Kitobni o'qish: «Холоп по прозрению»

Книга 1. Холоп по прозрению

Название: Холоп по прозрению

Автор(-ы): Юлия (Unavi) Васильева

Я привык жаловаться на свою жизнь менеджера: дурацкий офис, пятидневка и KPI по продажам. Вселенная, похоже, решила преподать мне урок по полной программе. Теперь мой «офис» — это вонючая курная изба XVI века, мой единственный KPI — не умереть с голоду или от побоев, а мой «начальник» — местный боярин, который смотрит на меня как на говорящую скотину.

Я, Фёдор Смирнов, бывший специалист по холодным звонкам, а ныне — бесправный холоп. У меня за душой нет ни магии, ни меча, только трезвый ум и знания, которые в этом жестоком мире кажутся безумием. Но я быстро обнаружил, что и в этом непростом времени есть своя карьерная лестница. Секрет роста не в умении махать топором, а в способности понять правила чужой игры.

Понял, что ты — всего лишь винтик в системе? Поздравляю, ты уже не холоп, а крестьянин.

Осознал, что информация — это настоящая власть? Добро пожаловать в приказные.

Каждое такое прозрение становится новой ступенькой, ведущей из грязи — прямиком в князи.

Я нашёл друзей, что ценнее злата, и встретил любовь в самых тёмных переулках истории. Я был свидетелем того, как в огне придворных интриг и трагедий ковался будущий грозный царь.

Но чем выше я поднимаюсь, тем громче в голове звучит один вопрос: какую цену придётся заплатить за моё величайшее прозрение? Ту, что отнимет последнее? Или ту, что навсегда изменит душу?

Готовы ли вы пройти этот путь из тьмы к свету, теряя и обретая себя на каждой ступени?

Начните путешествие с первой книги трилогии.

Глава 1. Палка-будильник

Просыпаюсь я оттого, что всё тело онемело, словно его пережали прессом. Лютый холод, пробирающий до костей, оказывается куда эффективнее любого будильника. Я инстинктивно тянусь к одеялу, но пальцы натыкаются лишь на жёсткую, влажную от пота солому. Одеяла нет. Вместо привычной пижамы на мне висят какие-то тряпки, от которых несёт застарелым потом, дымом и чем-то звериным.

Я лежу не шевелясь, пытаясь продышать паралич ужаса. В кромешной тьме, едва разбавленной бледной полоской света из какого-то отверстия в стене, копошатся тела. Мы лежим, как скот в стойле, человек десять, а может, и больше. Воздух густой, которым невозможно надышаться, — вязкая смесь перегара, человеческих испарений и едкой вонючей простоты, топившейся где-то в углу. Курная изба. Смутное воспоминание из школьного учебника пробивается сквозь панику: дом без трубы, дым от печи выходит через маленькое окошко и впитывается в стены. Отсюда этот удушливый, коптящий душу запах.

Мысль, что это просто кошмар, рассыпается, как только я решаю пошевелить ногой и задеваю чьё-то спящее тело. Разносится сонный звериный рык, и я в полном шоке замираю. Не успеваю я снова собрать в кучу расползающиеся обломки сознания, как дверь с грохотом распахивается, впуская внутрь серый, мокрый рассвет и коренастую фигуру.

— Подъём, твари окаянные! — орёт кто-то на том самом смутно знакомом языке, где сквозь древнерусскую основу я с трудом угадываю смысл: — Солнце всходит, а вы дрыхнете!

В следующее мгновение по моей спине, чуть ниже шеи, со свистом опускается плеть или кнут. Боль, острая и жгучая, заставляет меня взвыть и инстинктивно откатиться в сторону. Вслед мне поддали ещё два раза, уже по ногам.

— Встал, чёртово отродье, Фёдор! Чего распластался?!

Он знает мое имя. От этой простой мысли мне становится по-настоящему жутко.

