Kitobni o'qish: «725 дней во льдах Арктики. Австро-венгерская полярная экспедиция 1871–1874 гг.»

Юлиус Иоганнес Людовикус фон Пайер

© ООО «Паулсен», 2024

От издателя

Вторая половина XIX века. Северный полюс будет покорен многие десятилетия спустя. Даже область, лежащая к северу и востоку от Новой Земли, практически не исследована. Что там: сплошные льды, открытое море или – вдруг? – какие-то новые земли? Можно ли пройти морем вдоль сибирских берегов из Европы до Берингова пролива? Чтобы найти ответ хотя бы на один из этих вопросов, Австро-Венгрия снарядила экспедицию на парусно-моторном судне «Тегеттгоф». В экспедицию вложены огромные средства, она великолепно подготовлена, укомплектована интернациональным экипажем; запасов топлива и провизии должно хватить на три года. Возглавили ее лейтенант Карл Вайпрехт и поручик Юлиус Пайер. Капитан «Тегеттгофа» – Эллин Карлсен. Экспедиция длилась почти два с половиной года, с апреля 1872 г. по сентябрь 1874 г., из них 725 дней судно дрейфовало во льдах.

«Достопамятен был день 30 августа 1873 года… перед нашими глазами предстала в солнечном сиянии прекрасная альпийская страна! В первое мгновение все замерли, точно прикованные к месту, и не верили глазам. Убедившись в действительности нашего счастья, мы радостно, громко закричали: “Земля, земля, наконец-то земля!”». Землю назвали именем главы Австро-Венгерской империи кайзера Франца-Иосифа – Kaiser Franz Josefs-Land. Вблизи новооткрытых берегов судно осталось на вторую зимовку.

Юлиус Пайер, в обязанности которого входило руководство сухопутными маршрутами (Карл Вайпрехт командовал морской частью экспедиции), на протяжении всего плавания вел дневник и делал зарисовки – на судне, на суше во время санных походов по изучению Земли Франца-Иосифа, нередко в экстремальных условиях. Выйдя в отставку сразу же по окончании путешествия, он занялся обработкой его результатов; в итоге в 1876 г. тиражом 60 тыс. экземпляров вышел фундаментальный труд на немецком языке Die österreichisch-ungarische Nordpol-Expedition, in den Jahren 1872–1874, содержащий три карты и 146 иллюстраций, выполненных самим Пайером. В 1935 г. в сокращенном виде книга была опубликована на русском. В нее вошли далеко не все иллюстрации работы Пайера, украсившие немецкое издание. Мы постарались восполнить этот пробел, поместив в нашу книгу еще ряд гравюр из немецкого издания. Работа в Арктике во многом предопределила последующий жизненный путь Пайера. Покинув службу, он посвятил себя живописи. Его картины на арктические темы получили признание, их покупали музеи и частные собрания, они экспонировались на престижных выставках.

Архипелаг, открытый австро-венгерской экспедицией, в 1914 г. был объявлен российской территорией, однако бо́льшая часть географических объектов сохранила названия, данные им Юлиусом Пайером. Так, граф Вильчек, один из богатейших землевладельцев Австрии, стал главным спонсором экспедиции, пожертвовав огромную сумму. Первый же остров в составе архипелага, на который удалось высадиться участникам экспедиции, был назван именем Вильчека. Все топонимы, упомянутые Пайером, приведены в приложении к книге. Там же дана хронология путешествия на «Тегеттгофе».

Помимо Юлиуса Пайера еще минимум семь участников экспедиции вели дневники. Издать книгу Пайера, снабдив ее отрывками из дневников других участников, в свое время предложил Петр Владимирович Боярский, руководитель Морской арктической комплексной экспедиции и редактор-составитель вышедшей в издательстве «Паулсен» в 2013 г. монографии «Земля Франца-Иосифа» (серия «Острова и архипелаги Российской Арктики»). Именно из этой «энциклопедии» ЗФИ взяты цитаты из дневников лейтенанта Карла Вайпрехта, капитана Эллина Карлсена, мичмана Эдуарда Орела, охотника Иоганна Галлера, машиниста Отто Криша.

Б. А. Кремер
Австро-венгерская арктическая экспедиция 1872–1874 гг.¹

Одной из центральных проблем арктических исследований XIX столетия было достижение Северного полюса. Моряки и полярные исследователи, считавшие, что Арктический бассейн до самого полюса покрыт льдами, предлагали использовать в качестве транспортных средств сани и поставленные на полозья шлюпки. Сторонники теории открытого полярного моря настаивали на использовании кораблей.

Наиболее резко разногласия между сторонниками обоих направлений выразились в полемике между английским полярным исследователем капитаном Шерардом Осборном и немецким географом Августом Петерманом.

Иронизируя по адресу сторонников открытого полярного моря, Ш. Осборн, выступивший 23 января 1865 г. на заседании Королевского географического общества с проектом достижения Северного полюса, говорил: «Отважные старые голландские и английские шкиперы утверждали, что они доходили до 88°, некоторые до 83° и многие до 82° северной широты. Один старый моряк сообщил гидрографу времен блаженной памяти Карла II – капитану Моксону, что он плавал в расстоянии двух градусов по ту сторону полюса. Следует, однако, добавить, что это было сказано в мечтательном Амстердаме за кружкой крепкого голландского пива»².

Возражая Ш. Осборну, А. Петерман в письме к президенту Королевского географического общества Р. Мурчинсону писал: «От крайней точки – 82°45′ северной широты, достигнутой сэром Эдуардом Парри, далеко на север простиралось свободное для плавания судов море, как рассказывали и старые голландские и английские шкиперы, которые утверждали, что они плавали на север до 88° и за полюс, где находили пригодное для плавания судов море. Пусть капитан Осборн приписывает эти сообщения голландской мечтательности и крепкому голландскому пиву»³. И далее: «Надлежащее винтовое паровое судно могло бы в должное время года совершить плавание из Темзы к Северному полюсу и обратно, или в какую-нибудь землю по ту сторону полюса, по направлению Берингова пролива, сибирского или американского берега в два или три месяца»⁴.

По инициативе А. Петермана во второй половине XIX в. было снаряжено несколько высокоширотных арктических экспедиций и в том числе австро-венгерская северополярная экспедиция 1872–1874 гг.

Непосредственным организатором этой экспедиции был богатый меценат Вильчек и позднее – специальный комитет, в состав которого вошли видные представители Венского гео-графического общества, научных и государственных организаций. Руководителем экспедиции был намечен лейтенант флота К. Вайпрехт, его помощником – поручик Ю. Пайер. Экспедиция должна была направиться через Баренцево море в высокие широты Арктического бассейна для исследования пространства вокруг Северного полюса.

Выбор в качестве исходного района плавания Баренцева моря был не случаен. Германские экспедиции под руководством К. Кольдевея показали, что путь на север вдоль восточных берегов Гренландии встречает неодолимое препятствие в виде мощного арктического течения, несущего огромные массы льда. Между тем трудами Петермана, Миддендорфа и других исследователей было доказано, что Гольфстрим не оканчивается у мыса Нордкап, а достигает по меньшей мере Шпицбергена на севере и Новой Земли на востоке и, по-видимому, оказывает могучее согревающее воздействие на все Баренцево море. Целесообразность использования теплого течения для проникновения в высокие широты Арктического бассейна казалась очевидной.

Экспедиция готовилась очень тщательно и продуманно. Летом 1871 г. Вайпрехт и Пайер на небольшом парусном судне «Исбьёрн» (грузоподъемностью 50 т) предприняли рекогносцировочное плавание в северные районы Баренцева моря для ознакомления с распределением льдов и условиями навигации.

Плавание прошло успешно. Исследователям сравнительно легко удалось проникнуть в северные районы Баренцева моря до 78°51′ с. ш. и провести наблюдения в водах, не посещавшихся научными экспедициями. Видимо, подтверждалось, что Баренцево море действительно является лучшим, по сравнению с другими, районом для проникновения в высокие широты Арктического бассейна и плавания на восток, к Берингову проливу.

Вместе с тем в заявлениях Вайпрехта и Пайера относительно перспектив предстоящей большой экспедиции начинает чувствоваться значительно большая осторожность и сдержанность. Здесь уже нет места безудержному оптимизму Петермана, считавшего, что паровое судно могло бы совершить путешествие к Северному полюсу за два или три месяца.

7 декабря 1871 г. Вайпрехт выступил с докладом на заседании Венской академии наук. Подробно проанализировав результаты плавания «Исбьёрна», он пришел к выводу о желательности посылки в Баренцево море двух экспедиций: одной – для достижения наивысшей широты, вплоть до Северного полюса, второй – для исследования водных пространств, лежащих к северу и востоку от Новой Земли. Однако, по мнению Вайпрехта, экспедиция для достижения Северного полюса потребовала бы снаряжения двух специально построенных для этой цели особенно крепких судов, что повлекло бы за собой чрезмерно большие расходы. Поэтому Вайпрехт предложил ограничиться на первых порах снаряжением одной экспедиции, целью которой будет исследование моря к северу от Сибири и достижение Берингова пролива.

