Kitobni o'qish: «Слуги Люцифера»

ЧАСТЬ 1

ГЛАВА 1

Всего в нескольких верстах от Москвы, на чуть холмистой местности, расположилось большое поместье, довольно привлекательное на вид и пестрящее всем, чем только можно.

Прежде всего, стоит, пожалуй, обратить внимание на сам дом, отличавшийся какой-то особенной красотой и в то же время легкой причудливостью.

Во-первых, это был чрезвычайно огромный дом, с тремя этажами, широкий, по бокам имелось два внушительных крыла, по-видимому, для многочисленной прислуги, иначе и быть не могло для такого дворца. Почти каждое окошко на втором и третьем этажах имело специальный, очень изящный выступающий подоконничек с резными перилами, а предназначались они для выращивания самых разнообразных декоративных цветов, слабости большинства женщин и девушек.

В разгаре был август 1853 года, и эти подоконнички пестрели разноцветными красками; кое-где росли тюльпаны, кое-где розы, фрезии, нарциссы, гиацинты, колокольчики, гортензии, орхидеи.

Бесспорно, это являлось лучшим украшением особняка, но и все остальное ничуть не уступало роскошному цветнику.

Высокие колонны из белоснежного мрамора, сложный орнамент на цоколях, многоступенчатое крыльцо, с самого утра начищенное до блеска прислугой, большие стекла окон и дверей, сверкающие отменной чистотой и отражающие солнечный свет так, что глаза слепило. Белые, настолько белые, что даже чувствовался некий голубоватый оттенок, стены потрясали своей величественностью, очаровывали и зазывали ступить за порог этого великолепного дома-дворца.

Крыша, устланная фигурной черепицей цвета спелых яблок, имела крутой спуск. На вершине ее располагался красивенький флюгерок в виде золотой рыбки. Хвостик ее развевался по-направлению ветра.

Но под крышей, надо заметить – это несколько портило вид всего особняка, находилось два маленьких чердачных окошечка, зарешеченные грубыми и толстыми стальными прутьями. Кинув туда беглый взгляд, невольно создавалось впечатление, будто есть во всем этом великолепии и определенный уголок для изгнания, куда помещали, например, провинившегося или же просто не желали убрать эти решетки, чтобы было хоть что-то наводящее на не слишком радужное настроение и мысли.

Впрочем, такое предположение не совсем разумно и достоверно, а потому, оставим эти решетки в покое; может быть, по мере развертывания всей истории, они еще не раз о себе напомнят.

Теперь, пожалуй, можно от дома перейти и к остальным угодьям этого огромного поместья.

Итак, на многие гектары вокруг, да так, что не кончались они даже на горизонте, простирались поля, луга, леса, палисадники, сплошь засеянные, где пшеницей, где рожью, где еще какими-то культурами. Сады изобиловали фруктовыми деревьями, всюду слышался шум, производимый работниками или же просто беснующимися от фривольной жизни животными: лошадьми, сыто бьющими своими тяжелыми копытами, свиньями, визжащими по каждому пустяку, глупыми овцами и баранами, упрямыми ослами, бородатыми козлами, конечно же, еще воронами, голубями и воробьями. У самого дома бегали разные собаки, от породистого грациозного дога, до маленькой бесформенной и кривоногой дворняжки. Несколько кошек посиживали на выступах цоколя и лишь время от времени выгибали спину с громким шипением, когда какая-нибудь собачья морда имела нахальство устремить свой нос в их сторону.

Но вот, рассказав вкратце о доме и угодьях, подошел, наконец, и черед самих их обитателей.

Это была небольшая для такого огромного поместья семья, состоявшая всего лишь из пяти человек. Главою ее являлся дворянин, князь Мадлик, человек не слишком разносторонних интересов, отчаянный игрок и любитель выпить, не особенно сообразительный в делах, кроме того, склонный к упрямству и мгновенной вспыльчивости. Чуть только кто-то из слуг ему не угодит, бедняге тут же обеспечен кнут и позорный столб и редко когда он снисходил до прощения. Что же касается его внешности, то тут он не слишком выделялся. Одутловатый от частых попоек, краснолицый и тучный, с бородой и усами чуть тронутыми серебром, он выглядел значительно старше своих сорока двух лет. Однако же во всем его облике чувствовался некогда интересный мужчина, возможно даже и красивый, но… ведь разгульная жизнь никого не красит.

Вдовец около десяти лет, год назад он снова женился и привел в дом молодую, отменной красоты женщину вдвое моложе него. Вскоре у них родился сын – маленькое, вечно хнычущее, капризное существо, день и ночь не дающее покоя своим многочисленным нянькам и кормилице. Они носились вокруг него, всячески ублажали, пели песни, прибаутки, развлекали, бегали перед ним чуть ли не на задних лапках, а потом одна утомленная смена нянек сменялась другой и так целые сутки напролет. Лишь его собственная мать не слышала пронзительного крика своего сыночка, вся поглощенная заботой о своей незаурядной внешности, целые часы, проводя у зеркала, и так и сяк, любуясь своим отражением, примеряя то один наряд, то другой, прикладывая к лицу различные снадобья для улучшения его цвета и попивая сырые яйца, чтобы голосок ее был как можно тоньше и звонче.

Впрочем, была у нее и еще одна забота или, скорее, развлечение, от которого она получала какое-то мрачное удовольствие: прикрикивать на двух своих падчериц – дочерей князя Мадлика от первого брака, маленьких симпатичных девочек-двойняшек лет десяти. Одну из них звали Нинетта, и была она, блондинкой в отличие от второй, Жанны, темной шатенки. Кроме волос, все остальное было абсолютно одинаковым, будто зеркальное отражение, если не считать характера обеих девочек. Если Нинетта была чуть взбалмошной и развязной, непоседливой и кокеткой, то Жанна наоборот, сдержанной, серьезной, чрезвычайно хитрой, когда в этом возникала необходимость, но безо всякой доли кокетства своей сестры. Жанна избегала общества мужчин и мальчиков, Нинетта же, наоборот, не могла без них жить. Несмотря на различные характеры, они прекрасно ладили друг с другом, понимали одна другую с полуслова и вместе, сообща, люто ненавидели мачеху, которая, как они хорошо понимали, горела желанием избавиться от них, отправив поскорее в какой-нибудь зарубежный пансион и желательно надолго.

Как-то вечером княгиня вошла в спальню мужа и, вперив в князя стальной взгляд, произнесла ледяным и надменным тоном:

– Александр, когда вы, наконец, меня услышите?

– О чем вы, Берта, моя прелесть? Я слышу вас превосходно, – он удивленно посмотрел на супругу, не совсем понимая, что она имеет в виду.

Берта же, неторопливо, подошла к мужу, присела на стул возле его кровати, где он лежал и читал газету, чуть наклонилась к нему и сказала:

– Я говорю о девочках.

– Да? А что девочки? – князь не отрывался от чтения.

Берта с минуту помолчала, потом раздраженно выхватила у мужа газету и отшвырнула в сторону.

– Берта! – в изумлении и недовольстве воскликнул князь.

– Александр, перестаньте меня игнорировать, – она говорила с легким немецким акцентом, так как была наполовину немкой.

Урожденная Берта фон Шеренг, единственная дочь обедневшего барона фон Шеренг, во избежание участи бесприданницы, согласилась стать женой князя Мадлика, недавно бывшего в Германии и плененного редкой красотой двадцатилетней девушки, одетой со вкусом, но скромно. Почти сразу же он попросил ее руки, нисколько не заботясь о том, что у будущей жены нет ни гроша за душой.

Предложение было немедленно принято, бедная баронесса стала богатой княгиней, а спустя месяц после свадьбы, похоронив отца, продав очень дешево разоренное имение, уехала с мужем. Еще через несколько месяцев родился Виктор, тот самый капризный мальчуган, о котором уже упоминалось выше.

– Игнорировать? Помилуйте, Берта! Я всегда к вам предельно внимателен. Простите, я зачитался, но теперь говорите, я ловлю каждое ваше драгоценное слово.

– Я говорила о девочках.

– Да? Что?

– Я считаю, теперь уже самое время отправить их в пансион.

– Но, зачем? У них есть гувернантка, вполне образованная женщина. Зачем им в пансион?

– Гувернантка? А известно ли вам, что они перестали ее слушаться? Не далее, как сегодня утром она мне жаловалась, что девочки стали безобразничать. Одна это делает совершенно открыто, я имею в виду Нинетту, другая же, Жанна, вытворяет всякие пакости исподтишка. В конечном итоге, они так довели свою гувернантку, что она просто-напросто попросила у меня расчет.

– Вот как! И вы ее отпустили? – князь негодовал.

– А что мне было делать? У несчастной руки тряслись от нервного перенапряжения. Я пожалела ее и потому отпустила.

– Ну, хорошо, хорошо, – князь успокоился. Жена вообще полностью подчиняла его своей воле, лишь ненадолго позволяя проявить свою собственную. – Отпустили и ладно. Другую найдем.

– Ну, уж нет! – вскричала Берта. – Другую? Да, с ней будет то же самое. Вы же знаете своих дочерей, Александр. Единственно возможный выход – это зарубежный пансион. Мы отправим их туда на днях, они там повзрослеют, поумнеют, многому научатся и вернутся сюда уже образованными барышнями на выданье. Потом мы сразу же найдем для них подходящих женихов. Как видите, Александр, я забочусь о ваших дочерях. Их судьбы мне небезразличны.

– Мне это известно, дорогая. И я вам за это очень благодарен. Несчастная Анастасия, она их даже не видела, – он покачал головой. – Умереть в родах, ах, ужас! – он перекрестился.

Берта никак не отреагировала на воспоминания мужа о его первой жене. По лицу ее не скользнуло ни тени ревности или недовольства. Казалось бы, эти несколько слов, просто пронеслись мимо ее ушей, не попав внутрь. И так бывало всегда. Этой молодой красивой женщине, однако же, ничуть не была знакома ревность, как прочем и любовь, как и остальные человеческие чувства. Эта женщина не была способна что-либо чувствовать вообще. Берта – это осколок льда, Берта – это острое лезвие кинжала, Берта – это доза яда. Единственное, что она могла чувствовать, так это злобу или жадность. Деньги, положение в обществе, титул – вот и весь смысл ее жизни. Причем, денег должно быть много, очень много, как можно больше. Это была ее цель.

Вот почему она ненавидела безобидных Нинетту и Жанну, старалась поскорее от них избавиться. Это были ее конкуренты, ведь и они имели право на отцовское наследство. Берта желала сама всем править, сама распоряжаться тем богатством, от которого ей достанется лишь пятая часть. Она желала избавиться от падчериц, от собственного мужа, остаться лишь вдвоем с сыном. Но, поскольку у нее не было сердца, то и сын не особенно много для нее значил. Она смотрела на него только как на средство укрепления своей власти в семье Мадлик. Останься она единственной наследницей всего этого огромного состояния, то, не задумываясь, избавилась бы и от сына, дабы стать свободной, молодой и счастливой вдовушкой, потому что счастье для нее – это сознание, что кошельки полны денег, а шкатулки не закрываются от переполняющих их драгоценностей.

– Так что же вы скажете, Александр?

– О чем?

– Да, о девочках, бог мой, о чем же еще? Мы ведь с вами только что говорили о них.

– Ах, да! Ну… поступайте, как считаете нужным. Я полностью на вас полагаюсь. Вы им заменяете мать. Спасибо. Я уверен, что ваше решение пойдет им на благо.

Берта так и засветилась от радости. Но, будучи скупой на всякие проявления чувств, она ограничилась лишь тем, что чинно поблагодарила мужа и, пожелав ему спокойной ночи, ушла к себе, ступая по коридору твердыми и уверенными шагами.

Проходя мимо детской, она услышала плач своего сына, но лишь поморщилась, не посчитав нужным зайти и повидать его.

Между тем, следует заметить, что гувернантка обеих девочек, пожилая и мудрая дама, бесспорно уважаемая своими воспитанницами, еще ни разу не была ими недовольна.

В этот день она занималась с ними, как обычно, с утра, когда вдруг вошла горничная и передала ей приказ княгини пожаловать сейчас же в ее покои.

Едва та вошла в покои княгини, как почти сразу же и вышла оттуда с набитым кошельком и приказанием немедленно покинуть поместье.

Женщина, не понимая, за что ее уволили, пробовала, было, протестовать, потом уговаривала княгиню позволить ей остаться, но безуспешно. Берта фон Шеренг была непреклонна.

– Девочки едут в пансион. Частная гувернантка им больше не нужна, – только и сказала она пожилой даме.

– Хорошо, госпожа княгиня. Вот, только попрощаюсь с ними.

– Нет, – холодно произнесла Берта. – Никаких прощаний.

– Но, как же? Ведь… мы так подружились… и не увидеть больше этих детей? Они на редкость послушные ученицы. Ах, прошу вас, госпожа княгиня, пожалуйста.

– Нет, – еще тверже ответила Берта.

– Всего одну минуточку… секундочку, – взмолилась гувернантка.

Берта сделала глубокий вздох, чтобы унять закипающее раздражение, затем сказала еще более непреклонно:

– У аллеи вас ждет двуколка. В данную минуту моя горничная уже заканчивает собирать ваши вещи. Вы сейчас выйдете и уедете, – Берта подошла к окну и улыбнулась. – А, вот, как раз! Ваши сундуки уже в багажнике, кучер наготове. Счастливого пути, сударыня. Хотя… подождите… вот, вам пригодится.

И Берта вынула из ящика своего стола рекомендательное письмо для этой женщины.

Ничего другого не оставалось. Гувернантка пролепетала слова благодарности и прощания, затем, орошая слезами свой платочек, уехала в той самой двуколке, что ждала ее у аллеи.

Последний взгляд пожилой женщины был устремлен на то окно, где она надеялась еще раз увидеть белую и темную головки девочек. Но не увидела.

А Нинетта и Жанна спокойно сидели в комнате у пианино, нажимали клавиши и терпеливо ждали, когда вернется их учительница, чтобы продолжить прерванный урок.

– А потом будет арифметика, – сказала Нинетта и улыбнулась.

Убедившись, что двуколка отъехала, княгиня Берта вошла медленной и величественной походкой в комнату девочек. При ее появлении они перестали теребить пианино и сразу встали.

– Я пришла сказать вам, – произнесла она металлическим голосом, от которого сердечки маленьких девочек невольно сжались, предчувствуя плохие известия, – что занятий с мадам Биссет у вас больше не будет. Мадам уехала только что, получив от меня расчет и рекомендательное письмо.

Девочки никогда не перечили своей мачехе, но, не потому что боялись ее, а потому что понимали, насколько это бесполезно.

Вот и сейчас, они стояли, тесно прижавшись плечом к плечу, с опущенными головками, стараясь скрыть выступившие слезы.

Берта не произнесла более ни слова, вышла из их комнаты и направилась обратно в свою.

Жанна и Нинетта поплакали немного, погоревали об уехавшей гувернантке, но, дети есть дети и потому они скоро забыли о своих печалях, занявшись разными играми и развлечениями.

– А, в общем-то, может это и к лучшему, – сказала Нинетта.

– Ты о чем? – не поняла Жанна.

– О том, что мадам Биссет уехала. Не надо будет учить уроков.

– А! Это, конечно, хорошо.

– Да. Можно будет почаще дразнить Серого.

– Дался тебе этот мальчишка!

– Он такой смешной! – засмеялась Нинетта, вспоминая мальчика-ровесника, одного из крепостных своего отца.

У князя Мадлика было огромное количество крепостных. Все те маленькие и средние деревеньки, что прилегали к поместью князя, все они со всеми своими обитателями составляли княжескую собственность. По своему усмотрению князь мог продать любого человека, взамен купить другого, разлучить мужа с женой, мать с сыном, брата с сестрой, мог по собственному желанию их выпороть, заставить много трудиться, поженить кого-то с кем-то, не принимая в расчет чувства этих людей. На все это князь имел полное право.

На следующее утро князь Мадлик проснулся и, вспомнив, что сказала ему вечером жена относительно нехорошего поведения маленьких княжон со своей гувернанткой, велел камердинеру послать за дочерьми.

Тот послал лакея, но на лестнице, ведущей в спальню девочек, он встретил Берту фон Шеренг, которая отослала его обратно, а сама вошла к мужу с такими словами:

– Ах, Александр, неужели вы хотели их отругать?

– Отпрыски княжеского рода должны отвечать за свои поступки.

Тон князя был грозным. Княгиня мгновенно очутилась возле него, положила свою прелестную белую руку к нему на плечо и, поцеловав посеребренные бакенбарды, сказала медовым голоском:

– Александр, это же дети. Вы не должны на них сердиться.

– Однако же, вы довольно часто мне жалуетесь на их несносное поведение. Считаю, что их надо наказать.

– О, нет! Вы не совсем правильно меня поняли. Я не жалуюсь на их поведение, потому что понимаю, что они еще шаловливые дети. Но я просто ставлю вас в известность относительно всего, что их касается. Не сердитесь на них. Пожалуйста, – она устремила на мужа такой взгляд, что у него язык не повернулся отказать ей.

– Ну, хорошо. Раз вы настаиваете, забудем об этом.

– Благодарю. Теперь я за них спокойна.

– Но вы по-прежнему желаете отправить их в пансион?

– О, да и как можно скорее, – глаза ее загорелись.

– Ну, что ж, да будет так! – сказал князь торжественно и притянул к себе княгиню.

От этого жеста она прикинулась смущенной, опустила глаза.

– О, простите! – воскликнул супруг, – Но вы так прекрасны!

С самого начала этого повествования мы, вместе с князем Мадликом не раз твердили, что Берта фон Шеренг – женщина незаурядной красоты. Теперь стоит, пожалуй, описать более конкретно ее внешность.

Итак, Берта была жгучей брюнеткой, волосы ее отливали чуть синеватым оттенком и блестели как шелк. Кожа, очень белая, как алебастр, без единой точечки, без малейшей царапинки, такой коже мог бы позавидовать кто угодно. Брови бархатистые, черченные строгой дугой, черные ресницы, но, что самое восхитительное, у нее были необычайно роскошные глаза. Большие, с чуть узким разрезом, словно налитые кипящей смолой. Естественно, что князь Мадлик не остался к ним равнодушным. Губы цвета красного коралла, изящной формы, напоминающей бантик. Ей даже не приходилось их подкрашивать; они и без того казались, словно налитыми кровью.

Что же касается ее фигуры, то тут, даже если сильно постараться, невозможно было бы найти хоть единственного, едва заметного изъяна. Точеная, как статуэтка, высокая и стройная, она двигалась плавно и величественно, как лебедь по волнам.

Довольная, что ей удалось убедить мужа в необходимости отослать девочек, Берта снова, как всегда неожиданно, вошла в их комнату и сказала, что скоро они уедут в пансион для приобретения дальнейшего образования.

«Что ж, пусть Берта сама все устроит касательно этого пансиона. У меня же есть дела и поважнее», – думал князь Мадлик, потирая свой лысеющий затылок.

И вновь уместно будет маленькое отступление.

Дело в том, что каждое огромное поместье, кроме большого количества прислуги, работников, крепостных, пусть даже сведущего в делах хозяина, требует еще и управляющего. Без него никак нельзя. Вот над этим то и ломал голову князь Мадлик.

Не далее, как в прошлом месяце его управляющий скончался от апоплексического удара, когда в свой выходной поспорил с лакеем, кто из них может больше поглотить верченого мяса. Пари он проиграл, так как от чрезмерного количества пищи почувствовал себя жутко и спустя несколько минут отдал богу душу.

С тех пор князь тщательно, но тщетно искал подходящего человека на его место и, в конце концов, на какое-то время ему пришлось принять эти обязанности на себя.

Не привыкши к такой работе, которая требовала раннего пробуждения, долгого сидения в седле и позднего укладывания спать, князь вскоре опустил руки.

– О, нет, если так будет и дальше продолжаться, вы вскоре останетесь вдовой, дорогая! – жаловался он Берте, отдуваясь и кряхтя после целого дня работы.

Берта едва заметно сощурила глаза при слове «вдова». Затем принялась утешать мужа, говоря, что ему непременно посчастливится найти нужного человека.

– А все-таки, дураком был этот Антон. Это надо же такое придумать! Состязаться с лакеем на жратве! Смех, да и только. Хотя для меня это имеет не лучшие последствия. О, ну когда же он приедет?!

– Кто, дорогой?

– Да, новый управляющий.

– Как, вы разве ждете кого-то?

– Наши соседи, я говорю о Коноваловых, продают усадьбу и уезжают в Австрию. Вроде бы, управляющего они с собой не берут. Я убедительно просил их помочь мне в этом деле и они ответили, что, вероятно, пришлют ко мне своего. Его то я и жду.

– А-а. Понимаю, – Берта ласкала комнатную собачку, но вместе с тем лицо ее было серьезным. Потом она равнодушно отшвырнула болонку ногой и та жалобно пискнула.

– Пошла прочь! – Берта повысила на собаку голос, когда животное попыталось снова залезть к ней на колени.

Собака отскочила, но, услышав легкое похлопывание чьих-то рук, понеслась по-направлению к двери гостиной.

Берта обернулась и увидела своих падчериц. Девочки ласкали отвергнутую болонку, а та радостно виляла хвостом.

Исподтишка окинув Нинетту и Жанну уничтожающим взглядом, Берта в присутствии мужа подозвала их к себе ангельским голоском.

– Нет, госпожа Берта, можно нам поиграть с собакой? – спросили они хором.

– О, конечно же, поиграйте.

Девочки убежали. Собака за ними. Берта осталась возле мужа, и весь остаток дня слушала одну и ту же фразу:

– Господи, ну когда же он приедет?

ГЛАВА 2

Медленно пробираясь через палисадники, отодвигая руками ветки кустов и деревьев, чуть запутываясь в высокой сорной траве, шел мужчина по-направлению к поместью князя Мадлика.

Наконец, миновав густую растительность, он вышел на луг, где взору его открылась простирающаяся довольно далеко местность, сплошь засеянная различными культурами, кишащая работниками и животными. Впереди, пока еще маленькой точкой, виднелся сам особняк.

Мужчина немного постоял и, отдохнув, направился дальше. Когда он приблизился к особняку ровно настолько, что был виден причудливый орнамент на цоколе, то заметил мальчика лет десяти. Тот сидел на поваленном дереве и что-то стругал.

Мужчина подошел к нему.

– Чем ты занят, малыш? – спросил он на правильном русском языке, но с сильным французским акцентом.

Мальчик поднял голову, рассмотрел прохожего с ног до головы, а затем ответил:

– Так, просто. Хочу смастерить свистульку.

– Ну и как?

– Пока никак, – вздохнул малыш.

Незнакомец снял с плеча огромный тюк, присел тут же на поваленное дерево и, протянув руку, сказал:

– Дай-ка мне.

Руки его ловко орудовали большим ржавым гвоздем и маленькой деревяшкой. Вскоре, дунув на те отверстия, что он проделал в палочке, мужчина отдал ее мальчику.

– Ну, вот, попробуй.

Мальчик свистнул. Свист получился громким и звонким. Личико малыша расплылось в улыбке.

– Спасибо вам, господин, большое спасибо! – воскликнул он.

– Не стоит, дружок.

Голос незнакомца был мягким и приятным, его акцент ничуть не резал слуха, а даже наоборот, придавал этому голосу какой-то особый шарм.

Мальчик тут же проникся к незнакомцу самыми лучшими чувствами. Он дал потрепать себя по белокурой головке, пожал мужчине руку, а потом спросил, не может ли ему чем-то услужить.

– Да, пожалуй. Не подскажешь ли ты мне, дома ли сейчас князь Мадлик?

При упоминании этого имени мальчик вздрогнул, и лицо его омрачилось. Затем он снова взглянул на незнакомца, но уже не так дружелюбно и доверчиво.

– А зачем вам князь? Вы его знакомый? – спросил он с подозрением, которое не укрылось от путника.

– Нет, я не знаком с ним. Но у меня есть к нему рекомендательное письмо.

– Рекомендательное письмо! – воскликнул малыш, снова глядя на мужчину прежним взглядом. – Так вы будете у нас управляющим?

– У вас? Да, в этом поместье.

– Вас давно ждут. Князь уже месяц мучается с этой работой, а поручить кому-то не решается.

– Ну, вот, теперь приехал я. А ты то кем тут будешь?

– Я крепостной князя. Родители мои были крепостными и я тоже крепостной. И всегда буду крепостным, – малыш побледнел.

Незнакомец, который хотел, было, уже далее тронуться в путь, снова присел рядом с мальчиком.

– Как тебя звать? – спросил он, чуть прижимая его к себе за плечи, желая утешить.

– Сережка. А одна из дочек князя зовет меня Серым, так, чтобы подразнить. Она всегда ко мне задирается.

– Ну, а я буду звать тебя Серж, если ты не против.

– Серж? Это на французский лад? А что, довольно неплохо. Пожалуй, мне нравится. А как мне называть вас, господин?

– Меня зовут Жозэ.

– Тогда, значит, господин Жозэ.

Когда господин Жозэ отошел на несколько шагов, попрощавшись с мальчиком, тот окликнул его.

– Господин Жозэ! Теперь здесь будет добрый управляющий, а то злюка Антон всегда меня колотил.

– Не беспокойся. Теперь тебя никто колотить не будет. А я стану твоим другом.

Когда князю Мадлику сообщили, что прибыл новый управляющий, он дремал после обеда, но тут же вскочил, будто вместо ног у него были пружины, и бегом очутился в холле своего дома.

Перед ним стоял тот самый господин Жозэ – мужчина средних лет, крепкого сложения, с темными, чуть вьющимися волосами. Одежда у него была поношенная, видимо, предназначенная для дальних походов.

Что же касается более подробного описания его внешности, то тут было бы справедливо сказать, что черты лица его очень красивы и правильны, пожалуй, даже слишком притягательны для мужчины.

Сквозь загар, на его лице проглядывала еле заметная бледность, большие серовато-голубые глаза были полуприкрыты, а длинные ресницы отбрасывали тени полукругом, отчего глаза казались глубже и темнее. Прямой нос, чуть выдающийся подбородок, резкий изгиб бровей, тонкие губы, безупречный жемчуг зубов и, наконец, глубокая вертикальная морщинка между бровей.

Мужчине, или, вернее, господину Жозэ, на вид было лет тридцать пять-шесть, но во всем его существе чувствовался на редкость огромный запас энергии.

На князя Мадлика он сразу же произвел положительное впечатление. Князь обрадовался, что ему прислали не юношу или старика, а зрелого мужчину, на вид достаточно сильного.

– Вы будете моим управляющим, не так ли? – уточнил князь, подходя к господину Жозэ.

– Надеюсь, господин князь, – мужчина чуть кивнул.

– Отлично! Вы можете прямо сейчас приступить к своим обязанностям.

– Непременно.

– Вас ознакомят с поместьем.

Князь кликнул своего конюшего и велел показать новому управляющему все свои угодья.

– Ах, да! – князь хлопнул себя по лбу. – Ваше рекомендательное письмо при вас?

– Да, господин, вот оно, – и Жозэ вынул из внутреннего кармана своего камзола письмо.

– Ага, Жозэ Марэ, тридцать пять лет, и так далее, и так далее… ну, что ж, превосходно. Вы подходите мне, как нельзя более кстати.

– Благодарю вас, – Жозэ чуть поклонился. Это получилось у него так грациозно, чего никак нельзя было ожидать от человека низкого происхождения.

Впрочем, князь Мадлик этого не заметил. Он, перепоручив нового управляющего заботам конюшего, вернулся к себе в спальню и разлегся на кровати с очень довольным видом.

Прежде чем сесть в седло, чтобы ознакомиться с княжескими владениями, Жозэ Марэ спросил, где он может оставить свои вещи.

– А, – ответил конюший, – в вашем домике.

– В моем домике управляющего?

– Да, да. Давайте вначале заедем туда, вы оставите вещи. С этого то домика мы и начнем обход.

– Прекрасно.

По дороге к домику, конюший подробно поведал Жозэ про прежнего управляющего, злюку Антона, как выразился недавно мальчик Сережка.

– Ох, и бил он его! За любой пустяк избивал, чуть ли не до полусмерти. Бедняга! Но вы… вы же не станете этого делать, господин? – конюший посмотрел на него одновременно и с доверием и с подозрением. Каким, мол, окажется этот красивый мужчина, с виду, вроде не жестокий.

– По-вашему, я похож на злодея? – Жозэ взглянул ему прямо в глаза твердым и спокойным взглядом.

– О, нет, нет, господин, вовсе нет, простите… я ляпнул, не подумав. Я ничуть не сомневаюсь в вас. Просто тот до того избивал беднягу…

– Не беспокойтесь, мы с ним уже успели подружиться.

– Вот как! Это замечательно. Но, тогда… еще раз, простите меня.

– Ничего. Забудьте. Невозможно всецело доверять человеку, которого видишь впервые.

Домик управляющего находился позади княжеского особняка, в тени палисада и был скрыт им почти до самой крыши.

Домик был небольшой, одноэтажный, с несколькими перегородками, отделявшими спальню от кухни, кухню от кабинета. Мебель, обстановка, все остальное, было весьма скромным, от прежнего обитателя осталось много ненужных вещиц, которые были аккуратно сложены в большую коробку.

– Если все это вам не понадобится, выбросьте.

– Что ж, неплохо, – проговорил Жозэ, оглядывая свое жилище. – Ну, а теперь за дело! – он кинул в угол свои вещи и вместе с конюшим вышел из домика.

– Скоро придет лакей и поможет вам расположиться.

Маленькие княжны, Жанна и Нинетта, лишившись, гувернантки, бездельничали, а Берта усиленно готовила их скорейшее отправление в зарубежный пансион.

Девочки сидели на подоконнике, Жанна читала вслух какую-то книжку, а Нинетта вышивала.

– Я то думала, у тебя никак не хватит усидчивости целых два часа не оставлять нитку с иголкой, – заметила Жанна.

– О, раньше, конечно, но что делать, если с нами нет теперь мадам Биссет? Тоска! – девочка глубоко вздохнула. – Знаешь, я так горюю об ее отъезде, что даже потеряла всякое желание доставать Серого, – но тут, сделав лукавые глазки, Нинетта добавила: – Впрочем, такое желание скоро опять появится.

– Несчастный. Ты вконец его замучила.

– Я не замучила. Разве я виновата, что он такой смешной? А то, что он несчастный, это ты, пожалуй, верно, заметила.

Они продолжили прерванные занятия. Жанна снова принялась читать книгу, а Нинетта вышивать. Однако через пять минут Жанна, оторвавшись от книги, устремила безразличный и усталый взгляд за окно.

Там все было так же, как и всегда; работники на полях, пасущийся скот, шелест листвы на деревьях, гул голубей под самый крышей, гоняющиеся друг за другом собаки. Ничего нового.

– Так можно и умереть от тоски. Каждый день одно и то же. Неужто в нашей жизни не будет ничего интересного? – вздохнула Жанна и с легким раздражением отшвырнула книгу.

Нинетта также отложила вышивание.

– Это точно. Тоска, да и только. Папа вечно занят, Берта нас терпеть не может, Виктор еще слишком маленький, он только плачет и больше ничего. Да, к тому же, едва ли Берта разрешит ему играть с нами, когда он подрастет. Да, наша жизнь скучна. Вот я и стараюсь искать развлечений, цепляясь к Серому. В какой-то мере, меня это забавляет.

– С мадам Биссет было интересно. Вот, кто знал ответы на все вопросы. С ней мы никогда не скучали. Но она уехала.

– Все это не обошлось без Берты. У, гадюка! Ненавижу ее!

– Я тоже, – и Жанна презрительно сузила глаза.

– Теперь она спит и видит, как бы поскорее от нас избавиться. Уже наши вещи собирает. Скоро мы поедем в пансион.

– А ты не хочешь?

– Не знаю. Хотя… интересно, как там все будет.

Жанна снова безразлично смотрела в окно. Вначале взгляд ее не менялся, но постепенно в глазах появились искорки любопытства. Она дернула сестру за рукав.

