёк в гости. Ей в голову не приходило, что меня могут не отпустить или ещё что. Садимся в харьковский автобус, идёт проверка, тут прибегает мой папа и вытаскивает меня из автобуса с воплем – а как же ты поедешь без паспорта?! Это международный рейс, тебя высадят на трассе! И действительно, паспорт я ещё не получала, хотя уже пора, т.к. ждали, когда начнут выдавать российские паспорта. Но выдавали тогда либо старые советские паспорта со штампом «гражданство РФ» на серпе и молоте либо удостоверение личности из милиции. Дальше, уже к концу школы, мы с Наташей рассорились. Оно и понятно – я очень сильно в неё вцепилась, одурев от одиночества и непонимания. Но у Наташи давно шла своя жизнь и я туда не влезала.

Потом общение по интересам нашлось и поближе – познакомилась со студентами ОГУ. Брала кассеты у Васи, друга жениха одноклассницы, игравшего в рок-группе «Белая горячка». Однажды он меня вытаскивал из сугроба почти как в фильме «На помощь!» с «Битлз». Познакомилась в университетском коридоре с Вероникой в самодельном свитере с надписью «Битлз», студенткой английского отделения. Когда я поступила, мы пили с ней немецкое пиво из банок. Но до того предстояло много выучить, прежде чем школа меня наконец-то отпустит.

Ещё в те годы мне жутко захотелось снимать кино. Я полюбила интеллектуальные фильмы. Увидела по ТВ польский фильм «Yesterday» о поклонниках «Битлз» и восхитилась. И ещё нравился фильм о «проклятом поэте» А.Рембо «Полное затмение».

*«Раб КПСС». В кабинете биологии в шкафчике со стеклянными дверцами, стояли скелет кошки, грача, кажется, была ещё приземиста, раскоряченная лягушенция и бюст питекантропа реконструкции Герасимова. На широком, оставляющем простор для творчества, лбу питекантропа кто-то написал – «раб КПСС». Думали почему-то, будто это я написала, но это не я.

*Октаны. В 10 классе я получила «2» в полугодии по органической химии. Химия мне не давалась. Казалось, наша «химичка» Левковская чертит на доске не формулы веществ, а магические заклинания. С отчаяния писала на уроках химии роман. Чтобы перевестись в следующий класс, нужно было все темы закрыть, сдав их хотя бы на троечку. Двойка была исправлена. Но как – формулы октантов, бензолов, фенолов и алкенов с алканами заучивала визуально. Рисовался ромб, по углам коего рисовались С, Н, О, цифры, скобки, черточки. Зрительно запоминала расположение этих знаков и воспроизводила их как кадр из фильма. В голове моей должна была удержаться картинка – справа С12, слева Н6, снизу О2, сверху N.

*Почта св.Валентина. На Валентинов день устроили в школе ящик, куда клали сердечки с признаниями в любви и симпатиях. Потом эти сердечки вручал человек, никак не тянувший на роль посредника влюблённых – хмурый учитель ОБЖ. Скоро, когда мы уже отмучаемся, он в пьяном бреду изрубит жену топором на мелкие кусочки и об этом напишут в газетах. Но пока он вручал нам сердечки с таким видом, будто это повестки в суд или на фронт. Хотя это и были наши первые повестки на любовный фронт, откуда я предпочла тогда дезертировать. Мне досталась одна валентинка, написанная почерком, очень похожим на манеру письма одноклассницы Оли Нецветаевой, но почему-то написано – от Алёши Теплова из другого класса. Я его совсем не знала, Теплов учился со мной только в 1-2 классах. Мне всё это показалось странным, не стала отвечать. Кто же на самом деле это писал?

*Тамагочи. Последний класс. В кабинете посредине стены встроен шкаф – разрешили туда вешать зимние вещи на вбитые гвоздики. На уроках из шкафа раздавался жалобный писк – то плакали голодные «тамагочи», виртуальные зверьки из японских электронных устройств с экранчиком. Тамагочи постоянно хотели есть, пить, гулять и ласки – всё это делалось понарошку, нажатием соответствующих кнопок. Одно плохо – тамагочи жили недолго и вскоре умирали, т.е. отключались. Играючи, мы незаметно вступили в цифровую эру.