Эта экспедиция, утверждал Вайпрехт, может быть осуществлена на одном парусно-моторном судне водоизмещением около 200 т. Желательно также послать небольшой вспомогательный парусник, с помощью которого в течение одного лета будет создан склад угля и продовольствия возможно дальше к востоку. По расчетам Вайпрехта, вся экспедиция должна была продлиться три лета с двумя зимовками во льдах⁵.

В том же духе, но с еще большей осторожностью были определены задачи экспедиции в инструкции, составленной Вайпрехтом, по-видимому, незадолго до выхода в море. «Целью экспедиции, – читаем в этой инструкции, – является исследование неизвестной области к северу от Сибири. При благоприятных ледовых условиях надлежит пройти до Берингова пролива и вернуться через него. Эта идеальная цель экспедиции должна постоянно иметься в виду… Достижение высоких широт должно считаться вопросом второстепенной важности… Исходным пунктом экспедиции назначается северный берег Новой Земли»⁶.

13 апреля 1872 г. в Бременхафене было спущено на воду построенное специально для этой экспедиции судно «Тегетт-гоф», представлявшее собой прочную деревянную парусно-моторную шхуну водоизмещением 200 т с паровым двигателем в 100 л. с.

Через два месяца экспедиция была скомплектована. 13 июня «Тегеттгоф» снялся с якоря в Бременхафене и после 21 дня благополучного плавания ошвартовался в порту Тромсё, где на борт корабля был взят опытный норвежский полярный мореплаватель – капитан Эллин Карлсен, назначенный на должность «ледового начальника» и гарпунера экспедиции. Там же была заделана обнаруженная в трюме течь и пополнены запасы экспедиции.

13 июня 1872 г. «Тегеттгоф» покинул Тромсё и, обогнув Нордкин, взял курс на Новую Землю. На борту корабля находились 24 участника экспедиции, трехгодичный запас продовольствия, восемь ездовых собак, нарты, лодки, научная аппаратура и другое экспедиционное снаряжение.

Необычен был национальный состав экспедиции. На судне можно было услышать языки немецкий, итальянский, венгерский, юго-западных славян, норвежский. Замечательно, что за все время экспедиции ни разу не возникло трений на национальной почве. Все показали себя неутомимыми тружениками, сплоченными в единый дружный коллектив.

<…>

30 августа 1873 г. … произошло событие, изменившее весь ход экспедиции. Около полудня внезапно в разрывах тумана на северо-западе стали появляться очертания суровых скалистых гор. Вскоре туман рассеялся и перед глазами изум- ленных моряков в солнечном сиянии предстала обширная арктическая земля. Так, благодаря счастливому стечению обстоятельств, был открыт крупный архипелаг, получивший название Земля Франца-Иосифа.

Замечательно, что существование этого архипелага вполне определенно было предсказано русским моряком Н. Г. Шиллингом в 1865 г. за восемь лет до ее фактического открытия⁷. Основываясь на изучении течений и дрейфа льдов Северного Ледовитого океана, Н. Г. Шиллинг пришел к выводу, что между Шпицбергеном и Новой Землей находится еще не открытая земля, которая простирается к северу дальше Шпицбергена. Это предсказание блестяще подтвердилось открытием обширного архипелага именно в том районе, на который указывал Н. Г. Шиллинг.

В литературе, посвященной истории исследования Арктики, имеются указания на возможное открытие земли в этом районе до австро-венгерской экспедиции 1872–1874 гг.

Н. Витзен в книге Nord en Oost Tarterye, вышедшей в 1692 г. в Амстердаме, сообщает: «Мне рассказали как достоверный факт, что шкипер Корнелий Роуль нашел в долготе Новой Земли и в широте 84,5° или 85° сильно изрезанную землю, от которой во все стороны на десятки миль виднелось большое море. Когда же он, приплыв на лодке в спокойную бухту, взобрался на высокую гору, то нашел, что можно плыть к северу еще добрые сутки, а то и трое, производя ловлю. Он нашел там очень много птиц, которые были совсем ручные».

По мнению В. Ю. Визе, описываемая земля вполне соответствует ландшафту Земли Франца-Иосифа, и не исключена возможность, что Роуль – его плавание относится приблизительно к 1675 г. – посетил Землю Франца-Иосифа почти за 200 лет до официального открытия этого архипелага австро-венгерской экспедицией. Несоответствие широты, указанной Роулем, действительному положению Земли Франца-Иосифа В. Ю. Визе объясняет возможной ошибкой, связанной с тем, что сведения о плавании Роуля Витзен получил через третье лицо. Возможно также, указывает В. Ю. Визе, что Роуль хотел прихвастнуть и прибавить несколько градусов к действительной широте, что было обычным для китоловов того времени.

Н. Н. Зубов допускает мысль, что капитан Гиллис, плавая в 1707 г. в районе к северо-востоку от Шпицбергена, видел один из островов Земли Франца-Иосифа, и предполагает, что неправильное нанесение на карту этого острова Гиллиса послужило основанием для создания легенды о Земле Гиллиса⁸.

По утверждению норвежского полярного исследователя Г. Хорна, норвежские промышленники-зверобои, шкипер Реннбек и гарпунер Айдиерви, прошли летом 1865 г. на шхуне «Шпицберген» около 180 миль к востоку от Шпицбергена, где открыли новую землю, которую они назвали Северо-Восточным Шпицбергеном, или Землей Реннбека. По мнению Хорна, это был один из западных островов Земли Франца-Иосифа – Земля Александры или Земля Георга. Свое открытие норвежские моряки сохранили в тайне, что объясняется стремлением оградить себя от конкуренции в эксплуатации промысловых районов. Письменных доказательств открытия норвежцами Земли Франца-Иосифа нет, так как старые вахтенные журналы, хранившиеся в Северной Норвегии, погибли при пожаре⁹.

Наконец, сравнительно недавно в одном из английских журналов появилась статья Ф. Кинга, который сообщает, что средневековый английский монах Николай Лин плавал к берегам Земли Франца-Иосифа еще в 1360 г., где в то время находился мужской монастырь, монахи которого занимались рыболовством¹⁰.

У нас нет никаких оснований ни подтверждать, ни отрицать достоверность достижения Земли Франца-Иосифа Роулем, Джиллисом и Реннбеком. Совершенно очевидно, что ни одного из них первооткрывателем Земли Франца-Иосифа считать нельзя, так как никаких доказательств в подтверждение их открытия нет. Однако сообщение Ф. Кинга о плавании к Земле Франца-Иосифа в 1360 г. монаха Николая Лина не имеет под собой никакой почвы.

<…>

Научные наблюдения австро-венгерской экспедиции на «Тегеттгофе» явились значительным вкладом в географию. В течение почти двух лет со дня выхода корабля в плавание (13 июня 1872 г.) из Тромсё и до 20 мая 1874 г., когда было покинуто судно, участники экспедиции проводили систематические инструментальные и визуальные метеорологические наблюдения, бо́льшая часть которых приходится на районы, никогда до этого не посещавшиеся человеком.

На всем пути корабля, как во время его свободного плавания, так и во время вынужденного дрейфа во льдах, по широкой программе проводились океанографические наблюдения и измерения. Определялись глубины, направление и скорость течений, температура и соленость воды. Периодически брались пробы грунта, вылавливался бентос и планктон. Большое внимание уделялось наблюдениям за дрейфом льдов и исследованиям физических и механических процессов, происходящих в ледяном покрове.

Во время свободного плавания корабля проводились астрономические определения координат, а во время его дрейфа – и ориентировка корабля по отношению к странам света. В период зимовки корабля у берегов Земли Франца-Иосифа проводились геомагнитные наблюдения, параллельно с которыми регистрировались полярные сияния. На протяжении всей экспедиции выполнялись зоогеографические наблюдения.

Полярные исследователи не ограничивались регистрацией наблюдаемых явлений. Сопоставляя и обобщая полученные данные, они пытались проникнуть в самую сущность явлений, дать им научно обоснованное объяснение. Особенно много в этом отношении сделал главный руководитель экспедиции К. Вайпрехт, бывший не только отличным моряком, но и широко образованным натуралистом, исследователем, опытным и вдумчивым наблюдателем. Обобщая результаты метеорологических наблюдений, К. Вайпрехт дал превосходную характеристику климата северных районов Баренцева моря, не потерявшую научного значения и в наше время, несмотря на девяностолетнюю давность.