Избоченясь от боли, я поднимаюсь. Мои «собратья» по несчастью — мужики с потухшими глазами и загрубевшими, как дублёная кожа, лицами — уже покорно, с понурыми головами, идут к выходу, охая и почёсываясь. Я вливаюсь в их строй, подгоняемый рычанием тиуна (позже я узнал, что это должность управляющего холопами).

Нас выгоняют на утоптанный грязный двор, окруженный бревенчатыми постройками. В воздухе ещё осталась прохладная, мокрая свежесть. Где-то вдали, за частоколом, виднеются поля и темная полоса леса. Хозяин, боярин Григорий Лукин, наблюдает за нашим построением с крыльца своей просторной двухэтажной избы. Это весьма упитанный мужичок с окладистой бородой и тяжёлым, пронзительным взглядом из-под густых бровей. На нём — длинный, подпоясанный кушаком кафтан, а в руке он перебирает костяные чётки. Он не говорит ни слова, но его молчаливое присутствие давит сильнее криков тиуна. А его толстая морда внушает куда больше страха, чем плеть управляющего.

В мои руки суют деревянную соху с железным наконечником, невероятно тяжёлую и неуклюжую. Мои коллеги, больше напоминающие животных, с привычной, отработанной за годы силой взваливают свои орудия на плечи и топают к полю. Их мышцы играют под рубахами, тела приспособлены к труду с рождения.

Я же, Фёдор Смирнов, менеджер по продажам с десятилетним стажем, с трудом волочу свою соху, спотыкаясь о кочки. Ладони, привыкшие к компьютерной мыши, мгновенно стираются в кровь о грубую древесины. Поле просто огромное. Ветер пронизывает насквозь мои лохмотья. Я неумело пытаюсь повторить движения других: вонзить наконечник в землю, провести борозду. У меня получается криво, мелко, и я постоянно спотыкаюсь. Соха то и дело выскальзывает из окровавленных рук.

— Держи, чёртово отродье, ровнее! — Тиун неотступно следует за мной, и его плеть то и дело опускается на мою спину, уже разодранную в клочья. Все, кто говорит, что раньше было лучше, — просто кучка идиотов.

И вот в один из таких моментов, когда я почти плача вытаскиваю соху из очередной кочки, меня накрывает. Пять дней в неделю я жаловался. Жаловался, что мне надо ехать в душном метро до офиса. Жаловался на дурацкие KPI, на придирки начальника, на скучные совещания. Я ныл, что мне «приходится» сидеть в кондиционированном помещении, на удобном кресле, с чашкой горячего кофе, просто нажимая кнопки на клавиатуре. Я мечтал о «настоящей», «свободной» жизни. Ирония судьбы столь чудовищна и зла, что я чуть не смеюсь прямо в лицо тиуну. Вот она, твоя «настоящая» жизнь, Фёдор. Добро пожаловать.

Мысль о том, что меня ищут, наивна. Кто? Начальник? Решит, что я наконец-то сорвался и уехал в Таиланд. Соседи? Не заметят. Маринка из «Магнита» — та самая кассирша, которой я покупал шоколадки «Алёнка» только ради того, чтобы она бросила на меня взгляд и вымученно, устало улыбнулась. Это был верх моего флирта, мой пик социальной жизни. Она, наверное, подумает, что я нашёл другой магазин. И на этом моя память в мире, который я называл «настоящим», канет навсегда. Здесь я ещё более ущербен, хотя, казалось, хуже просто некуда.

День растягивается в вечность. Спина горит огнём, руки стёрты до мяса, в глазах стоят слёзы от боли, унижения и бессилия. Я вижу, как работают другие холопы. Они не разговаривают, лишь изредка перебрасываются хриплыми, отрывистыми фразами. Их движения выверены, экономичны. Они не тратят лишних сил. Они уже смирились. В их глазах нет ни злобы, ни надежды — лишь тупое, животное принятие своей доли.