Je voudrai ecrivan.

Когда меня спрашивают – как же вышло, что я захотела стать писателем? – обычно пожимаю плечами. Влияние места? Когда пришло в голову переписывать на свой лад любимые сказки, я ещё была слишком мала и не задумывалась, что живу в литературном регионе. Литературоцентризм «перестройки» был явлением, конечно, незабываемым и он не мог меня не подтолкнуть к идее стать писателем. Писатели в 1980-е считались звёздами наряду с популярными музыкантами и киноартистами. Их знали в лицо. Им писали письма по самым разным поводам. Писатели претендовали на нечто большее, чем просто создание текстов – и смело шли в политику, в медиа. Потом литературоцентризм, как и любое искусственно раздутое явление, сдулся. Но в 1990-е, вопреки обещаниям, литература в России не умерла. Писатели просто стали работниками информационной сферы. Кем-то вроде журналистов, но с фантазией. Но для меня литература всё равно занимала важное место. Модно, не модно – какая разница, если дома – плохо, в школе – плохо и скучно? Беспорядочным чтением и сочинительством я спасала себя сразу и от дома и от школы. Это был способ надёжно убежать от жизни и от себя. Не идеальный, но гораздо лучший, чем другие.

Вспоминается робкая попытка «посмотреть на живого классика». В 1994 году к нам приезжал Солженицын. Он остановился в гостинице «Орёл» и учителя нашей школы пришли туда за наставлениями и автографами. Тоже очень хотела пойти, уже воображая, что «старик Державин нас заметит и в гроб сходя, благословит», ведь Солженицын тоже стал сочинять в детстве. Но я туда не попала.

В старших классах долго корпела над попыткой романа о событиях 1-й половины 21в., назвав его бесхитростно «Записки о будущем». Финал я отправила весной 1998 года на конкурс «Русского Битлз-клуба» в Москву. Вдруг, когда уже забыла о конкурсе, приходит письмо – мой отрывок им понравился и будет напечатан в сборнике! Но 17 августа 1998 Россия пережила дефолт, сборник не вышел.

… Я болтала с французским прононсом (вечный насморк) и картавила. По французскому языку у меня было «5». Поэтому родители решили, что надо поступать на ин.яз ОГУ. Казалось, моё будущее определено – стажироваться в регионе-побратиме Шампань-Арден, стать переводчиком. Я уже немного пробовала переводить. Но во всей этой прекрасной картине обнаружилось многовато дыр. Во 1-х, я не знала французский язык так, чтобы профессионально его изучать. Шансов поступить на ин.яз было мало. В неязыковых школах иностранные языки в 1990-е преподавали почти везде так же, как в советские времена. Отличные оценки могли ничего не значить. Чтобы действительно выучить иностранный язык, надо было перейти в языковую школу или дополнительно заниматься с репетитором. Переводить меня в 17 школу с углублённым изучение французского языка никто и не думал. Как и платить за частные уроки. Во 2-х, ОГУ готовил педагогов средней школы, но не переводчиков. Тщётно я пыталась втолковать родителям, что подготовиться к поступлению не смогу. Но в ответ слышала – ты просто боишься ставить себе высокую планку! Ты себя не ценишь! У тебя больше хороших оценок, чем плохих! И кто выиграл школьную олимпиаду по французскому языку? Я в миллионный раз повторяла: дали текст на перевод, а он оказался отрывком из недавно прочитанной книги. Но на меня наседали и я сдалась. Подумав – ладно, через год, может, подготовлюсь. В конце 1998- начале 1999гг. училась на вечерних подготовительных курсах ин.яза. ОГУ. Литературу и историю преподавали в одном огромном зале, где ряды столов выстраивались полукругом, устремляясь к кафедре. Парты были исписаны названиями групп, в т.ч. и «Битлз». Французский язык шёл в скромном кабинете, по пути в который меня провожали заспиртованные уродцы – мышки, ящерицы, цыплята, спящие в формалиновых банках на стеллажах у биологов. Первые занятия по французскому языку меня убедили, что поступать не стоит. В непривычной обстановке запуталась во временах.