Наблюдения над дрейфом льдов привели Вайпрехта к убеждению, что в этой части моря они движутся в основном под влиянием ветра и лишь в незначительной степени – под влиянием течений. Как на странный и непонятный факт Вайпрехт указал на постоянно наблюдавшиеся отклонения дрейфа льда вправо от направления ветра. Как известно, научное объяснение этому явлению было дано в трудах Нансена, а затем Н. Н. Зубова и других океанографов.

Исследуя процесс таяния и замерзания морского льда, Вайпрехт установил, что в летние месяцы лед стаивает сверху, а в зимние месяцы намерзает снизу, в результате чего происходит обновление старого пакового льда. Вайпрехт ввел понятие предельной толщины морского льда, которой он достигает, когда устанавливается равновесие между стаиванием с верхней поверхности и намерзанием с нижней. Эти выводы также получили дальнейшее развитие в трудах более молодых океанографов и легли в основу современной науки о морских льдах. Столь же несомненный интерес представляют наблюдения Вайпрехта над процессом кристаллизации солей при замерзании морской воды и последующего опреснения льда. С большим мастерством Вайпрехт дал описание разломов и сжатий дрейфующих льдов и образования пака.

Обобщая ледовые наблюдения, Вайпрехт пришел к несколько пессимистическому выводу, что Земля Франца-Иосифа доступна для судов лишь в особо благоприятные в ледовом отношении годы. При этом он совершенно правильно указал, что наиболее благоприятный путь к архипелагу лежит не от Новой Земли, а вдоль 45° в. д., где льды, дрейфующие между Новой Землей и Землей Франца-Иосифа, к западу разрежаются и их южная кромка отступает к северу.

Изучая проявление земного магнетизма, Вайпрехт отметил, что магнитные возмущения в районе Земли Франца-Иосифа очень сильны, часто повторяются и тесно связаны с полярными сияниями. Вайпрехт высказал чисто интуитивное и весьма осторожное предположение о связи магнитных явлений и полярных сияний с погодой. Эта проблема остается нерешенной и в настоящее время. Однако ее актуальность сейчас, по-видимому, не оставляет сомнений.

За время трех походов по Земле Франца-Иосифа Пайер и его спутники прошли с маршрутной топографической съемкой свыше 850 км и положили на карту около 30 островов. Как отметил сам Пайер, его топографическая съемка не отличалась точностью, в особенности к северу от 81°10′ с. ш. Действительно, контуры островов и их положение на карте Пайера сильно искажены. Значительно преувеличенными оказались высоты гор, определявшиеся с помощью анероидов или методом засечек. К северу от о. Рудольфа на карте Пайера нанесена Земля Петермана и к западо-северо-западу – Земля Короля Оскара, которых в действительности не существует.

Английский исследователь Земли Франца-Иосифа Ф. Джексон, с большим успехом изучавший этот архипелаг в 1894–1897 гг., и знаменитый полярный путешественник Ф. Нансен, пересекший Землю Франца-Иосифа с северо-востока на юго-запад в 1895–1896 гг., указали на большую неточность карты Земли Франца-Иосифа, составленной австро-венгерской экспедицией¹¹.

Впоследствии критические замечания Ф. Джексона и Ф. Нансена повторялись и нередко необоснованно преувеличивались многими авторами. «Земля Франца-Иосифа, – указывает К. Гассерт, – не состоит из двух больших масс, как полагал Пайер, а из значительного числа больших и малых островов»¹². В. Ю. Визе также замечает: «Как это ни странно, Пайер, путешествуя по Земле Франца-Иосифа, не заметил, что она состоит из множества островов. Их всего около 75, не считая самых маленьких. Пайеру же казалось, что Земля Франца-Иосифа – это два больших массива суши, разделенные проливом, которому он дал название Австрийского»¹³.

«Составленная Ю. Пайером первая карта Земли Франца-Иосифа, – пишет Д. М. Пинхенсон, – оказалась неверной. Многочисленные проливы архипелага, состоящего более чем из сотни больших и малых островов, в это время года были под снежным покровом и скованы льдом, и Земля Франца-Иосифа представилась Пайеру состоящей лишь из двух больших островов»¹⁴.

В действительности основной причиной неточности съемочных работ Пайера на Земле Франца-Иосифа, несомненно, является большая сложность топографии этого архипелага и тяжелые условия работы, когда само передвижение пешего отряда нередко было на пределе физических возможностей. Все последующие за Пайером наземные съемки этого архипелага отнюдь не могут претендовать на точность. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить конфигурацию и площадь отдельных островов архипелага на картах Ли Смита (1880), Джексона (1899) и других, вплоть до карты Арктического института (1932), с современной картой, изданной в 1956 г. Главным управлением геодезии и картографии на основе аэрофотосъемки Земли Франца-Иосифа.

Показательно, что еще в 1930-х и 1940-х годах после того, как на Земле Франца-Иосифа работали десятки научных экспедиций, общая площадь суши архипелага оценивалась различными авторами от 19 до 54 тыс. км², а количество островов – от 70 до 128¹⁵.

Не вполне ясно, как представлял себе Пайер Земли Вильчека и Зичи, названные им большими комплексами, образующими главные массивы на востоке и на западе и изрезанными многочисленными фьордами. Можно предполагать, что, положив на карту острова́, лежавшие по маршруту его походов, Пайер оставил без уточнения то, что лежало в стороне от маршрута и получило название Земель Вильчека и Зичи.

Во всяком случае, у нас нет никаких оснований утверждать и даже предполагать, что он представлял себе Землю Франца-Иосифа в виде одного двойного острова, состоящего из Земли Вильчека и Земли Зичи, разделенных Австрийским проливом. Такое утверждение противоречит карте Пайера, на которой явно вырисовывается архипелаг, а никак не двойной остров. Оно противоречит также и описанию Пайером его маршрутов, в котором упоминаются многочисленные большие и малые острова.

Любопытно, что у современников Вайпрехта и Пайера, которые были знакомы с Землей Франца-Иосифа только по их сообщениям и по карте Пайера, представление об этой земле как архипелаге, состоящем из многих островов, не вызывало никаких сомнений. Так, в статье, посвященной докладу известного полярного деятеля М. К. Сидорова, корреспондент Петербургской газеты «Голос» писал: «На представленной при этом Сидоровым карте открытий австрийской экспедиции нанесено пять больших и четырнадцать малых островов (в действительности их всего около 30 – Б. К.)… По обеим сторонам этого вновь открытого, но все еще таинственного архипелага лежат столь же грандиозные и величавые пустыни, продолжение которых на запад и на восток еще не известно»¹⁶.

Столь же неосновательны и предположения, что Пайер спутал замерзшие и покрытые снегом проливы Земли Франца-Иосифа с низкими заснеженными долинами. Всякий, кому приходилось бывать на Земле Франца-Иосифа, согласится, что такую ошибку вряд ли мог совершить даже молодой полярник, впервые попавший в Арктику, тем более такой опытный полярный исследователь, каким был Ю. Пайер. Удивительно, что это предположение было высказано В. Ю. Визе, который сам являлся выдающимся полярным исследователем и зимовал на Земле Франца-Иосифа.

Суммируя изложенное, следует сказать, что маршрутная съемка, выполненная Пайером на Земле Франца-Иосифа, хотя и не отличалась высокой точностью, дала первое, в общих чертах правильное представление об этом архипелаге и положила начало его картированию, законченному уже в наше время.

Глубоко прав был проф. Коуплэнд, который, основываясь на детальном изучении картографических материалов Вайпрехта и Пайера, писал: «Я не могу выразить моего восхищения мастерством и энергией этих выдающихся исследователей. Вайпрехту география обязана совершенством, с которым он определил основные точки карты, и точностью определения своего астрономического пункта. Смелости, мастерству и неукротимой энергии Пайера, протянувшего топографическую съемку на огромное расстояние от корабля, мы обязаны первой картой Земли Франца-Иосифа, в которой, несмотря на отдельные несовершенства, пройденные им районы положены так, что любой последующий по этому пути исследователь будет в состоянии исправить только немногие, неизбежные при первом исследовании промахи»¹⁷.

Заслуги Пайера не ограничиваются топографическими работами на Земле Франца-Иосифа. Основываясь на своих наблюдениях, он дал первое физико-географическое описание открытого архипелага – характера его рельефа, оледенения, геологического строения, животного и растительного мира.

Сделанное Пайером сопоставление оледенения Земли Франца-Иосифа с оледенением Антарктиды стало классическим и было безоговорочно принято многими исследователями, работавшими на Земле Франца-Иосифа, в том числе Т. Н. Спижарским¹⁸ и П. А. Шуйским¹⁹. Любопытно, что такое же сопоставление, по-видимому, независимо от Пайера, было выдвинуто гляциологом Г. А. Авсюком, посетившим в 1954 г. Землю Франца-Иосифа. «Земля Франца-Иосифа, – пишет Г. А. Авсюк, – покрыта ледниками почти на 90 %. Оледенение архипелага, как мне представляется, более других напоминает антарктическое»²⁰.

