Kitobni o'qish: «История Северного круга»

Shrift:

Издано с разрешения автора

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© Юлия Кузнецова, текст, 2020

© Издание, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

⁂

Глава 1. Разговор

Мама попросила, чтобы я не ходил к талюкам.

– Это из-за снега, – пояснила она. – Большой Цоер сказал, что зелёные прожилки в последнее время появляются всё чаще. И ещё Розовый лес и пастбище слишком далеко. Пожалуйста, Дин, не надо…

Я не кивал и не смотрел ей в глаза. Я не хотел её расстраивать и обманывать тоже. Я хотел как она. Не говорить всей правды. Она ведь так и сделала. Не сказала, что на самом деле не пускает меня на пастбище из-за Чойри, пастуха талюков.

Чойри одноглазый. Это последствие лишающей болезни. Мама боится, что я заражусь от него. Тоже чего-то лишусь. Большой Цоер ругает маму на собраниях за то, что она не пускает меня в гости к тем ребятам, чьи братья и сёстры лежат дома после лишающей болезни. На собраниях мама возражать не решается, но дома выговаривает папе:

– Почему тогда Цоер…

– Большой Цоер, – поправляет её папа.

– Цоер, – упрямо говорит мама, – мы учились с ним в одной школе!

– Но мы его сами выбрали, – мягко напоминает папа, – значит, должны почтительно говорить о нём.

Мама вздыхает и продолжает:

– Почему он тогда велел всем этим детям сидеть дома?

– Он не велел им сидеть дома. Он освободил их от учёбы. Ты же видела: Жорель вывозит свою девочку на снег – подышать.

– Она вывозит её далеко в Розовый лес! Там никого нет. Значит, она что-то знает про её болезнь.

– Она просто боится насмешек…

– Глупая Жорель, – упрямо бурчит мама. – Ребёнок болеет, а она таскает его по холоду. Всё равно, Ройк, мы не можем знать наверняка. Поветрия говорят…

– Я не верю в Поветрия.

– Потому что ты не заботишься о Дине так, как я. Я считаю, что нужно принимать во внимание всё, что слышится. А Поветрия говорят, что, если проводить много времени с теми, кто перенёс лишающую болезнь, можно заболеть самому. Это не так сложно – держать нашего мальчика подальше от больных. У нас в семье никто не болеет.

– Как никто? Твоя мама…

– Она уехала, как ты знаешь! – повысила голос мама. – Она уехала в Восточный круг, чтобы не подвергать Дина опасности! Теперь у нас в семье никто не болеет. А в школу эти дети не ходят. Так что он не общается ни с кем из заболевших.

Почти не общается, – добавляет мама и понижает голос: – Ты знаешь, что он стал бегать на пастбище у Розового леса? К Чойри. Одноглазому Чойри. Конечно, встреча с ним на улице – это совсем не то, что в помещении: на расстоянии не заразишься. Но почему именно Чойри?!

– Наверное, Дину с ним интересно.

Мне слышно, как папа потягивается и зевает.

– И тебя это не шокирует?

– А почему меня должно это шокировать, Трина? Я тоже убегал, когда был мальчишкой. Мы бродили по Розовому лесу, перепрыгивая, слышишь, перепрыгивая через прожилки!

– Тогда они не были такими зелёными…

– Зато пропасть за пастбищем была всегда, – возразил папа, – и мы подходили к самому краю и заглядывали вниз. Кидали туда пучки сухих прожилок и смотрели, как они парили над пропастью. А самые бесстрашные вставали на край и, расставив руки, вытягивали вперёд ногу.

– Брр…

Я прямо увидел, как маму передёрнуло и она поплотнее завернулась в шаль. Шаль у неё красивая, сине-голубая, расшитая ледяными кристаллами.

– Ладно, – сказала мама, – но ответь мне, почему Цоер… хорошо, Большой Цоер дал Чойри такую работу?