– Кем же вы хотите быть? – спросил меня по-французски преподаватель, зачем родители отправили к нам?

– Je voudrai ecrivan – пролепетала я. Не помню, насколько это верно с т.з. французской грамматики, но что я хотела этой фразой выразить – помню преотлично. Я очень хотела быть писателем.

1999. Конец истории (и школы). При упоминании цифр 1999 у меня всплывает не книга Фукуямы о конце истории. Я вспоминаю, как пыталась в 1999г. выучить правила русского языка. Мой зелёный мучитель, толстенный справочник Розенталя, раскрыт с утра на одной и той же странице. Радио бормочет на кухне за стеной новости про бомбардировки Сербии, мне снятся потом кошмары, но я ещё не совсем понимаю, какое отношение эта чужая война имеет к нам. На моей совести и без того лежали три тяжёлых камня, и я наивно перепоручаю свалить их с себя кому-то другому. Да, это крайне инфантильно, знаю, свою судьбу человек должен решать сам. Но сбросила на Васю, шапочного знакомого рок-музыканта «Белой горячки» с копной кучерявых волос. Он сказал – учиться в ОГУ на филолога не нравится, зато его друзья учатся в институте искусств и культуры, на музыкантов. Есть в этом заведении факультет библиотечный и другие, туда проще поступить. Даже толком не зная даже, где это учебное заведение вообще находится, стала думать – хм, альтернатива! Так я решила не поступать в университет. О том, в какой горячке, только скорее чёрной, меланхолической, всё это происходило, говорит уже одно. Летом 1999 я забыла, что у меня уже была льгота для поступления на библиотечный факультет института культуры. Мне о том говорили в 1996 или в 1997 на практике в библиотеке.

Потом упал 2-й камень – на выпускной вечер мне купили простой бежевый костюм в деловом стиле – пиджак с короткими рукавами и короткое платье из одной с ним ткани, синтетика с Северного вещевого рынка. Похожие костюмы тогда покупали на «последний звонок». Нацеплять советскую школьную форму с кружевным фартуком на «последний звонок» в 1990-е годы в голову не приходило – от этой формы жутко устали и рады были её похоронить. Стричься ездила к маминой коллеге в бухгалтерию ОГТУ в обеденный перерыв. Это микро-путешествие мне запомнилось подробнее, чем выпускной вечер. В раскрытое окно автобуса влетал жаркий ветер (лето -1999 было жарким), растрёпывал новую причёску. Я была в розовой футболке с Дартом Вейдером из «Звёздных войн» (фильма не видела). Приятно мечтать, что совсем скоро – свобода.

В конце июня нас выпустили. «Химичка», ехидно улыбаясь, вручает мне аттестат. Раскрываю, удивляюсь – исправили «3» на «4» по химии! Я не заслуживала такой оценки. Прощание со школой у одноклассников затянулось. На следующий день пошла на почту, вдруг бежит навстречу одноклассница и спрашивает – когда ушла, не видела наших ребят? Их родители ищут, все дворы обегали. До их пор они не вернулись?! До сих пор! Они пили водку с шампанским, заедали тортом, а дальше показания расходятся, точно никто не помнит. Потом ребят нашли – спали под балконами дома возле школы. Собирать этот скорбный «урожай» пришлось родителям.

Летом подала документы в институт культуры на библиотечно-информационный факультет. Зайдя туда впервые, очень удивилась – на 1 этаже вскрыты деревянные полы и под ними торчали трубы.

–Ты точно хочешь тут учиться?! – в ужасе спросила меня мама.

–Попробую – неуверенно пробормотала я.

Сдала экзамены легко, по литературе мне выпал билет по Набокову, я рассказывала любимое «Облако. Озеро. Башня». Поступив в институт, я всё равно выслушивала от родителей года три, что это не мой уровень, надо поступать заново в университет или переводиться.