Наблюдения над открытой водой к северу от о. Рудольфа, которую путешественники вначале приняли за свободное от льдов Полярное море, в конце концов привели Пайера к совершенно правильному представлению о ледовитости Арктического бассейна. «Факты, наблюденные с мыса Флигели – писал он, – одинаково противоречат как теории свободного от льда Полярного моря, так и взгляду, что это море должно быть сплошь забито льдом»²¹.

Русские географы и моряки с большим сочувствием и интересом относились к австро-венгерской экспедиции. На страницах «Известий Русского географического общества» и «Морского сборника» регулярно публиковались материалы, относящиеся к экспедиции. Позднее, когда в течение долгого времени не было никаких известий об экспедиции и ее судьба начала вызывать беспокойство, русскими властями было дано распоряжение всем поморам по мере возможности разыскивать экспедицию и, в случае нахождения, оказывать ей посильную помощь. По свидетельству Пайера, такой приказ висел и на стене капитанской каюты шхуны «Николай», которая взяла на борт участников экспедиции.

Русские географы и мореплаватели высоко оценили достижения австро-венгерской экспедиции.

2 (14) октября 1874 г. на общем собрании Русского географического общества, проходившем в присутствии Ф. П. Литке под председательством П. П. Семенова-Тян-Шанского, секретарь Общества В. В. Вильсон, коснувшись в своей речи успехов экспедиции, сказал: «Независимо от земельных открытий, ими сделанных и еще более расширяющих наши знания о неведомой области Земли, они собрали драгоценнейший научный материал: двухлетние метеорологические наблюдения в таких высоких широтах, магнитные наблюдения, наблюдения над течениями, измерения глубин, исследования геологические и другие представляют такую цену для физики земного шара, что они одни и без земельных открытий могли бы составить прочную славу мужественных и самоотверженных исследователей»²².

Научные результаты экспедиции были опубликованы в специальном выпуске трудов Венской академии наук²³, в статьях Вайпрехта и Пайера²⁴ и многих других публикациях.

Большой интерес представляют книги Вайпрехта²⁵ и Ю. Пайера²⁶, где дано общее описание экспедиции. Сокращенный перевод книги Ю. Пайера под названием «725 дней во льдах Арктики» вышел в 1935 г. в издательстве Главсевморпути, а книга Вайпрехта совсем не переведена на русский язык.

Плавание на «Тегетгофе»

В открытом море

Труден путь к твердыням полярного мира. Путешественник, вступающий на него, должен напрягать все свои умственные и физические силы, чтобы добыть хотя бы скудные сведения из этой таинственной страны. Необходимо вооружиться неограниченным терпением, не боясь неизбежных разочарований и неудач, и продолжать преследовать свою цель даже тогда, когда она сама становится игрушкой случая. Цель эта должна состоять не в удовлетворении честолюбия, а в расширении знаний. Годы проводит полярный путешественник в тяжелом изгнании, вдали от своих друзей, среди лишений, окруженный опасностями и угнетаемый одиночеством.

Однажды в 1868 году, во время съемки Ортлеровских Альп, в мою палатку, разбитую в горах, попал газетный листок с сообщением о германской экспедиции Кольдевея. Вечером я прочел у костра пастухам и охотникам, сопровождавшим меня, лекцию о Северном полюсе. Удивительным казалось мне, как это могут существовать люди, обладающие какой-то особой способностью переносить кошмары холода и тьмы. Тогда я и не подозревал, что уже в следующем году я сам буду участвовать в полярной экспедиции. Не больше оснований могло быть также у Галлера, одного из моих тогдашних охотников, к предположению, что он будет меня сопровождать во время моего третьего путешествия. То же можно сказать и о тех двадцати трех участниках экспедиции, которые рано утром в июне 1872 года поднялись в Бременхафене²⁷ на палубу корабля с тем, чтобы окончательно связать с ним свою судьбу. Все эти люди дали общую подписку в том, что они отказываются от помощи со стороны спасательных экспедиций даже в случае невозможности возвращения собственными силами. Широкой целью нашего путешествия было открытие Северо-Восточного прохода, а ближайшей задачей – исследование частей моря или земель, расположенных к северо-востоку от Новой Земли²⁸.

Стоял ясный день. Никакой авгур не смог бы усилить оживлявшие нас радостные надежды. Друзья из Австрии и Германии пришли попрощаться с нами. Тих и скромен был наш отъезд; таким всегда должно быть еще невыполненное обещание. В 6 ч утра «Тегеттгоф»²⁹ прошел шлюзы, затем спустился по реке Везер на буксире городского парохода. Плывя по реке, мы испытывали глубокое удовлетворение людей, приступивших, наконец, к выполнению годами готовившегося плана. Перед нами проходили те же поляны, деревья и луга, которые так восхищали нас однажды при возвращении из Гренландии. Но мы смотрели спокойно на то, как все меньше и меньше становилась земля позади нас.

Вечером германское побережье исчезло из наших глаз. И тут мы, наконец, задумались над тем, какой окажется наша новая жизнь в тесных судовых помещениях. Каждый из нас хотел работать в возможно большем согласии. Однако уже сейчас мы убедились в том, что часто наше путешествие будет зависеть от непредвиденных случаев и обстоятельств, кажущихся на первый взгляд незначительными. Находясь в районе мелководного гельголандского фарватера, мы оказались без паров при полном штиле. Что стало бы с экспедицией, если бы мы не заметили своевременно, что под килем осталось всего несколько футов воды!

Граф Ганс Вильчек, поручик Юлиус Пайер (слева), лейтенант Карл Вайпрехт

Корабль наш имел 220 тонн водоизмещения. Он был снаряжен на 2,5–3 года и имел около 30 тонн лишнего груза на борту, благодаря чему сильно ощущался недостаток в помещении. Однако каюта, занятая Вайпрехтом, Брошем, Орелом, Кепесом, Кришем и мной, была гораздо удобнее той, в которой мы в количестве восьми человек находились в гренландской экспедиции. Чрезмерной была загрузка парохода углем (130 тонн); этого запаса должно было хватить не только для наших ежедневных нужд, но н для того, чтобы поддерживать пар в течение полных 50–60 суток стоянки во льду.

Судно и машина (100 лошадиных сил) показали себя с превосходной стороны как в пробной поездке 8 июня, так и во время всего дальнейшего путешествия. Ветры в Немецком море мало благоприятствовали нам, и поэтому понадобилось много времени для достижения норвежского побережья.

В моем дневнике этот переход описан следующим образом: «Преследуемый легким южным ветром, прокладывает “Тегеттгоф” свой одинокий путь через бесконечное море. Над нами синеет северное небо, воздух солнечный и мягкий. Вдали виднеются скопища бесчисленных рифов, опоясывающих скалистые берега Норвегии. Изредка прилетит чайка или сядет на верхушку мачты какая-нибудь другая птица, уставшая от далекого пути. Иногда мимо судна проплывет со страшной быстротой акула. Изредка на горизонте покажется парус. И это все… и никакой другой жизни, никакого события.

Каждый чувствует, не высказывая этого, что он вступает в серьезный период своей жизни. Сегодня еще мы можем надеяться на осуществление своих желаний, потому что никому из нас не известно будущее. Одно чувство оживляет всех, сознание, что в борьбе за научные цели мы служим чести нашей родины и что за каждым нашим шагом там, далеко, будут следить с живейшим участием. На “Тегеттгофе” можно услышать все языки нашей родины: немецкий, итальянский, славянский и венгерский. Судовой язык у нас итальянский³⁰.

Лейтенант Густав Брош (слева), мичман Эдуард Орел, доктор Юлиус Кепес

Веселье царит среди команды. Легкий ветерок несет по направлению к морю, над которым горит полуночное солнце, веселые, радостные песни, распеваемые по вечерам итальянцами; однообразный ритм пения далматинцев будит воспоминания о их солнечной родине, которую они скоро променяют на страну, настолько на нее не похожую, что она не рисуется даже их фантазией.

Какое мирное начало многолетнего путешествия в Северном ледовитом море! Через несколько недель заскрипит лед, отираясь о ребра “Тегеттгофа”, и кристальные айсберги окружат его. С трудом корабль будет прокладывать себе дорогу через ледовую пустыню. Временами он будет тесно зажат льдом, иногда сможет свободно передвигаться в прибрежной воде, временами же окажется окруженным зловещим “ледяным небом”³¹».