– Посмотри! – воскликнула она. – Видишь, вон того всадника?

– Того, что с нашим конюшим? Вижу.

– По-моему, это кто-то новый.

– С чего ты взяла? Ведь отсюда не видно. Конюшего ты просто по одежде узнала.

– Да, нет же, это явно кто-то новый. Уж очень красиво держится в седле. Никто из наших батраков так не умеет.

– Возможно.

– Присмотрись-ка получше. Да, это кто-то новый. Но, кто?

– Может быть, новый управляющий, которого ждал отец? Помнится, он каждые пять минут причитал, что никто не приезжает на смену Антону.

– Да, скорее всего, – согласилась Жанна, не сводя любопытного взгляда с нового обитателя поместья. – О, смотри, он потрепал твоего Серого по щеке. Кажется, он не злой.

– Слава богу. Теперь Серый передохнет, – Нинетта повеселела.

А незнакомец, которого увидела Жанна, и конюший, тем временем тоже говорили о Сером.

– Да, он уже года два, как сирота круглая, – говорил конюший.

– Что же произошло? – Жозэ весь обратился во внимание.

– Все началось с того, что Антон положил глаз на мать этого мальчишки. Лиза была роскошной женщиной, царство ей небесное. Вот Антон и прельстился. Стал склонять к сожительству. Честная женщина отказывалась, говоря, что не оставит мужа и сына. Тогда Антон перешел к угрозам, побоям, клевете. Но она не давалась ему. Тогда, чтобы уж наверняка получить желаемую добычу, Антон наговорил князю, что муж ее хотел стянуть у него фамильную драгоценность – золотые часы его прадеда. Это, конечно, не имело ничего общего с действительностью, но кому князь поверит, прежде всего? Собственному управляющему или рядовому крепостному, каких у него сотни? И вот, беднягу приволокли к позорному столбу и стали бить. Лиза видела все это, сходила с ума от каждого удара, который обрушивался на спину ее мужа, готова была сама терпеть все эти побои, лишь бы мужа не трогали. А тот понимал все. Он смотрел в глаза Лизе изнемогающим взглядом и, сознавая, что ради него она пойдет на все, взглядом словно приказывал ей: «Не смей этого делать. Не смей, иначе я прокляну тебя». И Лиза не посмела. Антон ее так и не получил. Мужа забили до смерти на глазах у Лизы и Сережки. Вскоре после этого с Лизой случился припадок, и она умерла. Антон же потом всю злобу от своего поражения вымещал на мальчишке.

– А, так вот почему, Серж побледнел, когда я упомянул при нем князя Мадлика, – сказал Жозэ.

– Да. Ведь это князь отдал распоряжение избить отца Сережки.

– Вот так, не разобравшись…

– А чего ему было разбираться? Антон умел его уговорить и убедить во всем, князь же смотрел на его проделки сквозь пальцы. Его это мало заботило.

– А что же одна из дочек князя? Серж говорил, она его дразнит.

– А, Нинетта! Да. Но это так, забавы ради. В общем-то, она не злая девочка. Просто у них с сестрой жизнь такая.

– Какая?

– Скучная, они почти, что предоставлены самим себе.

– Как так?

– А так, отцу до них мало дела, он поглощен в основном своей супругой, красивой ведьмой. Она же на дух девочек не переносит, хоть и прикидывается перед князем заботливой мачехой. Была у княжон гувернантка, при ней они не так скучали, но княгиня на днях ее уволила. Теперь девочки не знают, куда себя деть. Впрочем, их скоро отправят в пансион.

– Ну, что ж, спасибо, Алексей, что ввели меня во все подробности.

Жозэ и конюший пожали друг другу руки и разъехались. Все, с чем надо было ознакомиться Жозэ, он уже ознакомился.

Вечером того же дня, Жанна Мадлик гонялась в холле за маленьким игривым котенком. Неожиданно она столкнулась с незнакомым господином, выходящим из кабинета ее отца.

– Извините, господин, – сказала она.

– Все в порядке, мадемуазель, – ответил мужчина и улыбнулся.

Затем, не говоря больше ни слова, он вышел из особняка, вскочил на лошадь и медленно поехал в сторону домика управляющего.

Жанна внимательно и с интересом проводила его взглядом, пока он не скрылся из виду. Совершенно забыв о котенке, она помчалась в кабинет отца.

– Тебе чего? – недовольно буркнул князь, отрываясь от бумаг.

– Скажи, папа, а кто этот человек? Я его раньше не видела.

– Это мой новый управляющий. А теперь уходи. Не видишь, у меня дела. Я занят.

– Извини, – Жанна опустила голову и повернулась, чтобы уйти. Но около двери она снова остановилась. – Папа? А как его зовут?

– Вот прицепилась! – крикнул князь. – Занят я, мне не до тебя! Ладно, его зовут Жозэ Марэ. Довольна? А теперь вон отсюда!

Жанна поспешно выбежала. Она знала, что отец слишком вспыльчив, и его легко рассердить. Не исключено, что, задержись она в кабинете еще секунду, и в девочку непременно полетел бы какой-нибудь увесистый предмет вроде пепельницы или настольной фарфоровой статуэтки, какими изобиловал рабочий кабинет князя Мадлика.

В общем-то, сестры-двойняшки уже давно перестали обращать внимание на грубости и безразличие отца. Они перестали обижаться на него, так как это было бессмысленно. Отец, даже будь он не прав, никогда не просил у дочерей прощения, и девочки этого уже не ждали.

Выбежав из отцовского кабинета, Жанна влетела в комнату, где они с Нинеттой жили, но сестры там не оказалось.

А Нинетта, пока ее искала Жанна, забавлялась на заднем дворе тем, что дразнила Сережку, который по приказу кухарки княжеского дома, перебирал огромную корзину яблок, откладывая хорошие в одну сторону, а порченные в другую.

Нинетта подкралась к мальчику неслышно, со спины и вставила ему два указательных пальца между ребрами. Сережка тут же громко вскрикнул и вскочил, как ужаленный. Нинетта залилась веселым и неудержимым смехом.

– Черт бы тебя побрал! – воскликнул в ярости Сережка.

– Что?! Меня?! – Нинетта продолжала смеяться, но силилась сделаться серьезной. – Я княжна, ты не имеешь права мне грубить! Мальчишка!

– Зачем ты так сделала?

– Чтобы посмотреть, как ты испугаешься щекотки! – она снова взорвалась громким смехом.

– Очень смешно! – бурчал мальчик.

– Ага, очень! – Нинетта задыхалась. У нее уже болели бока.

– Очень глупо, – мальчик продолжил прерванное занятие.

– Ой, ой, какой умный нашелся! Я, вот, пожалуюсь папе, что ты мне нагрубил, он тебя высечь прикажет.

– Жалуйся. Только, что с того? Думаешь, я не знаю, что ему плевать на тебя и на твою сестру? А даже если меня и высекут, что ж, я, по крайней мере, разделю участь отца, – последние слова Сережка произнес так сурово, что девочка сразу перестала смеяться, и холодок окутал все ее существо.

Не ожидала она, что он так скажет. Ей внезапно стало как-то не по себе и даже захотелось заплакать. Но, гордая своим княжеским происхождением, она не желала выставлять свои чувства напоказ мальчику-крепостному, поэтому, чтобы скрыть замешательство, дернула его за ухо и быстро убежала в дом.

А дома ее с нетерпением дожидалась Жанна, со своими заботами и желанием поделиться тем, что она только что узнала.

Едва Нинетта влетела в комнату, вся красная одновременно от бега и смятения, не в силах забыть тона в голосе Сережки, как Жанна, тут же к ней подпрыгнув, пробормотала почти скороговоркой:

– Я узнала, что его зовут Жозэ Марэ. Такой необычный человек, я таких раньше еще не видела. Я случайно столкнулась с ним, когда бежала за котенком…

Тут она замолчала, заметив, что Нинетта смотрит на нее каким-то отсутствующим взглядом.

– Ты слышишь меня? – Жанна слегка тряхнула ее за плечи.

– А… ага… – Нинетта попыталась сосредоточиться на словах сестры, но тщетно. Свои мысли поглощали ее куда больше.

Жанна, поняв, что сестра витает в облаках, нисколько на нее не обиделась, так как обижаться было не принято между ними, и продолжала говорить, но уже сама с собой. Нинетта же сидела рядом, глядя в одну точку перед собой, и молчала.

– Мне почему-то хочется, чтобы он обратил на меня внимание, – сказала Жанна.

Нинетта повернула к ней голову, наконец-то перестав размышлять.

– А зачем?

– Так. Просто так. Мне бы хотелось быть на месте Сережки.

– Что?! – Нинетта раскрыла рот.

– Да. Я бы хотела. Господин управляющий, так добр к нему, он уделяет ему много внимания. А кто добр с нами, кто нам уделяет внимание?

– Мадам Биссет… но это было раньше…

– Да. Но теперь ее нет и мы совсем некому не нужны. Сегодня утром, когда я зашла в кабинет папы, буквально на две минуты, чтобы только показаться и кое-что спросить о новом управляющем, отец так рассвирепел и чуть не запустил в меня одной из своих увесистых безделушек. Мне тотчас же пришлось выйти.

– Ты права. Нас не любят, – согласилась Нинетта.

– Ну, тогда лучше не жить здесь, – и Жанна сдвинула брови.

– Что же ты предлагаешь?

– Поскорее уехать в пансион, чтобы долго не видеть ни отца, ни Берту, – о последней девочка сказала еще презрительнее.

С этого момента сестры-двойняшки стали страстно мечтать о пансионе, как о чем-то далеком, а потому замечательном, ведь чем дальше они будут находиться от дома, тем счастливее себя почувствуют.

А Берта и не подозревала, как совпадает ее желание с желанием тех, от которых она мечтала избавиться. Княгиня Мадлик усиленно готовила отправление девочек и с каждым днем становилась все веселее от сознания, что скоро она почувствует себя свободнее в поместье мужа. Эта женщина на радостях даже соизволила пару раз заглянуть в детскую своего сына и при няньке и кормилице, поцеловала его нежный лобик.

Однажды около полудня, когда погода была душной, и стоял невыносимый августовский зной, семья Мадлик тихо и медленно обедала в своей столовой.

За длинным столом, во главе его восседал князь, а по правую руку от него сидела Берта, время от времени кидая пронизывающие взгляды на обеих падчериц напротив себя, да задумчивый и даже блуждающий взгляд на малютку-сына, которого просто так сажали возле матери, чтобы только вся семья считалась в сборе, потому что Виктора кормили отдельно и намного чаще, чем остальных.

«У, мегера!» – разом подумали девочки, подняв глаза на мачеху, но тут же опустив их обратно в свои тарелки.

Вокруг хозяев осторожно двигались лакеи, подавая одно блюдо следом за другим и убирая со стола пустую посуду.

Вот так всегда и происходила церемония завтрака, обеда и ужина в доме князя Мадлика.

– От всего этого даже аппетит пропадает, – нередко повторяли друг другу сестры.

Итак, однажды около полудня, когда первое блюдо сменилось вторым, двери холла внезапно распахнулись со страшным шумом и послышались быстрые и тяжелые шаги нескольких мужчин. Спустя секунду мужчины оказались в дверях столовой.

Не в меру вспыльчивый князь Мадлик уже собрался, было, заорать своим громовым голосом, что никто не имеет права нарушать обеденный час, но, увидев все произошедшее, осекся.

В дверях стояло четверо мужчин, а впереди них Жозэ Марэ, весь растрепанный и напряженный.

– Господин князь, загорелась конюшня! – воскликнул он и выбежал обратно. Мужчины за ним.

Князь тотчас же невообразимо переменился в лице. Скулы его как-то странно задергались, глаза помутнели, он зашатался и в изнеможении рухнул обратно на стул. Берта подбежала к нему, а девочки остались на своих местах.

– Конюшня… мои лошади… мой Корсар… – князь побледнел.

Наконец, вся семья выбежала на крыльцо и увидела полыхающую конюшню. Внутри ржали лошади, напуганные невиданным зрелищем пожара и задыхающиеся от густого дыма.

Князь простер руки к небу. Внутри конюшни, рядом с остальными лошадьми, находился и его любимец, конь по кличке Корсар, красавец редкой породы, молодой и сильный, быстрый, как ветер. Не так давно князь уплатил за него цену, втрое превосходящую его истинную, лишь бы только самому заполучить такое отличное животное. Черный, как смоль, без единого пятнышка, он стоил даже целого табуна.

Несколько мужчин вплотную приблизились к конюшне, силясь открыть ворота и выпустить лошадей. Но пламя не подпустило их. Лошади продолжали ржать все более оглушительно и ужасно. Слышен был и дикий голос Корсара. Он как ножом резал по сердцу уже почти бессознательного князя. Несчастный готов был упасть в глубокий обморок.

Вдруг, среди толпы, собравшейся, кто посмотреть, а кто и помочь, выделился мужчина и решительно направился к воротам конюшни. Язык пламени почти коснулся его. Тогда человек схватил огромную кадку с водой из рук двух женщин, облился ею с головы до ног и бесстрашно ринулся к засову на воротах. Отодвинув его, он отскочил в сторону, так как лошади, доведенные паникой до безумия, вырвались каждая из своего стойла и наперебой, калеча друг друга, понеслись на волю. Только один конь, тот самый Корсар, не выбежал. Он единственный, в целях предосторожности, был привязан красивой металлической цепью к железному кольцу. Несчастное животное, хрипя и захлебываясь от ржания, брыкалось, как безумное, ибо языки пламени если и не касались его, то сильно прижигали.

Князь, уверенный, что его любимцу пришел конец, окончательно лишился чувств и осел на руки своей жены, которая, согнувшись под тяжестью его тела, рухнула на траву, но потом заботливо положила голову супруга к себе на колени.

Ей, впрочем, была глубоко безразлична участь несчастного животного. Его дикое, душераздирающее ржание нисколько не трогало эту бессердечную, надменную красавицу. Она равнодушно взирала на все происходящее, одновременно теребя волосы мужа спокойными, размеренными движениями.

Обе девочки также были на гране срыва. Однако же, беспокоил их не только конь.

Жанна, раскрыв рот и затаив дыхание, смотрела на управляющего, который все глубже и глубже продвигался в конюшню, пытаясь освободить коня. Сердце девочки бешено колотилось и казалось, еще немного и оно выпрыгнет из груди. Ей даже хотелось кинуться в этот огонь к господину управляющему, чтобы помочь ему и просто побыть рядом, но, понимая, что она вместо помощи лишь помешает ему, осталась стоять, где стояла.

Нинетта же не сводила глаз с Сережки, который метался вокруг горящей конюшни, не зная, что делать и безумно паниковал.

На какое-то время Жозэ исчез в языках пламени, его невозможно было различить сквозь дым и этих мгновений хватило Жанне и Сережке, чтобы едва не сойти с ума. Но, к счастью, спустя еще мгновение, тот, за кем они так пристально наблюдали, появился, и в руках у него была уздечка, за которую он вел коня.

Едва лишь оба они вышли из полыхающей конюшни, как крыша ее рухнула, повалив за собою все четыре стены.

Жозэ, очутившись на живой, зеленой траве, почувствовав под ногами твердую, не охваченную пожаром почву, вдохнув полными легкими свежий воздух, внезапно отпустил уздечку и упал без сознания в двух шагах от лежавшего на коленях у супруги князя Мадлика, который, впрочем, уже очнулся.

Конь, почувствовав свободу, вскочил на дыбы, а затем понесся по лугам и полям, на радостях, что остался жив, принялся резвиться и играть. Сам он нисколько не пострадал, за исключением того, что его драгоценная шерсть в некоторых местах оказалась немного подпаленной.

Увидев своего любимца целым и невредимым, князь окончательно пришел в себя, вскочил на ноги и, подбежав к Корсару, несмотря на то, что тот запросто мог его лягнуть, принялся ласкать его и приговаривать:

– Ах, ты мое сокровище! Ах, прелесть! Я велю простроить для тебя отдельную конюшню.

Нинетта, которая все это слышала, пробормотала себе под нос:

– Да, если бы мы с Жанной погибли, он бы едва ли это заметил, – и в глазах ее блеснули слезинки.

Для Жанны же не существовало никого и ничего вокруг, кроме лежащего на траве, бесчувственного, черного от дыма, господина управляющего. Она вместе с Сережкой металась вокруг него, не зная, что сделать, чтобы привести его в чувства.

Двое мужчин подошли к детям, аккуратно их отстранили и, взяв на руки Жозэ, понесли его в домик. Сережка вприпрыжку побежал за ними, а Жанна, подумав, что такое же проявление чувств не пристало княжне, осталась на месте, хоть и горела желанием не отходить от управляющего ни на миг.

Вряд ли эта десятилетняя девочка отдавала себе отчет в том, почему ее так неудержимо потянуло к этому новому человеку, потянуло с первого же взгляда, вряд ли она понимала, что происходит внутри нее, но, невольно сравнив Жозэ со своим отцом, она еще более возвеличила первого и прониклась презрением к последнему.

Вскочив с травы, она пронеслась мимо Нинетты, подбежала к отцу, который все еще продолжал ласкать своего коня и осыпать его всякими нежными словами. Дернув князя за рукав, девочка сказала, глядя ему прямо в глаза:

– Он очень смелый, правда?

Князь Мадлик только кивнул, даже не посмотрев на дочь.

Жанна продолжала:

– К коню ты прежде подошел, чем к человеку, который мог погибнуть из-за него.

Тут князь перестал теребить гриву Корсара, обернулся к дочери и, безо всяких слов влепил ей такую увесистую затрещину наотмашь, что Жанна, тихо вскрикнув, упала прямо под копыта Корсара. Если бы подбежавшая Нинетта не помогла ей подняться, конь затоптал бы девочку своими мощными копытами.

А в домике управляющего происходило следующее:

Те двое мужчин, что внесли бессознательного Жозэ в комнату, положили его на кровать, а маленький Сережка остался сидеть подле своего друга, принявшись смывать мокрым полотенцем копоть с его лица.

Так он просидел возле управляющего несколько часов. Наступил вечер, за окном стемнело, мальчика сморило.

К полуночи все в доме князя уже видели десятые сны. Не спала только Жанна. Девочка ворочалась в своей постели с боку на бок и никак не могла уснуть. Голова побаливала от столкновения с отцовской рукой, мешали спать обида, негодование, возмущение и ярость. Мешало и беспокойство; как же там себя чувствует господин Жозэ?

Полежав еще немного, но, так и не уснув, Жанна тихо, не производя ни малейшего шума, встала, накинула плащ поверх ночной сорочки и стала медленно, на цыпочках продвигаться к двери.

Едва ее пальцы коснулись ручки, как из темноты послышался голос сестры:

– Ты куда?

– Я тебя разбудила?

– Нет, конечно. Ты ведь производишь не больше шума, чем муравей. Просто мне тоже не спится. Так, куда ты идешь?

– К управляющему.

– Что? Сейчас? – Нинетта сразу встала.

– А что? Мне хочется посмотреть, как он.

– Почему ты так о нем беспокоишься?

– Сама не знаю. Но я чувствую к нему такую привязанность, какую никогда еще ни к кому не чувствовала.

Нинетта помолчала мгновение, а потом взяла сестру за руку.

– Я пойду с тобой.

– Тогда идем. Накинь свой плащ.

Когда девочки спустились на первый этаж, а затем прошли в холл, дверь на улицу оказалась запертой, как и бывало всегда во избежание всякий неприятностей. Дворецкий поворачивал ключ в замке, едва пробивало десять вечера.

– Я и забыла об этом, – сказала Жанна. – Ну, ничего, полезем через окно.

Они быстро отыскали окно, через которое было удобнее всего проникнуть на крыльцо.

– Осторожнее, ты разбудишь дворецкого. У него слух, как у собаки, – предостерегла сестру Нинетта.

– Створка может скрипнуть! Вот, досада! Аккуратнее…

Кое-как, с большой осторожностью и опасением быть застигнутыми врасплох, девочки все же открыли окно без шума. Потом друг за другом перелезли через подоконник и спрыгнули на крыльцо.

– Ну, все! – выдохнули они разом.

– А закрыть? – встрепенулась Нинетта.

– Не надо. Мы же сейчас обратно полезем. Вот только взглянем, как там управляющий. Мы поглядим в его окно, а потом сразу назад.

ГЛАВА 3

На улице было совсем темно. Луна и звезды не проглядывали через густые облака. Девочки шли в известном направлении, держась за руки и ощупывая пространство вокруг себя. Иногда они натыкались на колючие ветки кустарника и тогда чуть слышно вскрикивали.

Домик управляющего, и без того хорошо скрытый различными зарослями, абсолютно не был заметен. Даже смутных очертаний его силуэта нельзя было уловить в такой темноте.

– Как же я не подумала, – спохватилась Жанна, – надо было захватить спички и лучину.

– И, правда. Я тоже об этом не подумала.

Наконец, они приблизились к самому домику. Ставни окон были закрыты.

– Ну, что будем делать? – спросила Нинетта.

– Не знаю. Вообще-то глупо получилось. Мы сорвались из дома, не взяв с собой ничего, чтобы посветить, да и не подумали, что окна могут быть закрыты. Где была моя голова?

– И моя тоже. А, посмотри, заперта ли дверь.

– Она с другой стороны. Ладно. Идем, только осторожно.

И они, снова взявшись за руки, а свободные, вытянув вперед, медленно и осторожно обогнули домик и очутились как раз перед дверью.

Вдруг Нинетта дернула сестру за тесемку плаща и прошептала:

– Смотри-ка, по-моему, там горит свет.

Жанна внимательно взглянула в замочную скважину. Там, где-то в дальнем углу домика, действительно горел свет.

– Что это? Он не спит? Уже очнулся?

– Может быть. Что будем делать? Давай, пойдем назад?

– Нет, не хочу.

– Но не войти же внутрь. Что мы скажем этому господину?

– Что случайно забрели. Заблудились в этой темноте. Схитрим немножко, – и Жанна взялась за ручку двери.

– О, я не уверенна, что мы правильно поступаем.

– Я тоже, но мне очень хочется познакомиться с ним поближе.

– Ну, ладно, пусть все будет, как будет!

Дверь оказалась лишь притворенной. Она бесшумно открылась, и две маленькие девочки мгновенно прошмыгнули внутрь.

– О, здесь так тепло. Я и не обратила внимания, что на улице прохладно. Вперед, – Жанна была решительна.

Нинетта следовала за нею по пятам.

В коридоре было темно, но по мере того, как девочки приближались к комнате, свет становился все более отчетливым. Подойдя к комнате, Жанна и Нинетта остановились и стали прислушиваться, затаив дыхание.

– Я ничего не слышу, – сказала Нинетта, чуть погодя.

– Я тоже.

Жанна, инициатор этого похождения, была настроена гораздо решительнее своей сестры и крутанула дверную ручку. Она же первая просунула голову в щель. Нинетта последовала ее примеру.

Обе они оказались немало удивлены, когда увидели то, что, предстало их взорам.

Комната, которая служила управляющему спальней, освещалась большой лампадой, свет мерцал в ней, то, угасая, то снова разгораясь.

На разобранной кровати, умытый и чистый, лежал господин Жозэ, все так же без чувств или же просто во сне. Рядом на кресле развалился Сережка и тоже спал.

Девочки некоторое время постояли в дверях, не зная, что делать. Им одновременно хотелось, и войти и уйти обратно.

– Нет, уж, зайдем, раз пришли, – сказала Жанна.

Желание побыть рядом со спящим управляющим, было у нее намного сильнее опасения, что их обнаружат.

Они медленно, на цыпочках, вошли в комнату, и присели обе в такое же кресло, на каком спал Сережка.

Тут Нинетта мгновенно забыла об управляющем и, дернув сестру за руку, прошептала:

– А все-таки он смешной.

– Чем же? – Жанна ничего смешного в этом мальчишке не видела.

– Конкретно, ничем, конечно, но, в общем, что-то есть.

Жанна же не сводила глаз с господина Жозэ. Посидев так некоторое время, она восторженно произнесла:

– Он такой красивый!

– Да, ничего, – согласилась Нинетта.

– О, нет, «ничего», это не то слово. Он просто божественен! Я смело могу это утверждать. Смотри, какие черты лица, какая гордая посадка головы! Как будто он не от мира сего! Я восхищаюсь им. И он такой смелый! Только он один решился спасти папиного Корсара, хотя сам чуть не погиб из-за него. Ты знаешь, Ни-ни, я впервые встречаю такого человека.

– Да, я полностью разделяю твою точку зрения. Однако же, почему-то я не могу восхищаться им, так как ты. А впрочем, ты ведь более впечатлительна и романтична, чем я, – Нинетта улыбнулась сестре. – Как по мне, то Сережка интереснее.

– Кому что, сестричка, – сказала Жанна.

Сонная атмосфера комнаты не могла не оказать влияния и на девочек. Мало-помалу, глядя на спящих мужчину и мальчика, они тоже стали клевать носом. Нинетта быстрее этому поддалась. Жанна все еще продолжала сидеть на подлокотнике кресла и смотреть, а вернее, любоваться прекрасным лицом нового управляющего.

Внезапно ей неудержимо захотелось взять его за руку, лежащую вдоль тела, поверх одеяла.

Девочка протянула свою тоненькую и маленькую ручку с холодными пальцами и дотронулась до руки Жозэ. Она была теплая. Жанне показалось, что это тепло начинает наполнять ее всю, с ног до головы. Она крепче сжала кисть руки Жозэ.

– Вот уж не думала, что это так приятно, – прошептала она, переполняясь радостью и любуясь необыкновенно изящной и крепкой рукой этого человека. Несмотря на то, что должность управляющего предполагает также кое-где и грубую физическую работу, кисти рук Жозэ выглядели удивительно мягкими.

Наконец, и сама Жанна почувствовала непреодолимое желание уснуть. Будить сестру было жалко; Нинетта уже сладко спала, самой тоже не хотелось выходить из этой теплой комнаты и, совсем забыв обо всем на свете, продолжая держать господина Жозэ за руку, девочка уснула, склонившись к Нинетте. Постепенно рука ее выскользнула из руки управляющего и повисла вдоль стенки кресла.

Надо, кстати, заметить, что в доме князя Мадлика раньше всех вставал дворецкий.

Это был уже немолодой мужчина, высокомерный, к этому его обязывала должность, он докладывал князю и княгине абсолютно обо всем, что происходило в доме, вплоть до мелочей. Он беспрекословно подчинялся своим хозяевам, был вызывающе дерзок с батраками и общался несколько пренебрежительно с Жанной и Нинеттой, стараясь во всем подражать господам.

Девочки терпеть его не могли, как впрочем, и мерзкого Антона, бывшего управляющего их поместья, в свое время. Но если от одного судьба их избавила, послав вместо него доброго человека, то от дворецкого избавиться, было просто немыслимо. Как-то раз Нинетта заметила, что этот «жирный боров» еще переживет их с Жанной.

Итак, в это утро дворецкий проснулся, как всегда раньше всех остальных и по-обыкновению принялся обходить нижний этаж дома, чтобы убедиться, что за ночь не приключилось ничего необычного, что могло бы нарушить покой светлейших господ.

Хоть солнце уже взошло, однако дом был еще погружен в полумрак. Надо было раздвинуть занавеси, открыть ставни и впустить свежий утренний воздух.

Дворецкий подходил к каждому окну и открывал его настежь. Наконец, он добрался до того самого окна, через которое ночью убежали девочки, да так и забыли вернуться.

– Вот, так-так! – прошептал мужчина. – Похоже, кто-то решил помочь мне.

Действительно, создавалось подозрительное впечатление: окно наполовину приоткрыто, цветочные горшки сдвинуты со своих мест и все это в такой ранний час, когда все кругом еще спят.

Сразу подумав о том, что казалось наиболее вероятным, дворецкий схватил колокольчик, лежавший в его кармане и принялся очень громко звенеть.

Так уж было заведено в доме князя Мадлика, что в случае какого-то происшествия, дворецкий поднимал тревогу, звеня колокольчиком, который всегда носил при себе. Тогда, на этот звон мгновенно собирались все домочадцы, вся прислуга, все те, кто жил в доме.

Неукоснительно следуя этому правилу, едва лишь раздался громкий звон колокольчика, подобно раскату грома пронесшийся по всему дому, как двери вдруг пооткрывались, послышались торопливые шаги и испуганные возгласы. Спустя несколько минут вся домашняя челядь была в сборе у того самого окна, которое и породило всю эту суматоху.

Чуть позже, тоже с встревоженным лицом, спустился и князь.

– В чем дело, Альфред? – спросил он, протирая глаза и плотнее кутаясь в длинный домашний халат, чтобы скрыть от взоров посторонних ночную сорочку и тапочки.

– Точно не смогу ответить, ваша сиятельство. Но, похоже, что кто-то пытался проникнуть в дом.

Князь еще более встревожился.

– Так, так… вчера пожар в конюшне, а сегодня уже и к дому подобрались…

– Позвольте заметить, господин князь, что пожар произошел случайно. Просто от солнечного луча загорелось сухое дерево, что у самой конюшни, а вслед за ним и сама конюшня.

– Ах, да, действительно, ты прав, Альфред. Да, мне уже что-то говорили об этом. Я забыл. Но, чего же ты стоишь? Ищи вора, если таковой существует. Посмотри, все ли в доме на месте.

– Слушаюсь, ваша сиятельство. Сию минуту все сделаю.

И дворецкий приказал всей домашней челяди проверить все углы в доме, не упуская ни один, удостовериться, что все вещи на своих местах, включая даже безделушки и доложить обо всем, что покажется подозрительным.

Слуги обежали и осмотрели весь дом, все комнаты и углы, но ничего подозрительного не обнаружили. Только две горничные вернулись с глазами, вылезающими от ужаса из орбит. Они вцепились в камзол дворецкого и буквально взвыли:

– Княжон похитили! Их нигде нет! – и тут же попадали в обморок.

Князь и дворецкий недоумевающе переглянулись, затем уставились на обеих лежавших, на холодном полу женщин.

Госпожа Берта фон Шеренг спустилась в холл и увидела всю эту картину. Она слышала, спускаясь по лестнице, последние произнесенные слова, но лицо ее оставалось спокойным, как всегда.

– Что вы об этом скажете, дорогая? – князь подошел к жене.

– Что никто ваших дочерей не похищал. Скорее всего, они сами пролезли ночью через это окно, – ответила она хладнокровно и уверенно. Затем подошла к дворецкому. – Окно открыто изнутри, горшок с цветами чуть сдвинут, щель маленькая. Глупые, неужели не понятно, что только дети могли тут пролезть? – сказав это, она направилась на крыльцо и огляделась по сторонам.

Прогулявшись немного вдоль дома, она обогнула его и тут, на ветках кустарника в нескольких шагах от себя, обнаружила что-то синенькое. Подойдя, Берта узнала кусочек тесемки от плащей девочек.

Поскольку заросли кустарника вели к домику управляющего, Берта решила заглянуть туда, на всякий случай. Она нашла тропинку, усыпанную гравием, ту, которая вела прямо к двери домика, и которую девочки в темноте не смогли обнаружить.

Час был еще очень ранний, дверь оказалась приоткрытой и княгиня тихой поступью вошла внутрь.

Осмотрев коридор и прихожую, она вошла в спальню, дверь которой была также приоткрыта. Тут то госпожа княгиня и обнаружила обеих своих падчериц спящими на кресле, увидела Сережку, развалившегося в другом, окинула холодным взглядом прекрасного мужчину, лежащего в постели.

Берта схватила одну из девочек за плечо и громко сказала:

– Ах, вот вы где!

Мгновенно Жанна и Нинетта открыли глаза и вскинули головы. Тотчас же Сережка вскочил с места и в ужасе посмотрел на княгиню. Сию же секунду Жозэ Марэ проснулся и недоуменно оглядел все вокруг.

Потом, поняв, кто перед ним, он удивился и почувствовал неловкость из-за своего сонного и разбитого вида.

– О, госпожа княгиня… простите… княжны?