– Пасти талюков? Ну, потому что она несложная…

Папа отвечал медленно, словно раздумывая.

«Засыпает», – понял я.

– Кому-то надо следить, чтобы талюки не отползали от пихты далеко, – он снова зевнул. – Они же от этого умирают.

– Ну и что?

– Как что? Так и весь их вид может погибнуть!

– Это просто жуки!

– Трина, ты шутишь? Это единственный вид животных, который может существовать в нашем климате. Остальные – только в Оранжерее!

– Но какой смысл в жуках?

– Ты забыла? Большой Цоер сказал: мы должны пытаться сохранить каждый вид живого.

– А может, – упрямилась мама, – Большой Цоер нарочно устроил пастбище так далеко? Чтобы Чойри ни с кем не общался?

– Ну как же ни с кем? А Дин?

– Ройк!!!

– По голове не бить! О, давай позовём Дина и устроим бой подушками?

– Я не хочу дурачиться, Ройк! – голос мамы зазвенел. – Я переживаю за нашего сына! И если… если тебе всё равно, я поговорю с ним завтра сама.

Вот так и вышло, что я стоял перед мамой и старался не кивать и не мотать головой. Я изо всех сил думал: «Пойми, пойми, пойми, мне очень надо!» Я надеялся, что мама услышит мои мысли. Ведь она слышит Поветрия. А их никто не произносит вслух, они витают по воздуху. Кто-то слышит, кто-то нет.

Мама долго смотрела на меня. А потом вдруг прижала мою голову к своему животу и прошептала мне прямо в волосы: «Я так за тебя боюсь…»

А я утром сделал себе из волос шалаш. Взбил их и построил таким домиком. Мамины слова попали в шалаш.

– И я очень тебя люблю, – добавила мама, и я был рад, что эти слова тоже попали в мой шалаш.

Так мы постояли немного, а потом мама посмотрела на мой верстак, где я мастерил поделки из всех остатков и осколков, которые находил где мог, и вздохнула:

– Ты ведь перед школой наведёшь на столе порядок?

Ответить я не успел: маму позвал папа, и они уехали работать – очищать снег от прожилок.

А пульт от шкафа остался на диване. Тогда я решил, что мама услышала мои мысли и поняла их. Потому что иначе не оставила бы взрослый пульт.



Я схватил его – длинный, из прозрачного лагриума. Он отличался от моего, детского. Мой был крепким, чтобы не разбился, если упадёт. И нажать можно было только на «Готовая негорячая еда» и «Тёплая одежда». Ну, ещё «Вызов взрослого», но им почти никто никогда не пользуется.

На взрослом кнопок было гораздо больше. Я с волнением посмотрел на одну, тёмно-вишнёвую. Над ней было написано «Большой Цоер».

«Взять и набрать!» – с восторгом и ужасом подумал я.

Зачем? Проверить! Неужели ответит?! Нет, не стану… Вдруг и правда ответит.

Я принялся рассматривать другие кнопки: жёлтые, розовые, голубые.

Некоторые из них я знал. Видел, как родители управляли пультом. А две голубые кнопки под словом «Шкаф» папа часто разрешал мне нажимать самому.

Если нажать на левую, из шкафа вывалится ковёр. Лежи на нём сколько угодно, только без ботинок: к подошвам могли прилипнуть крошечные частицы прожилок, а они разъели бы мягкий ворс вмиг.

А правая кнопка вызывала лыжи.

Я нажал на неё, и вот они выехали из шкафа, синие, мерцающие – подарок папы за первый рабочий день: я помогал им отвозить засохшие и обезвреженные прожилки в огнехранилище.



Мне редко выдавали лыжи: обычно, чтобы добраться до школы, хватало снегоступов. Так что лыжи полагались только в рабочие дни или когда у нас урок ночной езды. Хотя многие ребята в классе пользовались лыжами каждый день. Но мама за меня боялась.