Экипаж «Тегеттгофа» состоял из 24 человек: руководители экспедиции – лейтенант Карл Вайпрехт и поручик Юлиус Пайер; лейтенант Густав Брош, мичман Эдуард Орел, врач Юлиус Кепес, машинист Отто Криш; боцман Пьетро Лузина; матросы Антонио Занинович, Антонио Катаринич, Антонио Скарпа, Антонио Лукинович, Джузеппе Латкович, Пьетро Фаллезих, Джиорджио Стиглих, Винценцо Пальмих, Лоренцо Марола, Франческо Леттис, Джиакопо Суссих; плотник Антонио Вечерина, повар Иоганн Ораш, кочегар Иосиф Поспишилл, охотники Иоганн Галлер и Александр Клотц (собачники); капитан Эллин Карлсен – ледовый начальник и гарпунер.

Капитан Эллин Карлсен, охотники Иоганн Галлер (слева) и Александр Клотц

На судне было восемь собак, из них две из Лапландии, остальные из Вены.

Бурная погода задержала нас на некоторое время у Лофотенов, так что только 3 июля мы прибыли в Тромсё. Дальнейшее наше путешествие задержалось на неделю из-за некоторых необходимых дополнений в снаряжении судна.

В корабле начиная с Бременхафена показалась течь.

В Тромсё корабль был исследован водолазами, разгружен, починен и снова загружен. Мы пополнили наши угольные запасы, на борт приняли норвежскую промысловую лодку и гарпунера, капитана Эллина Карлсена.

6 июля мы получили последние вести из Австрии, письма и газеты. Получен был также изданный русским правительством указ, изготовленный в двух экземплярах для Вайпрехта и меня на случай нашего разделения. Этот документ должен был сыграть большую роль в случае потери нами судна и возвращения через Сибирь. Такой исход нашего путешествия был вполне вероятен, если учесть огромную протяженность труднейшего Северо-Восточного прохода.

Пока лейтенант Вайпрехт заделывал течь, некоторые из нас поднялись на скалистую вершину, возвышающуюся над лабиринтом фьордов Тромсё. Это восхождение было совершено с целью сравнения наших анероидов с ртутным барометром. Лапландец Дилкоа был нашим проводником.

Как ни необходимо было нам получить сведения о состоянии льдов в этом году, однако в данное время мы не могли их добыть, так как еще ни один из китобоев не вернулся с мест ловли на севере.

В воскресенье утром 14 июля мы покинули эту тихую маленькую столицу Севера. Пассажиры гамбургского почтового парохода, заходившего как раз в это время в гавань, приветствовали нас долгими криками. Мы двинулись под парами по узким каналам мимо скал Санде и Рисе по направлению к открытому морю. За лоцмана служил нам капитан Карлсен. При выходе из шхер нашел туман и закрыл собой грандиозную скалу Фугле. Здесь мы погасили огонь в машине и подняли паруса.

Началось последнее короткое морское путешествие, которое суждено было совершить «Тегеттгофу». 15 июля мы шли под парусами мимо берегов Норвегии на север. 16 июля показался в далекой синеве Нордкап.

Среди плавучих льдов

Уже несколько недель подряд неблагоприятные ветры тормозили наш путь. Волнение не прекращалось. 23 июля, благодаря вдруг наступившему падению температуры и туманной, дождливой погоде, мы поняли, что близок лед, ожидавшийся много дальше к северу. Действительно, 25-го вечером на 74°15′ с. ш. при 0,2 °R³² в воздухе и 1° в воде мы впервые увидели его. Лед был благоприятно расположен, так как северные ветры последних дней разбили его на отдельные полосы. Кромка его представляла собой, таким образом, полнейшую противоположность той сплошной ледяной стене, которую мы встретили в 1869 году у Гренландии и в 1871 году к востоку от Шпицбергена.

Озадаченные южным положением льда, мы утешали себя тем, что имеем дело не с плотными массами льдов, а со скопищем льдин, которые, возможно, попали сюда из Карского моря через Маточкин Шар. Однако очень скоро мы убедились, что находимся в настоящем Ледовитом море. Было ясно, что условия плавания в 1872 году изменились по сравнению с предыдущим годом в самую неблагоприятную сторону. Уже накануне лейтенант Вайпрехт велел закрепить на грот-мачте бочку. Теперь она стала непрерывным местопребыванием вахтенных офицеров.

26 июля, в то время как мы продолжали наш северо-восточный курс, лед стал плотнее, оставаясь пока еще проходимым. Нигде не было видно тех сплошных полей льда, которые нас встретили у гренландского восточного побережья и огромная опасность которых для мореплавателя была отмечена еще Литке.

Температура воздуха и воды резко упала. В течение следующих двух недель она держалась почти постоянно ниже точки замерзания, одинаково днем и ночью.

Новоземельское (Баренцево – ред.) море характерно непостоянством погоды, свойственным в наших широтах апрелю. Снежные бури непрерывно чередовались с великолепными ясными днями. Термометр с зачерненным шариком показал 3 августа +36° при +3° воздуха в тени, что указывало на интенсивность прямой солнечной радиации. В такие дни необозримые площади льда блестели ослепительным светом.

Начавшаяся охота дала нам кайр и тюленей для камбуза. К их черному мясу даже наши далматинцы привыкли чрезвычайно быстро.

Постепенно лед становился плотнее. 29 июля (74°44′ с. ш., 52°8′ в. д.) мы могли продолжать путь, только работая машиной. Уже нельзя было избежать тяжелых ударов, во многих случаях судно могло продвигаться, только тараня лед с разбега. Этим способом нам удалось пробиться в большую полынью ночью с 29 на 30 июля (воздух 3,5°), когда лед стал перед нами совершенно сомкнутым барьером.

Без препятствий, будто по озеру, двинулись мы по блестящей поверхности воды. Берега этого «озера», однако, состояли не из цветущих рощ, а из подвижных бледных ледяных образований, которые приняли фантастические очертания, закутавшись в нахлынувший туман и растворившись в нем. Наше непосредственное окружение потеряло благодаря этому и формы и краски, только слабые тени вырисовывались в тумане. Казалось, что впереди – пустота. Еще несколько часов тому назад мы видели, как горело полуденное солнце, отражаясь от гористой пустыни Новой Земли, длинная береговая линия которой в результате рефракции высоко приподнялась над ледовым горизонтом. Синее небо, недавно еще такое нежное и покрытое сияющими в солнечном свете высокими облаками, стало серым и печальным. Такие неожиданные перемены в природе нигде так сильно не действуют на настроение, как здесь, в Ледовитом море, где все красоты исходят от солнца.

Вот уже несколько дней, как мы вступили в мир, большинству из нас чуждый. Часто нас окружают густые туманы, и только изредка удается увидеть далекую землю, покрытую снегом н окаймленную негостеприимными голыми скалами. При сером небе, ночью, трудно представить себе что-нибудь печальнее хруста умирающего льда. Медленно и гордо, будто на параде, тянется вечная очередь белых гробов-айсбергов к своей могиле, к южному солнцу. Несмолкаемый шелест замирающей мертвой зыби превращается на секунду в прибой в пещерах отдельных льдин. Со свисающих краев высоких торосов монотонно журча, стекает талая вода. Иногда будто в огонь, с шипением, падает в море снежный ком и исчезает в воде. Роскошные водопады талой воды, подобные матовым завесам, с шумом сбегают с ледяных гор, трескающихся и распадающихся под потоком солнечных лучей. Море вскипает на месте падения гигантов, а морские птицы, лениво отдыхавшие на темени их, испуганно поднимаются и кричат, но вскоре снова слетаются стаей на вершине другого ледяного колосса.

Когда мы на лодке пересекаем неподвижное зеркало полыньи, мы всегда должны быть начеку. Случается, что рядом с нами вынырнет, наподобие черной блестящей горы, огромный кит. Корабль, проникающий в эту таинственную пустыню, странным обликом своим напоминает образ «Летучего голландца»³³. Густой столб дыма, идущий из трубы, держится мощным черным слоем целыми часами надо льдом, пока постепенно не расплывется. Когда солнце в полночь опускается почти до горизонта, замирает вся жизнь, а айсберги, скалы и ледники становятся розовыми от лучей, так что мы не чувствуем пустыни, которую они так радостно оживляют.

Солнце достигло своей низшей точки. Оно начинает подыматься, и постепенно его яркий блеск превращается снова в ослепительное сияние. Только звери и птицы пока отдыхают. Медведь еще нежится некоторое время, лежа за какой-нибудь ледяной стеной, стаи чаек и чистиков спокойно сидят на краю льдины. Они как бы ушли в себя со спрятанной под крылом головой. Кругом ни единого звука! Из воды выныривает умная голова тюленя. Может быть, это его преобразили давно забытые морские сказания в водяную деву? Быстро пролетают стаи кайр, коротко ударяя крыльями над плавучими островками льда. Приближение судна вызывает кругом неожиданное оживление и движение; со скалы срывается разбуженное семейство люриков – птичек величиной не больше воробья – и с писком качается на волнах.