Нинетта не сводила глаз со злобного лица мачехи, а Жанна вновь принялась любоваться уже проснувшимся управляющим.

Жозэ тоже смотрел на девочку, однако Жанна не чувствовала никакого смущения перед ним. Она откровенно пожирала его глазами и, сама того не замечая, улыбалась во весь рот.

– Сейчас же марш домой! – крикнула княгиня на девочек. – Отец ожидает вас в своем кабинете. Думаю, вам предстоит серьезный разговор, – глаза ее угрожающе сверкнули.

Девочки, не говоря ни слова, убежали. Перед этим Жанна все же успела бросить на Жозэ еще один взгляд.

Итак, в комнате остались трое персонажей этого рассказа; полулежащий управляющий, который не мог подняться, так как был почти раздет, перепуганный мальчик и пылающая яростью княгиня, чьи черные глаза своим острым блеском не предвещали ничего утешительного.

– Ты, кажется, остался присматривать за господином управляющим?! – прошипела Берта, глядя на мальчика испепеляющим взглядом.

– Да, госпожа, – пролепетал ребенок.

– Госпожа княгиня, – обратился к ней Жозэ, – Серж делал все так, как надо. Я им полностью доволен.

– А я нет. Что это значит? Дочери князя и вдруг уснули тут, так же, как этот бастард!

Мальчик, вспыльчивый при малейшем оскорблении в его адрес, оскорблении тем более незаслуженном, мгновенно забыл о своем страхе перед княгиней и распираемый обидой, смело произнес:

– Прошу прощения, но госпожа княгиня, вероятно, не совсем понимает значение этого слова.

Берта, как и все высокомерные особы, чрезвычайно гордящаяся своими голубыми кровями, терпеть не могла, когда с ней в чем-то не соглашались. Тем более, если перечили. Ну, а если перечил крепостной мальчишка, это уже перерастало в настоящую катастрофу. Берта, услышав его дерзость, едва не лопнула.

– Что ты сказал, мерзкий негодник?!

– Я сказал, госпожа, что мои родители сочетались законным браком и, как бы вам того не хотелось, бастардом я не являюсь. Извините, – с грандиозным достоинством ответил Сережка и тут же заметил, с каким восхищением посмотрел на него господин Жозэ. Это еще больше придало ему стойкости перед княгиней.

А Берта побелела, как полотно, тонкие ноздри ее раздулись от гнева, но уста не произнесли ни слова в ответ. Она только резко повернулась и подойдя к двери, сказала, глядя на управляющего и не замечая мальчика:

– Я приказываю вам его выпороть.

– Я этого не сделаю, мадам, – ответил Жозэ.

Берта снова вспыхнула.

– Вы обязаны мне подчиняться!

– Я обязан подчиняться князю.

– Ах, вот как! Ну, что ж, я попрошу моего мужа, чтобы он приказал вам выпороть мальчишку, – и Берта сделала шаг вперед, но снова задержалась. – Кстати, князь просит вас зайти в его кабинет.

– Передайте ему, что я приду, как только оденусь.

Когда Жозэ и Сережка остались одни, мальчик задрожал. Жозэ встал с постели и обхватил его за хрупкие плечи своими крепкими руками.

– Не бойся, – сказал он. – Никто больше тебя пороть не будет. Я тебе клянусь. Отныне я буду заботиться о тебе, как отец.

Глаза мальчика невольно наполнились слезами счастья. Он посмотрел на Жозэ с такой невыразимой благодарностью! Еще никто за всю его короткую жизнь не относился к нему так хорошо. Никто, если не считать покойных родителей.

А в глазах Жозэ сверкнула полная и непоколебимая уверенность в только что сказанных им словах. Он еще раз обнял мальчика, потом отпустил погулять.

– Вам помочь одеться, господин Жозэ?

– Разве я старец немощный или дитя? Зачем мне помощник в этом деле? Иди, погуляй.

Пока управляющий одевался, в кабинете у князя Мадлика происходила следующая сцена: сам князь сидел за своим огромным рабочим столом, скрестив руки на груди и грозно нахмурив брови. Перед ним стояли дочери и жались друг к другу.

– Ну и чем же вы объясните свое возмутительное и неприличное поведение? Где это видано, чтобы княжны заснули в спальне управляющего, да еще в присутствии крепостного мальчишки? И это, кроме того, что вы подняли настоящий переполох во всем доме своим уходом через окно!

– Прости нас, папа, мы не нарочно. Мы хотели только погулять, а потом вернуться. Нам не спалось, – виновато ответили девочки.

– Меня не интересует, что вы хотели! – вскричал князь. – Вы сильно провинились и будете наказаны! Я велю запереть вас в верхней зарешеченной комнате. На двое суток.

У князя был такой суровый и непреклонный вид, что девочки оставили всякую надежду выпросить у него прощение. Со слезами на глазах выбежали они из кабинета и в холле чуть не сбили с ног Жозэ Марэ.

Нинетта мигом ринулась наверх, а Жанна остановилась перед управляющим.

– Вы идете к отцу?

– Да. А он вас ругал?

– Ругал. И обещал запереть на двое суток в той комнате под самой крышей, где два зарешеченных окошка. Вы видели?

– Да, видел. Так, это у вас что-то вроде тюрьмы?

– Вроде карцера, – объяснила Жанна. – Все зависит от провинности. Если провинность пустячная, ну, например, если я или сестра в сердцах нагрубим мачехе или разобьем что-нибудь в кабинете отца, то нас просто запирают в комнате. Ну, а если так, как сегодня… – тут Жанна немного покраснела.

– То тогда карцер? – сказал Жозэ.

– Да, тогда карцер. Но я не жалею, – вдруг, неожиданно даже для себя, произнесла девочка.

– Не жалеете о чем?

– О том, что все так получилось. Ведь я нарочно пришла к вам в домик. Мне хотелось посмотреть, как вы. Вчера после того, как вы спасли Корсара и лишились чувств, то я забеспокоилась. Нинетта же просто составила мне компанию. Жаль, я не должна была брать ее с собой. Теперь и ей попадет из-за меня.

– Ну, может быть и не попадет, – загадочно сказал Жозэ.

– О, нет, господин, обязательно попадет, – вздохнула Жанна. – Отец всегда нас наказывает. Ничего не прощает.

– Не унывайте. Все образуется, – он улыбнулся.

Жанна пришла в восторг от этой улыбки. Такая теплая, ласковая! Никто не умеет так улыбаться!

– Вы хорошо себя чувствуете? – спросила она заботливо.

– Да, чудесно. Благодарю.

На этом они попрощались. Девочка вприпрыжку понеслась к себе, а управляющий некоторое время смотрел ей вослед понимающим и участливым взглядом.

Ворвавшись в свою комнату, Жанна обнаружила Нинетту в самом скверном расположении духа, в каком она когда-либо пребывала.

– Ну, все, – кипятилась девочка – скорее из этого дома! Пусть отправляют нас в пансион, я буду очень счастлива, отбыть туда!

– Я тоже, но… я счастлива!

– Счастлива?

– Да, очень! Я ничуть не жалею о случившемся. Мне кажется, я готова любое наказание снести, лишь бы это дало мне возможность хоть о чем-то поговорить с господином Жозэ! – глаза Жанны так сверкали, что Нинетта опешила.

– Ты с ума сошла, – сказала она сестре.

– Может быть, – согласилась Жанна, – но мне бы хотелось, чтобы нашим отцом был вовсе не папа, а господин Жозэ. Вот бы мне понравиться ему точно так же, как понравился ему Сережка! Вот бы и мне он уделял много времени, и меня сажал бы в свое седло и катал на лошади, и мне бы мастерил свистульки!

ГЛАВА 4

В то время как Жанна в своей комнате так восторженно отзывалась о господине Жозэ, сам он, постучавшись в кабинет князя, вошел и присел в предложенное ему кресло.

Князь Мадлик встретил своего управляющего сияющей улыбкой и был с ним очень любезен. Он вновь занял место за своим рабочим столом и сказал:

– Ну, вы вправе требовать для себя любой награды. Не представляю, что бы со мной стало, если бы погиб Корсар.

– Я надеюсь, он в добром здравии?

– О, да, благодарю вас. Ветеринар осмотрел его сразу же. Только шерсть немного опалилась, да несчастный сильно испугался. Но теперь уже все в порядке.

– Я рад и за него и за вас.

– А ведь вы один решились на это. Никто из этих ничтожеств не рискнул спасти Корсара. Своя дешевая шкура им дороже, чем мой отменный конь.

– Для всякого человека своя жизнь превыше всего.

– Да, мой Корсар стоит гораздо дороже, чем самый трудоспособный крепостной! У! Гаденыши! А вас я боготворю, Жозэ. Требуйте любой награды. Все исполню!

Тут князь запустил руку в один из ящиков стола и извлек оттуда роскошно отделанный золотыми и серебряными нитями кошелек, который буквально распирало от его содержимого. Князь протянул его Жозэ, но тот отстранился.

– Нет, благодарю вас, ваша сиятельство, я бы хотел просить вас не о деньгах.

Князь взглянул на Жозэ очень удивленно, но в то же время и с подозрением. Чего, мол, потребует от него этот человек?

– Не о деньгах? – переспросил он. – Тогда о чем же? Повышение по службе? Но должность управляющего и так весьма завидная.

– Нет, нет, господин князь, ничего этого мне не надо. Я вполне доволен своей должностью, мне хватает жалованья, которое вы мне назначили.

– Тогда, чего? Не томите. Говорите скорее.

– Ваша сиятельство, вы сами только что сказали, что конь ваш стоит гораздо дороже всякого крепостного.

– Ну, так и что? – не понимал князь.

– Вы предлагаете мне кучу денег, но я попрошу другого. Это будет стоить вам намного дешевле, а я проникнусь к вам безграничной признательностью.

– Говорите. Я поклялся выполнить любую вашу просьбу.

– Дайте вольную Сережке, – просто сказал Жозэ.

Князь так и подскочил на месте.

– И это все, чего вы хотите?!

– Все.

– Признаться… не велики же ваши желания.

– Мне самому желать нечего. Я полностью доволен своей жизнью.

– Так значит, вольную Сережке… ну, что ж, что ж… пусть так. Я обязан держать свое слово.

Глаза Жозэ счастливо вспыхнули.

Князь порылся в ящике стола и достал бумагу. Затем взял в руки перо и какое-то время сосредоточенно писал. Потом размашисто расписался и сказал:

– Ну, вот, можете полностью распоряжаться мальчишкой. Он и его вольная теперь ваши.

– Премного благодарен, ваша сиятельство, – Жозэ чуть поклонился.

– Больше вы ничего не желаете?

– Если князь позволит…

– Спасителю Корсара я многое позволю. Говорите. Что там еще?

– Знаете, господин князь, в десятилетнем возрасте баловство простительно, не так ли?

– Без сомнений, ведь дети всегда балуются.

– Тогда, прошу вас, не наказывайте ваших девочек. Только что вы сказали, что дети всегда балуются, так стоит ли ругать их за это?

– Но, знаете… они устроили суматоху в моем доме, они пробрались в ваш…

– Ну и что же? Они пришли ко мне из любопытства. Я прошу вас, не запирайте их под домашний арест.

Князь некоторое время сидел нахмурившись. За спасение любимого коня он заплатил очень мало и мог бы быть весьма доволен этим.

– Ну, ладно! – сказал он, наконец. – Будь, по-вашему. Я не накажу девчонок. Ладно. Ступайте, Жозэ, вы свободны.

И Жозэ направился к выходу. Но тут князь остановил его и снова подозвал к креслу.

– Еще кое-что, Жозэ. Присядьте на минуту.

Жозэ присел. Князь оперся на локти и, посмотрев прямо на него, сказал:

– Поскольку попросили вы сравнительно мало, я предоставлю вам полную свободу кое в чем.

Жозэ заинтересовался.

– Отныне, – тихо произнес князь, – можете брать любую девку из моих крепостных. Любую, какая приглянется, даже будь она замужней. И можете пороть каждого, кто станет на вашем пути. Я вам это позволяю. Антон, мой бывший управляющий, был весьма польщен такой привилегией.

– И оставил несчастного ребенка без родителей, – в голосе Жозэ прозвучало презрение. – Знаю, слышал я эту историю. Но, нет, господин князь, мне все это не по душе. Подобным развлечениям я всегда предпочту законный брак. А теперь извините, я должен идти. Мои обязанности ждут меня. Всех вам благ, ваша сиятельство, – и Жозэ поспешно, будто от князя нестерпимо разило какой-то гадостью, вышел из его кабинета.

Князь чуть покачал головой и уставился в окно. Машинально его слух улавливал, как удалялся звук шагов уходящего господина Жозэ.

А господин Жозэ, остановившись на ступеньках крыльца, принялся искать глазами того, кто наконец-то обрел свободу.

Но в поле зрения Жозэ Сережки не оказалось. Тогда управляющий обошел дом и у всех спрашивал, не видели ли они мальчика. Все указывали ему на то самое поваленное дерево неподалеку, где сидел мальчик, мучаясь со своей свистулькой, когда впервые увидел господина Жозэ.

– Серж! – Жозэ приблизился к ребенку.

Тот оторвался от новой свистульки и посмотрел на друга.

– У меня есть кое-что для тебя, – Жозэ загадочно улыбнулся.

– О, господин Жозэ, вы каждый день делаете мне что-то хорошее. Право же, я этого не заслужил, – поскромничал Сережка.

– Заслужил, вполне заслужил. Ты себя немного недооцениваешь.

– Ах, ладно, не надо больше обо мне. Лучше расскажите, любезен ли был с вами князь?

– Да. Он был настолько любезен, что пообещал выполнить любую мою просьбу в награду за спасение Корсара.

– О, я рад за вас, господин Жозэ, значит, вы теперь стали богаче? Правда, вы такой смелый, князь должен вас боготворить.

– Разбогател ли я? Да, очень. Но не материально, дружок.

– Что же вы попросили у князя?

Вместо ответа, Жозэ достал из кармана своего камзола какую-то бумагу и с торжественным видом вручил ее мальчику.

Сережка стал читать. Но по мере того как он читал, лицо его преображалось, а глаза наполнялись слезами. Участилось дыхание, и мальчик даже открыл рот.

Жозэ терпеливо ждал, когда он произнесет свое первое слово. А Сережка словно бы дар речи потерял. Он опустил руки, поднял глаза и крупные слезы потекли из них в несколько ручейков.

Внезапно Сережка вскочил и с душераздирающим криком бросился на шею Жозэ. Он так обнял его, что едва не задушил.

Мужчина чуть не прослезился от этой сцены. Он тоже крепко и нежно обнял мальчика, и некоторое время держал его на руках. Сережка никак не мог прийти в себя, он беззвучно плакал на шее управляющего, сильно всхлипывал и по-прежнему не произносил ни слова. Жозэ терпеливо ждал, когда ребенок вновь обретет дар речи.

Ждать пришлось не очень долго. Наконец, мальчик разжал руки и Жозэ опустил его на землю. В тот же миг глаза их снова встретились; глаза мужчины сияли радостью, а глаза мальчика, красные от слез, взирали на своего благодетеля, как на божество.

– Господин Жозэ, – проговорил ребенок сквозь все еще текущие по лицу слезы, – так значит, больше меня уже никто не будет бить?

– Никто, мой малыш, никто теперь не имеет на это права.

– Спасибо, господин Жозэ, спасибо, что сделали для меня это. Боже мой, вы подарили мне свободу! Свободу! Я больше не крепостной, я свободный! – и мальчик еще сильнее разрыдался.

Жозэ сел на поваленное дерево, усадил мальчика рядом с собой и нежно, как отец, обнял его. Сережка снова вцепился в мужчину обеими руками и прильнул к его груди. Они вместе вздрагивали от сильных рыданий ребенка.

– Я так счастлив, господин Жозэ, так благодарен вам, но, однако…

– Что же, солнышко?

– Солнышко? О, так иногда называла меня моя мама! – при воспоминании о покойной матери лицо Сережки снова омрачилось.

Жозэ даже пожалел, что пробудил в нем горестные воспоминания. Но ведь он всего лишь сказал нежное слово.

– Тебя что-то огорчает, малыш? Что ты хотел мне сказать?

– Ах, да! Это о том… вот я стал свободным, а теперь мне неловко будет смотреть в глаза моим друзьям, таким же крепостным, как и я, то есть, каким был и я, – мальчик вздохнул.

– Добрый малыш, ты не забываешь о друзьях.

– Как можно о них забыть? Мы вместе с самого рождения. Ах, если бы я был богатым!

– Хочешь стать богатым?

– Конечно! Я хочу быть очень богатым, чтобы купить всех моих друзей у князя, а потом дать им вольную! Вот бы стать тоже князем или графом, или маркизом каким-нибудь, – это мальчик произнес уже мечтательно.

Жозэ устремил взгляд на небо. Там, по лазурному фону проплывали белоснежные облака.

– И у маркизов жизнь не всегда сладка, – произнес он с какой-то непонятной интонацией в голосе. Казалось, тон его был печальным, а вместе с тем и проникнутым какой-то яростью. Сережка посмотрел на него несколько недоуменно.

– И все же слаще, чем у рабов, – возразил мальчик.

– Не всегда, – твердо, почти уверенно ответил Жозэ, все так же глядя на небо.

– Но они хотя бы богаты. Они свободны.

– Это да, но если случается что-то… даже маркиз не может быть всемогущим. Даже он может стать жертвой клеветы…

– Что? Почему вы заговорили об этом, господин Жозэ? – не понял Сережка. Никогда еще он не видел управляющего таким грустным, словно бы горько о чем-то сожалеющим.

– О чем я? Да, нет… так, пустяки. Не обращай внимания.

– Но вы стали грустным, господин Жозэ.

– Тебе показалось, малыш. Но, вот что; не называй меня больше господином, ладно? Зови меня просто Жозэ или… если хочешь, конечно, хотя, не знаю, заслужил ли я этого… но мне было бы очень приятно, если бы ты стал звать меня… отцом…

Мальчик от изумления чуть не упал. Он смотрел на Жозэ широко раскрытыми глазами. Постепенно лицо его расплылось в счастливой улыбке.

– Отцом! О, вы, правда, этого хотите?!

– Очень. Но хочешь ли ты?

– Бесконечно хочу! Знаете, я так полюбил вас, потому что вы добры ко мне… отец.

Тут уж сам Жозэ едва не разрыдался. Впервые его назвали отцом. Услышать это слово из уст маленького мальчика было так неожиданно и в то же время так безумно приятно! В последнее время Жозэ действительно стал ощущать себя отцом Сережки. Ему хотелось постоянно оберегать его, воспитывать в нем мужчину, достойного и хорошего, наставлять, учить тому, что умеет сам, хотелось чувствовать себя нужным кому-то более слабому и беззащитному, хотелось не быть таким одиноким.

– Скажите, отец, – теперь мальчик произносил это слово совершенно свободно, – вы не думали, что я умею читать? Да, многие мои друзья не умеют, но я умею. И писать тоже. Мама Лиза меня научила. Она такая красивая была. Я вам покажу потом ее портрет.

А обе девочки тем временем сидели у себя в комнате и с безразличным видом ждали, когда же их отведут на чердак и там запрут на двое суток.

Каково же было их удивление, когда вместо князя Мадлика с его суровым лицом, пришла горничная и сказала, что наказание отменяется по просьбе нового управляющего.

Девочки так и подскочили на месте от радости. Их громкие возгласы веселья прорезали комнату, наполненную дотоле атмосферой напряженности и печали.

– А для себя он что потребовал? – спросила Жанна у горничной.

– Освободить мальчишку. Попросил для него вольную. Ваш батюшка не смог отказать.

– Вольную? Для какого мальчишки?

– Да, для того самого, что ошивается вокруг него.

– Для Серого?! – воскликнула Нинетта.

– Вот-вот, для него самого, – ответила горничная и ушла.

Обе сестры восприняли эту новость по-разному. Нинетта запрыгала на пружинистой кровати и, подскакивая почти до самого потолка, громко и счастливо кричала:

– Он свободен! Он свободен!

Жанна же, откинулась на подушки и, гладя в пространство, очарованно прошептала:

– Он еще лучше, чем я думала. Господи, как же я им восхищаюсь! – ее глаза даже заслезились от этого чувства. – Я еще никогда не встречала такого благородного человека. Это сам ангел, сошедший с небес. Ведь он мог просить у папы, чего угодно; денег, привилегий, всего! Но он освободил этого мальчика, а нас избавил от наказания. О, как мне хочется тоже сделать для него что-то чудесное!

Нинетта едва ли слышала свою сестру. Собственный голос и звуки скрипящего матраца, пружинок, заглушили Жанну. Но внезапно лицо Нинетты омрачилось, она перестала прыгать и прошептала:

– Но ведь теперь, раз он свободен, то может и уехать из нашего поместья!

Жанна также не слышала свою сестру, погруженная в восторженные мысли о Жозэ Марэ. Не заметила она и того, что Нинетта, как молния, выбежала из комнаты.

– Серый! Серый! – закричала девочка, прибежав на задний двор.

Мальчика там не оказалось. Тогда она обошла все кругом и нашла его сидящим на крылечке домика управляющего.

– Серый! – позвала она снова.

– Чего тебе? – отозвался Сережка.

Нинетта, не говоря ни слова, села подле него. Он мастерил очередную свистульку и уже справлялся с этим довольно успешно.

– Зачем тебе их столько? Эта уже, которая по счету?

– Восьмая. Вот, сделаю штук пятьдесят и повезу их в город, чтобы продать на ярмарке.

– Так, ты теперь свободный?

– Ага. Так что тебе больше не удастся донимать меня.

– Да, я просто так это делала. Не со зла ведь.

– Я знаю, что ты не злая. Ладно, забыли. Что было, то было, то быльем поросло.

– Но, тебе разве не было весело?

– Весело?! Чего уж там! Ты вставляла мне свои острые пальцы между ребер! Весело!

– Да, ладно. Я больше не буду. Так, значит, мир? – девочка протянула к нему свою правую руку.

– Мир, – согласился мальчик и дал ей свою.

Нинетта не обратила никакого внимания на то, что рука Сережки была пыльной и грязной.

– А ты не уйдешь от нас?

– Я буду всегда рядом с господином Жозэ. Пока он здесь, я не уйду, а если уйдет он, уйду и я вместе с ним.

– Но ведь он не собирается уходить?

– Думаю, что нет. Он ведь только приехал сюда.

– Но, а тебе хотелось бы покинуть поместье моего отца?

– Что тебе сказать? И, да и нет. Да, потому что здесь мне пришлось многого натерпеться. Я не люблю это поместье. Нет, потому что здесь мои друзья, могилы моих родителей и потому что здесь господин Жозэ.

– А я? – Нинетта даже сама от себя не ожидала этого вопроса.

– А что ты? – мальчик посмотрел на нее, наконец-то оторвавшись от своей свистульки.

– Да, да, я. Тебе разве со мной не интересно?

– Ха-ха-ха! Как я могу знать, интересный ли ты человек, если ты до сих пор только дергала меня и больше ничего?

– Да, но теперь то мы просто разговариваем. А если хочешь… – тут Нинетту осенило. Она дернула Сережку за рукав и сказала: – Слушай, а давай вместе сбежим в город, а когда продадим твои свистульки, вернемся назад. Заодно, погуляем там, покатаемся на качелях, поедим сладостей. Я переоденусь в простое платье, и все примут меня за обычную девчонку. Весело получится! Интересно ведь прикинуться крестьянкой, вместо княжны. Идет?

– Если я и продам все мои свистульки, то все равно не смогу на эти деньги покатать тебя на качелях или угостить сладостями, – ответил мальчик и нахмурился, опять принимаясь за свое занятие.

– Дурачок! – рассмеялась Нинетта. – Да, разве это проблема? У меня в копилке есть свои деньги. Их хватит на все, что угодно. Мы с тобой целый день будем веселиться!

– Нинетта, – сказал Сережа с серьезным лицом, – это твои деньги, а я не желаю, чтобы девочка платила за меня. Все должно быть наоборот. Это мальчик должен платить за девочку.

– Серый, это конечно так, но ведь тут другой случай. Ну, на что мне эти деньги? У меня все есть, мне ничего не надо. Но мне хочется повеселиться. А веселиться я хочу с тобой.

– Все равно. Ты не будешь за меня платить.

Нинетта помолчала некоторое время, с надутым видом глядя на мальчика.

– Да, а я то думала, что с тобой мне было бы интересно. Но ты просто гордый и скучный тип! – и девочка, рассердившись, убежала.

Сережка тут же со злостью отшвырнул свою свистульку в сторону, а потом принялся топтать ее ногами.

Кроме того, мальчик понятия не имел о том, что сердил не только Нинетту, но особенно Жанну, так как девочка стала сильно ревновать к нему управляющего, который, как только освобождался от своей работы, целиком отдавал свой досуг Сережке.

Жанна нередко видела, сидя у своего окна, как Жозэ и Сережка, держась за руки, словно отец и сын, гуляют по лугам и пастбищам. Видела, как Жозэ сажал мальчика к себе в седло, как учил его управлять лошадью, мастерить всякие нужные вещи, научил управляться с глиной и лепить из нее вполне приличную посуду.

Жанна восхищалась Жозэ, одобряла все, что он делал, мысленно хвалила его за доброе отношение к мальчику и, однако же, бесконечно ревновала его к Сережке, а самого Сережку временами готова была даже уничтожить.

Однажды, когда Жозэ освободился от работы, Жанна вышла из дому погулять и пристроилась возле маленького заборчика, где паслись на специальной территории молодые жеребцы. Она наблюдала за ними и ждала, что управляющий, проходя через это местечко к своему домику, непременно заметит девочку и подойдет к ней.

И вот, дождавшись, когда Жозэ проходил мимо, Жанна повернулась в его сторону. В тот же миг, к великому ее огорчению и досаде, к Жозэ подбежал Сережка. Он полностью завладел своим новым отцом и повел его в сарайчик, показать, какой красивый у него получился кувшин.

Жанна готова была умереть от злости и отчаяния. Она почти проклинала небо за то, что на земле существует Сережка. И в то же время ей хотелось сгинуть в небытие, провалиться в преисподнюю, хотелось утопиться, отравиться или сделать с собой что-нибудь еще. Ей подумалось, что она совсем не нужна Жозэ, не интересует человека, который с самого первого дня пребывания в этом поместье стал так много для нее значить. А раз она не привлекает того, кто привлекает ее, то в чем же тогда смысл ее жизни?

Тем вечером Жанна чуть не обрушилась на Нинетту. Обычно спокойная и стойкая, она сейчас не могла совладать со своим гневом.

– Будь добра, займи своего дружка, я больше видеть не могу, как он липнет к господину Жозэ!

Девочка была на гране истерики. Она готова была разбить все вазы, находящиеся в комнате о голову сестры.

Нинетта пришла в изумление, впервые видя Жанну такой разъяренной.

– Я попробую, конечно, – прошептала она.

А Жанна сию же секунду горько расплакалась.

Поскольку сестры Мадлик никогда не ссорились и всегда стояли горой друг за друга, Нинетта, не на шутку встревоженная состоянием своей сестры, поспешила немедленно исполнить ее просьбу. Но был вечер, и пришлось дождаться утра.

Эту ночь сестры впервые провели в состоянии стресса. Жанна плакала очень долго и все никак не могла успокоиться. Наконец, от такого долгого рыдания у нее сильно разболелась голова, а потом тяжелый сон завладел всем ее существом.

Около двух часов ночи несчастная девочка проснулась и снова стала плакать, но на сей раз уже не от злости или отчаяния, а из-за тошноты, которая ее и разбудила.

Нинетта мгновенно подскочила к ней с мокрым полотенцем. Она положила один его конец на голову Жанны, а другой на грудь. Постепенно тошнота стала утихать, а затем и вовсе прошла.

– Не нервничай так, я же обещала, что помогу тебе, – Нинетта укрыла Жанну и сама легла.

Но и Нинетта провела эту ночь не лучшим образом. Помимо беспокойства о сестре, ее мучила мысль о Сережке. Непонятно было; то ли он просто не хочет дружить с ней и потому строит из себя такого гордеца, то ли действительно все не так просто, как ей кажется. Тем не менее, у девочки мелькнула мысль, что она незаслуженно обидела мальчишку, назвав его гордым и скучным типом.

Но, как бы там ни было, а едва забрезжил рассвет, едва только успели пропеть первые петухи, а Нинетта уже была на ногах.

Спустившись в холл и припомнив недавнюю историю, из-за которой их с Жанной чуть было, не посадили под домашний арест, Нинетта постучала в дверь дворецкого.

Через пять минут тот открыл дверь и, увидев княжну, сердито поинтересовался, что же ей угодно в столь ранний час.

– Мне угодно, чтобы ты открыл парадную дверь, – важно ответила девочка, которой уже надоело терпеть пренебрежение этого старого дурака, – Или же я выйду через окно, но теперь уже не поднимай из-за этого шум.

Нинетта, не дожидаясь ответа, повернулась и направилась к тому самому окну, через которое пролезала с сестрой накануне.

– Стойте, княжна! – крикнул старик и бросил ей ключи.

Нинетта поймала их на лету, а, открыв дверь, снова бросила дворецкому.

Быстрые шаги несли девочку на пастбище. Именно там начинался рабочий день Жозэ Марэ, и именно там она рассчитывала найти Сережку.

Но мальчика не оказалось возле управляющего. Тогда Нинетта подошла к самому Жозэ.

– О, мадемуазель, он в моем домике. Еще спит. Вчера он до поздней ночи возился с глиняной посудой. И, кажется, его что-то беспокоило. При всей нашей с ним дружбе, он так и не сказал мне ничего. Но, может быть, вам что-нибудь известно?

– Да, господин. Это, скорее всего, по моей вине. Вчера мы с ним немного повздорили.

Пока Нинетта приближалась к домику управляющего, у нее в голове мелькнула мысль, что она кое-что украла у Жанны, кое-чем ее обделила. А именно: минутой разговора с глазу на глаз с управляющим. В последнее время Жанна так мечтала хоть словом с ним перемолвиться, что узнай она об этой минуте, то сошла бы с ума от зависти.

Предварительно постучавшись, как и подобает вежливому человеку, Нинетта вошла в домик и в коридоре увидела Сережку. Тот выглядел сонным и протирал глаза.

– Доброе утро! – весело сказала девочка, словно между ними не было вчера размолвки.

– Доброе утро, – ответил Сережка несколько мрачновато.

– Ты чего такой невеселый? Сердишься на меня?

– Чего уж там! Было бы за что. В общем-то, ты права. Я действительно гордый и скучный.

– Да, нет же. Это я, так, погорячилась.

– И, тем не менее…

– Ну же, не надо об этом! Я, вот, что подумала: давай погуляем в городе просто так, без денег, а?

– Тебя со мной никогда не отпустят.

– Но ведь мы сбежим!

– Нельзя. Когда вернемся, тебя накажут. Я ведь о тебе беспокоюсь.

– А я что-нибудь придумаю!

– Нет, нет, Нинетта, пойми же.

Девочка помолчала с полминуты, словно бы размышляя о чем-то.

– Ну, ладно, – сказала она, наконец. – Тогда, давай просто играть вместе? Не покидая поместья.

– Вот это другое дело! – мальчик повеселел.

– И ты будешь играть со мной, даже когда господин Жозэ свободен от работы? – Нинетта пытливо посмотрела в глаза Сережке.

– Да, – и он вздохнул.

А так, как Нинетта все еще не сводила с него пристального взгляда, Сережка пустился в откровение:

– Знаешь, мне кажется, что, так сильно привязавшись к господину Жозэ, я даже стал ему мешать. Я ничего не могу с собой поделать, меня так тянет к нему, будто бы он ангел какой-то. Против собственной же воли я отнимаю весь его досуг, хоть и понимаю, что тем самым могу ему надоесть. Как бы он не любил меня, но я все же не родной ему сын, поэтому должен оставлять его одного хоть иногда. Дать ему… ведь он одинок… может быть, он отличит кого-то из наших женщин. Они красивые. А господин Жозэ был бы прекрасным мужем для одной из них.