В институте холодрыга, взяли куртки из гардероба. Группа 23 человека, стульев не хватает, ходим со стульями по коридору на переменах как древние кочевники туда-сюда. У меня кулон-пацифик на длинной цепочке из легендарной «Метлы» (магазин «Метелица», где продавали кассеты, диски, атрибутику, футболки). Из столовой пахнет запекающимися булочками и сочниками с кисловатым творогом. По потолку точно слоны пляшут, люминесцентные лампы того гляди рухнут – это пляшут будущие артисты народных ансамблей.

На 1-м курсе я отбилась от заманчивого предложения стать старостой 102 группы оригинальным методом. Сказала – если вы меня назначите, то я дождусь дня выдачи стипендии и сбегу с деньгами в путешествие. Далеко, правда, не убежишь. Стипендия 165 рублей. Что на неё можно было купить? Добавив 2 рубля, купила себе маленькую индийскую сумку из цветных нитей.

«Нулевые». Годы, в которых слишком много нулей, я пропустила. Они выработали у меня умение жить поверх эпохи, беспечно плавая, словно над плотным слоем пересоленных вод Мёртвого моря. Недаром именно в 2000-е годы необычайное значение для меня приобретают увлечения. Экспериментирую, делаю инсталляции, арт-объекты, пишу стихи без рифмы, учу иврит, много раз начинаю и бросаю свои дневники. Эти увлечения нужны, чтобы отстраниться, заслониться, я в них скрываюсь страусом.

*Лестница. 31.12. 1999г. Ельцин ушёл в отставку. На март 2000г. назначили новые президентские выборы. Желающих проголосовать на них набралось столько, что под их ногами скрипела деревянная лестница в старом доме общества кролиководов на улице Русанова. Я впервые голосую. Как обычно, родители голосуют за Явлинского. А на тебя идёт толпа голосовать за Путина. Смотрю на них и не знаю, что делать.

*1-е свидание. Я иду на первое в своей жизни свидание с молодым человеком, но только никакой романтики, только дело. Преподавательница культуры речи сказала, что её сын, студент музыкального училища, тоже слушает «Битлз», надо выяснить, вдруг у него есть кассеты.

Шаромов. Мы изучаем в институте библиотековедение, философию, литературу, историю. А ещё ОБЖ – основы безопасности жизнедеятельности, его 104 часа, сколько и философии. Ведёт ОБЖ Шаромов, пожилой отставной военный. Он всё ещё пребывает в повестке «холодной войны», где есть «мы» и «они», злой блок НАТО лезет к рубежам нашей Родины (ха, Россия в эти годы сотрудничала с НАТО, проводила каждое лето совместные учения). Пишем – зарин, зоман и неведомые VX-газы, делаем повязку «чепчик», бегаем по этажу в противогазах. Когда пошла волна терроризма – дежурим на входе, проверяем удостоверения и сумки, у музыкантов открываем огромные чехлы и кофры. Шаромов подходит, следит, всё ли мы делаем правильно. Он видит во всём измену, врагов, он до сих пор не понял, что произошло в 1991. Я спорю с Шаромовым, он на меня жалуется в деканат, я пишу ему реферат по ядам, содрав с книги Ядова. Но пройдёт не столь уж много времени, и Шаромовых станет в России большинство и всё, что он нам кричал – будут кричать с экранов и трибун сорванными голосами навсегда обиженных людей.

*Синяя. В магазине на бульваре Победы увидела то, о чём мечтала с детских лет. У меня была большая кукла с голубыми волосами я хотела себе такие же. Купила синюю тушь для волос – ею расцвечивали пряди. Тогда это было ещё не очень распространено. Выхожу отвечать на семинаре по истории библиотек, а Наталья Филипповна Архангельская спрашивает – Юля в честь чего такая яркая? В честь Скорины – шучу я (тема – первые книгопечатники)

*Уеду я, уеду. На чёрной джинсовой жилетке цепляется много значков – школьный «инвалид учёбы», значок с «Битлз» и белый с пацификом. Но самый любимый значок – с надписью «уеду я, уеду» на фоне паровозика. Смешно, но так и не уехала, поняв вдруг, что не надо.