Обедом становится ведро какой-то мутной баланды с плавающими кусками репы и лука и краюхой чёрного, липкого и кислого хлеба. Мы едим, сидя на земле, зачерпывая баланду деревянными ложками. Я глотаю, почти не жуя, пытаясь заглушить спазмы в пустом желудке. Это худшая еда в моей жизни, но и лучшая, потому что другой нет.

К концу дня я уже почти не чувствую своего тела. Мыслей не остаётся вовсе, лишь смутный, посторонний внутренний наблюдатель фиксирует: «Вот удар», «вот споткнулся», «вот боль». Когда солнце наконец укатывается за лес и тиун кричит команду возвращаться, я, шатаясь, бреду обратно. Ноги подкашиваются, и я с завистью смотрю на спины других холопов, которые, хоть и уставшие, идут твёрдой, привычной походкой.

Вернувшись в курную избу, я падаю на свою солому, не в силах даже стряхнуть с себя прилипшую грязь. Тела вокруг засыпают почти мгновенно, издавая тяжёлые храпы. Я лежу на спине, глядя в закопчённую темноту потолка, и чувствую, как по щекам текут слёзы. Тихие, от жалости к себе, от тоски по тёплому унитазу, по душистому мылу, по звуку клавиатуры, по запаху свежемолотого кофе. По той жалкой, но такой недостижимо прекрасной жизни менеджера по продажам.

«Это не сон, — шепчу я в темноту. — Это реальность, и, похоже, это навсегда».

И тут в голове, сквозь вату отчаяния, проскакивает единственная связная мысль за весь день — мысль, от которой кровь стынет в жилах.

«А что, если я заболею?»

Простая человеческая болезнь: ангина, простуда, порез, любая, самая пустяковая инфекция. Здесь, где нет антибиотиков, аспирина, чистых бинтов, заболеть — это смертный приговор. И боярину Григорию Лукину один хромой, вечно кашляющий холоп будет не нужен. От него избавятся, как от сломанной сохи. Я зажмуриваюсь, пытаясь выкинуть эту мысль, но она засела глубоко, как заноза. И тогда я слышу, как рядом, в темноте, кто-то шевелится. Дыхание незнакомца неровное и сонное, а прерывистое и хрипящее. Сквозь храп и сопение спящих до меня доносится влажный, надрывный кашель. Кашель моего соседа по соломе.

Глава 2. "Беги Форест, беги"

Следующие несколько дней сливаются в одно сплошное пятно боли, вони и животного страха. Я превращаюсь в инструмент: подъём под пинок, баланда, поле, соха, удар, поле, баланда, сон в беспамятстве. Мой мозг, которым я так горжусь, отключается. Он просто не знает, что делать с реальностью, где единственная доступная опция — «страдать». Но человек ко всему привыкает, даже к рабству. Особенно если альтернатива — смерть. Раньше я был тем ещё занудой, но это только потому, что было над чем потешаться. В этой реальности не смешно уже никому, а меня за колкость ждут три удара плетью или того хуже. Постепенно ужас стал отступать, освобождая место зарождающейся стратегии.

«Так, Смирнов, соберись. Ты же не животное. У тебя есть IQ, чёрт возьми. Пусть и потраченный впустую на составление отчётов по CTR. Это чего-то да стоит».

Я начинаю лихорадочно перебирать знания из прошлой жизни в поисках спасательного круга. Электричество? Ха-ха. Я с трудом припоминаю некоторые понятия из школьных учебников, вроде закона Ома, на этом всё. Порох? Смешиваем серу, селитру, уголь… Пропорции? Правда, у меня в имуществе и одежды-то нет, как и свободы для поиска. Антибиотики? Плесень на хлебе? Хлеб был, и именно он, кислый и подгнивший, скорее станет источником неприятностей, чем спасением.