Я погладил лыжи, оглянулся. На верстаке лежал полярный волк, которого я мастерил из осколков камней. Рядом с ним – шприц с жидким лагриумом. Тёплый: папа разогрел с утра. Придётся завтра заново греть: холодный лагриум не склеит детали.

– Прости, – сказал я волку. – Не успею я тебя доделать. Наведи тут пока порядок, а?

После взял лыжи, вышел из дома. Дверь бесшумно закрылась. Я пристегнул крепления и двинулся.

Как только я уехал, в доме раздались звонки – один, второй, третий. Это мама, поняв, что забыла взрослый пульт на диване, хотела попросить меня, чтобы я его не трогал.

Но об этом я узнал только вечером. Сейчас же я катил по снегу, начинавшему розоветь, к пастбищу талюков. Вчера, когда мы с Илани и его старшим братом катались с большой горы за школой, Чойри приметил меня и отозвал в сторону.

– Приходи завтра на пастбище, – сказал он, понизив голос, – я покажу тебе чудо.


Глава 2. Чудо

Вокруг нашего дома снег белый. Родители говорят, странно было бы, если б он был розовым: они работают чистильщиками и, конечно, знают, как избавиться от розового налёта.

Но чем больше я удалялся от дома, тем розовее становился снег. Изредка попадались и зелёные прожилки. Бросая на них опасливые взгляды, я осторожно объезжал их.

Все мальчишки в нашем рабочем классе любят такое соревнование: нужно подползти к краю булькающей прожилки и швырнуть в самый центр сухую. Это сложно и страшно опасно, ведь каждую секунду снег под тобой может обрушиться и ты полетишь туда – в страшную зелёную жижу, которая только что поглотила с шипением свою засохшую сестру. Прожилки не слишком широкие, с ладонь, но, разъедая что-то или кого-то, они расширяются, углубляются, а потом снова сужаются. В учёном классе делалось предположение, что прожилки – живые существа, однако доказали обратное.

Мама мечтает, чтобы я учился в учёном классе.

– Мы с отцом окончили рабочий класс, – говорит она, замешивая тесто, – и это не та судьба, которой я хотела бы для тебя, сынок. Учёный – вот кем нужно стать. Тем более в нашем круге, здесь, где учёные много лет назад открыли удивительные свойства лагриума!

Папа обычно хмыкает – мол, наши учёные только лагриум и открыли. Это произошло, ещё когда родители были маленькими. Тогда дома строили из снежных плит, как в глубокой древности. Папа иногда вспоминает, как помогал своему отцу рыть коридор в снежную хижину. Ветер дул страшный, зато крепче уплотнялись блоки. А потом добытчики Восточного круга привезли им лагриум – прозрачное, как слеза, полезное ископаемое, и наши учёные обнаружили, что из него можно делать всё. Дома, одежду, мебель, посуду, даже еду! Папа сказал, что в древние времена люди использовали нефть. Но после вспышки лишающей болезни никто даже вспомнить не мог, где её добывали. Так что лагриум всех спас, да и дома из него получались лучше, чем из снега.

– Только после этого открытия никто из учёных ничего важного не открыл, – качает головой папа. – Они теперь толпятся в лабораториях и Оранжерее, ищут новые способы победить розовый снег или справиться с последствиями лишающей болезни. Но толку-то!

– Зато они умные! – возражает мама.

– Умные до тех пор, пока шкаф дома не сломался, – усмехается папа. – Если хоть одна кнопка на пульте не работает, ничего сделать не смогут. Будут стоять с вытаращенными глазами и ждать рабочего. Они зависят от нас, парень, – добавляет папа, когда мама отходит к плите – перевернуть оладьи из труста, – поэтому я нисколько не жалею, что стал рабочим.

Мне тоже нравится учиться в рабочем классе.

Мы более выносливые, чем учёные. Больше знаем о вещах и предметах. Да и руками я работать люблю. Папа мне целый верстак для поделок устроил. Особенно мне нравится делать животных, таких как на картинках в древних книгах.