*Миллениум. На 5 января после миллениума назначен зачёт по французскому языку. Наша «француженка», Надежда Степановна Пивоварчук согласилась поставить зачёт всем так и загодя. Но попросила, чтобы кто-нибудь приехал к ней на дом со всеми зачётками. Точнее, пришёл – она жила недалеко от института, на улице Тургенева. Я иду с зачётками накануне миллениума. Падает снег. Все ждут неведомого счастья от нового века и тысячелетия, а я поднимаюсь пешком по ступенькам 4-х этажного дома. Стены в подъезде исписаны названиям групп. Вижу надписи гвоздём – Битлз, Пол Маккартни. Мне всегда казалось, что поклонники «Битлз» – люди тонкие, не будут царапать гвоздём. Мне стыдно за людей, коих я не знаю.

А весной я едва из института не вылетела. Нас послали в конце весны сажать рассаду цветов в клумбу. День был сухой, жаркий, с ветром, да ещё и воду в эти часы отключали во всём городе. Поэтому растения в торфяных горшочках были уже обречены завянуть, если ткнуть их в сухую землю. Я разозлилась и попыталась водрузить торфяной горшочек на голову декану.

11 сентября 2001г. приехала из института днём и почему-то решила включить телевизор. Включаю – на одном канале показывают, как сначала подумалось, американский фильм ужасов с крушением небоскрёбов в Нью-Йорке. Переключаю. Ещё переключаю. Там опять небоскрёбы падают. И так с десяток каналов. Где-то на 5 или 6 канале поняла – ну не могут все каналы сговориться и показывать один и тот же фильм! Но прочла бегущую строку. Так начался 21 век.

*Курица. Лето. Занятия кончились, но вскоре ждёт практика. Мама ушла из ОГТУ и работает бухгалтером в фирме. Сотрудники её ставят забор на заводе в Лужках. Настал день зарплаты, маму везёт главный бухгалтер на новой машине выдавать деньги, и меня за компанию взяла. Мы едем с огромной скоростью, проносятся дома частного сектора, кружится голова, вдруг раздаётся крик – курица! Задавили мы её или птица успела отскочить, я так не поняла. Но вылезли потом из машины зелёные и с уверенностью, что ехали со скоростью 300 км в час.

*Пеньюар. Нас вызывают на 1-ю практику в централизованную библиотечную систему. Надо получить направления по филиалам от директрисы. Заходим в кабинет. Там восседает полная немолодая женщина в …. полупрозрачном, телесного цвета, пеньюаре. Наряд настолько неожидан, что я аж немею. На шкафу валяется коробка с новым, не распакованным компьютером.

*Аудитория 63. Большая и ледяная, сидели в куртках. Зато по её стенам стояли стеллажи со списанными книгами – мы на них учились делать библиографическое описание. Там были советские атеистические брошюры, обличения унии, украинского национализма и сионизма, политические издания и справочники 1950-1980-х. Но однажды Тамара Яковлевна Ушакова внесла нам подарок – новые книги из институтской библиотеки, переиздание биографического дореволюционного словаря Брокгауза и Эфрона. Мне достался том на «Б», быстро его оприходовала и стала листать от скуки. И наткнулась на статью об Израэле Беште или Баал-Шем-Тове, основателе хасидизма (сначала секты, потом основного направления в иудаизме). Он жил в Подолии, копал глину, скрывая свои знания. Я поняла, что еврейское сектантство – отличный сюжет, ничего выдумывать не надо, главное, найти информацию и пиши себе спокойно.

*«Золотой укол». Начало 2000-х, иду по 4-й Курской через заросшие старыми деревьями дворы вокруг бывшего гастронома «Россия». На дереве висит, облокотившись на ветви, молодой парень в чёрной «униформе» наркомана – длинные рукава, капюшон. Возвращаюсь несколько часов спустя ой же дорогой. Стоит у дерева милиция, машина из морга, пытаются снять с дерева холодеющий труп. Зеваки наблюдают – Это он себе сделал «золотой укол», смертельную дозу героина – говорит кто-то в толпе.