Отчаяние накатывает с новой силой. Я тут просто дикарь с айфоном, застрявший в каменном веке. Последний оплот цивилизации мне приходится выбросить в реку. Севший гаджет едва ли будет полезен, а вот подтолкнуть народ к тому, что я окаянный, весьма способен. Все мои знания не нужны здесь. К тому же, я физически не гожусь для тяжёлой работы. В той жизни красавцем не был, а тут ещё и воняю.

И тут мой взгляд падает на зарубку, которую я сделал на рукоятке сохи, пытаясь вести счёт дням. Письменность. Вот оно! Я умею писать! В мире, где 99% населения безграмотно, это суперсила. Я представляю, как поражаю боярина Лукина своими навыками письма и знанием Excel.

«Ваша светлость, я предлагаю оптимизировать оборот репы, построив диаграмму Ганта!»

Вспоминаю также свой «каллиграфический» почерк и понимаю, что шансы быть сожжённым повысятся. К тому же я едва разбираю, какое именно ругательство на меня летит, а тут вдруг писать. Но мысль, что это может быть полезно, упрямо не хочет покидать голову. Я решаю пока отступить и дать идее настояться.

Тем временем кашель моего соседа по соломе, того самого, звук которого стал моим ночным кошмаром, усиливался. Теперь это не просто кашель, а какой-то булькающий, хриплый стон о помощи. Зовут мужика, кажется, Степан. Он молчаливый, покорный и, видимо, обречённый. Каждую ночь я лежу и слушаю, как он задыхается, молясь всем богам, которых не знаю, чтобы не заразиться. Мои медицинские знания ограничиваются тем, чтобы украдкой мыться в речке. И тут кто-то из моих товарищей, заметив это, растрепал остальным, и теперь меня называют «Федька-дурачок».

Желание сбежать зудит занозой. План «Беги, Форест, беги» созревает сам собой. Однажды утром, когда нас гонят на поле, я всматриваюсь в лес. Там есть река с рыбой, я знаю, костёр разводить умею. Первобытные справлялись, едва ли я глупее. Правда бьёт с размаху — мы в России, а не в Африке, и в «трусиках и бусиках» здесь не побегаешь. Нужно добыть шкуру. Но я со своими навыками скорее стану котлетой, чем обзаведусь даже скромной пушниной.

Мой энтузиазм убавляется ещё больше, когда я вижу, как один из холопов, Потап, тот, что покрепче, неудачно шутит про сына тиуна. Наказание настигает громилу молниеносно. Его не просто выпарывают, ему подрезают сухожилия на ноге. Теперь он волочит ступню и обречён на самую грязную работу. Побег с моей физической формой? Даже страшно представить объём выгребной ямы, которую меня заставят чистить.

Мы идём на поле, и я украдкой рассматриваю своих коллег, вернее, женскую их половину. Радует глаз, что худоба у них «в моде», и от толстух в лосинах отдыхают глаза. Но и в худобе не видно женских прелестей, барышни прям физическое воплощение слова «чахотка». К тому же от тяжёлой работы в тридцать лет красавицы уже стали дряхлыми старухами. Мне самому тридцать, но, судя по отражению в речке, я всё ещё молод. Хотя по местным меркам мне может быть и шестнадцать. Вспоминаю губастую красотку Маринку из "Магнита", которая неустанно крутила жвачку на языке. Ох, как я когда-то мечтал проводить её до дома!

И тут случается кошмар. Мы только начинаем работу. Степан, мой кашляющий сосед, делает очередной заброс сохи. И вдруг он останавливается и, задыхаясь, хватается за грудь. Падая, бормочет что-то невнятное и угасает навсегда. Все замирают, тиун подходит и грубо переворачивает почившего ногой.

— Доходяга, — с раздражением бросает он. — Кончился. Двое, в болото его. Остальным — работать!