– Так значит, договорились? Будем играть вместе, а господин Жозэ пусть от всего и всех отдыхает.

– Да, Нинетта. Так будет лучше всего.

Нинетта, довольная, что добилась желаемых результатов, вернулась в дом и сказала Жанне торжественным тоном:

– Ну вот, дорогая, теперь можешь завоевывать управляющего!

ГЛАВА 5

Стоит, пожалуй, на некоторое время оторваться от описаний взаимоотношений главных героев и заглянуть за пределы владений князя Мадлика.

Как и у всех людей, у князя существовали соседи. Об одних, графах Коноваловых уже упоминалось ранее. Теперь настало время поговорить о них подробнее.

Не так давно граф Коновалов продал свое поместье, граничащее с поместьем князя Мадлика и уехал с семьей за границу. Его управляющий, Жозэ Марэ, приведя все дела в порядок, перебрался в поместье князя Мадлика, посчитав, что там он будет нужнее.

И вот, спустя дней десять после появления Жозэ, князь Мадлик получил приглашение от некоего князя Малиновского, приехать к ним на чаепитие.

Князь Мадлик с женой немедленно нанесли визит новым соседям, как уже понятно, въехавшим в поместье Коноваловых.

Возвратясь же от новых соседей, князь Мадлик потом весь день и при всех выражал свой восторг от этих людей и распорядился принарядить дом, намереваясь также, пригласить князя Малиновского с семьей к себе в гости.

Новые соседи не замедлили нанести ответный визит и тем самым еще более закрепить завязавшуюся дружбу.

В тот вечер все оделись с изысканным вкусом, по последней моде. Берта фон Шеренг блистала в белоснежном атласном платье, которое еще более подчеркивало ее изящную и незаурядную красоту.

Князь надел парадный костюм темно-синего цвета, а девочек облачили в совсем одинаковые розовенькие платьица и хоть они терпеть не могли одеваться одинаково, несмотря на всю взаимную привязанность, эту одежду им навязала мачеха, самым бесцеремонным образом отвергнув всякие просьбы или недовольства.

Вся семья Мадлик сидела в гостиной, включая и маленького Виктора, спящего на коленях у своей кормилицы, когда послышался звук подъехавшей брички.

Князь Мадлик мгновенно оказался на крыльце, чтобы встретить и проводить в дом желанных гостей.

Семья князя Малиновского была небольшой. Только сам князь, его супруга и сын лет тринадцати.

Расположившись поудобнее, обе семьи принялись весьма непринужденно разговаривать на разные темы, а детям велели погулять по дому.

Теперь будет не лишним сказать пару слов о самих Малиновских. Сам князь был тучным мужчиной лет сорока пяти, с рыжими усами и бородой, с полысевшим затылком, которого он, впрочем, совсем не стеснялся, с бесцветными глазами, крупными чертами лица. В общем, этот человек, своей невзрачной внешностью не особенно располагал к себе. Он был разговорчив и неглуп, что чувствовалось сразу и, пожалуй, только этими качествами мог бы влиять на людей.

Супруга его, княгиня Малиновская, напротив, оказалась весьма недурна собой, с первого же взгляда на нее можно было без тени сомнения сказать: основанная забота в жизни этой женщины – собственное отражение в зеркале. Симпатичная шатенка с голубыми глазами, маленьким ротиком и пышновато-воздушным сложением.

Однако в отличие от своего мужа, она не выделялась остротой ума и предпочитала больше помалкивать, опасаясь ляпнуть чего-то неразумного.

Единственный отпрыск этих родителей не унаследовал ни миловидности своей матери, ни разума отца. Не в меру долговязый для своих лет мальчишка-отрок, с рыжей пышной шевелюрой, такими же бесцветными глазами и крупными чертами лица, как и у его отца, он был к тому же щедро одарен темными крупными веснушками на лице и по всему телу, что делало его уж окончательно непривлекательным. Не обладая особым умом и, вероятно, чувствуя это, мальчик держался чрезвычайно напыщенно и самодовольно, тем самым, стараясь компенсировать недостаток ума, производимым впечатлением важной персоны.

Поскольку всем троим детям, велели удалиться после церемонии знакомства, они вышли в холл.

– Ну и что мы будем делать с этим гусем? – шепнула Жанна на ухо Нинетте. – Он держится так, будто развлечься ниже его достоинства.

– Не представляю. Но одно я знаю, точно: этот вечер будет настоящей тоской, пыткой.

В холле на специальном столике стояла игра в лото, которую девочки очень любили. В нее можно было играть по двое, по трое и более. Они предложили мальчику поиграть всем вместе.

– Играть в лото? – переспросил он, еще выше задрав нос. – Нет, спасибо, я предпочитаю что-нибудь особенное.

– Что же?

– Ну, хотя бы прослушать партию фортепиано.

– Фортепиано?… О, в библиотеке есть фортепиано. Мы умеем на нем играть. Мы сыграем тебе, если хочешь.

– Нет, спасибо, я предпочитаю слушать профессиональных музыкантов, – с еще большей важностью процедил он сквозь зубы.

Жанна и Нинетта начали терять терпение.

– В таком случае, любезнейший господин, – подчеркнуто напыщенно обратилась к нему Жанна, – быть может, вы сами желаете сыграть что-либо? Вы настолько уверенны в нашем неумении, что, вероятно, сами являетесь большим виртуозом?

– Ошибаетесь, – чуть побледнев от злости, ответил княжеский сынок, – я предпочитаю музицировать на скрипке.

– О, это замечательно! У батюшки в кабинете как раз есть отличная скрипка. Может быть, желаете, чтоб ее вам подали?

– Извините, но я музицирую исключительно на своей собственной скрипке.

– О, тысяча извинений, – Жанна сделала преувеличенно любезный поклон.

– Видит бог, мы предложили вам все, что могли, – заговорила Нинетта, – но раз вам все это не по душе, тогда, может быть, вы сами нас чем-то займете?

– Не имею ни малейшего представления о ваших интересах.

– Ну, в отличие от вас, интересы у нас самые разнообразные. Мы можем развлекаться, как угодно и вовсе не считаем, что это ниже нашего достоинства. В гостях же, мы принимаем любые предложения, чтобы не показаться буками и не производить отталкивающего впечатления, – сказала Жанна.

– Раз уж мы ничем не можем вам угодить, – вставила Нинетта, – то, пожалуй, будет лучше всего оставить вас здесь, чтобы дать вам прекрасную возможность вволю насладиться собственной компанией.

– С вашего позволения, – и обе сестры вышли на крыльцо, а оттуда, взявшись за руки, направились к домику управляющего.

– Как он глуп, этот Денис! Держится так по-идиотски! Неужели он думает, что своей важностью заинтересует людей? В конце концов, это даже неприлично, – возмущалась Жанна.

– Да, я впервые сталкиваюсь с подобным типом людей. Он глуп, конечно, но эта глупость гораздо менее бросится в глаза, если он оставит свою важную манеру, и будет веселиться, как и все остальные.

– Готова поспорить, что в собственном то доме он далеко не такой, каким предстал перед нами. Я почти уверенна, что он обожает носиться по всему дому с кличем индейца и весь в перьях.

– Почему ты в этом уверенна?

– Потому… в общем-то такие люди почти всегда двойственны. На глазах у общества, в гостях они одни, дома же совсем другие. Помнишь того мальчишку, что гостил у графов Коноваловых в позапрошлом году? Это был их племянник. Так вот: в гостях это был абсолютно примерный ребенок, ни единого грубого слова, чистюля, каких поискать. А дома? Я однажды слышала, как их повариха рассказывала нашей: «От этого мальчишки все стараются держаться подальше. Он так грубит прислуге, что волосы дыбом становятся». Вот видишь, Ни-ни, я почти уверенна, что и этот такой же.

– Надеюсь, когда мы с тобой вернемся в дом, этих Малиновских уже не будет.

– Ты сейчас снова будешь болтать с Серым?

– Ага. Вот уж отрада! После этого глупого и чопорного гуся, поболтать с Серым будет, словно малиной после уксуса. С живым человеком уж интереснее, чем с ходячим манекеном.

– Ладно, хватит об этих Малиновских. Надеюсь, они не будут слишком частыми гостями у папы.

– Да, нам то что? Берта ведь каждый божий день прямо или намеками сообщает, что скоро мы уедем в пансион.

При этом слове Жанна резко остановилась. Лицо ее выражало даже не недовольство, а что-то совсем непонятное для Нинетты.

– Что такое? – она тронула сестру за плечо.

Жанна ответила вопросом на вопрос:

– Ты по-прежнему хочешь в пансион?

– Да. Мне все тут надоело. И особенно Берта.

– И ничего тебя не удерживает?

– Нет. Разве что-то должно?

– И тебе не жаль расставаться с Серым? Ты ведь и жизни себе не мыслишь без того, чтобы не прицепиться к нему.

– Ну и что? Конечно, жалковато будет, но уж лучше не видеть ни Серого, ни Берты, чем видеть их обоих.

– Вот мы и не сходимся с тобой кое в чем, – вздохнула Жанна.

– А в чем?

– Ты, чтобы избавиться от Берты, готова расстаться с лучшим другом, а я… пусть Берта хоть день и ночь у меня над душой стоит, но мне больно расстаться с господином Жозэ.

– Опять этот господин Жозэ! – Нинетта всплеснула руками. – Прости, но я не совсем хорошо тебя понимаю. Ты просила меня очистить тебе путь, и я взяла на себя Серого. Но ведь управляющий… ведь он же не отец тебе, ни друг какой-нибудь, он только человек, который тебе интересен. Но всякому интересу есть предел.

– А моему нет, – серьезно сказала Жанна.

– Но ведь он не смотрит на тебя. Все равно, он все время уделяет Сережке, пусть даже тот и бегает со мной.

– Но он говорил со мной! Он внимательно меня слушал!

– Ну, да, из вежливости.

– Не только. Он любит детей. А ведь я маленькая девочка, значит, я ему нравлюсь.

– Ладно. Я не знаю, что тут еще можно сказать. Но, одно я знаю точно: Жозэ Марэ тебя околдовал. Иначе это не назовешь.

– Пусть так. Я рада. Ты и не представляешь, как я к нему привязалась! Мне почему-то кажется, что я знаю его уже не одну жизнь. Кажется, что во всех прошлых жизнях мы были друзьями! – Жанна говорила все это с таким восторженным блеском в глазах, что Нинетта поразилась.

Однако, говорить что-либо сестре не имело смысла. Жанна была в данный момент, словно под гипнозом.

«Похоже, этот управляющий управляет не только поместьем отца, но и всеми чувствами моей сестры. Даже на расстоянии», – мысленно пробурчала Нинетта, и лобик ее сморщился от недовольства.

Нелишне было бы заметить, что и Нинетту мучила ревность. Если Жанна ревновала Жозэ к Сережке и из-за этого чуть ли не воспылала к мальчику лютой ненавистью, то Нинетта, в свою очередь, стала ревновать сестру к Жозэ.

С самого своего рождения сестры Мадлик были, не разлей вода. Они всегда выручали друг друга, если что-то случалось, всегда поверяли друг другу свои маленькие детские тайны и всегда проявляли живейший интерес к жизни друг друга, считая ее, несомненно, более значительной, нежели своя собственная. И так было вплоть до того окаянного, по мнению Нинетты, дня, когда в поместье появился Жозэ Марэ и внес настоящую смуту в мирную жизнь сестер. Временами Нинетта готова была проклясть этого человека, ведь стоило ей обратиться к Жанне с каким-нибудь вопросом, как та, витая в облаках и грезя о господине Жозэ, даже не могла ее услышать. Тогда Нинетта принималась, как попугай, повторять свой вопрос ровно столько раз, сколько этого требовалось, чтобы Жанна спустилась на землю. Вполне понятно, что сестра не могла не раздражаться и не злиться, хоть и скрывала это от Жанны, дабы еще больше от нее не отдалиться.

Девочки приблизились к домику управляющего.

Сережка оказался на крыльце. Он опять мастерил свистульку. Увидев Нинетту, он улыбнулся и сказал:

– Эта уже пятнадцатая.

Девочка равнодушно взглянула на маленькую деревянную палочку со множеством дырочек и причудливой резьбой.

– Пойдем, лучше, погуляем? – предложила она. – Потрясем яблоню.

А Жанна осталась одна на крылечке домика. Она поправила на голове большой розовый бант, под цвет платья и туфелек, затем, достав из кармана маленькое зеркальце, взглянула на свое лицо.

Все было, как и надо. Вполне симпатичная девочка. Темные брови и ресницы, зеленоватые глаза, розовые щечки и губки. На всякий случай, чтобы губки были краснее, Жанна их слегка покусала. Потом открыла дверь и вошла в домик.

Господин Жозэ сидел в своем кабинетике, что возле его спальни и что-то писал за столом.

Жанна, подумав, что может ему помешать, остановилась и притаилась за дверным проемом, чтобы немного понаблюдать. Она стояла так и не сводила очарованного взгляда с управляющего. Все в нем; и его осанка, и его гордая посадка головы, и каждое движение, каждый изгиб тела, каждая складка одежды, все завораживало эту маленькую девочку. Глаза ее буквально горели. Ей так хотелось, чтобы господин Жозэ подошел к ней, поднял высоко, к самому потолку, а потом нежно усадил к себе на колени.

Так Жанна простояла минут десять, любуясь своим обожаемым человеком. Потом ее ножки устали и она, чуть пошатнувшись, выдала себя.

Жозэ повернул голову, удивленно взглянул на девочку, а потом ласково ей улыбнулся. От его улыбки у Жанны замерло сердце.

– А, мадемуазель, вы ко мне? – он подошел к ней совсем близко.

– Я случайно забрела, месье. Нинетта с Сережкой побежали рвать яблоки, а я осталась. Дома так скучно, можно мне посидеть у вас?

– Конечно. Сколько вам будет угодно.

Жанна готова была запрыгать от радости. Она уселась в мягкое кресло напротив письменного стола Жозэ и тщательно расправила платьице.

– Я вам не помешала? – спросила она несколько озабоченно, страшась и мысли о том, что она может быть некстати.

– Нет, нет. Я уже все закончил.

– А, так вы теперь свободны?

– Абсолютно. И мы можем поговорить, о чем хотите.

Жанна была счастлива. Не чувствуя никакого стеснения перед Жозэ, она непринужденно сказала:

– Господин Жозэ, пожалуйста, не называйте меня больше «мадемуазель» и не говорите мне «вы». Зовите меня по имени, просто Жанной, ладно? Как зовете Сережку.

– Что ж, хорошо, Жанна, – улыбнулся Жозэ.

Все время, пока они разговаривали, он внимательно смотрел на девочку. Ей казалось, что его взгляд проникает ей в самую душу.

– Господин Жозэ, а вы долго были управляющим у графов Коноваловых? Полтора года назад я в последний раз была у них в гостях, но вас там не видела.

– Я работал у них несколько месяцев.

– А раньше? Где вы были раньше?

Жозэ немного помрачнел. Жанна заметила это, и сердце ее защемило.

– Так… в другом поместье, – ответил он. – Это очень далеко отсюда.

– Очень далеко… во Франции, да?

Жозэ чуть заметно вздрогнул. Жанна это уловила, и чувство смутной тревоги коснулось ее души. Что-то было непонятно. Разговор не клеился, а ведь она так хотела с ним поговорить! Но, что же такое? Почему? Что особенного она у него спрашивает? С чего бы ему так неестественно реагировать на ее обычные вопросы?

– Да, во Франции, мадемуазель… прости, Жанна.

На некоторое время воцарилось молчание. Оба чувствовали себя как-то неловко. Атмосфера казалась напряженной. Жанна готова была плакать от отчаяния. Теперь она почти уверилась в том, что совершенно не интересна господину Жозэ. Это было для нее ударом. Девочка вдруг встала с кресла и, не глядя на Жозэ, сказала:

– Извините, месье, мне, пожалуй, пора домой. У вас здесь очень хорошо, – и направилась к выходу из домика.

Жозэ заботливо проводил ее.

– Заходите сюда, когда пожелаете, – сказал он, совсем забыв о том, что она просила называть ее на «ты» и по имени. От этого на глаза Жанны навернулись слезы. Они затуманили ей глаза, мешая видеть то, что у нее под ногами. Из-за этого девочка споткнулась на ступеньках крылечка и, упав, сильно ушиблась.

Жозэ мгновенно поднял ее и усадил к себе на колени. Однако Жанна не получила от этого желаемого удовольствия, вспомнив, что ей сказала недавно Нинетта: «Он учтив и внимателен с тобой, но только из вежливости. Ведь ты дочь его хозяина».

Сердце несчастной маленькой девочки больно заныло. «Так значит, все именно так», – подумала она, и эта мысль ее чуть не убила.

Домой она пришла, прихрамывая, но боли от ушибленной коленки не чувствовала. Болела не коленка, а душа, болело сердце. Болело невыносимо. Жанне казалось, что весь мир разрушился вокруг нее.

Впервые в жизни она отдала человеку всю свою душу, впервые в жизни искала чьего-то расположения к себе и вот, такой крах всему! Она явно не интересовала господина управляющего.

Поделившись с Нинеттой своим горем, Жанна, однако, не почувствовала облегчения. Боль глодала ее, не переставая мучить ни на секунду. Ей казалось, будто сердце вот-вот разорвется на мелкие кусочки.

– Ну и плюнь ты на него, чего долго страдать? – Нинетта утешала ее, как могла, но безуспешно.

– Как ты не понимаешь, – всхлипывала Жанна, – я его люблю, как родного отца!

– Но наш отец – наш папа. И мы похожи на него.

– Да, мы действительно на него похожи. Раньше он был красивым. Но все же… лучше бы господин Жозэ был нашим отцом.

Пока Жанна плакала, уткнувшись лицом в свою подушку, Нинетта мысленно проклинала управляющего за все те муки, которые он причинил ее сестре.

А сам Жозэ, сидя в своем кабинетике, думал о том, что Жанна явно жаждет его расположения и внимания. Он покачал головой, а потом уронил ее на руки.

Таким и нашел его Сережка, вернувшись в домик, где теперь жил вместе с Жозэ. Управляющий крепко спал прямо за письменным столом.

ГЛАВА 6

В один из последующих дней, князь Мадлик и князь Малиновский прогуливались вместе по территории обоих поместий. Князья уже успели, несмотря на короткий срок своего знакомства, подружиться и теперь вели несколько необычную и очень серьезную беседу. Инициатором ее являлся князь Мадлик.

– Дорогой сосед, а как бы вы посмотрели на то, чтобы объединить наши земли, коли, представится такая возможность?

– О! Александр, вы имеете в виду нечто определенное?

– Ну-у, возможно, мой друг.

Князь Малиновский почесал затылок.

– Что ж, это было бы весьма недурно. Но, что же вы имеете в виду?

– Мы сможем объединить наши земли в том случае, если породнимся. Вы уловили мою мысль?

– Вполне.

– Что же вы на это скажете?

– Что это превосходная идея. Вот только… если наши дети придутся не по душе друг другу…

– А, пустяки!

– Не уверен. По-моему, они не особенно поладили.

– Детские капризы! Сейчас они ссорятся, а завтра уже просятся под венец. Так оно всегда.

Князь Малиновский некоторое время помолчал. Князь Мадлик, думая, что сосед его погружен в раздумья, не мешал ему.

– Пусть время решит! – воскликнул князь Малиновский.

– Чего решит? – нахмурился князь Мадлик.

– Этот вопрос.

– Но, чего же тут решать? По-моему, все и так ясно: когда наши дети подрастут, когда мои дочери вернутся из пансиона уже расцветшими барышнями, а ваш Денис превратится в юношу, он сможет выбрать одну из моих дочерей – Жанну или Нинетту, это уже на его вкус. А мы тем самым преспокойно объединим наши земли, а для молодой четы построим дом как раз посередине.

– Все очень заманчиво, дорогой сосед. Что ж, вот вам моя рука.

Князь Мадлик так и засиял от восторга. Он пожал руку князю Малиновскому, и пожатие это стало заключением брачного договора между Денисом и одной из сестер.

Когда Мадлик вернулся домой, то на радостях расцеловал супругу в обе щеки.

– Ну, дорогая, этак, лет через пять-шесть, я объединю свои земли с землей нашего дражайшего соседа, и тогда посмотрим, каким могущественным станет князь Александр Мадлик, разбогатев вдвое!

– Вы уверенны? – равнодушно спросила Берта.

– О, прелесть моя, абсолютно. Во мне нет ни тени сомнения. Скоро я наложу руку и на состояние Малиновских. Сам он, пожалуй, не отличается отменным здоровьем… жена его глупа, не чета тебе, моя радость, а сын… тот и глуп и все остальное. Да, отдав Малиновским одну из девочек, я добьюсь, чего хочу. Когда-нибудь князь Мадлик станет самым богатым князем! Сам император будет наносить визиты в его дом!

А в то же самое время, князь Малиновский сказал своей жене:

– Дорогая Милла, вероятно, нашему сыну достанется в жены очень красивая девушка.

Вечером того же дня Берта фон Шеренг, войдя в комнату падчериц, сообщила им, наконец-то, точную дату их отъезда:

– Послезавтра в полдень вы уедите экипажем. Сопровождать вас будет… впрочем, это я еще решу.

– А в какой пансион мы едем?

– В Парижский, – ответила Берта, и на этом разговор был окончен.

Девочек, в общем-то, мало интересовало, куда им придется ехать. Нинетта подумала, что Париж достаточно далеко от их поместья и почти обрадовалась. Жанна же думала только о том, что, уезжая из поместья, она расстается с господином Жозэ.

Однако Жанна, несмотря на всю свою огромную привязанность к этому человеку, в последнее время словно бы избегала его. Она и сама не могла понять, что побуждало ее юркать в разные щели, как только рядом появлялся господин Жозэ.

Так, например, когда князь Мадлик в очередной раз вызвал управляющего к себе в кабинет, Жанна, заслышав в холле знакомые шаги, тотчас же, как пуля, залетела под лестницу и оттуда, не моргая, жадно вглядывалась в Жозэ. Когда дверь кабинета закрылась за ним, глаза девочки мгновенно наполнились слезами.

Мысль о том, что тем вечером, когда она пришла в гости к Жозэ и стала задавать ему всякие вопросы, так прочно засела в ее мозгу, что стала почти навязчивой идеей, так как девочка была абсолютно уверенна, что господин Жозэ предпочел бы больше не иметь ее своей гостьей. Что-то произошло не так. Что-то она сказала не то и вот теперь потеряла всякую возможность завоевать его привязанность.

Но все же, это были смутные предположения. Жанна не находила в своем поведении ничего такого, что могло бы отвратить от нее Жозэ. И все же…

Девочка терзалась неимоверно. Собственная жизнь, и без того скучная, показалась ей адской. Она так надеялась, что Жозэ сделает ее если и не счастливой, то хоть довольной жизнью, заменит ей отца, которому нет до нее никакого дела. Но так не получилось.

За день до своего отъезда, Жанна опять не решилась подойти к господину Жозэ и поговорить с ним о чем-нибудь. Она мучительно наблюдала за ним из окна своей комнаты и нервно теребила в руках декоративную подушечку.

Нинетта же носилась где-то с Сережкой.

Жозэ появлялся в поле зрения Жанны, то грациозно сидящим на коне, то идущим пешком с кем-то из работников, то склонившимся над кем-то из крепостных детей и внимательно слушающим, что они ему говорят.

Жанна не переставала восхищаться его добротой. На какой-то миг ей даже показалось, что Жозэ вовсе не против с ней поболтать и снова увидеть ее в своем домике. От этого на душе у девочки посветлело, но ненадолго. Эта прекрасная мысль, подобно видению, мелькнула и снова исчезла. Жанну не оставляло чувство, что она не так себя вела в тот вечер.

«Да, но что же это?! Я не могла спросить его, где он был раньше? Что тут такого? Я задала ему вопрос о его прошлом, а он тут же помрачнел и замкнулся. Может быть, я сделала ему больно? Видимо, раньше что-то было в его жизни такого, о чем ему больно вспоминать».

И тут же богатое воображение девочки нарисовало картину, где крупным планом изображалась несчастная любовь к знатной даме, предательство и трагическая невозможность связать свою судьбу с этой особой.

И подумав об этом, Жанна внезапно ощутила острый укол ревности. Ей хотелось, чтобы господин Жозэ целиком и полностью принадлежал только ей одной.

Наконец, когда до отъезда осталось менее суток, Жанна не выдержала. Вечером она прибежала к домику управляющего и, постучавшись, вошла внутрь, надеясь найти господина Жозэ у себя.

Он действительно оказался в домике. Жанна увидела его сидящим за письменным столом и возящимся с какими-то бумагами. Но на сей раз, девочка не притаилась за дверью, чтобы вновь налюбоваться предметом своего обожания. Теперь она смело и решительно вошла в его кабинетик и произнесла голосом, чуть дрожащим от скрытого волнения:

– Добрый вечер, господин Жозэ.

Он оторвался от бумаг и приветливо взглянул на девочку.

– Добрый вечер, Жанна. Проходи и садись. Я сейчас закончу и мы с тобой поговорим о том и о сем.

Этот его непринужденный и приветливый тон, почти убедил девочку, что она желанная гостья в домике. Она почувствовала облегчение.

Жозэ возился с бумагами недолго. Прошло всего минут пять и он, отложив их в сторону, полностью сосредоточился на Жанне.

– Ну, что скажешь? – спросил он, улыбаясь.

– Что я уезжаю завтра в полдень… мы уезжаем с Нинеттой, – Жанна печально вздохнула.

– Что с тобой? Ты не хочешь покидать родного дома?

– Нет, нет, мой дом ничего для меня не значит.

– Вот как?! – Жозэ удивился.

– Да, месье. Мне тут не нравится. Тут нас с сестрой не любят.

Жозэ не нашел, что ответить. Желая утешить девочку, он не мог убеждать ее в обратном, ибо и сам уже успел заметить, что обе княжны для отца и мачехи, что беспризорные дети, чужие, которые совсем не желательны для этого дома. Понимал он и то, почему Берта фон Шеренг так торопится отправить их в пансион.

Желая как-то разрядить атмосферу печали, Жозэ решил переменить тему разговора.

– Почему же ты не заходила ко мне в гости все эти дни?

Жанна вздрогнула, а потом посмотрела Жозэ прямо в глаза.

– А вы меня ждали?! – она почти воскликнула.

– Конечно, каждый вечер. Я освобождался от работы и ждал, что ты составишь мне компанию. Твоя сестра ведь похитила у меня Сержа.

Сердце девочки едва не разорвалось. Так значит, он вовсе не сердится на нее, не старается избегать, не чувствует неприязни! И это в то время как она постоянно от него пряталась! Подумав о том, что они несколько вечеров могли бы мирно и счастливо разговаривать, быть наедине, Жанна чуть не прокляла себя за свою глупость. И как только она могла подумать, что Жозэ не будет рад ей?!

По всему ее телу пробежала крупная дрожь.

– Тебе холодно? – заботливо спросил управляющий.

– Нет, нет, господин Жозэ. Наоборот, здесь у вас очень тепло и уютно. Я вздрогнула от мысли, что завтра в полдень… скажите, а вы здесь долго будете управляющим? – в голосе Жанны сквозила надежда.

– Не знаю. Это зависит от обстоятельств.

– От каких?

– От многих. Никто не может знать, что будет завтра. Я не имею в виду что-то конкретное, но мало ли что.

– Так значит, когда я вернусь, вас уже может не быть здесь? – голос девочки заметно дрогнул.

Жозэ еще внимательнее, чем когда-либо вгляделся в эти зеленые глазки, которые вот-вот готовы были наполниться слезами.

– Не могу ответить тебе, потому что не знаю, – серьезно ответил он и тут же увидел, как маленькое личико стало белым, как полотно.

– Да, шесть лет, конечно долгий срок. Мало ли что может измениться за это время, – проговорила она дрожащими губами. – Ведь мы с Нинеттой пробудем в пансионе шесть лет. Когда вернемся, нам уже будет по шестнадцать.

– Это самый расцвет, – улыбнулся Жозэ, желая подбодрить девочку, но Жанна продолжала оставаться бледной и напряженной.

– Мне не хочется никуда ехать, – вдруг сказала она.

– Не хочется? Но ведь ты говоришь, что тебе тут невесело.

– Я не по этому не хочу уезжать, – она опустила глаза.

– А почему же?

– Потому что не хочу расставаться с вами.

Теперь ей стало легче. Она произнесла то, что было у нее на душе, и смотрела на прекрасное лицо Жозэ. Он улыбался ей своей очаровательной и теплой улыбкой.

– Благодарю, что ты так хорошо ко мне относишься, – Жозэ приблизился к Жанне и сел перед ней на корточки. Взяв ее маленькую, холодную от волнения руку в свою теплую и сильную, он принялся согревать ее, согревая заодно и всю душу.

Никто еще не был с Жанной так внимателен и нежен. Она невольно расплакалась. Вот бы так каждый день! Приходить в этот домик, садиться напротив Жозэ и хотя бы просто смотреть на него, ничем не мешая. Но, нет. Через несколько часов она расстанется с ним на шесть лет, а возможно и навсегда.

– Господин Жозэ, я не просто хорошо отношусь к вам… я к вам очень привязалась! Сама не знаю, как так получилось, но вы… в нашем поместье еще никогда не было таких людей… таких хороших и красивых… не только в нашем поместье, а вообще… я никогда не встречала никого похожего на вас. Вот мне и тяжело с вами расставаться. Мне хочется, чтобы мы подружились, но раз я уезжаю, а когда приеду, вас тут, возможно, не будет… господин Жозэ… можете счесть меня неблагодарной и плохой дочерью, но… я бы хотела, чтобы моим отцом были вы, а не папа… – тут девочка, подумав, что сказала лишнее, немного смутилась.

Лицо Жозэ было серьезным.

– Меня это очень трогает. Ты хотела бы быть моей дочерью… да, мне бы тоже хотелось иметь такую очаровательную дочку, как ты, – он нежно ущипнул ее за щечку.

– Правда?! – Жанна так и просияла.

– Правда, куколка, – ответил он с улыбкой.

– О, почему я не ваша дочь?! – теперь Жанна не чувствовала ни малейшей скованности и могла говорить Жозэ все, что угодно. – Я ненавижу госпожу Берту!

– Почему же?

– Потому что это она настаивает на нашем отъезде в пансион. Я за это ее ненавижу. Из-за нее я расстаюсь с вами. Это несправедливо! Почему какая-то чужая женщина вольна, распоряжаться моей судьбой, вольна, разлучать меня с человеком, который много для меня значит! Это нечестно, несправедливо! О, если бы наша мама была жива! Она бы не позволила… – и Жанна внезапно расплакалась.

Жозэ принялся ее утешать. Он сел на кресло, посадил девочку к себе на колени, а ее головку к себе на плечо. Он гладил ее шелковистые, мягкие каштановые волосы и приговаривал:

– Все будет хорошо, моя малышка, все уладится. Я почти уверен, что мы прощаемся не навсегда.

При этих словах Жанна вскочила.

– Не навсегда?! – воскликнула она с надеждой.

– Скорее всего, – ответил Жозэ.

Жанна обняла его за шею, и некоторое время они сидели так неподвижно, как изваяния; этот красивый мужчина и маленькая девочка у него на коленях.

– А где находится этот ваш пансион?

– Далеко, господин Жозэ, аж в Париже.

Руки Жозэ, обнимающие девочку, немного напряглись, а сам он едва заметно вздрогнул.

– В Париже… Париж… – пробормотал он.

– Да, завтра мы с Нинеттой туда отправимся. Ровно в полдень. А вы в это время будете свободны?

– Да, наверное, – Жозэ уже снова овладел собой и выглядел спокойным.

– Так вы проводите меня?

– Обязательно, котенок.

Однако, уже смеркалось, надо было прощаться и возвращаться в дом, к ужину. Опаздывать на семейную трапезу считалось дурным тоном. Жанна понимала, что в случае ее опоздания, накажут не только ее саму, но и Нинетту в придачу. Расстраивать сестру ей не хотелось.