И уроки в нашем классе интересные. Ночная езда, например. Пока все спят, мы едем за преподавателем, слушаем лес, присматриваемся, проверяем, везде ли всё в порядке. Прожилки ночью гаснут, и это так приятно – мчаться и мчаться вперёд и не думать о том, чтобы объезжать нечто страшное, опасное и чавкающее. Поговаривают, Большой Цоер надеется, что благодаря таким урокам у нас на лбу вырастут фонари. Свои, естественные, чтобы электричество не тратить. Но это, конечно, шутка.

Урок ночной езды я вспоминаю с благодарностью ещё и потому, что на нём познакомился с Чойри.

Я ехал, ехал, и вдруг мне показалось, что я слышу пение птицы. Даже не пение – щёлканье. Я остановился, воткнул палки в снег, прислушался. Если где-то и правда щёлкает птица, её надо найти. Из Оранжереи иногда улетали птицы или убегали животные. Но в нашем климате, как сказал папа, пока научились жить только талюки. И то под присмотром Чойри. Так что птицу следовало поймать и отдать зверологам в Оранжерею.

Я дождался, пока мои шумные одноклассники отъедут подальше. За их криками и болтовнёй совсем невозможно было что-то расслышать. Когда всё стихло, я достал фонарик. Птицы не было. Я долго водил фонарём туда-сюда, пока у меня не села батарейка. Эх, а ведь мама предупреждала: «Заряди подольше!» И компас я забыл. Жаль, у родителей нет денег на рацию…

– Так с ним ничего не произошло? – спросил я в волнении. – С талюком?

– Нет, нет, он в порядке. Где-то тут, – слабо улыбнулся Чойри и показал на своё стадо.

– А я видел мальчика твоих зим, – сказал вдруг Чойри, подавая мне чашку с ореховым молоком, когда мы позже грелись у огня на его стоянке.

– Где? – насторожился я.

Мальчишки в наших местах редко ходят поодиночке. Обычно группами. Никогда никто не знает, как поведёт себя снег над прожилкой. «В наше время надо за всеми приглядывать» – это указание Большого Цоера относилось ко всем. Вот мама и отговаривала меня утром.

– С той стороны леса, – показал Чойри, – там деревья погуще.

– И прожилок больше, – пробормотал я.

– Хочешь, завтра сходим туда? Поговоришь с ним. Тебе нужен друг твоих зим, чтобы гонять с ним на лыжах. Я-то никуда от талюков отойти не могу.

Я с подозрением посмотрел на Чойри. После того как он показал мне чудо, он стал больше суетиться вокруг меня. Ореховое молоко налил с самого дна, пожирнее. Химмёда аж три ложки бабахнул. Он как будто меня боялся.

– Слушай, Чойри, – сказал я, – я не расскажу учёным о чуде. Не психуй.

– Правда? – вскинул он голову.

– Ну конечно!

– Хорошо… А на ту сторону леса надо нам с тобой сходить. Завтра.

Я кивнул. Никто не мешает мне сходить туда с Чойри завтра. Второй раз. Потому что первый раз я схожу туда сам. Сегодня.

Глава 3. Крамт

Я пробыл у Чойри до обеда. У меня оставалась всего пара часов до начала занятий. Через час отпустят по домам учёный класс. Они ходят в школу с утра, потому что работают головой, а она лучше варит утром. Мы тоже работаем головой, но руками – больше. Поэтому занимаемся вечером.

Я махнул Чойри на прощание, отъехал немного, дождался, пока он направится кормить своих талюков, а потом двинулся в ту сторону леса, где деревья погуще.