Подходят двое холопов, берут Степана за руки и за ноги и, не выражая никаких эмоций, тащат его тело к лесу, к зловонному болоту на окраине поля. Я никогда не видел смерть настолько нагой, что это повергает в шок. Внутри меня что-то обрывается. Весь мой накопленный страх, отчаяние, ужас вырываются наружу истерикой. Я хохочу неестественно громко, одновременно рыдая.

— В отчёте по KPI не забудьте списать! — выкрикиваю я на чистом русском, захлёбываясь смехом и слезами. — «Потеря одного рабочего инструмента. Срочно внести в реестр покупку нового».

Тиун замирает и медленно поворачивается ко мне. Его лицо искажается от звериной злобы.

— Ты чего, урод, орёшь?

— Он просто был изготовлен в Китае! — продолжаю я, не в силах остановиться. — Где-то в подвале!

Плеть вовсю свистит. Но на этот раз боль какая-то далёкая. Я смотрю на лицо тиуна, на его перекошенные злобой черты, и вижу в нём не человека, а тупого зверя, что властвует над зверем поменьше.

«Они даже не понимают, что творят, — проносится в голове. — Они не злые. Они непрошибаемо глупые, и совладать с ними куда сложнее, чем с разумными». Я теперь смотрю на подвиги революционеров по-новому.

И в этот момент, под свист кнута и собственный истерический хохот, меня озаряет. Первое по-настоящему важное прозрение.

Побег — это не выход из системы. Выход — это разобрать систему и заставить её работать на себя. Меня валят на землю, и удары сыплются чаще. Но мне безразлично, ведь скоро хлыст в руки возьму я.

«Ладно, Степан. Ты был сломанной отвёрткой, а я стану молотком, который прошибёт всех и каждого».

И знаете, впервые за всё время у меня появляются силы и цель.

Глава 3. Изгой среди изгоев

Я просыпаюсь от стойкого неприятного запаха. Вчера из-за моего приступа всех холопов хорошенько выпороли, и, видимо, в отместку кто-то из «коллег» помочился на мою солому. Тряпьё тоже промокло, а другой одежды у меня нет. Хорошо, что я проснулся затемно. Выгребаю испорченную солому и прячу подальше за избу. Себе стелю солому Степана — опасно, учитывая причину его смерти, но выбора нет. У меня есть немного времени, чтобы сбегать к реке и прополоскать тряпьё. Придётся работать в мокром, но это лучше, чем оставить всё как есть.

Река ледяная, и мне приходится натягивать мокрую одежду на озябшее тело. Пока я вожусь со шнурками, к реке кто-то спускается. Оборачиваюсь и вижу юную девушку. Видимо, не ожидая увидеть мужчину у реки, она замирает и думает бежать обратно.

— Не бойся.

Девушка продолжает пятиться, затем приглядывается ко мне и начинает медленно подходить. Я дрожу так, что отчётливо слышится стук моих зубов. Я вижу в глазах незнакомки жалость. О да, мне прекрасно знакомо это чувство. Именно его я обычно вызываю у дам.

— Не уходи, я сейчас, — девушка оставляет коромысло с вёдрами и убегает.

Если тиун заметит, что меня нет, боюсь, повторю судьбу Степана. Но продолжаю ждать. Вскоре она появляется со свёртком в руках.

— Вот, — протягивает мне запыхавшаяся незнакомка, видимо, бегом бежала.

— Спасибо, — киваю я и смотрю в сторону горизонта. Кажется, стало светлее, и мне пора возвращаться.

Девушка застывает рядом со мной, видимо, не понимая, что делать дальше.

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, начиная развязывать рубаху.

Она смущается и поворачивается спиной. Уже и не жду, что девушка ответит, как слышу робкое:

— Милка.

— Спасибо тебе, Милка, ты меня очень выручила, — говорю я, натягивая штаны. Сменную одежду забираю с собой, лишним не будет. Вечером придумаю, где её сушить. — Извини, но теперь мне нужно бежать. Кстати, я Фёдор! — кричу я ей уже с пригорка и продолжаю бег к своей избе.