– К сожаленью, мне пора, месье. О, я бы так хотела пробыть у вас до самого отъезда!

Они поднялись с кресла. Жозэ взял лампу, чтобы посветить девочке в темном коридоре.

Вдруг Жанна остановилась и сказала:

– Господин Жозэ, еще минутку, – и сняла с шеи какой-то медальон. – Это мой талисман. Я ношу его с самого рождения. Теперь пусть у вас будет что-то, что напомнит обо мне. Не забывайте меня, дорогой месье, а я тем более никогда не смогу вас забыть. Пусть этот медальон принесет вам удачу, – она надела его на шею Жозэ. – А теперь дайте и вы мне что-нибудь на память о себе.

Жозэ нашел только цепочку от своих часов.

– Возьми. Она у меня тоже очень давно.

– Благодарю, месье. Я повешу ее себе на шею, и никогда не буду снимать. Она всегда будет со мной, даже если платье не слишком к ней подойдет.

Перед уходом девочка еще раз обняла господина Жозэ, а потом быстро, не оглядываясь, перебирая пальчиками, маленькие кольца цепочки, побежала к дому отца.

На ужин она не опоздала. Когда Жанна вошла в столовую, Нинетта уже была там и взглянула на нее с явным недовольством. А Жанне и в голову не приходило, что сестра ревнует ее к управляющему.

В комнате двойняшек уже стояли уложенные сундуки со всей одеждой девочек.

– Как видишь, все уже готово, – сказала Нинетта.

Жанна окинула весь их багаж печальным взглядом.

– А вот я не думаю печалиться! Завтра мы на целых шесть лет распрощаемся с Бертой и нашим папашей, да и с этим придурком Виктором тоже. Знаешь, я и за брата его как-то не считаю. Ну, совершенно никакой привязанности. Будто он мне чужой или же его и вовсе не существует.

– Да, я тоже это чувствую.

– Мы не скоро увидим Берту, мы не скоро увидим Берту! – Нинетта прыгала на одной ножке.

– Сережку ты тоже не скоро увидишь, – заметила Жанна.

– Ну и что? В пансионе у меня появятся новые друзья и подружки, а Сережка… с ним интересно, конечно, но ведь он не единственный на свете. Найдется ему замена. К тому же, раньше мне было его жаль, но теперь нет, ведь он свободен.

– А вот я никогда больше не встречу никого лучше месье Жозэ, – прошептала Жанна в пространство, трогая подаренную цепочку на шее.

Нинетта всплеснула руками.

– Опять месье Жозэ! Вечно месье Жозэ! – буркнула она недовольно.

– Оставь меня, Ни-ни. Пожалуйста, не разговаривай со мной сегодня, мне надо побыть одной, – и Жанна, не раздеваясь, легла на свою постель, повернулась к стене, и до утра от нее не слышно было ни единого слова, ни единого звука.

Нинетта поскучала немного, но, поняв, что сестру сейчас трогать не следует, легла и вскоре уснула.

ГЛАВА 7

Утром девочки проснулись очень рано, чуть свет, едва только пропели первые петухи.

Нинетта стала потягиваться на постели, а Жанна сразу оказалась на ногах. Взяв свою маленькую шаль, она накинула ее на плечи.

– Ты куда? – спросила сестра.

– Так… погуляю немного.

– Давай, вместе погуляем? – девочка ревниво сузила глазки.

– Ну, хорошо. Я жду тебя.

Нинетта оделась быстро, потому что, точно как и Жанна, легла в постель, не раздеваясь.

Парадная дверь в холле оказалась запертой, как обычно. Девочки снова попросили ключ у дворецкого.

– Кстати, барышни, – криво улыбаясь, сказал старик, – отвезти вас в пансион велели мне.

– Этого еще не хватало! – взорвалась Жанна, когда они с сестрой уже вышли на крылечко. – До самого Парижа терпеть эту гадюку! О, я уверенна, тут не обошлось без Берты! Это все она, ненавижу ее! Отныне она мой лютый враг. Это она разлучает меня с господином Жозэ. Но ей мало того, что теперь она долго нас не увидит. Ей еще и угодно отравить нам всю дорогу! О, если бы нас отвез господин Жозэ!

– Это немыслимо, отец его ни за что не отпустит. Разве может он без управляющего хотя бы день? Помнишь, когда этот месье еще не приехал, наш батюшка чуть богу душу не отдал, занимаясь тем, в чем мало смыслит. Нет, он не отпустит твоего месье.

– Да, я это знаю, – печально произнесла девочка.

Некоторое время они молча шли по мокрой от утренней росы травке, смотря только себе под ноги. Наконец, Нинетта, которая терпеть не могла долго молчать, ревниво спросила:

– Ты собираешься опять зайти в домик управляющего?

– Нет. Месье Жозэ сейчас наверняка занят. Я ему помешаю.

– Тогда, пошли в палисад. Там такая чудесная яблоня! Яблоки кислые, даже рот сводит! Обожаю такие!

К полудню все было готово. Запряженная карета стояла у самого крыльца, сзади нее был прикреплен весь багаж девочек, на козлах сидел постоянный кучер князя Мадлика, а Альфред, дворецкий, облаченный в новый камзол, уже сидел внутри, дожидаясь своих подопечных.

Когда обе девочки вышли из дому, они увидели всех самых значительных обитателей поместья, выстроившихся в ряд, чтобы проводить их в дорогу и тепло попрощаться.

Были тут и князь Мадлик, и Берта фон Шеренг, и кормилица маленького Виктора, вместе с ним на руках, были лакеи, домашняя прислуга, некоторые полевые работники, не из числа крепостных, тут же стояли и господин Жозэ с Сережкой.

Этикет требовал сначала проститься с отцом и мачехой. Князь Мадлик подошел к дочерям и поцеловал каждую в обе щеки. Затем пожелал им счастливого пути и наказал делать успехи в учебе.

После мужа к девочкам подошла Берта. Она медовым голоском произнесла лучшие пожелания и несколько плаксиво сказала, как будет ей не хватать обеих своих любимых девочек.

А двойняшки мысленно сморщились от такого лицемерия. Они едва выдержали холодное и показное прикосновение губ мачехи к своим щечкам. «И все это перед отцом», – с ненавистью подумали Жанна и Нинетта. Затем к ним преподнесли маленького Виктора, чтобы девочки могли проститься со своим братом.

Ни Жанне, ни Нинетте не доставило ни малейшего удовольствия еще раз взглянуть на него и впервые поцеловать. Брата они не любили. Действительно, хоть это и был всего лишь невинный маленький ребенок, однако сестры чувствовали к нему сильную неприязнь, как к своей мачехе и отцу. Кроме того, их, в общем-то, и не подпускали к брату. Каждый раз, когда девочки решались зайти в детскую, где малыш всегда находился со своей кормилицей, как та сразу же становилась в дверях и, загораживая собой весь проход, говорила, чтобы сестры не беспокоили мальчика. Он, мол, спит, и беспокоить его вредно. Или же ссылалась на то, что ребенок нервный и любые посторонние лица повлекут за собой еще большие осложнения.

Жанне и Нинетте не оставалось в таких случаях ничего иного, кроме как вернуться к себе.

Так, со временем, у них исчезла всякая привязанность к этому маленькому существу.

Пожалуй, стоит ближе познакомить читателя с нравом этого малютки, который всегда либо спит, либо нервничает.

Виктор действительно, несколько отличался от обычных детей и, отнюдь не в лучшую сторону. Мальчик, десяти месяцев от роду, зачастую проявлял сильную и беспричинную нервозность. Любая деталь, самая незначительная, такая, например, как звук упавшего предмета или же воркование голубей, слишком яркие цвета, громкие голоса, мгновенно раздражали ребенка, и тогда он делался почти неуправляемым. Он со всей силой начинал размахивать ручками и ножками, дико кричать и от собственного же крика, злиться все больше.

Когда к нему подходила кормилица, чтобы утешить его и успокоить, он принимался колотить ее и кусать, дергаться у нее в объятиях, пока, наконец, совсем обессиленный, не засыпал с красным от гнева и слез лицом. После этого у него обнаруживалось повышение температуры и легкий сухой кашель. От долгого и сильного крика начинало першить в горле. И снова повод для бесконечного плача.

Все повторялось, как по расписанию. Сначала раздражение от какой-нибудь ничтожной причины, а затем уже скандал из-за температуры и болящего горла.

Берта была крайне заинтересована в том, чтобы мальчик жил, ведь пока она не является единственной наследницей всего состояния Мадлик, сын – это укрепление ее власти во всем поместье и над мужем. Поэтому она постоянно вызывала к малютке разных врачей из города, они осматривали Виктора, прописывали ему многочисленные лекарства. Но любые лекарства помогали лишь отчасти. Малютка, не смотря ни на что, продолжал кричать и днем и ночью, вконец изматывая свою кормилицу и нянек, и только после этого засыпал нервным и чутким сном. В общем-то, сама Берта догадывалась, почему у ее сына врожденное психическое расстройство. Она приписывала это чрезвычайно частым желаниям мужа выпить рюмку-другую крепкого алкоголя. Да, удивляться тут было нечему. У пьющего отца, какой только сын не родится.

Но Берта, однако, и не думала убиваться по этому поводу. Все, что ей надо было, это с его помощью укрепить в поместье свою власть, а когда все перейдет исключительно в ее руки, бросить больного сына на произвол судьбы. Больной мальчик или здоровый, для нее значения не имело. Она знала то, что он не умрет, как сообщили врачи, и этого ей было достаточно.

Когда же подошла очередь Жозэ и Сержа прощаться с девочками, внимание Нинетты целиком сосредоточилось на мальчике.

– Ну, вот и некому будет вставлять мне пальца в бока, – сказал он, подмигивая своей подружке.

– Это точно. Но, а ты еще будешь тут, когда я вернусь? – Нинетта спросила без особой надежды в голосе и во взгляде.

– Не знаю. Отныне моя судьба неразрывно связана с судьбой господина Жозэ, поэтому, если он сочтет нужным покинуть это поместье, то и я его покину вместе с ним. Господин Жозэ мне стал, как родной отец, я уже говорил тебе это.

– Да, а мы с тобой так и не сбегали в город на ярмарку, – вздохнула девочка.

Пока сестра прощалась со своим дружком, Жанна глядела в глаза господина Жозэ.

– Ну, вот и все, месье, – произнесла она глухим голосом.

– Не расстраивайся, малышка. Я почти уверен, что мы с тобой еще увидимся. Мир тесен, крошка, мы обязательно встретимся, – глаза его выражали что-то похожее на уверенность.

Жанне очень хотелось поверить его словам. Но в глубине сознания она понимала, что только случай может разлучить их или соединить, но ведь господин Жозэ не настолько могущественный, чтобы руководить случаем, подчинять себе обстоятельства.

Не зная, что еще можно сказать на прощание, Жанна обняла господина Жозэ и поцеловала его в щеку.

– Я вас очень, очень люблю! – прошептала она ему на ухо.

А Жозэ поразился, с какой горячностью произнесла маленькая девочка эти слова.

Уже сев в карету, Жанна наполовину высунулась из окошка и снова взглянула на господина Жозэ, который стоял и смотрел ей вслед. Глаза их встретились. В глазах Жанны Жозэ прочитал неимоверное обожание и боль от разлуки с ним. А в глазах Жозэ Жанна разглядела огромную благодарность и сожаление о том, что они расстаются. Да, Жозэ тоже привязался к девочке. Он тоже начал ее обожать.

Карета тронулась. Жанна все еще продолжала буравить господина Жозэ любящим взглядом. Она смотрела на него так, будто желает запомнить каждую черточку его лица, чтобы потом всю жизнь, если им не суждено будет встретиться снова, вызывать его облик в своей памяти. Ей было невыносимо в эти минуты. Девочка думала, что это самый несчастный день в ее жизни.

И у Жозэ тоже сжималось сердце.

Наконец, какая-то сила заставила Жанну сесть на место. Это была крючковатая рука Альфреда, который, дернув ее за платье, рывком заставил сесть.

– Ведите себя прилично, барышня, – буркнул он.

Жанна чуть покраснела и уже более не высовывалась из окошка.

Альфред сидел напротив обеих девочек и пристально смотрел на них. Вскоре сестер это разозлило, но, что они могли поделать, если сам князь Мадлик наказал дворецкому не спускать глаз с его дочерей?

Так, ехали они час, два и больше, поместье осталось далеко позади и вместе с ним господин Жозэ и Сережка.

Жанна сидела молча, глядя перед собой в одну точку, словно убитая. Нинетта же, была в своем обычном расположении духа. Она жалела сестру, но не могла отказаться от любимого занятия – подурачиться.

Пользуясь тем, что Альфред сидел напротив, она корчила всякие гримасы и выводила дворецкого из себя. Он терпел, так как не имел права дать оплеуху дочери своего хозяина.

Когда же утомленный долгой тряской, дворецкий засыпал, Нинетта дергала его за длинный нос и кричала:

– Альфред, мы увязли в болоте!

Или:

– Альфред, впереди группа подозрительных людей!

Тогда дворецкий вскакивал, как от укола. Он наполовину высовывался в окошко и, наконец, убедившись, что тревога ложная, садился на место с таким видом, что Нинетта непременно бы испугалась, не знай она точно, что Альфред не имеет права ее отшлепать. А так, почему бы, не доконать противного старикашку, который уже не один год пренебрежительно относился к ней и к ее сестре? Наоборот, Нинетту не только не мучили угрызения совести, она даже считала своей обязанностью довести Альфреда хотя бы до нервного срыва.

А в поместье князя Мадлика, вечером того же дня, Берта фон Шеренг зашла в кабинет мужа и села в кресло напротив его стола.

– Александр, мне надо о чем-то спросить вас.

Князь немедленно оторвался от своего дела; он чистил любимый пистолет.

– Да, моя прелесть. Спрашивайте. Я отвечу на любой вопрос, который вас интересует, – он протянул руку и взял кисть руки жены, такую белую, с длинными изящными пальцами, отполированными до блеска маленькими ногтями, и поцеловал ее.

– Помните, вы говорили мне на днях, что заключили особый договор с князем Малиновским относительно его сына и одной из ваших дочерей?

– О, конечно помню. Как можно забыть? На этом договоре я основываю многие свои надежды.

– А что, если к дочерям вашим посватаются другие князья или графы?

– Ну, что ж… тогда посмотрим, но меня интересуют угодья Малиновских. Неплохо было бы объединиться, потом… вы ведь знаете. Получится, что это поместье достанется мне почти даром. А когда дочь овдовеет… то пусть выходит замуж вторично.

– Но, кроме князя Малиновского, у нас есть и другие соседи, в особенности, граф Орленков, тот, что тоже граничит с вами своими угодьями.

– Ну, так что же?

– А то, дорогой супруг, что у вас имеется и еще одна дочь. Тогда вы сможете объединить сразу три поместья, – глаза Берты жадно заблестели, и этим блеском она заразила и князя.

– Милочка, вы говорите о графе Орленкове! Да, как я раньше об этом не подумал?! Какой блестящий у вас ум! Я вами просто восхищаюсь! Граф Орленков! Ну, конечно же!

– И, хоть он и живет один, но он ваш ровесник, – Берта лукаво сощурила глазки.

– А, пустяки! – отмахнулся князь. – С каких пор для мужчины важен возраст? – и усмехнулся.

– Пожалуй, вам стоит сойтись с ним поближе.

– Да, вы опять правы. Я сегодня же приглашу его в гости.

Князь Мадлик сделал, как сказал. В тот же вечер, несколько часов спустя, в его дом вошел неприметной наружности мужчина, долговязый и худой, как Дон Кихот, тоже с бородкой и полулысой головой. С тех пор князь Мадлик и граф Орленков начали все более сближаться.

Князь Мадлик часто устраивал у себя приемы и вечеринки, постоянно проводя время с обоими соседями. Он ни словом, однако, не обмолвился графу Орленкову о своем намерении сделать его собственным зятем. Ничего не знал об этом и князь Малиновский.

Как-то днем, когда Берта и князь сидели в гостиной и разговаривали, обсуждая возможные выгоды от браков Жанны и Нинетты, в гостиную вдруг вбежала встревоженная кормилица Виктора и, заломив руки, воскликнула:

– Пожалуйста, госпожа, вызовите скорее доктора! Я не могу справиться с мальчиком, не могу его угомонить. Никогда еще у него не было такого сильного припадка! Ни одно лекарство не помогает! Умоляю вас, сию же секунду пошлите за врачом! Скорее доктора!

Князь не на шутку встревожился. Берта же спокойно кликнула лакея и велела ему скакать за доктором. Потом вместе с кормилицей и испуганным князем, поднялась наверх в комнату своего сына.

Маленький Виктор являл собой ужасное зрелище: он был красным, словно свекла, от напряжения и слез, он кричал так сильно и громко, что казалось, могли вылететь стекла. Его невыносимый крик так резал слух, что князь и княгиня, с непривычки, зажали уши.

Мальчик извивался, дергался, будто его мучили конвульсии или его кололи огромными иглами.

– Ну, вот, господа, вы видите?! – воскликнула плачущая кормилица. – Ему просто необходим постоянный доктор!

Берта подошла к кровати сына.

– Успокойся, Марина, доктор сейчас будет.

Пока ожидали прибытия доктора, супруги Мадлик вышли на маленький балкончик в той же, детской комнате.

Князь облокотился на перила и уронил голову на руки.

– Господи, ну пощади же моего сына, моего единственного сына!

А Берта, наоборот, была совершенно спокойна. Она устремила взгляд своих черных, как ночь глаз, прямо в лазурную голубизну неба и вдохнула полной грудью свежий северный ветерок.

Ненавистных падчериц больше нет в поместье. Она была счастлива.

ЧАСТЬ 2

ГЛАВА 1

А теперь, с позволения нашего читателя, мы оставим на неопределенное время поместье Мадлик со всеми его обитателями и сосредоточимся на Жанне и Нинетте, двух очаровательных сестричках, которые в сопровождении старого и противного дворецкого Альфреда отправились в далекий Париж.

Они добирались туда несколько суток. Карета ехала только днем, потому что ночью это было опасно, и на ночь Альфред провожал своих подопечных в гостиничный номер, а сам устраивался в соседнем вместе с кучером. Наутро, едва начинало светать, девочек безжалостно будили, и снова им приходилось трястись в карете весь божий день.

Однако, это путешествие имело и полезную сторону. Наряду со всей этой тряской и утомительным, даже раздражительным сидением напротив дворецкого, девочки получили возможность расширить свой кругозор. Они смотрели в окошки и были очарованы многим, что попадалось им по пути.

Никогда еще Жанна и Нинетта не покидали своего поместья дольше, чем на три часа и никогда не путешествовали дальше соседних угодий. Что же они должны были испытывать теперь, когда отъехали от дома бог знает, как далеко, когда по пути им встречались всякие необычные пейзажи, они видели то, что еще никогда не видели или же видели только на картинках?

Озера, реки, горные местности, густые леса; все было им в новинку. Они сравнивали увиденное с тем, что видели когда-то в книжках или слышали от доброй и всезнающей мадам Биссет.

Девочки были так взбудоражены этим долгим и далеким путешествием, что только смотрели в окно, расширенными от удивления и восхищения глазами.

Даже Жанна перестала так сильно переживать от разлуки с господином Жозэ и тоже охала и ахала, проезжая мимо очаровательных мест, коих по пути от Москвы до Парижа встречалось немало.

И если Нинетта, взбалмошная и приставучая, все время донимала дворецкого своими выходками, то Жанна, более любознательная и романтичная, осыпала Альфреда всякими вопросами относительно увиденного.

– Сколько же мы, оказывается, не знали! – воскликнула Жанна, когда они в очередной раз остановились в гостинице на ночь.

– Да, я и понятия не имела, что за пределами нашего поместья существует столько всего красивого! – согласилась Нинетта.

– А ведь папа мог бы брать нас с собой, когда уезжал далеко от дома.

– Мог бы, но не брал, – Нинетта нахмурила брови. – Но мадам Биссет нам все так понятно и подробно разъясняла, что я сразу узнала и те растения, что она описывала и горы и озера и реки и все остальное тоже. Все-таки я бесконечно счастлива, что уехала из поместья. Целых шесть лет не видеть ни отца, ни эту гадюку!

Наконец, переполненные самыми разными впечатлениями и ощущениями, сестры прибыли на место назначения.

Было уже около полудня, когда карета князя Мадлика остановилась недалеко от ворот пансиона.

– Сидите здесь, – сказал дворецкий и, выйдя из кареты, направился в пансион, прихватив с собой не очень толстую сумку.

Девочки высунулись из окошка и во все глаза уставились на то здание, где им предстояло прожить шесть лет.

Никогда они еще не видели такой громады, словно гигантская скала, возвышающаяся над водой.

Пансион представлял собою ни что иное, как старинный огромный замок в пригороде Парижа. Со всех сторон он был окружен рвом с мутной водой, и только большой подъемный мост служил ему сообщением с окружающим миром. С другой стороны ров был окружен высоким железным забором с причудливым рисунком, а возле самого подъемного моста возвышались ворота, вблизи которых и остановилась карета с девочками. Таким образом, никто из пансионерок не мог самовольно покинуть территории этого замка, а также никто из посторонних не мог попасть ни на мост, ни тем более в само здание.

Пансион был защищен со всех сторон, являя собой настоящую неприступную цитадель.

Возле ворот, что пропускали на мост, стояли два привратника и проверяли документы у каждого, кто изъявлял желание войти внутрь пансиона. Они то и занимались подъемом и опусканием моста.

Строение, приблизительно трехсот-четырехсотлетней давности, теперь было усовершенствованно благодаря некоторым современным изобретениям, позволяющим чувствовать себя более комфортно.

Сам же замок не отличался особенной архитектурой. Он имел несколько башен с обычными конусообразными крышами, зубчатые верхушки стен, словно у шахматной ладьи.

Вскоре дворецкий вернулся обратно, сел в карету возле девочек и велел кучеру въезжать.

Когда колеса кареты загромыхали по железным балкам подъемного моста, девочки впервые начали волноваться. Какая же жизнь ожидает их в этом огромном замке, таком одиноком и неприступном?

Но вот, путь был окончен. Карета остановилась, дверцы распахнулись, и Альфред помог девочкам сойти.

Жанна и Нинетта огляделись по сторонам и увидели большой внутренний двор, образованный четырьмя белыми кирпичными площадками, отделенными друг от друга орнаментами цветов на клумбах, за которыми тут, очевидно, заботливо ухаживали.

Сквозь блещущие чистотой стекла было видно, что узкие и высокие окна замка, с распахнутыми настежь ставнями, сплошь заполнены головами любопытных пансионерок, которые примостились на подоконниках, чтобы посмотреть, кто еще приехал в эту, отгороженную от всего мира, обитель знаний, провести тут несколько лет занудной учебы.

В порыве сильного волнения перед этой незнакомой им средой, Жанна и Нинетта схватились за руки и прижались друг к другу.

Сию же секунду они увидели, что к ним приближается женщина с улыбкой на губах, одетая очень богато, но не роскошно. Всем своим видом она производила впечатление весьма значительной и важной особы.

Подойдя к девочкам, которые от волнения забыли даже сделать реверанс, она посмотрела на них и ласково потрепала по головкам.

– Новые ученицы? Отлично. Ах, я еще не видела близняшек с разным цветом волос!

Затем подошла к Альфреду.

– Документы, письмо? – она протянула руку. – Да, деньги уже уплачены. Что ж, добро пожаловать в пансион баронессы де Брюйер! – она дала девочкам руку и повела их внутрь замка по широкой мраморной лестнице, ведущей на верхний этаж.

Остановились они возле двери в какую-то комнату. Женщина открыла ее и, войдя вперед, пригласила девочек следовать за собой.

Жанна и Нинетта оказались в огромном светлом и прекрасно убранном помещении с множеством застланных кроватей, находящихся друг от друга на расстоянии вытянутой руки. Возле каждой из этих кроватей стояла маленькая тумбочка с выдвижными ящичками, запирающимися на ключик. А сверху стояла вазочка с цветами на кружевной салфеточке.

– Это спальня, – пояснила женщина. – Каждая пансионерка имеет кровать и тумбочку, а кроме этого шкафчик для своей одежды, но это уже в другом помещении. Сейчас я вам его покажу. А пока вы можете положить свои ридикюли в тумбочку и ни о чем не беспокоиться. Здесь у каждого свой ключик, подходящий только к его тумбочке. Поэтому вы можете быть совершенно спокойны за свои вещи. У нас приличный пансион и за несколько лет его существования тут еще не наблюдалось ни одного случая пропажи даже чего-то из мелочей, – сказав это, женщина провела девочек к двум кроватям, застланным красивыми голубыми покрывалами.

– Вот, это ваши места. Можете пока расположиться. Я не тороплюсь и подожду вас.

Девочки сделали, как им сказали. Они заперли свои маленькие ридикюли в ящики тумбочек, и женщина повела их в следующее помещение.

Это была такая же просторная и светлая комната, вдоль стен которой располагались шкафчики с номерами. Количество их соответствовало количеству кроватей и тумбочек в спальном помещении.

Возле шкафчиков стояли скамейки, длинные, по нескольку метров, тут же на стенах висели и зеркала, позволяющие видеть свое отражение в полный рост.

– Ваши номера 26 и 27, мои куколки, – ласково произнесла женщина.

Всего же в комнате было тридцать шкафчиков. Это считалось полным набором группы. Тридцать пансионерок должны были начать тут свое шестилетнее обучение.

– Вы будете в классе мадам де Бофор. Она станет полностью отвечать за вас. Теперь она ваша учительница, ваша няня и ваша мама. Это очень приятная и добрая женщина, вы можете не опасаться, что вас тут кто-то обидит. Все учителя у нас хорошие, а все воспитанницы послушные. Весь наш пансион живет сплошной дружной семьей, где один за всех и все за одного. Я уверенна, вы почувствуете себя здесь, как дома. Добро пожаловать в нашу большую семью! – и женщина снова потрепала девочек по шелковистым разноцветным волосам.

– Большое спасибо, госпожа баронесса, – девочки сделали реверанс.

– О, нет! – рассмеялась женщина. – Я вовсе не баронесса! Простите меня, мои крошки, я совсем забыла вам представиться. Меня зовут мадам Моран, я всего лишь директриса этого пансиона. Извините еще раз, что ввела вас в невольное заблуждение. Баронесса де Брюйер, та, о которой я упомянула, основательница этого пансиона, но не директриса. Это великодушная пожилая дама лет под семьдесят, которая несколько лет тому назад отдала один из своих замков под пансион для девочек из благородных семей. Руководить она назначила меня, но сама не принимает участия в управлении пансионом. Однако ежегодно ей отчисляется определенная сумма денег, поэтому основание нашего пансиона не просто благородный поступок, но еще и выгодное вложение средств. Впрочем, госпожа баронесса часто нас навещает, в основном по праздникам и выходным дням. Она проводит с девочками много времени и рассказывает им всякие интересные истории. Вам понравится эта женщина. Скоро начнутся занятия в группе мадам де Бофор, в вашей группе, это новый набор девочек примерно вашего возраста. Тогда госпожа баронесса обязательно приедет с вами познакомиться.

Выслушав директрису, Жанна и Нинетта только тогда обнаружили, что какая-то девушка в белом переднике и чепце, укладывает в шкафчики с номерами 26 и 27 все вещи из сундуков.

– А, познакомьтесь с Луизой, – сказала директриса, жестом подозвав к себе девушку. – Это наша помощница и горничная. Она заботится о вещах пансионерок, словом, делает то, что необходимо. Всю вашу группу обслуживает она.

Девушка сделала реверанс и продолжила прерванную работу.

– Мадам Моран, а остальные три ящичка после наших, они еще не заняты? – полюбопытствовала Нинетта.

– Нет еще. Но вскоре эти девочки приедут. Тогда группа будет в полном составе и можно будет начать занятия.

Читателю, конечно же, известно, что в девятнадцатом веке французским языком владели все аристократы в России, поэтому не удивительно, что Жанна и Нинетта, с детства обучаемые этому языку своей гувернанткой, мадам Биссет, знали его превосходно, благодаря чему и могли общаться свободно с мадам Моран и остальными персонами.

Обучение так же велось на французском, а девочки-пансионерки, так как они являлись представительницами самых разных стран, выбрали, да им и не оставалось ничего иного, этот язык средством общения между собой.

Когда сестры Мадлик вернулись в спальное помещение, только десять минут назад совершенно пустое, то увидели всех девочек, а было их, ровно двадцать пять, расположившихся каждая на своем месте. Все они были еще почти незнакомы друг с другом, а потому пока держались поодиночке.

Появление двух новых девочек никого не удивило, никто не подбежал к ним, чтобы познакомиться, все продолжали делать то, что делали; кто-то расчесывал волосы, кто-то читал книжку, кто-то занимался рукоделием, а кто-то расстилал постель, желая отдохнуть.

И все же, некоторые повернули головы в сторону Жанны и Нинетты, так как разные волосы двойняшек, при полной идентичности их лиц, вызывали невольный интерес. Поистине, такое явление встречается нечасто.

Впрочем, интерес быстро улетучился. Ну, разные волосы у одинаковых девочек, ну и что же? Любопытные опять принялись за свои дела.

Жанна и Нинетта прилегли на свои постели. Им стало скучно. Некоторое время они так и лежали, глядя в потолок, но потом Нинетта не выдержала такой тоски и предложила Жанне погулять по замку.

Выйдя из спального помещения, девочки сразу же увидели ту самую широкую мраморную лестницу, по которой директриса привела их на второй этаж.

Решив оставить нижний этаж «на десерт», девочки сначала отправились гулять по второму.

Второй этаж состоял из длинного коридора и разных комнат, расположенных по одну его сторону. На другой стороне были окна, выходящие на внутренний двор.

Блестящий красноватый пол коридора был таким скользким, что приходилось ступать осторожно, чтобы не поскользнуться и не упасть. Возле каждой двери висели разные картины, композиции из сухих цветов или росли в горшках огромные живые растения, скрашивающие немного пугающую внушительность громадного замка-пансиона. Все; двери, окна, листья цветов – все было безупречно чисто. Нельзя было бы найти ни единой пылинки, даже при тщательном поиске. В коридоре стояла полная тишина и легкая прохлада.

Девочки стали поочередно открывать одну дверь за другой, но тут же закрывали их, убеждаясь, что все комнаты второго этажа, это либо спальни, либо раздевалки, точно такие же, как и те, что им показала мадам Моран.

– Ничего интересного. Пошли вниз, – сказала Жанна, и они стали спускаться на первый этаж по той самой лестнице, по которой взошли на второй.

Эту лестницу устилала ковровая дорожка темно-желтого цвета, а внизу с обеих сторон от перил, стояли две огромные вазы, похожие на те, что существовали еще в средние века.

Сразу обнаружив множество дверей, девочки решили обследовать каждую из них по-очереди и шагнули влево, к той двери, за которой доносилось бряцанье посуды и переклички разных голосов.

Отворив эту дверь, двойняшки просунули в щель свои головы. Перед ними предстала широкая и светлая зала, намного больше спального помещения. Она была уставлена столами и стульями, разными скамейками, так что девочки сразу поняли, что попали в столовую.

Несколько женщин в белых передниках и чепцах суетились вокруг, расставляя приборы и носясь с приготовленными блюдами. В самом центре зала стояла толстая пожилая женщина и считала, сколько приборов на том или ином столе. Затем, по мере надобности, она останавливала других женщин и говорила им, что и как надо сделать. Они молча кивали и спешили выполнить ее распоряжение.

Работа в столовой кипела вовсю. Жанна и Нинетта закрыли эту дверь и направились к другой, на вид точно такой же.

Это была, по-видимому, парадная зала, еще более обширная, чем первая. Ставни на окнах были открыты, но внутри стояла темнота из-за опущенных штор.

Девочки, неслышной походкой, производя не больше шума, чем тени, вошли внутрь, не забыв притворить за собой дверь.