Я поглядывал на лес и думал о том месте, где Чойри нашёл чистый снег. Надо же! Розовый снег проходит через тысячу очистительных фильтров, чтобы стать водой, пригодной для мытья. Для питья нужно две тысячи фильтров! А тут – пожалуйста. Растопил и пей. Хотя, конечно, показатели с этого снега никто не снимал. Но всё равно, где-то там и белый снег, и орехи, и, может быть, даже птицы? Я вгляделся в молчаливые деревья, покрытые розовым снегом: вдруг какая-нибудь птаха возьмёт да вылетит? Из Оранжереи иногда сбегают питомцы. Но не выживают. Чем им питаться тут… талюками? Чойри не даст их в обиду.

А всё-таки интересно, есть ли такое место? Я знаю точно, мне мама рассказывала, что в лесу есть дерево, в котором сто тридцать одно дупло. Это Древо Поветрий. Раньше, давным-давно, когда моих родителей ещё не было на свете, люди, проезжая на лыжах мимо Древа Поветрий, кричали туда разные слова. Чаще всего это были важные, но тайные слова, которыми страшно или запрещено с кем-то поделиться. Слова оставались жить в дуплах. А потом, со временем, стали разлетаться по свету.


В наше время в глубь леса никто не ходит. Кроме Чойри. Говорят, там есть места, которые состоят целиком из прожилок, почти без снега! Верная смерть… Да ещё и мучительная – лучше уж грохнуться в пропасть позади пастбища. Но Поветрия и так летают по свету. И действительно: моя мама часто их слышит.

Поветрия иногда похожи на сказки. Мама мне рассказывала одну, про полярных волков. Красивая… А иногда это просто страхи. Туда не ходи, сюда не езди. Вот такие Поветрия мама ловит гораздо чаще сказок!

Прожилки вокруг меня становились глубже и темнее. Я с опаской озирался. Сколько я еду? Полчаса? Мальчишки не видно. Может, сегодня он не вышел. А может, Чойри показалось… Вдруг там бродил не мальчишка, а взрослый чистильщик?

– Посторонись, эй, там! – вдруг донеслось из леса.

Я вздрогнул, обернулся.

У кромки леса стоял мальчик. В тёмно-синем комбинезоне со множеством карманов, в защитных очках. Он замахнулся и прицелился в меня чем-то, что сжимал в кулаке.

– Не стреляй! – крикнул я.

Он опустил руку и сердито крикнул:

– Я же говорю, посторонись! Ты глухой?

– Сам ты глухой, – огрызнулся я. – Очки сними, увидишь: я на лыжах. Куда мне посторониться? Провалиться в прожилку? Тут как раз – вон какая здоровая.

– А ты хочешь? – спросил он.

Я поглядел на него. Он шутит?

– Ты серьёзно?

– Я подумал, что ты серьёзно, – без тени улыбки заявил он, подходя.

– Да какой нормальный человек захочет провалиться в прожилку?

– А я ещё не понял, нормальный ты или нет, – пожал плечами он.

«Да ты ещё чуднее Чойри, – подумал я, глядя на него. – Чойри тоже хорош, ну и дружка присоветовал».

– Короче, я сейчас доберусь до вон той поляны, – указал я, – на ней развернусь и уеду. Понял? Ты в меня ничего не кидай. Слышишь?

Он промолчал. Просто смотрел на свой кулак, в котором по-прежнему что-то сжимал.

«Сегодня у меня день чудаков», – подумал я и оттолкнулся палками.

Надо быстрее двигаться, а то из-за него ещё в школу опоздаю. Да и кто знает, что у него на уме. Швырнёт ещё в меня тем, что у него там есть.

Я быстро докатил до поляны, ловко развернулся и направился обратно. Парень всё стоял, будто окаменел, и глядел вперёд, на огромную прожилку, куда я чуть не упал по его милости. Он всё сжимал, сжимал, сжимал кулак. А когда я двинулся, он швырнул что-то в прожилку.

Она вдруг полыхнула жёлтым огнём.

– Вали оттуда! – заорал я ему, и тогда он, оторвав взгляд от прожилки, развернулся и отбежал. А на то место, где он стоял, упал горящий кусок то ли бумаги, то ли чего-то ещё, пошипел секунду-другую – и потух.