Я всё жду, что этот кошмар кончится, что я проснусь в своём тёплом доме, который раньше считал клоповником, пойду работать в офис. Но изо дня в день я встаю на рассвете и до заката гну спину в поле. Я уже хорошо понял: будешь выделяться — получишь наказание от своих же.

Руки мои загрубели, мышцы окрепли, и теперь тиун бьёт меня не каждый день, а лишь изредка — для профилактики или по плохому расположению духа. Я научился латать одежду и обувь. А также теперь в конце дня не просто валюсь с ног, а пробираюсь до дома крепостных и смотрю, как хлопочет по хозяйству Милка. После той встречи у речки мы больше не разговаривали. Она замечала меня у забора, краснела, но ближе не подходила.

Мне необходимо понять, какой год, но вымоченная солома стала напоминанием не совать свой нос дальше поля. Всё, что мне остаётся, — это подслушивать разговоры других холопов или тиуна. И вот однажды мне везёт. Емеля и Прокопий, самые смышлёные (то есть менее похожие на бродячее зверьё) холопы, за чашкой баланды обсуждают местные политические новости.

«Слыхал, опять Глинские у власти шастают, при малолетнем-то князе...» — Емеля осуждающе качает головой.

Прокопий ворчит в ответ: «Опять денежку новую гонят, опять полтину ломать...»

Я пытаюсь собраться с мыслями, но в голову то и дело лезет учительница истории Ирина Алексеевна, которая повторяла: «Знать историю своей страны обязан каждый гражданин». Ох, как же ты была права. Копаюсь в памяти и складываю обрывки того, что удалось увидеть: быт, обычаи, одежда. Малолетний князь. Точно! Это ведь история Ивана Грозного! Значит, сейчас примерно XVI век. А Глинские — это его родичи. Кто же был регентом при князе Иване? Логично предположить, что мать. Как же её звали?

Друзей среди холопов у меня не появилось, поэтому поговорить напрямую мне не с кем. Я немного освоился в местном наречии и уже отлично понимаю смысл сказанного. Тиун и вовсе прозвал меня «дурачок Федька», и откровенничать со мной вряд ли станет. Может, заговорить с Милкой? Отправляюсь к уже знакомому мне дому, но Милки на улице нет. Слышу гулкое позвякивание. Поворачиваюсь: это худющая, как тростинка, в выцветшей понёве девушка горбится под тяжестью коромысла. Подбегаю к крестьянке, готовый подставить своё плечо:

— Позволь, помогу, — протягиваю руки к коромыслу.

Смотрю на зазнобу, но у той расширяются глаза от ужаса, и смотрит она куда-то мне за спину.

— Отойди, окаянный! Сгинь! Холопу негоже с добрыми людьми знаться. От тебя, как от чумного, шарахаться надо! — это подоспел отец семейства с увесистой палкой в руках.

— Я только помочь хоте... — не успеваю я договорить, как палка уже ходит у меня по спине.

Бегу в свою избу с ужасным осознанием. Я не просто раб, я изгой среди изгоев. Вскоре лежу на своей соломе, разглядывая копчёный потолок.

«Чтобы выжить, мало понять систему. Чтобы подняться, нужно заслужить доверие».

Или хотя бы не вызывать отвращения. Я был никем в своём мире, и я — никто здесь. Чтобы изменить свой статус, нужно сначала изменить то, как на тебя смотрят. Сначала я должен перестать быть для всех «окаянным холопом». Я должен стать человеком в глазах других. Но как?

Посреди ночи я просыпаюсь от шёпота за дверью. Наконец-то мой чуткий сон пригодился. Прислушиваюсь:

«...нельзя больше медлить. Лукин дознается...»

И тут я понимаю, что мои соседи не такие уж простаки.