Пол этой залы был таким же скользким и блестящим, как и в коридоре второго этажа. Только тут он был не просто красноватым, а расписанным весьма причудливым орнаментом в виде ромбиков, треугольников, квадратиков и линий.

Насколько позволял тот скудный свет, что проникал сквозь опущенные шторы, девочки разглядели белоснежные стены с вделанными во многих местах золотистыми и серебристыми канделябрами и подсвечниками, с изысканными икебанами и картинами. Кое-где на маленьких столиках возвышались керамические или мраморные фигурки всяких богов, фей, сказочных героев и просто животных или же людей.

В самом конце залы располагался небольшой пьедестал или сцена, видимо, для оркестра или любительских спектаклей. Сверху сцены виднелся поднятый и намотанный на большой валик, занавес.

Пожалуй, это было все, что удалось девочкам разглядеть в таком мраке, поэтому они вышли из этой залы и направились к следующей двери.

Следующее помещение оказалось библиотекой. Девочки вошли и туда. На книжных шкафах красовались бюсты поэтов, историков и философов. Казалось, их мраморные глаза провожают взглядом двух почти одинаковых существ, которые осмелились нарушить мертвую тишину и одиночество помещения. Заглавия и цифры на корешках многочисленных книг переливались золотом и серебром при свете дня.

Отметив про себя, что тут есть множество книг с интересными названиями, девочки решили вскоре заглянуть сюда еще раз.

Далее здание поворачивало под прямым углом, и вдоль бокового фасада со стороны внутреннего двора тянулась длинная галерея, где в хронологическом порядке были развешаны на стенах портреты многих деятелей литературы и искусства, начиная от глубокого средневековья и заканчивая современниками. На противоположной стороне им соответствовал ряд окон, так же, как и все остальное, сверкающих безупречной чистотой.

По этой галереи можно было обойти вокруг весь пансион, что и сделали девочки, а, обойдя, вернулись на то же место, с которого начали свое путешествие.

– По-моему, это еще далеко не все, – сказала Жанна. – В таких старых замках должны быть внушительные подвалы и потайные ходы со всякими лабиринтами.

– Давай, поищем другие двери, – посоветовала Нинетта.

Они действительно обнаружили под главной лестницей несколько маленьких дверей, но все они были наглухо заперты.

– Ну, тогда, идем на самый верх, – предложила Жанна.

По главной лестнице они взошли на второй этаж, оттуда по боковой лестнице поднялись еще выше, но тут уперлись в крышу люка, что вел, должно быть на самую верхушку башни.

Они стали толкать крышку совместными усилиями, но так и не добились желаемых результатов.

– Заперта! – недовольно воскликнула Жанна. – Ладно, слезаем.

Но только они поставили ноги на ступеньку ниже, как над головой послышался звук отпираемой задвижки. Девочки посмотрели вверх и тут же увидели лицо другой девочки. Она настежь открыла крышку и сказала, что они могут зайти, если хотят.

Жанна и Нинетта поднялись. Девочка снова захлопнула крышку люка и заперла ее на задвижку.

– Почему ты закрываешься? – недоуменно спросили сестры.

– Чтобы никто не зашел неожиданно. Я терпеть этого не могу. Представьте; вы сидите, читаете книжку или мечтаете о чем-то, забыв обо всем и обо всех, и вдруг слышите голос над собой: «Что ты читаешь?» или «О чем ты задумалась?» Создается омерзительное чувство, что, спокойствие твоего личного мирка нарушено, кто-то ворвался в него и наследил там. Противно! Другое дело просто впустить кого-то, если ему угодно тоже посидеть на крыше, занявшись своим делом.

Нинетта, глядя на эту девочку, недоуменно сморщила лоб, а Жанна, полностью разделяя ее мнение, приблизилась к ней с целью завязать знакомство.

– Как тебя зовут? – спросила она.

– Аньес, – ответила девочка.

– Так ты француженка?

– Да, я из Ангулема.

– А кто твои родители?

– Богатые купцы. Мой отец, хоть и не имеет ни графского, ни баронского титула, но он очень богат, потому смог позаботиться о моем образовании. Он почему-то вбил себе в голову, что в этом пансионе я узнаю гораздо больше полезных вещей, чем, имея частных учителей. Я с ним не согласна.

– Значит, тебе тут не нравится? Тут скучно, да? – забеспокоилась Нинетта, которая терпеть не могла скучать.

– Бесконечно скучно. По крайней мере, для меня.

– А давно ты здесь?

– Уже два года. Еще целых четыре осталось, – Аньес вздохнула.

– Тебе двенадцать?

– Да. А вы, стало быть, новички? Десятилетки?

– Точно.

– О, вам тут шесть лет трубить! Знала бы я, что это за тоскливое заведение, ни за что бы не согласилась сюда приехать. Я бы брыкалась и лягалась, как кобылка, лишь бы меня сюда не отправили.

– Так в чем дело, объясни нам? – Нинетта вся обратилась в слух.

– Ладно. Садитесь вот сюда, – Аньес указала им на меленькие скамеечки, что стояли вдоль стены.

Девочки сели и приготовились слушать Аньес.

– Главным образом, вся тоска заключается в том, что тут никогда не бывает мальчишек. Только одни девчонки сплошь и рядом. Разве так интересно?

– Что, совсем не бывает мальчишек? – недовольно протянула Нинетта, которая еще дома, в поместье, воображала, что станет появляться перед представителями иного пола в розовых кружевных платьицах, с огромными бантами на голове.

– Ну, по крайней мере, за те два года, что я здесь нахожусь, тут действительно не появлялось ни одно существо мужского пола, за исключением старого и толстого кюре, который посещает этот пансион каждое последнее воскресенье месяца и ждет от всех пансионерок, что они станут слушать его занудные проповеди.

Лицо Нинетты омрачилось. Жанна же осталась совершенно невозмутимой и продолжала осыпать вопросами новую знакомую.

– А что еще тут происходит? Какие тут порядки? Какой распорядок дня? Учителя, остальное?

– Всякий день тут похож на предыдущий, – с кислой миной на лице произнесла Аньес. – Распорядок дня таков: утром вас поднимают в восемь часов. Одевание, умывание, завтрак, а в девять начало занятий. Сначала идут арифметика, латынь, правописание, ботаника, химия, ну и так далее. Между ними второй завтрак. Затем обед. Это часа в два по полудни. После обеда отдых два часа и в четыре снова занятия, только уже полегче: вязание, шитье, музыка. В семь часов вас отпускают на ужин. Затем, если еще светло и не идет дождь, директриса разрешает прогулки по лесу. Это по другую сторону рва. Кстати, летом занятий нет. Некоторые девочки могут ездить домой, но только в том случае, если родные пришлют за ними экипаж и письмо.

– А если по вечерам идет дождь?

– Тогда все гуляют по галереям, коридорам и залам, выходят в плащах на крышу, вот сюда или же бегают по внутреннему двору. В дождь нас не пускают за пределы пансиона, потому что боятся, что мы принесем из леса столько грязи, что отмыть ее будет нелегко.

Тут также существуют и зимние каникулы и весенние. Тогда пансионеркам ничего не приходится делать. Они только развлекаются. По праздникам сюда приезжает баронесса де Брюйер. Она проводит тут время с девочками и иногда дарит подарки. Но вообще, сами родители присылают сюда подарки своим дочерям и письма тоже.

– А что, кроме как в лес, больше нас никуда не пустят?

– Пустят. Иногда целыми группами ходят в театр или в собор, посмотреть кое-что в городе. Но это все и случаются такие мероприятия не так часто. В общем-то, это закрытый пансион. Ах, да! – спохватилась вдруг Аньес, – бывали случаи, не за эти два года, что я здесь, а раньше, я слышала это от старших, что некоторых пансионерок, уже девушек лет пятнадцати-шестнадцати, у которых находили очень чистый и прекрасный голос, приглашали петь что-нибудь в знатные салоны, на балах. Но это надо иметь уж очень обворожительный голос. За те несколько лет, что существует этот пансион, таких девочек, было только две. В позапрошлом году и еще четыре года назад. Те же, кто обладает если не чудным голосом, то хотя бы приятным и мелодичным, тех иногда приглашает кюре к себе в собор, чтобы они пели в церковном хоре. За это им платят деньги. У нас многие девочки поют у кюре, а потом, возвращаясь из города, приносят нам всем коробки с конфетами. Но, скажу я вам, это такое заунывное пение, что лично я и за деньги не согласилась бы.

– А тебе предлагали?

– Нет. У меня нет музыкального дара. Я лишена слуха, да и голос у меня обыкновенный.

– Ну, ладно. А что насчет учителей?

– О, учителя тут хорошие. Не строгие, с ними можно повеселиться, они понятно объясняют… особенно мадам де Бофор.

– О, она будет вести наше группу! – воскликнули сестры Мадлик.

– Тогда вам повезло. Она лучшая из учителей.

Поговорив с Аньес еще немного, Жанна и Нинетта, выяснив все, что их интересовало, вернулись в спальню и разлеглись на своих кроватях.

Все девочки занимались тем же, чем и тогда, когда двойняшки отправились обследовать замок. Только теперь уже некоторые пансионерки собрались по двое, по трое, желая поближе познакомиться.

К Жанне и Нинетте подсела девочка, тоже лет десяти с ярко рыжими, словно пламя, волосами и веснушчатым лицом. Она поинтересовалась, где они так долго отсутствовали и сестры принялись рассказывать о том, что они видели и о том, что рассказала им Аньес.

По мере того, как они рассказывали, вокруг них собиралось все больше девочек. Они садились на края кроватей обеих сестер и принимались внимательно их слушать, время от времени задавая вопросы.

ГЛАВА 2

Как раз в тот момент, когда девочки закончили рассказывать, дверь спальни отворилась и вошла Луиза, та самая девушка, которая должна была выполнять работу горничной-няньки в группе мадам де Бофор.

Луиза обратилась к девочкам, предлагая им совершить небольшую экскурсию по пансиону. Все охотно согласились, так как им не терпелось воочию увидеть то, о чем они только что услышали от Жанны и Нинетты.

– Луиза, мы уже все видели. Можно нам остаться здесь?

– Конечно, раз так. Но минут через двадцать спускайтесь в столовую. Подадут обед. Не опаздывайте.

И Луиза увела всех девочек за собой. Жанна и Нинетта остались в спальне одни.

– Смотри-ка, некоторые украсили картинками стену у своей кровати, – заметила Жанна.

Нинетта молчала, глядя в одну точку задумчивым взглядом.

Жанна потрясла ее за плечо.

– Что с тобой? О чем ты думаешь?

– О том, что мы, вероятнее всего, не дождемся от нашего батюшки ни писем, ни тем более подарков на праздники, – пробурчала Нинетта.

Жанна тоже об этом думала, но не говорила вслух, не желая расстраивать сестру и себя еще больше.

– Ну, не получим и черт с ними! Не терзайся, Ни-ни, – сердито произнесла Жанна.

– Да! А что мы скажем остальным, которым все пришлют? Что родителям нет до нас дела? Стыдно.

– Возможно, не мы одни такие будем.

– Девочки станут похваляться, кому что прислали, а мы что же? – у Нинетты на глаза набежали слезинки.

– Подожди еще, до ближайших праздников далеко.

– Далеко?! Всего месяца четыре, а там Рождество, самый главный и самый роскошный праздник.

Однако спорить и расстраиваться было бесполезно. Девочки решили успокоиться, а через двадцать минут, как и сказала им Луиза, они спустились в столовую.

Там, за множеством столов, уже расположились девочки самых разных возрастов; от десяти лет и до шестнадцати. Все они были одеты в разную одежду, кому какая шла, потому что не только в каникулы, но и в учебное время, здесь не существовало обязательной формы для всех, а каждая носила именно то, что ей шло, а не то, что требовали бессмысленные формальности или чья-то прихоть.

Все девочки здесь были почти одинаково богаты, каждая могла позволить себе красивое платье, поэтому зависти к одежде здесь не существовало. Разрешалось также делать прически на свой вкус, надевать не слишком броские украшения, чтобы не быть похожими на серых мышек и не поступать в ущерб своей миловидности.

Сестры Мадлик глядели не столько на своих нарядных сверстниц, сколько на тех пансионерок, что были постарше. Девочки с восхищением и даже некоторой завистью обозревали этих расцветших барышень, взрослых девушек, почти женщин в их шестнадцать лет и невольно думали, что те могли быть невестами. Нинетте почему-то захотелось стать такой же сию минуту, стать такой же взрослой и красивой, стать чьей-нибудь невестой. Она закусила губы, досадуя на свой ненавистный, по ее мнению, возраст.

Жанна же, как всегда, была спокойна. Она утешала и успокаивала сестру, говоря, что она еще успеет стать взрослой, а пока надо наслаждаться детством, ведь детям прощается больше, нежели взрослым.

Завидев в глубине столовой Луизу, которая сделала им знак рукой, девочки стали пробираться к своей группе и сели на два свободных места.

– Это наши постоянные места?

– Да, девочки. Тут у каждого есть постоянное место.

Женщины в белых передниках и чепцах уже разносили по столам кастрюли с бульоном, наливая в каждую тарелку по два половника.

Нинетта отхлебнула ложку и одобрительно кивнула.

– Неплохо, – сказала она, и в мгновение ока с бульоном было покончено.

За первым блюдом, как всегда, следовало второе. То было картофельное пюре, заправленное томатным соусом.

За вторым блюдом следовал десерт. Пирожные, булочки, пряники, соки. Все было превосходно. Дети остались сыты и вполне довольны. Можно было уносить с собой в спальню дополнительные ватрушки и прочее, чего не преминули сделать почти все пансионерки.

Когда первые впечатления относительно нового образа жизни немного потускнели, когда обе девочки, как и все остальные, мало-помалу привыкли к распорядку, заведенному в пансионе, тогда то Жанна стала снова сильно скучать по господину Жозэ.

Она не произнесла ни слова, из ее груди не вырвалось ни единого вздоха, ничего не пробилось наружу такого, что могло бы выдать ее чувства.

Однако Нинетте не надо было долго гадать, что твориться с ее сестрой, потому что она и так прекрасно понимала, какие мысли кружат в голове Жанны.

Несчастная, ведь она действительно ощущала себя таковой, девочка лежала на своей постели, устремив взгляд в пространство впереди себя, и почти не моргала. Глаза ее казались стеклянными, настолько был неподвижен и безжизненнен взгляд.

Жанна лежала почти без движений, и только лишь пальцы ее руки постоянно теребили цепочку на шее. Иногда она подносила цепочку к лицу и чуть заметно касалась ее губами.

Нинетта знала, что эту цепочку подарил ей господин Жозэ на прощание. Но если в поместье Нинетта ревновала сестру к управляющему, то здесь, на окраине Парижа, в окруженном широким и глубоким рвом замке, она уже не чувствовала ни малейшей ревности. «С глаз долой, из сердца вон». Так она и поступила. Не видя перед собой господина Жозэ, Нинетта не ревновала к нему сестру. Теперь она могла только сожалеть о том, что сестра чувствует себя несчастной.

Что же касается ее самой, то Сережка, лучший ее друг, тоже стерся в памяти, поэтому она ни разу не произнесла его имени, даже в собственных мыслях.

Нинетта искала развлечений в чем угодно. Она старалась найти их даже там, где их и вовсе быть не могло. Жанне оставалось только завидовать жизнерадостности сестры, ее морю энергии, однако сама она все больше предавалась печали. Ей не хватало милого месье Жозэ.

В третью ночь, проводимую в этом пансионе, Нинетта, лежа без сна на своей кровати, протянула, было, руку к кровати сестры, желая удостовериться, спит она или нет, но ощупала лишь пустое одеяло вместо Жанны.

Девочка приподнялась на локте и вгляделась. Однако увидеть что-либо было нелегко, потому что ставни на окнах держали закрытыми, и лунный свет совсем не проникал в помещение.

Еще раз, ощупав рукой пустую постель сестры, Нинетта медленно и тихо встала со своей. Надев, бесшумные тапочки на меховой подкладке, набросив поверх ночной сорочки теплую шерстяную шаль, девочка вышла в коридор и там обнаружила Жанну сидящей на подоконнике перед открытым окном.

– С ума сошла?! – тихо вскрикнула Нинетта, закрывая окно. – Ты так и простудиться можешь!

И действительно, Жанна стояла на холодном мраморном полу без тапочек, на плечах ее не было теплой шали, как у Нинетты, а легкая кружевная сорочка уж никак не могла согревать тело.

Взглянув на лицо сестры, видное довольно отчетливо при ярком лунном свете, заливающим весь коридор, Нинетта увидела следы слез.

– Что такое? – спросила она, хотя и так понимала абсолютно все, что происходило с сестрой.

Жанна не отвечала. Боясь, что Нинетта сочтет ее занудой, если она все время будет говорить о господине Жозэ, она решила промолчать.

– Пойдем спать? – предложила девочка.

Жанна покачала головой.

– Я еще хочу побыть здесь.

– Хорошо. Но только… – Нинетта не договорила, а направилась обратно в спальню и там, найдя возле кровати Жанны ее тапочки и шаль, захватила их и принесла сестре.

– На, одевайся, а то и впрямь простудишься.

– Спасибо, – сквозь слезы ответила девочка, обуваясь и набрасывая шаль.

– Я постою здесь, с тобой. Ладно? – Нинетта произнесла свой вопрос таким тоном, будто и не просила позволения составить сестре компанию, а сама решила, что крайне необходима Жанне.

– Останься, если не хочешь спать.

– Чего уж там! Мы с тобой, как две части одного целого. Мы с тобой, как два глаза на одном лице. А когда один глаз не спит, то, как может спать второй? – Нинетта подтолкнула Жанну локтем и рассмеялась. Улыбнулась и Жанна этому сравнению.

– Если бы я могла заразиться от тебя твоей тягой к веселью! Если бы и сама была такою же! – с искренним сожалением произнесла Жанна, вытирая слезы на щеках.

– Ну, так и стань такой. Или, хотя бы, попробуй.

– Это легче сказать, чем сделать. Нет, Ни-ни, к сожаленью, я не такая. И вероятно не стану такой, как бы мне этого не хотелось.

– Жаль, тебе было бы легче жить, будь ты, как я, – с полной уверенностью сказала Нинетта. – Главное смотреть на жизнь как на единождый дар и стремиться получить от нее, как можно больше. Развлекайся и все. Остальное пусть идет к чертям. И запомни вот что: меньше надо терзаться из-за того, что от нас не зависит. Поняла?

– Ты умно сказала, Ни-ни. Но я не могу не терзаться. Да, не от меня зависела поездка сюда, не от меня зависело, разлучаться с господином Жозэ или нет, за нас с тобой все решила мачеха. Это она отдалила нас от поместья, от отца и от месье Жозэ. Это все из-за нее. Я знаю, что теперь уже не стоит злиться или проклинать ее, но, тем не менее, мне грустно, мне одиноко и мне очень хочется зайти сейчас в домик месье Жозэ, сесть в кресло напротив его письменного стола и долго-долго смотреть, как он возиться со всякими бумагами, ведь тогда я бы смогла им любоваться. А что теперь? Единственное, что у меня есть, что меня согревает в этой чужой среде, так это воспоминания о нем и его цепочка. Вот эта. Я поклялась, когда прощалась с ним, что никогда ее не сниму, что она всегда будет на моей шее, даже если мое платье не будет с ней сочетаться.

– А его портрет у тебя есть?

– Нет. У месье Жозэ не было своего портрета. Даже самого маленького. А жаль. Я бы все время на него смотрела. Но его облик все равно не сотрется в моей памяти. Ни одна черточка его лица. Никогда. Потому что он у меня здесь и здесь, – Жанна приложила руку сначала к своему сердцу, а потом к голове.

Нинетта пристально смотрела на сестру. Глаза ее выражали не то удивление, не то поражение.

– Ну и ну! – воскликнула она. – Я раньше только предполагала, что ты околдована, а теперь окончательно в этом убедилась.

– Ну и что, если так? Господин Жозэ мой лучший друг, он… я его больше всех люблю!

– Даже больше меня?

Жанна не нашлась, что ответить. Да, пожалуй, месье Жозэ для нее дороже собственной сестры. Она это ясно сознавала. Но, обидеть Нинетту, признавшись ей в этом? У девочки не хватало духу.

– Я и тебя очень люблю! Ты же знаешь.

– Но я тебя спросила; кого ты любишь больше? Его или меня?

Нинетта поставила вопрос ребром. Жанна оказалась в тупике. Сильная привязанность к управляющему своего отца не позволяла ей преуменьшать глубину своего чувства. Но ведь, сказав правду, она может поссориться с сестрой. Что, если Нинетта ее не поймет?

– Ни-ни, я люблю вас обоих по-разному.

– Нет, – топнула ногой девочка, – ты мне скажи прямо, а не увиливай. Его ты больше любишь, чем меня?

– Да, да! – и Жанна, отвернувшись, закрыла лицо руками, ожидая, что сестра сейчас убежит, обидевшись на нее.

Но Нинетта осталась на месте. Кроме того, она положила руку на плечо Жанны и тихим шепотом произнесла:

– Я так и знала. Потому-то и ревновала тебя к нему.

– Ты ревновала?!

– Конечно. Мы ведь с тобой с самого рождения были дороже всех друг другу, но вот, появился этот человек, и ты стала другой. Ты изменилась. Раньше я никогда не видела тебя такой печальной, даже когда мы вместе думали о маме… впрочем, мы ведь не могли ее помнить… мы просто сожалели, что ее нет с нами. Я, видя, как ты целиком увлеклась управляющим, а на меня стала обращать меньше внимания, приревновала тебя к нему.

– И ты его недолюбливала?

– Очень недолюбливала. Но теперь я просто о нем не вспоминаю. Ведь он остался далеко, за многие версты отсюда. Чего уж теперь сердиться? Теперь господина Жозэ для меня просто не существует.

– Не понимаю, как можно его не полюбить.

– Не знаю, не знаю, однако я его не люблю. Ну, ладно, хватит о нем. Ведь мне и с Сережкой то не жалко было расстаться, потому что я знала: уехав в пансион, ты все время будешь со мной. Я тебя люблю больше всех на свете! А впрочем, я только тебя и люблю. Больше мне любить некого. Отца, Берту? А за что? Я их не только не люблю, а даже ненавижу. Братика? Родители и его кормилица сделали все, чтобы у нас не возникло к нему привязанности. Что же касается Сережки и мадам Биссет, то они, конечно, люди хорошие, но ты моя сестра и ты мне дороже их всех вместе взятых.

– Спасибо, Ни-ни. Мне это так приятно, так важно. Мне даже неловко, что не я сказала тебе все эти слова. Прости, но я сначала подумала, что ты на меня обидишься.

– Мы никогда не будем ссориться.

– Да, мы никогда и не ссорились.

– Чудесно. А все ли сестры могут сказать так же? Пусть мы никому не нужны в этом мире, пусть о нас заботятся меньше, чем о других, но зато между нами такие отношения, каким можно позавидовать! И чихать нам на все остальное!

Сестры обнялись, и тут уже сама Нинетта невольно прослезилась. Жанне же стало намного веселее и спокойнее на душе.

Внезапно девочки услышали тихий скрип. Они повернули головы в ту сторону, откуда он раздался, и увидели девушку в белой ночной сорочке, с шалью на плечах и распущенными длинными волосами. Она стояла на пороге маленькой комнатки, что находилась по-соседству с раздевалкой.

Жанна и Нинетта сразу же узнали Луизу. Горничная жила в той самой маленькой комнатке и таким образом, всегда была рядом со своими подопечными. Ночью она просыпалась специально, чтобы, как и вечером сделать проверку, спят ли все из них на своих местах.

Увидев, что две девочки сидят на подоконнике, а не спят в такой поздний час, Луиза подошла к ним и спросила, не случилось ли чего.

– Нет, нет, все в порядке, – ответила они.

– Тогда, почему вы плачете?

– Просто нам вспомнился наш дом.

– А-а. Уже соскучились?

– Немного. Мы никогда оттуда не уезжали.

– Я вас понимаю. Но вы привыкнете, вот увидите. Всем сначала грустно и хочется домой, но потом они привыкают и начинают чувствовать себя, как дома.

– А ты давно тут, Луиза?

– Года полтора, не больше.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать.

– А где ты была раньше?

– Раньше я работала у одной графини. Была ее камеристкой. Потом графиня уехала из Франции, а мне уезжать не хотелось. Тогда я поискала себе другое место и вот, нашла тут. Признаться, за детьми мне больше нравится ухаживать, чем за высокомерной графиней. Да, в этом пансионе я чувствую себя на своем месте.

Тут Нинетта отважилась задать Луизе вопрос, который уже давно не давал ей покоя с того самого момента, когда сестры познакомились с Аньес из Ангулема.

– Скажи, Луиза, а здесь действительно не бывает мальчишек? Хотя ты тут недавно, но, может быть, лучше осведомлена, чем пансионерки?

– Да, мальчишек тут не было за то время, что я здесь. Но, ничего, – она улыбнулась, – зато вы сможете встретить их в городском соборе нашего кюре, если он пригласит вас петь в его хоре. Но, – Луиза спохватилась, – вы бы лучше шли спать, тут прохладно, а вы стоите без движения. Я опасаюсь, что вы простудитесь.

– Ладно, мы уже уходим, – и девочки, взявшись за руки, вошли в спальню и легли на свои кровати.

Луиза вошла вслед за ними, насколько можно было в такой темноте, посмотрела, все ли девочки на местах, а потом снова ушла к себе.

Утром следующего дня, группа мадам де Бофор, наконец, познакомилась со своей классной дамой, после того, как она, отсутствуя неделю, вернулась в пансион.

Впрочем, некоторые девочки уже видели ее, ведь многие из них приехали раньше остальных, но все же не имели возможности поговорить с ней из-за ее чрезвычайной занятости всякими неотложными делами пансиона, связанными с началом нового учебного года.

Когда все пансионерки позавтракали, а потом снова вернулись в свое спальное помещение, чтобы заняться, кто чем, в дверь тихонько постучали, и вошла женщина на вид лет тридцати пяти, очень миловидной внешности и приятным серебристым голоском поздоровалась с девочками. Они ответили ей дружным хором и тотчас же самые смелые из них обступили свою классную даму со всех сторон, приглашая посидеть с ними, и каждая наперебой предлагала мадам де Бофор стульчик.

Женщина присела в самом центре спальни и принялась разглядывать все лица, ища новые, с которыми прежде не встречалась.

– У нас будет красивая и молодая классная, – шепнула Нинетта на ухо Жанне. Они тоже приблизились к мадам де Бофор.

– Мадлен.

– Катрин.

– Орлетт.

– Марианна.

– Бриджит.

– Хуанита.

Множество девочек протягивали к мадам де Бофор свои маленькие ручки, чтобы она могла их пожать, знакомясь с ними.

Прозвучало еще несколько самых разных имен и несколько ручек коснулось красивой и изящной руки классной дамы.

Когда радостные приветствия немного поутихли, когда мадам де Бофор представились все девочки, которых она еще не знала, тогда-то ее большие карие глаза остановили свой взгляд на двух очаровательных двойняшках, имеющих, при одинаковых лицах, разный цвет волос.

– Ну, – улыбнулась она, – а вы то мне не представились? – она глядела на девочек с явным интересом.

– Нинетта.

– Жанна.

Девочки поочередно присели в реверансе, затем тоже протянули к мадам де Бофор свои маленькие ручки.

– Прекрасно, очаровашки, – снова улыбнулась мадам. – Я очень надеюсь, что к учебе вы станете проявлять такой же интерес, какой вызываете к себе. Разноцветные лютики, – и она погладила их по головкам.

Затем дама удалилась, пообещав чуть позже зайти снова и продолжить неоконченные разговоры и знакомство.

Такое особенное внимание, несомненно, польстило обеим сестрам. Им понравилась мадам де Бофор, поэтому они были почти счастливы, что тоже понравились ей.

При этом они не заметили, что лица некоторых девочек заметно омрачились, когда дама погладила сестер по разноцветным волосам. Эти самые девочки мгновенно почувствовали укол ревности и теперь смотрели на двойняшек с явной враждебностью.

ГЛАВА 3

Спустя два дня в пансион, наконец, приехали те три последние девочки, которых не хватало для полного состава группы мадам де Бофор.

Одна из девочек оказалась итальянкой, и звали ее Лоренца Мартини, вторая была немкой Магдой Бауэр, а третья португалкой по имени Ракель Мистери.

Все трое были одного возраста, и каждая могла поспорить с другой своими внешними данными. Это были очень симпатичные девочки, однако трудно было сказать, кто из них красивее. Что касалось итальянки и португалки, то они, как и все южные народы, отличались смуглой кожей, темными волосами и глазами, но все же абсолютно разным типом красоты. Немка же, наоборот, была блондинкой с голубыми глазами и выглядела чуть надменной, может быть, просто из-за тугого воротничка, потому что ей приходилось держать голову так, чтобы края его не натерли ей шею, вот потому то она и производила на некоторых впечатление задаваки.

Лоренца, Магда и Ракель заняли шкафчики под номерами 28, 29 и 30, после чего их ознакомили со всем пансионом и, наконец, поскольку группа была уже в полном составе, решено было начать занятия через день, как раз с понедельника.

А ночь с воскресенья на понедельник многие девочки провели в волнении. Точнее, это было не совсем волнение, а что-то вроде нетерпения и опасения. Не терпелось заняться, наконец, чем-то действительно полезным, ведь все эти дни пансионерки только и делали, что спали, ели и занимались какими-то мелочами. Теперь же им очень хотелось, если и не учиться, то, по крайней мере, начать немного иной образ жизни, менее скучающий и более разнообразный.

Опасения же, заключались в основном в том, что большинство девочек воображали учебу чем-то не слишком легким и понятным, а потому всерьез беспокоились, думая, что непременно вызовут недовольство мадам де Бофор, а так как все без исключения уже успели привязаться к своей классной даме, то и опасались ей чем-то не угодить. Все хотели, чтобы мадам была ими довольна. Каждая девочка мечтала получать от мадам одни похвалы и одобряющие улыбки.

Но вот, наконец, все тридцать пансионерок собрались на первый урок в своей классной комнате.

Девочки разместились по двое за столами, каждая, выбрав себе соседку на свой вкус. Когда мадам де Бофор вошла в класс и взглянула на своих учениц, она осталась вполне довольна и их внешним видом и тем, как они расположились.

Жанна и Нинетта выбрали стол в самой середине помещения. Впереди же устроились две девочки гораздо выше ростом, нежели все остальные. Это, пожалуй, явилось единственной деталью, которую не одобрила мадам де Бофор. Она попросила этих девочек занять места на галерке, вперед же она посадила Жанну и Нинетту, а на их место другую пару девочек, посчитав, что двойняшки станут серьезнее относиться к учебе, будь они постоянно на виду у мадам.

Жанна и Нинетта не возражали. Сидеть на первой парте им даже понравилось, а тот факт, что классная дама уделяет им много внимания, и вовсе льстило девочкам. Понимая это, Нинетта важно подняла голову, а Жанна переполнилась внутренней гордостью.

Что же касается тех двух высоких девочек, чьи места заняли двойняшки, то они устремили в затылки Жанны и Нинетты такой уничтожающий и острый взгляд, что сестры, почувствовав его, ощутили сильный дискомфорт и даже пожалели, что мадам посадила их к себе поближе. Ни Жанне, ни Нинетте вовсе не хотелось враждовать с кем-то из одноклассниц, но если мадам и дальше будет проявлять к ним особый интерес, то, похоже, война все же начнется.

– Что ж, будем обороняться, если что, – решили сестры, шепотом переговариваясь друг с другом.

Первый учебный день прошел очень легко. Учебы почти не было, а мадам де Бофор все время употребила на то, чтобы поближе познакомиться со своими воспитанницами и определить уровень их знаний во всех областях.

О Жанне и Нинетте она отозвалась самым лучшим образом, отметив, что они знают много всего такого, что пока известно не всем. Она обнаружила у сестер абсолютный музыкальный слух, а позже, после занятий, оставила их ненадолго возле себя, чтобы еще кое в чем убедиться.