– Ну ты вообще, – только и сказал я, подъехав, – без шапки ещё. А если б волосы подпалил?



Он не смотрел на меня. Разглядывал пылающую прожилку. Огонь потихоньку утихал. Я тоже уставился на пламя. Красивое зрелище, что и говорить. Как фейерверк. Интересно, что он туда кинул?

– Слушай… – начал я, но закончить не успел.

Парень лёг на живот прямо над прожилкой. Я тут же отстегнул лыжи и шагнул к нему.

Я ни о чём не думал. Действовал автоматически. Это первое, чему учат на уроках безопасности: увидел человека, лежащего над обрывом, – подойди сзади, возьми за ноги, потяни на себя. Некоторые прожилки бывают такими ядовитыми, что пар от них прожигает снег и человек запросто может свалиться прямо в разъедающую жижу.

Про разъедающую жижу я, конечно, не думал. Я и в нормальном состоянии не могу думать о ней больше пяти секунд – страшно становится, а тут…

Короче, я подбежал, наклонился и вдруг сам потерял равновесие, рухнул на снег. Увернулся, чтобы не треснуться лицом о его ботинок, и, к своему ужасу, покатился вбок и вперёд. Но тут же почувствовал на спине его руку. Он схватил меня за куртку, как малыша, и держал.

– Ты чего?!

– Смотри… – прошептал он, и я увидел, что губы у него розовые – не обычно розовые, как у людей, а розовые, как снег.

Я повернул голову. Прожилка была жёлтой! Нет, не так. Она стала жёлтой. Поверхность прожилки больше не булькала, успокоилась. И была жёлто-коричневой, похожей на персиковый химсок.

– Ты изменил цвет, – прошептал я в потрясении. – Как?! Что ты кинул туда?

– Таруту.

– Новую?! Свою? Она ведь только для важных посланий и документов!

– Ну… да.

– Что «ну да»? – передразнил я его. – Забыл, что Большой Цоер раз в год таруту выдаёт?!

– Я взял её у Лорка.

– У брата Илани?

– Кого?

– Ну, у него ещё оленёнок жил.

– Мне плевать на оленёнка, – сквозь зубы проговорил он. – Отец привёз им запасную таруту. На всякий случай.

– И Лорк отдал её тебе? – удивился я, не отрывая взгляд от жёлтой прожилки.

– Да. Только он пока ещё не знает об этом.

– Так ты… – начал я и покосился на него.

Он смотрел на прожилку, но думал о чём-то своём. Мне хотелось сказать: «Так ты стащил таруту у Лорка?» – но я стеснялся. После таких слов дружбы не выйдет, а мне не хотелось, чтобы он прогнал меня и пошёл поджигать другие прожилки. Мне хотелось пойти с ним.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Крамт.

– Я не видел тебя в школе. А, ты же учишься с Лорком! Ты учёный, – с уважением сказал я, и моё восхищение возросло. – Круто. А разве ты не должен быть сейчас на занятиях? Учитель Трёмлин знает, что ты тут?

Крамт молча посмотрел на меня, и я прикусил язык. Какой глупый вопрос!

– Слушай, – снова начал я, потому что молчать не получалось. – Это не моё дело. Но у Илани и Лорка есть старший брат, он чемпион снежных боёв. Ты не…

Слово «боишься» застряло у меня в горле, как и слово «стащил».

– Плевать, – коротко ответил он, поднимаясь с земли, но при этом придерживая меня за куртку. – Я объясню Лорку и его братьям: раз у них двойные комплекты, то один можно пожертвовать на опыты. Тем более на такие важные опыты.

– Да, – кивнул я, осторожно отползая назад и тоже поднимаясь, – изменить цвет прожилки… Это круто.