Вечно переменчивое море! Сейчас твоя поверхность чиста. Когда-то, в течение столетий, по твоей глади бродили целые флотилии китобойных кораблей. Теперь ты покинуто, лишь изредка навестит тебя одинокий парусник, вышедший на промысел в погоне за прибылью; еще реже заглянет сюда судно, идущее в море с научными целями.

Мы пересекли полынью, впереди оказался опять сплошной барьер льда. Когда мы врезались в него, лед кругом нас сжался, и мы оказались в ловушке! Судно закрепили за одну из льдин. Выпустили пар, который со свистом прорывался в туманный воздух. Лед тем временем, смыкаясь все сильнее, постепенно заделал все ячейки в сетке из водяных каналов и вскоре стал таким плотным, что мы с помощью доски могли по нему путешествовать в любом направлении.

30 июля «Тегеттгоф» оставался в том же положении. Не было заметно никакого течения, ни движения плотно сдвинутых льдин. Был штиль и туман. Напрасно пытались мы в течение следующего дня проломить льдину, лежащую перед носом корабля. 1 августа (74°39′ с. ш., 59° в. д.) все еще стоял штиль; в состоянии льда не было никаких перемен. 2 августа команда решила попытаться стащить судно с помощью тросов и ледяных якорей, но это ни к чему не привело из-за небольших размеров соседних льдин. Вечером поднялся свежий бриз, который, казалось, должен был освободить нас. Однако, пройдя несколько кабельтовых³⁴, мы снова встретили большую льдину, перегородившую нам путь. Одновременно стих и ветер. Наконец, когда лед немного разрыхлел, была заведена машина, и в следующую ночь мы, идя под парами, проломили широкий ледяной барьер, отделявший нас от береговой воды Новой Земли. 3 августа утром мы проникли в береговые воды шириной до 20 миль. Мы находились к северу от Маточкина Шара и направились дальше на север в виду гористого берега. Таким образом, мы прошли ледяной пояс в 105 миль шириной. Земля была похожа на Шпицберген. С интересом осматривали мы ее живописные ледники и горы, которые достигают от 2 до 3 тысяч футов высоты.

Жизнь в Ледовитом океане

Далеко вокруг не было ни одной льдинки, стояла сильная мертвая зыбь, воздух был необычайно теплый (+4°). Только вечером пошел дождь. 4 августа спустился туман и началась пурга, заставившая нас крейсировать в районе к западу от полуострова Адмиралтейства. В ночь с 6 на 7 августа был большой снегопад. Палуба совершенно побелела. На севере и на западе показался густой лед, а так как температура воздуха даже при юго-западных ветрах была постоянно ниже нуля, то стало ясно, что лед растянулся и в этом направлении.

7 августа вечером мы подошли с западной стороны полуострова Адмиралтейства к белому барьеру. Вокруг был лед. Лишь далеко на севере, по ту сторону широкого ледяного пояса, рефракция показывала наличие чистой воды и колеблющиеся в мареве очертания Черного Носа³⁵. 8 августа, после полудня, лед вокруг нас (75°22′ с. ш.) стал настолько плотным, что мы снова были вынуждены обратиться к силе пара. Но к вечеру поднялся противный ветер, и «Тегеттгоф» не смог даже с помощью пара пробиться сквозь широкую полосу сплошного льда. Поэтому мы остановились с застопоренной машиной в ожидании того, что лед разойдется. Около самого берега нами была опять замечена чистая вода и на ней шхуна. Каждый из нас заторопился с писанием писем к своим на родину. Однако шхуна ушла вглубь бухты Гвоздарёва. В 10 ч 30 мин вечера ветер стих, лед немного разошелся, и мы смогли продолжать путь под парами в северо-восточном направлении. Мы шли против солнца. Чистая гладь отдаленных каналов горела чудесным карминовым цветом. Разделяющие эти каналы ледяные гряды имели вид темно-лиловых полос, и только ближайшее окружение казалось бледным и холодным. С трудом пробивался «Тегеттгоф» сквозь плотные массы льда и в полночь достиг открытой воды.

9 августа мы шли под парусом прибрежной водой, совершенно свободной ото льда. Только отдельные айсберги от 30 до 40 футов вышиной встречались на нашем пути.

Земля, от которой мы до сих пор были удалены на 8–12 морских миль, резко снизилась с 3000–2000 до 1500–1000 футов и потеряла при этом свой живописный характер. В полдень 12 августа мы вынуждены были из-за густого тумана заякориться за льдину. Размеры льдины позволили нам начать обу-чение собак бегу в упряжи.

Вблизи Панкратьевых островов вдруг совершенно неожиданно на горизонте появилось судно, которое старалось привлечь наше внимание выстрелами и подъемом флага. Как велики были наши удивление и радость, когда мы увидели австро-венгерский флаг на мачте «Исбьёрна» и смогли приветствовать на палубе «Тегеттгофа» полчаса спустя графа Вильчека, коммодора Штернека, доктора Гефера и господина Бургера. Они пришли на «Исбьёрне» (нашем экспедиционном судне плавания предыдущего года) от берегов Шпицбергена и уже в течение двух дней держались в виду нас.

То, что им удалось на простом паруснике, к тому же очень недостаточно снаряженном, следовать за «Тегеттгофом», пробивавшимся вперед с трудом с помощью машины, было доказательством их решительности. Они отправились оборудовать обусловленное продовольственное депо на мысе Нассау, подвергая себя при этом большой опасности³⁶.

Только в 2 ч ночи вернулись наши гости к себе на «Исбьёрн». Оба судна отправились совместно вдоль берега на север. Путь был свободен, льда не было. Лишь 13 августа утром мы натолкнулись у 76°18′ с. ш. и 61°17′ в. д. на довольно густой лед. К этому присоединились туман и буря. Обоим кораблям пришлось стать на ледяной якорь, зацепившись за береговой припай около 1 мили шириной. Суда стали на расстоянии двух кабельтовых друг от друга. Недалеко к югу лежали острова Баренца. Новоземельские промышленники дали им мрачное прозвище «Трех Гробов» – из-за их холмов свое- образной формы. К северу высился сверкающий белизной исполинский айсберг. Он был для нас провозвестником новых стран, так как мощность его свидетельствовала о том, что произошел он не от ледников Новой Земли.

Продолжительные западно-юго-западные ветры, густой лед, туман, снегопады, устройство предположенного продовольственного депо и необходимость точного определения его географического положения заставили нас в течение восьми дней задержаться в районе Баренцевых островов. Нам вновь представилась приятная возможность посетить землю. Мы отправились туда на двух собачьих упряжках³⁷.

Вынужденное безделье у островов Баренца дало нам возможность принять ряд необходимых мер для ожидаемой борьбы со льдом. Дело в том, что корабль во льду всегда должен быть готов к тому, что его может в течение нескольких минут раздавить. Был приведен в готовность четырехнедельный запас продовольствия, боевых припасов и прочего материала. Каждому были вменены его особые обязанности в случаях крайней необходимости. Вокруг всего корпуса судна были спущены тяжелые балки-кранцы, благодаря которым давление льда должно было бы распределяться на большую поверхность и вместо раздавливания вызывать выжимание судна. Теснота на палубе несколько уменьшилась. Ходьбе мешали только многочисленные нарты, собранный плавник и колеса, а привязанные собаки образовывали многочисленные засады. Тем, кого они не полюбили, приходилось делать далекие обходы. Не имея крыши над головой, бедные животные сильно страдали в условиях суровой погоды. Однако скоро они должны были получить каждая по будке. Сумбу и Пекель, обе наши лопарки, переносили все невзгоды лучше других и неподвижно спали, целиком занесенные снегом.

14 августа появилась угроза со стороны надвигающегося сплошного пака. Он прижал нас вплотную к береговому припаю и даже положил «Исбьёрна» немного на бок. Вечером к судну подошел медведь, которого убили проф. Гефер и капитан Карлсен. На следующий день граф Вильчек, бо́льшая часть команды, я и наши собаки отправились со всеми нар-тами через береговой лед к островам Баренца. Мы везли всю провизию, предназначенную для депо, состоявшую из 2000 фунтов ржаного хлеба в бочках и 1000 фунтов гороховой колбасы, запаянной в жестяных ящиках. Здесь депо было заложено в большой расщелине между скалами. Вход в трещину был завален огромными обломками скал. Этим мы обезопасили себя от медведей, а на порядочность русских и норвежских рыбаков мы могли рассчитывать, так как знали, что только в случае крайней нужды они воспользовались бы нашими запасами. Это же депо должно было служить первым пристанищем экспедиции в случае потери судна.