Мадам де Бофор усадила Нинетту за фортепиано, а Жанну попросила что-нибудь исполнить. Жанна спела от начала до конца романс на русском языке, сестра же вполне успешно ей аккомпанировала. После этого мадам подошла к двойняшкам, погладила их по разноцветным головкам и сказала:

– А теперь, давайте наоборот. Ты, Нинетта, исполнишь тот же романс, а ты, Жанна, будешь аккомпанировать.

Девочки поменялись местами, и тут выяснилось, что Нинетта гораздо хуже поет, а Жанна хуже аккомпанирует.

– Ну, вот что, девочки, – сказала чуть позже мадам де Бофор, – тебе, Нинетта надо всерьез заняться фортепиано, а тебе, Жанна, сосредоточиться на пении. Я почти уверенна, что у вас получится со временем замечательный дуэт.

– Мадам, мы с Жанной хотели бы петь в церковном хоре, – неожиданно произнесла Нинетта.

– Хотите? Ну, что ж, я поговорю об этом с кюре. Если он найдет, что вы ему подходите, тогда конечно.

– Большое спасибо, мадам, – и девочки убежали.

Уже на лестнице, когда вокруг никого не было, Жанна дернула сестру за рукав.

– Зачем ты туда попросилась?

– Куда?

– В хор кюре?

– А! Чтобы бывать в городе. Не торчать же в этом замке все время. А в городе можно себя показать, на людей посмотреть… в городе много мальчишек.

– А, понятно. Вот, что тебя интересует.

– Конечно. Я без них не привыкла. В поместье все крепостные мальчишки на меня смотрели. А мне нравилось строить им рожицы, дразнить их и вообще, маячить перед ними. Теперь же я намерена произвести впечатление и на французов, – при этом Нинетта так приосанилась, словно перед ней вот-вот должно было появиться множество самых разных мальчишек.

Когда девочки поднялись наверх, все остальные уже сидели или лежали на своих кроватях и занимались каждая своим делом.

Жанна и Нинетта почти с разбегу плюхнулись на кровати и тотчас же вскрикнули от боли. В спины им впилось что-то острое.

Вскочив и обследовав постель, девочки нашли у себя в матрацах по две колючки, вставленные вертикально в небольшую дырочку. Это оказались шипы от какого-то растения, что росло у них на подоконнике, и название которого было очень трудно запомнить.

Сестры догадывались, кто устроил им эту пакость. Они покосились в сторону тех двух долговязых девчонок, вместо которых их посадили на первую парту. Это были как раз те самые девчонки, что сверлили Жанну и Нинетту ненавидящим и завистливым взглядом почти весь день.

Дабы окончательно убедиться в правоте своих подозрений, сестрички пристально уставились на своих обидчиц, а те ответили им крайне презрительным и даже угрожающим взглядом.

Сестры больше не сомневались.

Выйдя в коридор, они, вместо отдыха, поднялись на крышу, желая немного развеяться на легком ветерке и заодно обдумать ответный способ мести за эти колючки.

Люк, ведущий на крышу, оказался запертым. Девочки хотели, было, уже спуститься на первый этаж и расположиться во внутреннем дворике, но тут их осенило, что люк может и открыться.

Они принялись стучать по нему и крикнули:

– Аньес! Это мы! Открой, пожалуйста!

Спустя несколько секунд над люком послышались шаги, а затем и звук отодвигаемой задвижки. Крышка откинулась, и девочки встретились лицом к лицу с Аньес.

– Привет. Что ты тут делаешь, на сей раз? Читаешь или мечтаешь?

– И то и другое. Но больше мечтаю, – ответила девочка.

– О чем же, если не секрет?

– Не секрет. Я мечтаю, что когда пройдут те четыре года, что мне еще осталось тут жить, меня выдадут замуж за какого-то графа, у меня будет свой дом, свой экипаж и я буду без конца устраивать у себя балы и вечеринки. О, вот это будет жизнь! Мужчины, женщины, роскошь, много гостей, собственная прислуга! О, я бы создала самый модный и увлекательный салон во всем Ангулеме. Ко мне бы тянулось все аристократическое общество! Мне надоело торчать тут, в этом пансионе и заниматься всякой скучной зубрежкой. Мне хочется кипучей жизни, бурной деятельности, веселья! Ну, да ладно. Все у меня еще впереди. А что вы скажете?

– Да, так, ничего особенного, за исключением того, что мы нажили себе двух неприятелей.

– Вот как?! – лицо Аньес мгновенно загорелось любопытством.

Жанна и Нинетта рассказали ей все, как было, начиная с того момента, как мадам де Бофор впервые их увидела и, заканчивая происшествием с колючками.

Выслушав рассказ, Аньес расхохоталась, но потом сделала серьезное лицо и сказала:

– Это нельзя так оставлять. Вы должны им отомстить.

– Вот за этим то мы и пришли сюда. Хотели обдумать все на свежем воздухе.

– Ну и что надумали?

– Пока ничего. Может быть, то же самое им сделать, когда они лягут спать сегодня вечером?

– Ха-ха-ха! Конечно, нет, это ничего не даст. Это не будет местью.

– Почему?

– Да, потому что… нет, это не годиться. Раз они оскорбили вас первыми, вы должны им серьезнее отомстить. Я знаю как.

– Ну и как же? – девочки целиком обратились в слух и внимание.

Аньес придвинулась к ним поближе и начала говорить тихим шепотом, всем своим видом изображая заговорщика:

– Сделайте так, чтобы мадам де Бофор была ими крайне недовольна. Вот тогда все получится, как надо.

– Но как же мы это сделаем? – удивились девочки.

– Эти две змеи должны уснуть прямо посреди урока мадам.

– Но, как? Говори яснее.

– Ну, ладно. Короче говоря, подсыпьте им снотворного в сок во время завтрака и тогда вы увидите, как поплатятся они за свои пакости.

– Чтобы они проспали урок мадам де Бофор! Ей-богу, отлично придумано, Аньес! Это было бы именно то, что нужно. Вот только…

– Что?

– У нас нет снотворного.

– Но оно есть в лазарете, – объяснила Аньес.

– Да, но… нам его не дадут. Даже если мы скажем, что плохо спим по ночам, нас тогда заставят посетить доктора, а это так неприятно…

– А вам и не надо будет ничего говорить.

– Как же?

– А вот так. Я не предлагаю вам выпросить снотворное у медсестры.

– Но, что же тогда?

– Ах, мелкота! Его надо просто-напросто изъять из маленького беленького шкафчика в лазарете, где хранятся все остальные лекарства.

– Изъять? Украсть? – девочки переглянулись.

– Могу поспорить, дома вы могли только конфету стащить из буфета!

– Мы не таскали конфет. Они у нас и так были.

– Да, ладно. Я же образно выражаюсь. Ну, так как вам моя идея?

– Блестяще! Но мы даже не знаем, как выглядит этот лазарет.

– Не беспокойтесь. Не вам придется это сделать.

– А кому же?

– Вашей хорошей подруге, – самодовольно произнесла Аньес.

– Тебе?!

– А что? Хоть что-то интересное произойдет в моей жизни. Даже если бы вы стали меня уговаривать позволить вам самим стащить снотворное, я бы вам не позволила. На это имеются две причины: во-первых, вы еще новички в этом пансионе и непременно оставите после себя след. Я же, человек бывалый в сей цитадели, я знаю тут каждый камушек, каждый изгиб, все ходы и выходы и я, уж конечно, сумею сделать все, не оставив никаких улик. Во-вторых, пробраться незаметно в лазарет и стянуть пузырек со снотворным, видится мне, пусть маленьким и незначительным, но все же приключеньицем, а в моей жизни, как я вам уже говорила, одна сплошная тоска. Слава богу, хоть теперь будет, чем развлечься, – Аньес закатила глаза, словно бы благодарила небо за эту пустячную возможность повеселиться.

Жанна и Нинетта, которые тоже любили приключения и всякие опасности, все же испугались самим совершать такую вылазку, поэтому они очень обрадовались, узнав, что Аньес все сделает за них.

– Итак, договорились. Я сделаю это сегодня, а ночью, ровно в полночь, приходите сюда, на крышу. Я отдам вам пузырек, а заодно объясню, как надо этим пользоваться.

Когда сестры Мадлик вернулись обратно в спальное помещение, те две девчонки по-прежнему сидели на своих кроватях и проводили вошедших Жанну и Нинетту таким взглядом, словно бы предостерегали их против себя же.

Девочки ответили этой паре молчаливым обещанием немедленной мести.

Аньес выбрала самое подходящее время для выполнения своего плана. Вечером, когда занятия уже закончились, а всех девочек пригласили погулять в лесу, по ту сторону рва, Аньес отказалась идти с остальными, сказав, что ей не хочется гулять.

Так, в пансионе осталось мало девочек и почти никого из учителей, так как все они непременно сопровождали свои группы.

Лазарет, о котором говорила Аньес, находился на первом этаже, почти возле самой галереи, огибающей все здание. Маленькая дверца его располагалась как раз под главной лестницей.

В лазарете постоянно сидела дежурная медсестра. Аньес стала лихорадочно соображать, как провернуть все задуманное незаметно, чтобы никому не попасться на глаза и благополучно получить то, что ей надо.

Это было нелегко. Шкафчик с лекарствами стоял как раз напротив стола медсестры, а, следовательно, пробраться к нему незамеченной было невозможно.

Перебрав одну за другой все возможные идеи, девочка поняла, что ей придется просто-напросто притвориться больной, ибо дождаться выхода медсестры из кабинета не представлялось возможным.

Это несколько разочаровало Аньес, которая уже рисовала в своем воображении этакое приключение, маленький подвиг, основанный на везении и ловкости. Она предполагала, что медсестра выйдет минуты на две, а она, Аньес, тем временем сделает свое дело. Но ей не повезло. Медсестра явно не собиралась покидать своего рабочего места.

Делать было нечего. Надо было действовать сейчас, когда во всем пансионе почти никого не оставалось.

Напустив на лицо страдающую мину, наполовину прикрыв глаза, Аньес вошла в лазарет, придерживая голову рукой.

Медсестра тут же подбежала к ней, обеспокоенная болезненным видом девочки.

А Аньес, стонущим голосом пожаловалась на головную боль.

Медсестра сразу же принялась озабоченно вертеться возле Аньес, как пчела вокруг цветка.

Сначала она приложила к голове девочки мокрое полотенце, а затем достала из шкафчика лекарство. При этом дверца шкафчика осталась открытой.

Аньес лихорадочно искала глазами нужный ей пузырек. Он оказался на самой верхней полке.

Воспользовавшись тем, что медсестра вышла в другой сектор лазарета, отгороженный кирпичной стеной и занавесью вместо двери, чтобы принести девочке стакан воды, Аньес мгновенно встала и схватила с полки пузырек со снотворным.

Когда медсестра вернулась, неся стакан, Аньес лежала на кровати, как раньше; с полотенцем на голове и постанывая. Она выпила ненужную ей таблетку, но притворилась, что ей мало одного стакана. Попросив еще воды, Аньес выиграла свободных полминуты.

В кармане ее платья был спрятан другой пузырек, пустой и в него девочка стала отсыпать нужную дозу снотворного, чтобы не вызвать никаких подозрений пропажей целого флакона.

Она отсыпала и готова была положить на место то, что взяла, но тут снова появилась медсестра со стаканом воды.

Аньес через силу выпила и этот стакан.

Теперь оставалось только вернуть похищенное на прежнее место. Аньес изловчилась и, воспользовавшись тем, что медсестра отвернулась, чтобы приготовить градусник, поставила пузырек на место.

«У, наконец-то!» – подумала она с облегчением.

– Надо измерить температуру, Аньес, – сказала женщина. – Возможно, ты заболеваешь.

– Нет, нет, Одетта, со мной все в порядке. Вы, лучше, дайте мне еще таблетку с собой на всякий случай. Мне уже совсем хорошо.

Но Аньес не удалось отвертеться. Медсестра все же заставила ее измерить температуру, и только убедившись, что она не превышает нормы, отпустила девочку.

А в полночь, как и было условлено, она передала снотворное Жанне и Нинетте.

– Теперь слушайте: тут ровно столько, сколько и надо на двоих. Во время завтрака подсыпьте по половине всего содержимого в стаканы с соком этим гадюкам. Увидите, представление получится, что надо!

Некоторое время девочки еще поболтали, стоя, укрывшись в теплые шали на свежем ночном ветерке. Затем попрощались, пожелав друг другу спокойной ночи и разошлись. Аньес была довольна услугой, которую оказала подружкам и тем, что день этот был хоть чем-то да интереснее всех остальных.

Утром пансионерки, как обычно, спустились в столовую завтракать. В этот раз им подали слоеные булочки, разные другие изделия на выбор и множество напитков, чтобы каждая могла взять тот, что больше ей по вкусу.

Жанна и Нинетта уселись как раз напротив двух своих обидчиц. Пока длился завтрак, две пары сверлили друг друга ненавидящим взглядом.

В нужный момент, а именно тогда, когда прислуга стала разносить напитки, Нинетта подтолкнула Жанну локтем, давая понять, что пришла пора действовать.

Жанна незаметно вынула пузырек из кармана своего платья, Нинетта сделала то же самое.

Еще вчера перед сном, девочки отсыпали половину снотворного в другой пузырек, чтобы одновременно, не теряя ни секунды времени, подсыпать вещество своим недругам.

Все так и произошло. Сестрам хватило даже мгновения, чтобы осуществить задуманное. Изловчившись, они незаметно высыпали порошочек в стаканы с соком двух девчонок, когда те мимолетно посмотрели в другую сторону.

– Ох, не знаю! Нас ведь могли и засечь, – говорили сестры друг другу после окончания завтрака.

– Но ведь никто ничего не увидел, – Жанна была спокойнее.

Она даже больше, чем Нинетта жаждала отмщения за укол колючкой, ведь замкнутый в себе человек копит свою злобу, а более открытый, такой, как Нинетта, привыкший всю злобу выплескивать наружу через потоки крепких словечек или же с помощью размахивания кулаками, быстрее успокаивается и даже прощает обиду.

Поэтому Нинетта меньше говорила о мести. Жанна тоже не особенно надоедала сестре этими разговорами, но по тому, как сужались, время от времени ее глаза, по тому, с каким гордым и непримиримым видом она вскидывала голову всякий раз, как видела двух обидчиц, становилось ясно, что она будет помнить этот эпизод довольно долгое время.

Нинетта смотрела, как девочки выпили свой сок, и душу ее переполнило чувство удовлетворения. Жанна же, устремила на них взгляд, пышущий самым настоящим злорадством. Иногда эта милая девочка бывала жестокой.

С самого начала первого урока сестры Мадлик сидели за своей партой, не оборачиваясь на галерку. Они сосредоточенно писали под диктовку мадам де Бофор, она же, проходя мимо них, одобрительно кивала и хвалила девочек за их красивый и аккуратный почерк с наклоном вправо.

На перемене, между первым уроком и вторым, Нинетта и Жанна, наконец, повернувшись в сторону галерки, с удовольствием обнаружили, что те две девочки стали часто зевать, а весь их вид был таким утомленным, что казалось, будто они вот-вот уснут.

– Похоже, скоро сработает, – Жанна так и светилась.

Каков же был восторг обеих сестричек, когда в середине второго урока мадам де Бофор выказала свое неудовольствие чересчур низкой способностью к учебе в этот день тем самым девчонкам!

Весь класс покосился на парочку, которая, против собственной же воли, продолжала зевать.

Жанна и Нинетта буквально сверлили взглядом своих обидчиц. Те же, сгорая от стыда перед мадам де Бофор, готовы были заплакать, да так бы оно и случилось, не оставь мадам их в покое.

– Будьте собраннее, – сказала она строго и тут же переключилась на тему урока.

Несмотря на досаду и стыд, который терзал девочек, снотворное все же оказало, наконец, свое действие. Под конец урока они уже спали, почти лежа на парте.

Вначале никто этого не заметил, но когда мадам де Бофор пожелала вызвать к доске двух учениц, все открылось.

Мадам окинула взглядом весь класс и остановилась на галерке, где девочки спали, спрятав головы в сложенные подушечкой руки. Она позвала их, но они не откликнулись.

– Хуанита! Полина! – она встала и направилась к ним.

Жанну и Нинетту буквально распирало от удовольствия. Они видели, как мадам де Бофор принялась трясти спящих девочек за плечи, и чувство отмщения захлестнуло сестер.

Молодой учительнице не сразу удалось разбудить девочек. Они спали довольно крепко и, похоже, что деревянная парта была для них сейчас не хуже любой мягкой подушки.

– Девочки! – возмущенно повторила мадам де Бофор.

Но девочки по-прежнему не шелохнулись.

– Да, что же это такое? Кто-нибудь скажет мне? Они что же, плохо спали ночью?

Но никто не сказал, что они плохо спали. Наоборот, все подтвердили, что утром они были достаточно бодрыми, но потом почему-то стали зевать.

Мадам де Бофор была в недоумении. Постепенно недоумение сменилось беспокойством, и женщина попросила кого-то сбегать за медсестрой, подумав, что девочки заболели.

Медсестра прибежала сию же минуту, неся в руках флакончик с нашатырным спиртом.

От такого резкого запаха, девочки тут же очнулись и первое время смотрели вокруг, не совсем понимая, что произошло. Они видели сплошные удивленные и недоуменные глаза, глаза выражающие беспокойство, а некоторые – выражающие триумф.

Но, придя, наконец, в себя, полностью осознав все случившееся, Полина и Хуанита покраснели, как раки. Затем побледнели, поняв, что мадам де Бофор, их любимая учительница, крайне ими недовольна.

Медсестра и мадам задавали девочкам вопросы относительно их самочувствия, но девочки едва ли их слышали. Им было так неловко, так стыдно, что они от всей души желали провалиться сквозь землю.

У них не только не получилось завоевать расположение мадам де Бофор, но теперь, они были уверенны в том, она долго им не забудет невольно сорванного урока.

Впрочем, добродушная мадам, конечно же, не могла быть злопамятной. Ее беспокоило здоровье девочек, но вовсе не сорванный урок. А поскольку каждый человек склонен судить о других по себе, то вредные Полина и Хуанита не сомневались, что мадам наточила на них зуб.

Но учительница заботливым тоном разрешила им уйти в спальное помещение и хорошенько отдохнуть.

Однако девочки отказались. И без того чувствуя себя неуютно, они решили теперь во что бы то ни стало, быть внимательными ко всему, что говорила мадам де Бофор. И хоть они еще продолжали невольно позевывать, тем не менее, сидели и делали то же, что и остальные.

На другой перемене Жанна и Нинетта повернулись в сторону галерки и вперили в девочек такой торжествующий взгляд, что те сразу поняли, кому обязаны сегодняшним происшествием.

Вечером того же дня, весь пансион снова гулял в лесу. Сестры Мадлик, встретив Аньес, развеселили ее, подробно все рассказав.

– Да, девчонки, вместе мы чего угодно отколим! – воскликнула Аньес, но так, чтобы никто не услышал ее, кроме двойняшек.

– И все же… по-моему, это было слишком, – сказала вдруг Нинетта. – Колючка в матраце… а мы их так подставили…

– Ерунда! – возразила Жанна. – Они вполне это заслужили.

– Правильно, – поддержала ее Аньес. – Никогда никому не давайте спуска. Иначе вам сядут на голову. Раз вам сделали пакость, так отомстите вдвойне, чтобы впредь неповадно было. Пусть знают, с кем имеют дело, – Аньес коварно блеснула глазами.

ГЛАВА 4

Директриса пансиона, мадам де Моран, как помнит читатель, обещала девочкам, что их посетит сама баронесса де Брюйер, как только в группе мадам де Бофор начнутся занятия.

Однако, по какой-то причине, баронесса не приехала в понедельник. Занятия шли уже целую неделю, и только лишь в воскресенье баронесса неожиданно приехала в пансион, как раз в том часу, когда девочек обычно выпускают погулять за пределами замка.

Пансионерки, заинтригованные рассказами директрисы о баронессе, ждали ее, но чисто из любопытства. Им хотелось посмотреть, как выглядит эта старая женщина, по слухам баснословно богатая, о которой в пансионе говорят, как о богине.

Едва только экипаж баронессы въехал по подъемному мосту в замок, как все окна тут же запестрели головками самых разных мастей, и девочки от десяти до шестнадцати любопытно взирали на приезжего. Кто, мол, это пожаловал?

Все увидели, как дверцы кареты любезно и аккуратно открыл кучер, а потом, протянув руку, помог сойти вниз очень пожилой на вид даме, которая тут же, не говоря ни слова, не оглядываясь по сторонам, направилась к главной лестнице.

Навстречу ей стремительно выбежала мадам де Моран, остальные учителя, няни-горничные, остальная прислуга. Учителя сделали по очереди реверансы перед пожилой дамой, прислуга же просто выстроилась в длинную шеренгу, приветствуя, таким образом, высокую гостью и хозяйку.

– Это она!

– Баронесса!

– Какая величественная!

– Как перед ней всю лебезят!

Эти и другие возгласы раздавались возле каждого окна. Девочки во все глаза наблюдали эту сцену приветствия.

– Да, она старая, что моя прабабка, да сморщенная, как сухое яблоко! – воскликнул кто-то.

После того, как учителя и прислуга раскланялись перед баронессой, директриса отправила всех нянек-горничных наверх, чтобы пригласить девочек спуститься в парадную залу и поприветствовать баронессу де Брюйер.

Пансионерки не заставили себя долго ждать. Они надели свои лучшие платья, с помощью нянек-горничных привели себя в надлежащий порядок и, в конце концов, появились в парадной зале, этаким пестрым роем бабочек. Затем расположились на стульях и скамейках, предварительно поприветствовав баронессу реверансами.

Девочки постарше собрались не в полном составе. Все они уже были хорошо знакомы с баронессой, а так как спуститься лишь для того, чтобы поприветствовать эту старую даму, некоторые считали делом незначительным, то верхние комнаты были полны пансионерками, которые продолжали весело болтать друг с другом, не пожелав прервать этого интересного занятия.

Вот, например, отрывок разговора двух пансионерок лет пятнадцати, которые сидели на подоконнике второго этажа, небрежно поглядывали на приехавшую баронессу и заодно, грызли орешки:

– Я вовсе не обязана спускаться вниз лишь для того, чтобы присесть в реверансе перед этой старухой, – говорила одна.

– Я тоже. Подумаешь, баронесса! Мой отец маркиз, а это повыше барона. С какой стати я стану кланяться особе, которая по сословию ниже меня?

– Правильно. Не велика птица. Если бы мой отец захотел, он мог бы тоже основать такой пансион у нас в Севильи. А ведь он граф! Но он не хочет.

– Мой тоже мог бы, но он тоже не хочет.

– А потому, если уж этой старухе захочется нас увидеть, то пусть сама сюда пожалует.

– Уж ей-то не понадобится.

– Я так думаю: поскольку наши родители платят за наше обучение в этом склепе, мы вовсе не обязаны оказывать знаки внимания или почтения этой старухе. Исключить нас не могут, мы ничего не нарушали, так что я, дочь графа, не намерена приседать перед какой-то там баронессой.

– Аналогично, – согласилась дочь маркиза.

Тем временем в парадной зале происходило следующее: баронесса де Брюйер окинула внимательным взглядом новую группу мадам де Бофор, прошла мимо девочек, рассмотрев каждую и еле заметным кивком выражая свое одобрение всем их видом. Девочки, в свою очередь, смотрели на баронессу, разглядывая ее тщательнейшим образом, и по первому впечатлению старались определить свое дальнейшее отношение к этой даме.

Баронесса де Брюйер была вдовствующей более четверти века, бездетной дамой, с головой ушедшей в дела и иногда занимающейся благотворительностью. Ее видели во многих знатных салонах, на большинстве банкетов, целью которых было собрать как можно больше денег для фонда беспризорников, сирот и больных. В светском обществе о них отзывались весьма уважительно, а в самом Париже даже имелся госпиталь, где лечили всех бездомных или неимущих и который всецело поддерживался средствами баронессы.

Было у нее несколько поместий, два замка, один из которых она отдала под пансион, обширный круг связей и знакомств, а кое-кто даже поговаривал, будто баронесса де Брюйер вхожа во дворец к самому монарху.

Баронессе исполнилось уже шестьдесят восемь лет, внешность ее была не столь прекрасна, как поступки и именно поэтому некоторые пансионерки прониклись к ней неприязнью.

Под восхитительной моделью шляпки пряталась седая голова, к тому же, немного трясущаяся. Под не менее роскошным платьем угадывалась костлявая и бесформенная фигура, из рукавов, отделанных на манжетах красивым узором из бисера, выглядывали сухие и тощие кисти рук с чуть крючковатыми пальцами, на каждом из которых сверкали кольца с драгоценными камнями.

Баронесса смотрела на маленьких и уже юных пансионерок бесцветными глазами, обрамленными белесыми ресницами. Такими же белесыми были и брови.

Тонкие, поджатые губы казались чуть подкрашенными, но это не придавало даме более свежего вида. Бесполезны были и нанесенные тонким слоем румяна. Бледность баронессы де Брюйер, то ли от преклонного возраста, то ли от постоянной деятельности, а может быть, от того и другого вместе, уже так прочно въелась в весь ее облик, что стала постоянным спутником в любое время.

Итак, разглядывая новых подопечных мадам де Бофор, баронесса остановилась возле Жанны и Нинетты, долго на них смотрела, а потом, улыбнувшись во весь рот, спросила:

– А вы откуда, такие необычные?

Двойняшки, польщенные оказанным им персональным вниманием, гордо ответили:

– Мы дочери князя Мадлика. У нас поместье под Москвой.

– А, вы из России? Прекрасно. Говорят, что русские ученицы тут самые способные. Я желаю вам успехов, – она дотронулась поочередно своей костлявой рукой до золотистых и каштановых локонов сестричек.

После этого они еще выше подняли свои разноцветные головки.

Госпожа баронесса пробыла в пансионе еще около часа, затем села в свой экипаж и уехала.

Выходя из парадной залы, она снова взглянула на сестер Мадлик и улыбнулась им.

Имея явное расположение к себе, не только мадам де Бофор, но теперь еще и самой госпожи баронессы, Жанна и Нинетта почувствовали себя, чуть ли не самыми главными фигурами во всем пансионе. К ним хорошо относилась директриса, их очень полюбила Луиза, к которой девочки часто приходили в любую свободную минуту, чтобы поболтать.

Что же касается Хуаниты и Полины, то с их стороны сестры больше не ощущали давления или обещаний мести. Поняв, что с Мадлик лучше не связываться, они оставили всякие идеи навредить им, опасаясь еще какой-нибудь выходки в ответ, которая может оказаться и похлеще предыдущей.

Жанна и Нинетта все теснее сдружились с Аньес, и двенадцатилетняя девочка иногда рассказывала сестрам вещи, о которых прежде они совсем не имели понятия.

Дабы расположение к ним любимой классной дамы не исчезло и оставалось всегда прежним, сестры прилагали все усилия к учебе и, в конце концов, стали одними из самых лучших учениц во всем пансионе.

Помимо этого, мадам де Бофор каждый день оставляла девочек на дополнительные занятия музыкой. Она продолжала повторять, что у сестер Мадлик может получиться замечательный дуэт, если Жанна будет петь, а Нинетта ей аккомпанировать.

И девочки действительно делали успехи. За несколько недель, что они провели в пансионе, голос Жанны отшлифовался и стал выше и чище, Нинетта же, красиво, хоть и не идеально, играла на фортепиано.

Однажды мадам де Бофор подошла к двойняшкам и сказала:

– К сожаленью, я забыла поговорить с кюре в это воскресенье о вашем желании петь в его хоре. Но я обещаю, что в следующий раз обязательно покажу вас ему.

Нинетта, ведь это желание изъявила только она, не расстроилась. Сейчас жизнь ее и Жанны была более или менее интересной, так что церковный хор может и подождать один месяц.

Несмотря на то, что Нинетте хотелось покрасоваться перед городскими мальчишками, компания Аньес вполне ей это заменяла, потому что девочка рассказывала обеим сестрам такие откровенные сцены из жизни ее старшей сестры, что Мадлик могли слушать ее хоть целыми часами. Аньес было интересно просвещать «мелкоту», как она иногда называла Нинетту и Жанну и она упоминала все детали до мелочей, о чем другая, более скромная девочка, несомненно, предпочла бы промолчать. Но Аньес хоть и была нелюдимой, но отнюдь не скромной. Она, рассказывая о своей старшей сестре, тем не менее, иногда приговаривала:

– О, Мадлен бы меня за это убила!

– Сколько лет твоей сестре?

– Сейчас ей двадцать два. У нас разница ровно в десять лет.

– Она теперь замужем?

– Да, года три с половиной.

– А дети есть?

– Когда я уезжала, не было, но через полгода отец с матерью прислали мне письмо, где сообщали, что я стала тетей замечательного смугленького пупсика. Сейчас ему уже полтора года. Его назвали Кристиан. Красиво, правда? Когда у меня будет сын, я тоже дам ему какое-нибудь красивое имя. Ну… например… Кларенс. Оно мне всегда нравилось.

В конце октября в пансион снова пожаловал кюре. Он, как и всегда, рассказал всем желающим кое-какие истории и легенды из Библии, прочитал несколько проповедей, а затем им целиком завладела мадам де Бофор. Она рассказала ему о двух своих ученицах и попросила кюре их послушать.

Священник сразу же согласился и спустя минут десять, Жанна и Нинетта уже предстали перед ним, готовые исполнить, что им скажут.

– Ну, что ж, неплохо, – отозвался кюре, – очень даже неплохо. Чувствуется ваше влияние, дорогая мадам. А вы, крошки, значит, хотите петь в моем хоре?

– Да, отец, – ответили девочки.

– Превосходно! Я беру вас.

Нинетта едва не запрыгала от радости при этих словах. Только холодное спокойствие Жанны не позволило ей этого сделать. Она была очень благодарна сестре, ведь без Жанны, кюре нашел бы ее мало пригодной для своего хора, но чистый и нежный голос сестры открыл ей дорогу в городской собор.

Однажды ночью, когда весь пансион уже видел десятые сны, Нинетта ворочалась на своей постели с боку на бок, никак не засыпая. Ее мысли и мечты отгоняли от нее всякий сон.

Она уже видела себя в красивом белоснежном платье, садящейся в карету, которая везет ее в городской собор. Она выглядывает из окошечка кареты и важно взирает на шагающих по улицам мальчишек. Они тоже смотрят на нее, но она гордо отворачивается. Потом, уже у самого собора, когда дверца кареты любезно откроется кучером, Нинетта сойдет вниз, волоча за собой пышные и ажурные кружевные юбки, а встречная мужская братия непременно замрет на месте или же восхищенно воскликнет: «Ах, какая красивая девочка! Она похожа скорее на эльфа, чем на живого ребенка!»

При этих мыслях Нинетта чувствовала, как ее буквально распирает от важности и восторга. Она гордилась своей природной красотой, хоть и знала наверняка, что рядом есть девочки намного красивее ее.

Наконец, когда ей до смерти надоело лежать без сна под теплым одеялом, Нинетта тихонько встала, обула тапочки, набросила шаль на плечи и вышла в коридор, неслышно отворив дверь, а потом притворив обратно.

В коридоре она уселась на подоконник и стала глядеть через окно на ночное небо, усеянное множеством звезд. И сейчас она мечтала все о том же: о белом платье, о городском соборе и о бесконечных встречных мальчишках, любующихся ее внешностью.

Как и в тот раз, когда она проснулась среди ночи из-за того, что Жанны не было рядом, так и теперь Жанна проснулась из-за того, что Нинетта отсутствовала.

Девочка, открыв глаза, протянула руку, чтобы пощупать, на месте ли сестра. Нинетты не оказалось и тогда Жанна, одевшись и обувшись, тоже вышла в коридор.

– Ну и о чем же ты мечтаешь?

Нинетта тут же принялась расписывать свои мечты в самых радужных красках.