Мне хотелось что-то сказать, чтобы заинтересовать его. Очень! А то выходило, что я только и пялился на него. А он занимался своими делами. Мне хотелось заявить что-то эдакое, чтобы он посмотрел на меня и тоже сказал: «О, круто!» Но в голову ничего не приходило. Может, сказать, что я полярного волка из камня вырезал?! А, нет, ерунда. Кому нужны игрушки…

А Крамт полез в один из своих многочисленных карманов, достал фотоаппарат и щёлкнул прожилку. А потом повернулся и пошёл.

– Слушай! – я поспешил за ним.

Я прекрасно понимал, что ему до меня и дела нет. Но притворялся, что мы вместе. Хотя, конечно, это выглядело тупо.

– А фотик твой?

– Угу.

– Везёт. Я у своих выпрашивал, сказали, как вырасту – купят.

– Мне он нужен, чтобы заснять результат опытов.

– Трёмлин дал вам такое задание?

– Нет. Я сам дал себе такое задание.

Он ускорил шаг.

– А где твои лыжи? – заторопился я за ним.

Я напоминал себе собачонку из древней детской книжки. Я был сам себе противен. Но ничего не мог с собой поделать.

– Там, за деревом. Слушай, тебе в школу пора. Рабочий класс через полчаса начнётся, – добавил Крамт, глянув на огромные, со здоровым циферблатом и кучей кнопок часы.

– Ага, – обречённо сказал я.

Тут я сообразил: он даже не спросил, как меня зовут. Ладно. Плевать. Папа же говорил, что все учёные – дураки. Так, видно, и есть. Ну, они умные, конечно. Но на людей им начхать. Даже Чойри круче тупых учёных.

Я решил с ним не прощаться. Пусть валит. Я подошёл к своим лыжам. Сунул ногу в крепление, дёрнул и вдруг оторвал верхний зажим!

– Да ёлки!

Крамт уже успел перейти лыжню. Обернулся. Подошёл ко мне. Встал на колено. Достал из кармана на рукаве отвёртку и прикрепил обратно верхний зажим.

Я обозлился. Я его просил мне помогать?! Показывает, какой он крутой? Типа учёный, но если потребуется, то и рабочим может быть. Да кому он тут нужен? Пусть валит в свой лес, ворует, да, именно что ворует у Лорка листы таруты, взрывает что хочет!

Но Крамт не торопился уходить. Стоял на одном колене и разглядывал свою работу.

– Классный зажим, – наконец сказал он.

– Угу, – буркнул я. – Отрывается на раз-два!

– Но и крепится легко. Это редкость. Сделать нормальный зажим из лагриума не так-то просто.

– Спасибо, – буркнул я и потянулся за палками.

– Не, серьёзно, – продолжил Крамт, вставая, – я бы дорого дал, чтобы такой найти.

– В смысле? – не понял я. – Папа мне сам сделал, но в магазине у Малого Цоера наверняка можно купить.

– Да нет, не за деньги. Просто найти. Чтобы кто-то выбросил, а я нашёл.

– Кто ж такой выбросит? – хмыкнул я.

– Слушай, столько всего выбрасывают. Не поверишь. У меня есть небольшой склад. Я собираю там всякие штуки.

Зависть укусила меня куда-то под рёбра. У него свой склад! И он говорит с таким видом, что понятно: меня туда не возьмёт.

– Зачем тебе всякие штуки? – против воли спросил я.

– Хочу собрать вертолёт. И улететь отсюда.

– Улетишь, как вырастешь. Станешь путешественником, – горько сказал я.

Зависть моя разбухала в животе, как талюк, которого гладил Чойри.

– Путешественники ерундой занимаются! – отмахнулся он. – Мотаются по ближним кругам, привозят какие-то семена, животных, надеются, что всё это у нас приживётся. Чушь! Я хочу улететь далеко. Возможно, на Марс или Венеру. Говорят, там есть моря. А в них живут дельфины. И морские скаты. И медузы.

Bepul matn qismi tugad.

4,5
54 baho
87 483,57 s`om