20 августа мы доставили с берега еще немного плавника и увидели с вершины острова полынью, покрытую плавучим льдом, расположенную близко от берега в направлении на север. Возвращаясь к судну, мы столкнулись с медведем, который немедленно обратился в бегство, испуганный большим числом охотников.

20-го же августа произошла некоторая подвижка льда, позволявшая надеяться на возможность возобновления плавания. На следующий день мы пришли на борт «Исбьёрна», чтобы попрощаться с графом Вильчеком и его спутниками. Это прощание не было обычным. Если расставание людей, уже и так отрезанных от остального мира, волнует больше обыкновенного, то в наших условиях это имело свои особые, серьезнейшие причины. По отношению к графу Вильчеку это прощание означало одновременно и благодарность за помощь делу, осуществление которого должно было начаться со следующим шагом. Мы сознавали, что граф Вильчек имел большие основания ждать от нас многого. Ведь он не только обнаружил редкую готовность к пожертвованиям в пользу нашей экспедиции, но и не побоялся подвергнуть себя опасности, стараясь обеспечить жизнь участников экспедиции в случае катастрофы. Сознание принятой ответственности вызвало в нас стремление отдать все силы достижению великой цели. Картина этого расставания часто впоследствии вставала перед нашими глазами.

В хмурую погоду, при свежем северо-восточном ветре, прошли мы мимо «Исбьёрна» к северу. Вскоре корабль, скрытый туманом, исчез из наших глаз. Трудности, встреченные «Исбьёрном» на пути в Европу, известны; нас же его судьба начала сильно волновать несколько позднее, когда мы сами очутились в тяжелом положении³⁸. Тем временем перспектива в отношении цели нашего путешествия сильно ухудшилась. Нечего было и думать проделать весь далекий путь до мыса Челюскин в текущем году, как мы сначала предполагали. Мысль о зимовке к северу от Новой Земли казалась нам, однако, невыносимой. Тем временем свободной воды становилось все меньше, а плотность льда все возрастала, особенно у берега. В полдень мы вошли в полынью. Но уже в следующую ночь сплошной ледяной барьер преградил нам путь. Мы оказались вынужденными стать на ледяной якорь в ожидании разрежения льдов. Укрепившись за льдину, мы выпустили пар из котла³⁹. Пять моржей спрыгнули при нашем приближении в воду и исчезли в ней.

Прощание с «Исбьёрном»

Этот день был для нас роковым. Почти сразу же после закрепления судна за льдину лед стал нажимать со всех сторон и плотно запер нас. Вскоре вокруг нас воды совсем не стало, и судно наше распрощалось с ней навсегда!

Большое счастье человека в том, что он способен переносить превратности судьбы, испытывающие его нравственную силу целыми годами, и что он не знает заранее всех тех разочарований, которые она приготовила ему. Если бы мы знали в тот вечер, когда льды сошлись вокруг «Тегеттгофа», что отныне наше судно обречено безвольно следовать прихоти льдов, что настоящим кораблем оно уже никогда не будет, мы могли бы впасть в отчаяние. Только много позже нам стало ясно, что из свободных исследователей мы превратились в пассажиров льдины.

Не зная будущего, мы со дня на день годами ждали избавления. Сначала мы искали его в часах, потом в днях и неделях, затем в определенных периодах года и переменах погоды и, наконец, в милости грядущих лет. Но час избавления не пришел совсем! И все же, несмотря на непрерывные разочарования, в нас не угасал свет надежды и давал силу переносить все страдания.

Дрейф в Новоземельском море

Начало дрейфа

Обычная температура конца августа в Ледовитом море близка к точке замерзания. Однако на этот раз она постоянно держалась на −3…−6°. Воздух был резкий и холодный, шел сильный снег. Солнце светило редко, уже несколько дней как оно в полночь заходило за горизонт. Судно покрылось льдом: все указывало на то, что зима началась. Окружающие нас ледяные массы состояли только из небольших глыб, и мы надеялись, что восточные ветры их вскоре снова разгонят. Между тем случилось обратное: низкая температура, штиль и снегопад скрепляли обломки льда все сильнее и в несколько дней все смерзлось в одну крепкую льдину, в середине которой оказалось неподвижно закрепленным наше судно²⁰⁵.

Неописуемо однообразным было это окружение, состоявшее из сплошного белого покрова. Отдаленная от нас на несколько миль гористая поверхность Новой Земли была покрыта свежим снегом.

В таких условиях стало невозможным достигнуть сибирского побережья в текущем году. В случае скорого выхода из льдов трудно было рассчитывать найти зимнюю стоянку на Новой Земле. Однако, учитывая эту возможность, мы использовали наше вынужденное безделье для окончания всех подготовительных работ. Нам хотелось сразу после захода в такую стоянку начать санные поездки, хотя значение их было бы не велико, так как Новая Земля достаточно хорошо известна. Тем временем мы медленно, но неуклонно дрейфовали вдоль земли на северо-восток. Направление дрейфа оставалось почти неизменным – по-видимому, потому, что он находился под влиянием течения, которое у северных берегов Новой Земли уже неоднократно наблюдалось. Все яснее представлялась нам мрачность нашего положения и сознание того, что мы в плену. Уже 1 сентября температура упала до −9°, исчезли открытые полыньи, которые, впрочем, и прежде встречались лишь единично и были очень небольших размеров. Уже на шесть часов заходило солнце, а образование молодого льда достигало в течение одной только ночи такой мощности, что у нас осталась единственная надежда на разрушающее действие сильных бурь, обычных для периода равноденствия.

2 сентября прошла трещина через наше ледяное поле, которая достигла кормы судна и расширилась затем до канала. Наша льдина снова распалась на части, причем судно оказалось в плену в середине наибольшей из глыб. 3 сентября ночью корма «Тегеттгофа» впервые была легко приподнята напором и подпором льда. Тогда мы не имели еще никакого представления об ужасе его позднейших атак.

Печальным казалось наше положение, но опасность не представлялась значительной. Обреченные на безделье, мы находили развлечение в катании на коньках на молодом, пока еще свободном от снега льду, покрывавшем многие из новообразовавшихся полыней слоем до двух дюймов толщины. Кроме того, мы занимались метеорологической наблюдательной службой⁴⁰, дрессировкой собак, доставкой льда на камбуз для приготовления воды, варкой звериного сала и наблюдениями над местностью. Мы были бесконечно одиноки, даже белая чайка и серые буревестники встречались редко, а медведь, подошедший 5 сентября к судну на сорок шагов, убежал из-за неопытности наших охотников. Становилось все холоднее и мрачнее. 2 сентября впервые оказалось необходимым зажечь в половине десятого вечера лампу в кают-компании, а с 3 сентября мы начали топку внутренних помещений судна, в которых уже некоторое время температура доходила до 0°. 11 сентября на ночном небе загорелись первые огневые ленты северного сияния.

9 и 10 сентября свирепствовал норд-остовый шторм. Он отогнал нас на запад и раздробил нашу льдину, уменьшив ее до размеров нескольких моргов⁴¹. Однако все попытки уничтожить ее путем пилки и взрывания кончились неудачей. Взрывание порохом оказалось одинаково безрезультатно, как во льду, так и под ним в воде. Целыми оставались даже старые сросшиеся трещины, а распиленные с большим трудом льдины смерзались почти моментально снова. Бесполезным было также применение паровой силы, с помощью которой мы старались дать нашей льдине самостоятельное движение или добиться отделения отпиленных частей.

Не помогло также то, что мы до 7 сентября поддерживали открытую канаву вокруг судна. Эту канаву, благодаря которой судно лежало будто в доке, мы поддерживали путем ежедневного разрушения новообразовавшегося вокруг судна льда. Но ледяное поле не раскололось. Темные полосы на небе все еще указывали на близость открытой воды и вселяли в нас надежду. Но вскоре сомкнулись уже и каналы.

Одновременно неожиданно низко упала температура: 16 сентября было –15°, 19-го температура упала до −18,6°. Вместе с тем участились снегопады и сильные пурги. Пока еще около нас образовывались трещины; они давали нам возможность охотиться на тюленей. В конце сентября вновь образующиеся полыньи стали так быстро покрываться ледяной шугой, что мы не могли пробраться через них на наших лодках. Картина, окружающая нас, менялась, но это чередование в открывании и замыкании водяных каналов было в нашей однообразной жизни только безобидным зрелищем, потому что в высоких валах нагроможденного льда мы еще не чувствовали угрожавшей нам опасности.

22 сентября образовалась трещина в тридцати шагах от судна. Спешно убрали мы все имущество, лежавшее еще на льдине: нам казалось, что пришла минута освобождения. Однако желанное событие не наступило. Нас относило все дальше на северо-восток. 2 октября мы пересекли 77-ю широту.