– Здорово, да? – спросила она под конец.

– Да, неплохо. Тебе ведь всегда льстило внимание мужского пола.

– А тебе?

– Ты же знаешь, я немного нелюдима, отшельница, в каком-то смысле. Однако, это и мне приятно. Но все же, специально я этого не ищу. Если на меня смотрят, то пусть, а если нет, так и не надо. Да, я бы тоже хотела блистать. Но не на улице и не перед мальчишками, а где-то в знатном салоне, на балу или даже при дворе.

– О, размах! А ведь ты выглядишь скромной.

– Это обманчивое впечатление.

– А я счастлива, что на меня смогут глазеть мальчишки.

– Знаешь, Ни-ни, по-моему, княжеским дочерям не очень то пристало петь в церковном хоре какого-то собора и принимать за это плату. Это больше подходит для простолюдинок.

Нинетта вздрогнула и едва не упала с подоконника.

– Жанна! – воскликнула она. – Уж не думаешь ли ты отказаться туда ездить?! Прошу тебя, не делай этого, ведь меня взяли только благодаря тебе. К сожаленью, я не наделена прекрасным голосом, и только ты можешь быть моим пропуском в город.

Жанна поспешила успокоить сестру.

– Ты думаешь, я ради своей прихоти позволю тебе быть несчастной? Конечно, я буду с тобой ездить, раз эти поездки для тебя главнее всего. Но я просто высказала свою точку зрения на этот счет.

– Ты золото! – тихо воскликнула Нинетта, обнимая Жанну за шею.

Они посидели молча на подоконнике еще минут пятнадцать или двадцать, не желая возвращаться в спальню, ведь спать им теперь хотелось еще меньше. Жанна и Нинетта поняли, что в эту ночь они глаз не сомкнут.

– Как бы нам завтра не заснуть прямо на уроке мадам де Бофор, – сказала Жанна.

– О, нет, мы не повторим случая Полины и Хуаниты.

Дальнейший разговор девочек был прерван неожиданным появлением няни-горничной. Скрипнула дверь, примыкающая к раздевалке, и на пороге своей маленькой комнатки появилась Луиза.

Как всегда, она проснулась среди ночи, чтобы проверить, все ли девочки на месте и спокойно ли они спят.

Такие ночные посещения нянек-горничных своих подопечных ввели в пансионе года три тому назад после одного случая, который едва не кончился весьма печально.

Однажды в пансионе набралась новая группа маленьких девочек от восьми до десяти лет. Их расположили, как и остальных, но тогда няни-горничные всю ночь безмятежно спали в своих комнатках, а пансионерок никто не проверял. Двери тогда, как и сейчас, не запирались, чтобы неспящие могли выходить и не мешать спящим, да и вообще, мало ли кому и куда понадобится.

И вот, в этой новой группе, оказалась одна девочка, которая, как только луна войдет в определенную фазу, превращалась точно в сомнамбулу и принималась ходить в разных направлениях. Она вставала среди ночи, выходила из спальни, бродила по коридорам, открывала окна.

В одну из таких ночей она подошла к большому окну, открыла его и, будто кто-то управлял ею на расстоянии, приказывая делать то-то или то-то, забралась на подоконник и хотела, было, уже перелезть на выступ цоколя, как вдруг чьи-то крепкие руки схватили ее и снова поставили на пол. Девочка не осознавала, что произошло, она смотрела впереди себя, но ничего не видела.

А этим «кем-то», оказалась няня-горничная, которая проснулась среди ночи и, зачем-то выйдя из своей комнатки, случайно предотвратила трагедию. Позже девочку отослали к родителям. С тех пор в обязанности нянек-горничных и вошло ночное посещение своих подопечных.

Увидев Жанну и Нинетту сидящими на подоконнике, Луиза подошла к ним и присела рядом.

– Что, опять по дому скучаете? – спросила она.

– Нет. Мы просто разговариваем. Нам не спится, и мы вышли сюда.

– Тогда и я с вами посижу. Мне тоже не спится, – Луиза плотно закуталась в свою шаль. – Кстати, все остальные на месте?

Девочки кивнули.

Поскольку был уже конец октября, погода стояла холодная. О том, чтобы посидеть возле открытого окна ночью, не могло быть и речи. Дули холодные ветры и хоть ставни были плотно закрыты, тем не менее, морозные струйки пробивались через все щели.

– Что-то холодно стало, – сказала Луиза, съежившись, – Если вы по-прежнему не хотите спать, то пойдемте ко мне в комнатку, там намного теплее и уютнее.

Девочки вслед за Луизой вошли в ее комнатку и удобно устроились на кровати девушки. Им нравилась комната Луизы, ее простая и скромная обстановка. Здесь можно было чувствовать себя уютно и хорошо, даже тогда, когда на улице стояли морозы. Все убранство маленькой комнатки Луизы составляли лишь кровать с клетчатым покрывалом, отделанным шерстяной тесемкой, на окошке были такие же занавеси. В углу стоял стул из плетеных прутьев и такой же возле низенького столика, на котором красовалась изящно связанная салфеточка и сверху нее маленькая фарфоровая вазочка.

На стене висел небольшой, но очевидно, вполне вместительный шкафчик с двумя отделениями. Наверное, там хранилась всякая домашняя утварь вроде посуды, савка с веником, таза и тряпок, так как ни один из подобных предметов не встречался в уголках комнатки.

Под шкафчиком располагался малюсенький камин. Там потрескивали крохотные дровишки, настолько тонкие и короткие, что они выглядели просто-напросто гигантскими спичками. Луиза специально развела огонь, чтобы девочкам стало еще теплее.

Натертый до блеска красноватый деревянный пол, украшал коврик темно-бежевого цвета, без рисунка. На стенах были желтоватые обои. Луиза зажгла лампу, стоявшую на подоконнике и свет, хоть и не очень яркий, позволял довольно неплохо видеть все окружающие предметы.

Луиза присела на плетеный стул, как раз напротив своей кровати, на которой расположились девочки. Она куталась в шаль, хотя в комнате стало достаточно тепло.

– Уж не заболела ли ты, Луиза? Почему ты кутаешься? – озабоченно спросили Жанна и Нинетта, которые, наоборот, сбросили свои шерстяные шали.

– Да, нет, не думаю. Но я выпила на всякий случай чашку чая с малиновым вареньем. Моя тетя всегда говорила, что это самый лучший способ убить простуду еще в зародыше.

– Да, правильно. Когда мы начинали заболевать, наша гувернантка всегда поила нас чаем с малиновым вареньем. И это всегда помогало, – Жанна и Нинетта печально вздохнули, вспомнив мадам Биссет.

– А всему тому, что вы знаете, тоже она вас научила? Я сразу увидела, что вы были подготовлены очень хорошо для своих лет.

– Да, она. Мадам Биссет всегда уделяла нам много внимания, – сестры гордо подняли головки.

Луиза внезапно вздрогнула и тут же поднялась с места.

– Как вы сказали? Мадам Биссет? – переспросила она.

– Да, мадам Биссет, наша гувернантка, – подтвердили девочки.

– Мадам Биссет… Франсуаза Биссет? Правильно?

– Да. Ее звали Франсуаза. А откуда тебе известно?

– Франсуаза Биссет – моя тетя, – ответила Луиза, – И если мы говорим об одной и той же Франсуазе Биссет, то это действительно моя тетя… постойте! – тут Луиза опустилась на колени возле кровати, откинула покрывало и выдвинула тяжелый сундук.

Девочки увидели в нем два отделения; одно было заполнено аккуратно сложенной одеждой, а другое тетрадями и всякими безделушками.

Девушка порылась среди тетрадей, а потом, найдя то, что искала, показала девочкам. Это оказалась миниатюрная камея с изображением приятной женщины среднего возраста.

– Это она? – спросила Луиза.

– Да, да, это мадам Биссет, это наша бывшая гувернантка, – подтвердили девочки.

Луиза закрыла свой сундук, опустила покрывало, поднялась и снова села на стул.

– Удивительно! Такое совпадение! – сказала она, внимательно глядя на девочек. – Я и не догадывалась, что именно вы и есть любимицы моей тети. Иногда в своих письмах ко мне, она упоминала про неких двойняшек с разным цветом волос. Оказывается, она говорила о вас!

– Послушай, Луиза, мадам Биссет однажды утром так внезапно куда-то исчезла, что мы даже не знаем, что и думать. Мачеха нам сказала, что она получила известие о том, что кто-то из ее родственников серьезно болен и потому умчалась, даже не попрощавшись с нами. Признаться, ведь это очень странно?

– Я в курсе этой истории.

– Да? О, расскажи, пожалуйста. Нам не терпится узнать, что же такое произошло с нашей мадам, почему она с нами не попрощалась? Раз она написала тебе об этом, ты должна нам рассказать.

– Конечно, я расскажу.

Девочки приготовились слушать.

Луиза же, удобнее устроилась на своем стуле, забравшись на него с ногами.

ГЛАВА 5

От Луизы девочки узнали, что их мачеха, Берта фон Шеренг, в один прекрасный день безо всяких объяснений уволила гувернантку своих падчериц и велела ей сию же минуту уехать, не попрощавшись.

– Я единственная ее родственница и, как видите, я вполне здорова.

– А твои родители, Луиза?

– Они уже умерли. Я одна с шестнадцати лет.

– Мадам Биссет говорила, что у нее был младший брат. Так ты, значит, его дочь?

– Да, его.

– А как твоя фамилия?

– Рошфор.

– Послушай, Луиза, ты ведь часто переписываешься со своей тетей?

– Постоянно.

– А можно мы будем делать приписку от себя в конце твоих писем? Мы так любили мадам Биссет, так скучаем по ней. Мы думаем, что ей будет приятно неожиданно получить от нас весточку. Тем более узнать, что ты стала нашей подругой.

– Конечно, можно. Или, вы можете написать ей свое отдельное письмо, а потом вложим наши письма в общий конверт.

– Здорово! Теперь мы будем переписываться с мадам Биссет! С нашей любимой мадам! – девочки так и засветились от счастья.

Мадам Биссет была единственным человеком в поместье, кто хорошо относился к девочкам, кто о них заботился. Они не в силах были ее забыть даже теперь, когда мадам де Бофор была с ними. Даже она не могла заменить им любимой гувернантки, которая заботилась о них в течение пяти лет.

Как договорились, так и сделали. Дня через два, когда Луиза села за письмо к своей тете, девочки также написали свое. Оба письма были вложены в конверт и отправлены.

– А теперь ждем, – сказала Луиза, – тетя будет счастлива!

В середине декабря Луиза, Жанна и Нинетта, наконец, дождались от мадам Биссет ответного письма.

Пожилая гувернантка, как и ожидалось, переполнилась огромной радостью и даже счастьем, снова узнать что-либо о своих любимицах. Она написала письмо Луизе, а к нему приложила письмо для девочек. В нем она подробно рассказывала, что произошло с ней после того, как Берта фон Шеренг вынудила ее в одночасье распрощаться с милыми воспитанницами.

Уехав из поместья Мадлик, мадам Биссет нашла место гувернантки в одной графской семье в Москве. Она принялась воспитывать маленького мальчика четырех лет и там, в доме графа, тоже встретила хорошее к себе отношение, уважение всех членов семьи и непременное послушание своего подопечного. Мальчик ее очень полюбил и теперь вертится возле своей мадам, даже тогда, когда у нее часы досуга или выходной.

Мадам Биссет передавала девочкам все свои наилучшие пожелания, а вместе с тем и выражала беспокойство относительно их дальнейшей жизни, когда им снова предстоит вернуться в родное поместье.

Но сами девочки об этом не беспокоились. Возвращение в дом отца представлялось им вещью настолько нескорой, что они вообще об этом не думали.

В своем письме к мадам, Жанна и Нинетта спрашивали, почему бы их бывшей гувернантке не вернуться во Францию и не попытаться устроиться учительницей в пансион баронессы де Брюйер. Луиза также желала, чтобы тетя была рядом с ней и потому во всем соглашалась с девочками. Она тоже принялась уговаривать мадам Биссет оставить далекую Россию и вернуться на родину. Луиза говорила, что вероятнее всего, мадам Биссет непременно возьмут в учительницы.

А мадам Биссет отвечала, что такое предложение для нее, безусловно, заманчиво и она, несомненно, была бы рада вновь оказаться рядом с Жанной и Нинеттой, но ее обещание, данное маленькому мальчику не покидать его, связывало женщину. Она не могла обмануть ребенка, да к тому же, мадам успела к нему привязаться.

Узнав об этом, сестры Мадлик почувствовали укол ревности. Им ни с кем не хотелось делить свою мадам. Но, однако, она уже была не их мадам, так что девочкам пришлось смириться с тем, что они не одни в ее сердце.

– Не вешайте носы, вас она тоже очень любит, – подбодрила их Луиза.

В конце декабря в пансион приехал кюре. Но визит его приходился не на воскресенье, как обычно, а на субботу.

Будучи по делам службы в той же местности, где находился пансион, святой отец, решил заехать туда, чтобы сказать некоторым девочкам, поющим в его хоре, быть готовыми на воскресенье.

Нинетта подпрыгнула, чуть ли не до самого потолка. Наконец-то она побывает в городе! Наконец-то сбудется ее мечта о белоснежном платье, о восхищенных взглядах мальчишек и мужчин, о завистливых огоньках в глазах остальных девчонок.

Блондиночка мгновенно ринулась в раздевалку и принялась рыскать в своем шкафчике в поисках платья, более или менее совпадающего с тем, о котором она мечтала.

У нее было много самой разнообразной одежды, но вся она почему-то была не такая. Нинетта не нашла того платья, которое хотела. Под руку ей попалось очень красивое розовое платье, но, по мнению девочки, оно было не достаточно пышным. Попалось и нежно-голубое, но оно показалось Нинетте слишком коротким. Далее она точно так же отвергла зеленое платье с рюшками и длинными юбками, только лишь из-за цвета. Нинетта желала непременно белое платье.

– В соборе на тебя все равно напялят что-то другое, – сказала Жанна. – Девчонки говорят, что им выдают темно-синие платья.

– Ну и что? Это в соборе. А по городу я желаю ехать в белом, – Нинетту трудно было переубедить.

– Но ты все равно не поедешь в одном только платье. Так что, надень что-нибудь другое.

– Почему это я не поеду в платье?

– Потому что сейчас все-таки декабрь. Хочешь ты или нет, но тебе придется нацепить пальто.

В самом деле, Нинетта, поглощенная своими мечтами, совсем забыла, что теперь зима, и что на улице можно было появляться не иначе, как в теплой одежде.

– Вот досада! – вскричала девочка. – В пальто! В сапожках и в шапочке! – Нинетта затопала ногами от злости. – Да, на меня никто не посмотрит в таком виде! Волосы под шапкой, белое платье под пальто, вместо туфелек с каблучком и бантиком, сапожки!

– Ну, что ж, давай, скажем кюре, что у одной из нас разболелось горло? – предложила Жанна, которой вовсе не хотелось никуда ехать.

– Ты, что?! – встрепенулась сестра.

– А что? А весной снова попросимся в хор?

– Ну, уж нет! Едем. Все равно, мне уже надоел пансион. Мне хочется взглянуть на Париж.

– Мне тоже. Только город увидеть, но вовсе не в хоре петь.

– Но ты обещала, – напомнила Нинетта.

– Да и потому сдержу свое слово. Хотя бы и через силу.

Кюре приехал за девочками в воскресенье утром. Хористок собралось ровно десять. Это были девочки от десяти и до тринадцати лет, все одетые в теплые вещи и весело болтающие между собой.

Одна только Нинетта ни с кем не заговаривала. Она сидела в карете возле окошка и сердито глядела на пасмурное небо.

Жанна решила не теребить сестру, отлично понимая ее настроение. Она тоже глядела в окно, но не сердитым, а равнодушным взглядом.

Пока карета ехала по пригороду, сестры не испытывали к этой поездке ни малейшего интереса, но когда перед их глазами появились первые парижские улочки, Жанна оживилась, а Нинетта забыла о своем плохом настроении. Они въехали в город. Их взорам открывался знаменитый Париж, о котором они так много слышали, но который ни разу не видели.

Впрочем, вопреки всяким ожиданиям девочек, карета свернула в какую-то узкую, боковую улочку, а не направилась по одной из главных улиц, где можно было бы увидеть хоть какие-то достопримечательности этого великого города.

Двойняшки снова нахмурились от досады. Им так хотелось увидеть что-то внушительное, например Лувр или Тюильри, или же собор парижской Богоматери, что теперь, когда их взорам попадались лишь заурядные небольшие домики и жители, спешащие по своим делам, с озабоченными лицами, Жанна и Нинетта не могли не разочароваться. Этакую картину они видели и в Москве ни один раз, когда князь Мадлик разрешал им сопровождать его по делам или же во время прогулок с мадам Биссет.

– Святой отец, а когда мы сможем увидеть сам город? – спросила Жанна.

Священник, который сидел рядом, уткнувшись в свой требник, отвлекся и, посмотрев на девочку, ответил:

– К сожалению, я не знаю. Я должен лишь доставить вас в мой приход, а потом так же отвезти назад. Но спросите об этом мадам де Моран. Попросите ее об экскурсии. Я уверен, она с радостью согласится показать Париж иностранным пансионеркам.

Такой ответ лишь отчасти развеял досаду девочек. Они уже настроили себя на чудесные панорамы, желая, во что бы то ни стало увидеть их сегодня, так что откладывать эти дела на другой раз им совсем не хотелось.

Кюре, угадав мысли девочек, сказал:

– Не расстраивайтесь. Что вам сейчас объезжать окрестности? Эта карета недостаточно удобна для этого. К тому же, скоро начнется месса, я не могу опаздывать, вот и везу вас самой короткой дорогой к моему собору. Но позже мадам де Моран обязательно устроит вам грандиозную экскурсию.

– Да, отец, – согласились девочки, решив, что не стоит особенно расстраиваться. Они посмотрят Париж в другой раз.

Пока карета ехала по узким улочкам, огибая один дом за другим, Нинетта, насколько это было возможно, высовывалась из окошка, дабы обратить на себя внимание прохожих.

Кюре время от времени отвлекался от чтения своего требника и старался заставить Нинетту сидеть спокойно.

– Тебя продует, дитя мое. Будет плохо, если ты заболеешь.

– Не беспокойтесь, святой отец, я никогда не болею, – уверенно отвечала девочка, но, видя, что священник все еще смотрит на нее с тревогой, добавляла: – Даже, если меня окунуть в ледяную воду среди зимы, я и то не получу даже насморка.

– Болтай, болтай, – покачал головой кюре.

Нинетта все-таки продолжала высовываться из окошка.

Конечно, кюре был абсолютно прав. Девочка действительно сильно рисковала схватить простуду, а потом, по меньшей мере, неделю проходить с насморком или кашлем.

Нинетта, понимая это достаточно хорошо, все же не убирала голову обратно в карету. Она пристально глядела на каждого встречного мальчишку лет десяти-двенадцати, ожидая, что и он в свою очередь посмотрит на нее. Но все это были дети рабочих, прачек, цветочниц, которые бегали по улицам, исполняя то или иное распоряжение родителей или хозяев. Им некогда было глазеть на красивую карету, из окна которой выглядывала симпатичная девичья рожица.

Нинетту снова взяла досада. Она, не понимая этой занятой жизни простых людей, просто-напросто свалила всю вину на свой пуховый платочек, который покрывал ее голову. Он закрывал ее чудесные золотистые волосы и хоть сам платочек, несомненно, шел девочке, она его возненавидела. Ей стоило немалых усилий сдержать порыв гнева и не сорвать платочек со своей головы.

Жанна же сидела рядом с ней и равнодушно поглядывала в то же окошко. В голове ее кружились самые разные мысли, но все они, так или иначе, сводились к одному и тому же. Жанна думала о господине Жозэ.

Снова ею овладела бесконечная тоска по этому человеку. Девочка развлекала себя тем, что грезила, будто Жозэ думает о ней в эти самые минуты и сожалеет, что ее нет рядом.

Жанна постоянно носила на шее цепочку, которую подарил ей Жозэ. Она, как и поклялась ему в день своего отъезда из отцовского поместья, не снимала ее даже тогда, когда платье с ней не сочеталось. Теперь же, сидя в карете и скучая о своем далеком друге, девочка чуть расстегнула пальто и, нащупав под ним ту самую цепочку, принялась перебирать ее своими тонкими пальцами. И опять она подумала о том, что в данную минуту Жозэ точно так же, гладит или держит в руках тот самый медальон, подаренный ему взамен цепочки.

Наконец, после долгих петляний по узким улочкам, карета с пансионерками остановилась возле крыльца богатого прихода.

Кюре вышел первым, подождал всех девочек, затем повел их за собой.

Жанна оказалась права, когда говорила Нинетте, что всем дадут совершенно одинаковую темно-синюю одежду. Как только священник с десятью девочками вошел в собор, к нему подошла пожилая монахиня.

– Проводите девочек и оденьте их, сестра Мари, – сказал он.

И сестра Мари повела всех девочек в помещение, где им предстояло одеться.

– Я похожа на серую мышь, – недовольно буркнула Нинетта на ухо Жанне, стоя перед зеркалом и оглядывая себя со всех сторон.

На ней было длинное темно-синее платье, наглухо закрытое до самого подбородка и даже немного тесноватое. Такие же платья были и у остальных девочек. Различие состояло лишь в размерах.

– Скорее, ты похожа на синюю мышь, – пошутила Жанна.

Нинетта значительно утешилась, обнаружив, что головных уборов ни у кого нет. Она принялась тщательно расчесывать и начесывать свои красивые золотистые волосы, придавая им отличную форму.

То же самое сделала Жанна. Теперь две сестры стояли перед зеркалом плечом к плечу, как отражения друг друга, одинаковые во всем, кроме волос. Даже нельзя было сказать, кто из них красивее. У одной зеленые глаза сочетались с золотистыми локонами, у другой с каштановыми, но такого редкого, нежного оттенка, что Жанне завидовали даже больше, чем Нинетте. И если в Нинетте было гораздо больше кокетства, то у Жанны во всем сквозило такое недюжинное обаяние, что, пожалуй, шатенка, несомненно, выигрывала.

– Девочки, девочки! Пора! – позвала их сестра Мари.

Пансионерки заняли свои места рядом с органом. Чуть позже весь зал наполнился людьми.

– Скоро начнется, – прошептали девочки на ухо друг другу.

Нинетта внимательным взглядом окинула зал. Там, на многочисленных длинных скамейках уже сидели люди. Девочка вскользь взглянула на женскую половину пришедших. Ничего особенного. Обычные женщины, обычные наряды, обычные лица и обычные дети. Затем Нинетта переключилась на мужскую часть.

В зале сидели мужчины и множество маленьких мальчиков самого разного возраста. Люди, в ожидании выступления кюре, смотрели на маленьких хористок и на органиста. Нинетта, видя, что на нее устремлена ни одна пара глаз, в особенности мужских, чуть выше подняла голову и вся переполнилась гордостью. Да, пусть на нее никто не взглянул на улице, но зато здесь, сейчас, она явно пользуется симпатией. Жанна, конечно, тоже и еще две-три симпатичные девочки, в числе коих были трое тех учениц из группы мадам де Бофор, что прибыли позже остальных.

Нинетте не понравилось, что смотрят не только на нее. Она искоса взглянула на Магду Бауэр, Ракель Мистери и Лоренцу Мартини. В этот момент Нинетта их почти ненавидела. Только к Жанне она не чувствовала никакой зависти, ведь это была ее сестра, ее половина, частица ее самой.

Жанна, чувствуя, что и ее тоже разглядывают, внезапно начала злиться. Она и сама не понимала, почему, но с каждой секундой раздражалась все больше. Девочка принялась бросать в толпу искрометные и сердитые взгляды, что совсем не вязалось с ее очаровательной мордашкой. От этой сердитости ее брови сами собой соединились на переносице, и теперь сестры выглядели совсем не похожими друг на друга. Разные волосы и разные лица. Нинетта сияла от счастья, что она нравится, а Жанна по той же причине злилась. Нинетта улыбалась во весь рот, а Жанна насупилась, подобно грозовой туче. В конце концов, все взгляды с Жанны переместились на Нинетту, отчего та еще более засияла.

Все то время, пока пел хор девочек, Жанна искоса поглядывала на Нинетту. Сестра пела машинально, а глаза ее целиком были устремлены куда-то вдаль, причем взгляд остановился на ком-то определенном и более не перемещался ни влево, ни вправо.

Жанна, насколько это было возможно, попыталась проследить, куда смотрит сестра, и взгляд ее остановился на красивом юноше лет шестнадцати со светлыми волосами и голубыми глазами, тонким, стройным станом и алыми губами. Нинетта смотрела на него или же в его сторону, в этом Жанна не была до конца уверенна, но глаза сестры буквально светились, подобно фонарям на ночной улице.

Что же касается красивого юноши, то он попеременно смотрел то на кюре, то на органиста, то на свою мать и лишь время от времени взгляд его соединялся со взглядом Нинетты. Когда же это происходило, юноша слегка краснел и опускал глаза, но девочка все продолжала буравить его своим взглядом, почти не моргая.

Наконец, когда служба кончилась, и прихожане стали расходиться, кюре отпустил своих хористок переодеваться и готовиться к обратному пути.

Нинетта не торопилась. Она шла медленно, пропуская остальных вперед себя, и все еще продолжала смотреть на красивого юношу. Тот же, взял под руку свою мать и вышел из собора, ни разу не обернувшись.

Перед тем, как сесть вместе с девочками в карету, чтобы доставить их обратно в пансион, кюре раздал каждой из них по монетке.

– Мы остановимся у магазинчика, да, святой отец? – спросила одна из девочек.

– Непременно. Как и всегда, – ответил священник.

Назад экипаж ехал той же дорогой, с той лишь разницей, что теперь он сделал остановку возле маленького кондитерского магазинчика. Девочки зашли туда все до единой, и спустя минут пять каждая вышла с коробкой конфет.

Тут Жанна и Нинетта вспомнили, что говорила им Аньес. Те, кто поет в хоре и привозит с собой конфеты, должен поделить их между остальными девочками своей группы.

– Пять коробок конфет на тридцать человек, – подсчитала Жанна.

В пансионе, в своей спальне, группа мадам де Бофор устроила пирушку из этих сладостей. Девочки пригласили мадам и Луизу. Вечер прошел в уютной и дружеской атмосфере. Только Полина и Хуанита не взяли ни одной конфеты из коробок Жанны и Нинетты, а протягивали руки к остальным коробкам, глядя на сестер каким-то неопределенным взглядом, выражающим, несомненно, ненависть, но в то же время еще и боязнь связываться со своими неприятельницами. Они до сих пор помнили случай со снотворным и мучились при воспоминаниях о недовольном лице мадам де Бофор.

Ночью двойняшкам не спалось. Впечатления пережитого дня отгоняли от них всякую дремоту.

Сестры вышли в коридор и расположились там на подоконнике.

– Какой он красивый! Ты заметила? – шепотом произнесла Нинетта.

– Кто «он»? – не поняла Жанна.

– Ну, тот юноша. Блондин с голубыми глазами. Ведь ты его заметила. Я чувствовала, что ты за мною наблюдала.

– А! Да, вспомнила.

– Он божественен!

– Красив и ничего больше, – Жанна была равнодушна к таким разговорам.

– Золотистые волосы… голубые глаза… – мечтательно шептала девочка.

– Сопляк. Я таких не люблю.

– Сопляк?! – Нинетта тихонько рассмеялась. – Да, он старше нас!

– Ну и что? Все равно сопляк. Юнец желторотый.

– Вот так-так! А кто же для тебя не сопляк и не юнец? А! Знаю! Этакий мужчина, лет за тридцать, который годится тебе в отцы и который…

– Ни-ни! – сердито воскликнула Жанна.

– А что? Ведь я права! Сколько я тебя знаю, на тебя еще никто не производил никакого впечатления. Кроме этого господина Жозэ.

– Вот его то я и считаю самым прекрасным в мире.

– Считай. Кто тебе мешает? Но, почему бы тебе, не интересоваться еще кем-нибудь? Хотя бы, забавы ради?

– Не хочется.

– Ну и зря. Тебе разве не польстит внимание со стороны какого-нибудь симпатяги?

– Возможно, и польстит. Только я об этом не думала.

– А ты подумай.

– Да, чего ты прицепилась ко мне со своими мальчишками? Если они тебе нравятся, так и строй им глазки, а я… меня на это вовсе не тянет.

– Настолько не тянет, что ты становишься грознее тучи, когда кто-то посмеет на тебя взглянуть. Я заметила все.

– Что ж, пусть так.

– Ты много теряешь от этого. Все твое обаяние сводится к нулю, когда твои брови сходятся на переносице.

– Это точно. Однако я и сама себя не понимаю. Во мне, как бы, борются два человека. В общем-то, мне льстят любые знаки внимания от противоположного пола, но как только это внимание все же проявляется, я вдруг, безо всякой причины начинаю злиться и чуть ли не проклинать того, кто на меня смотрит. Эта двойственность, несомненно, мешает мне, только я ничего не могу с ней поделать. Непонятно, да и глупо как-то.

– Да, иногда ты бываешь очень странной, – сказала Нинетта. – Послушай, – вдруг встрепенулась она, – а ты бы хотела выйти замуж?

Жанна, никак не ожидавшая такого вопроса, даже не нашлась, что ответить сестре.

– Замуж? – переспросила она удивленно.

– Ну, да, замуж.

– Я никогда об этом не думала.

– А я думала. Вместе с Аньес. Она хочет замуж, и я тоже захотела.

– Ха-ха, Ни-ни! Долго тебе ждать придется.

– Долго? Лет шесть. Как раз, когда закончится наша учеба, я и выйду замуж.

– Интересно, а за кого?

– Не знаю. Но уверенна, к тому времени кто-нибудь найдется.

– А если нет?

– Тогда я сама найду. Представь: я иду под венец с каким-нибудь голубоглазым блондином вроде того, что был сегодня в церкви…

– Обязательно с голубоглазым блондином?

– Обязательно.

– Ну, тогда я, пожалуй, знаю, кто это будет, – загадочно сказала Жанна.

– Да? А кто? – в голосе Нинетты чувствовалось неподдельное любопытство.

– Серый! – и Жанна рассмеялась. – А что? Он как раз блондин и с голубыми глазами.

– Хм… действительно. Только я не выйду за него замуж. Ты думаешь, наш отец позволит нам самим выбирать супругов? Нет, он это сделает сам.

– У, противный!

– Мерзкий выпивоха!

– И Берта к этому приложится.

– Ненавижу ее! Даже домой не хочется возвращаться. А тебе?

– Но там господин Жозэ…

– Опять! Но, может быть, его уже там не будет через шесть лет.

При этих словах Жанна вздрогнула, будто к ее телу прикоснулись кусочком льда. Но Нинетта действительно была права. Жозэ может уехать из поместья. Он может уехать через пару лет, через месяц, через день или даже сию минуту. Жанна задрожала, когда представила, что в эту самую минуту, когда она сидит вот тут на подоконнике, Жозэ Марэ, может быть, уже готовится к отъезду.

– Послушай, – продолжала Нинетта, не видя, что происходит с ее сестрой, – сделаем так: выйдем замуж без согласия отца и Берты, а что он тогда сможет сделать? Мы найдем себе графов или баронов или же просто купцов и ни в чем не будем нуждаться. Домой мы не вернемся, а стало быть, не увидим ни отца, ни Берты.

– Отец не даст за нами приданого.

– Ну и что? Кто нас полюбит, тот не посмотрит на это.

– Ты так уверенна?

– Абсолютно. Вот я бы вышла хоть за батрака, но по любви.

– Ладно. Поступай, как знаешь.

– А ты?

– Что, я?

– Ты, разве не так же поступишь?

– Откуда мне знать? Все это не так просто, как тебе кажется.

– Ну, посмотрим.

– Вот именно: поживем – увидим. Но если господин Жозэ еще будет в поместье, я непременно туда вернусь.