Правда, в начале октября после непродолжительной бури открылась за кормой судна большая полынья. Мы немедленно взялись за прорытие канала через нашу льдину. Но спустя два дня полынья замкнулась.

С болью осознали мы нашу неудачу, и хладнокровие, которое нам удалось сохранить, было очень относительным!

Минуты волнения и радости доставляли нам только встречи с белыми медведями. Первого медведя убили 6 октября и мясо его разделили главным образом между собаками. Мы еще не научились считать мясо этих животных самой драгоценной частью нашего продовольствия. Предыдущей ночью появился также один песец, первый за эту экспедицию. Очевидно, он пришел с Новой Земли, а любопытство привело его вплотную к судну, откуда его прогнали собаки.

Охота на тюленей. Сентябрь 1872 г.

, Сегодня утром к нам пришел в гости медведь. Мы выстрелили в него и, возможно, ранили. Мы долго преследовали его по следам, однако не нашли. Во второй половине дня мы работали над ледовым домом. Ночью было сильное ледовое движение.

Эллин Карлсен⁴²

Оружие необходимо всякому, кто отходит от застрявшего во льду судна хотя бы на небольшое расстояние. В каждой экспедиции бывали комичные положения из-за небрежного отношения к этому правилу. Иногда случался и грустный конец. Я сам однажды получил напоминание, правда безобидное, о необходимости быть осторожным. Это было 11 октября, когда я один отошел от судна без оружия для работы по постройке ледяной башни. За мной увязалась только лопарская собачонка – Пекель. Так как я работал наклонившись, то не мог наблюдать за окружающим. Когда же, услышав лай Пекеля, я поднял голову, то увидел близко от себя медведя. Он приближался ко мне, пофыркивая и потряхивая головой. В ожидании того, что люди, занятые на палубе, увидят мое затруднительное положение, и в расчете на то, что мой враг не заметит моего смущения, я ограничился тем, что протянул к нему руку. Однако, видя, что это ни к чему не привело, я несколько раз громко крикнул: «Медведь!». Теперь только я увидел Клотца, находившегося тоже на палубе и направлявшегося к ружейной стойке. Проделывал он это с таким стоическим спокойствием, что я понял – рассчитывать на чужую помощь нечего, и предоставил приблизившемуся на пятнадцать шагов медведю славу победителя, обратившего своего противника в бегство. К тому же оказалось, что «второпях» Клотц взял незаряженное ружье. И хотя я, получив в конце концов ружье, ранил и прогнал своего врага, этот случай все же послужил мне уроком того, что при встрече с медведем следует всегда рассчитывать только на самого себя, даже находясь при этом вблизи от судна. Шум привлек на палубу офицеров и команду. Началось дикое преследование с массой выстрелов и криков. Однако опыт говорит, что такие преследования чаще всего бывают безрезультатными, даже тогда, когда медведь часто приостанавливается и оборачивается, как это было и в данном случае.

Чайки и песцы бывают обычными спутниками белого медведя, потому что они питаются остатками его добычи. В ожидании того, что нас вскоре посетят эти животные, мы расставили на нескольких выступах нашей льдины капканы; однако уже на следующий день капканы исчезли, сорванные песцами.

В первых числах октября температура мимолетно поднялась до нескольких градусов ниже нуля. Такие перемены случались, только когда дули юго-западные ветры и когда временно вскрывались полыньи вокруг нас. Все короче становился день, раскаленным шаром закатывалось солнце, окруженное красноватыми клубами тумана, поднимающегося из-за гребней черно-синего льда. Все более темные сумерки следовали за исчезновением солнца. 29 сентября прилетела на наше одинокое судно с беретов Новой Земли пуночка. Она попрыгала немного на палубе и снова исчезла. Только единичные чайки не улетели еще, продолжая посещать места с открытой водой в нашей округе. Поддерживая себя короткими ударами крыльев над верхушкой мачты, они пристально смотрели на нас сверху и вдруг с хриплым криком стрелой бросались прочь, к югу. Что-то грустное было в этом отлете птиц; все живое, казалось, старалось покинуть огромную страну тьмы, в которую мы вступали.

Для того чтобы отвлечь внимание от страшного однообразия нашей жизни, мы решили найти себе занятие и напали на мысль настроить вокруг судна домов. Строительная деятельность широко развилась на нашей льдине. В одном месте отламывали и отпиливали тяжелые ледяные доски, которые потом отвозили на собаках на место постройки, в другом – выстраивались кристальные стены домов и массивной башни. Снег, смешанный со снеговой водой, заменял нам цемент. Тяжелые работы впустую давали нам в награду хороший сон.

Продвигаясь в течение этого времени пассивно на север, мы все дальше отходили от Новой Земли. В виде красивого горного хребта в миниатюре, с закругленными сопками и долинами, изобилующими ледниками, лежала земля, пока еще на близком расстоянии от нас. Почти ежедневно подымались над ней огромные солнечные круги с боковыми солнцами – обычные предвестники бурной погоды или сильного снегопада. По направлению к северу земля становилась ниже, и там, где она, отходя к востоку, спадала, превращалась в ледниковую пустыню, незначительно возвышающуюся над уровнем моря.

Топография северной части Новой Земли представляет собой картину полнейшего хаоса. В течение столетий рыбаки давали неверное изображение ее несложных очертаний. Только до мыса Нассау была произведена настоящая съемка, сделанная Ф. Литке. Но уже начиная с островов Баренца карты очень часто не соответствуют действительности, поэтому крайне желательна посылка небольшой экспедиции для их исправления⁴³.

Дом на льдине

12 октября мы увидели только низкую горную цепь в 30 милях к югу. Потом земля исчезла. Одинокая пустыня встретила нас; мы входили в нее на неопределенное время.

Первые ледовые сжатия

Наступила осень. Дни становились короче. Ничто не изменилось вокруг нас. Неделю за неделей дрейфовали мы на окруженном льдами судне медленно на северо-восток. Изредка раздвигалась какая-нибудь трещина, доходила до размеров полыньи и снова замерзала, образуя каток для конькобежцев. Спокойно и безразлично лежало перед нами Ледовитое море. Наша льдина, казалось, объединяла в себе все удобства зимней гавани. Однако от внимательного взгляда не могло бы ускользнуть наличие многих показателей ненадежности нашего положения. Соседние поля трескались, всюду плавал нагроможденный в результате сжатий лед, но наша льдина пока еще не развалилась. А так как всегда бывает легко найти объяснение несчастью соседа, мы спокойно продолжали нашу постройку «Вавилонской башни» и домов.

Скоро все должно было стать по-другому. Вечером 12 октября мы заметили, что лампа в кают-компании качается и что наша льдина тоже шевелится. В следующую ночь мы услышали сильное движение во льду. Ужасным и решающим для экспедиции был день 13 октября. Число 13 вообще играло в истории экспедиции удивительную роль, давая тем самым богатую пищу суеверию. Так, комитет экспедиции был образован 13 февраля, 13 января был положен киль судна, 13 апреля судно было пущено со стапеля, 13 июня мы покинули Бременхафен и 13 июля вышли из Тромсё. Наконец, мы вошли в лед после 13-дневного путешествия, и сегодня, 13 октября, температура была 13° ниже нуля!⁴⁴

Утром, когда мы сидели за завтраком, льдина дала трещину, которая пришлась поперек судна. Мы выбежали на палубу и убедились, что находимся в середине сжатия. Оно уже охватило корму. Жалобно кряхтел руль, который в первую очередь подвергся напору льда. Мы крепко привязали его, потому что было не под силу поднять его на палубу.

Сопротивляться было бесполезно, и все-таки казалось трогательным, как человек напрягал свою пигмейскую силу для борьбы с силами природы! Мы спрыгнули вниз, на лед. Глыба под нашими ногами дрожала, и воздух наполнялся в буквальном смысле рычанием и стонами. Мы быстро спрятали все имущество, лежавшее за бортом судна. Подобно паукам, исправляющим разорванную паутину, скрепляли мы широкими швами отдельные льдины с помощью тросов и ледяных якорей. Кроме того, мы набивали трещины снегом в надежде, что мороз докончит наш труд. Но такое шитье разрывалось от одного вздоха Ледовитого моря. Лед поднялся против нас, будто народ во время восстания. На месте ровных полей выросли угрожающие горы. Из слабого стона возникали звон, треск и гул, переходившие в тысячеголосый злобный рев. Подобно бесчисленным полкам дьяволов, одетым в белое платье невинности, насмешливо вопило все кругом⁴⁵. Наша льдина оказалась разбитой. Она разлетелась на отдельные глыбы, громоздящиеся друг на друга. Горы ледяных обломков возвышались над судном на много саженей. Находя вплотную на судно, они отталкивали прочь дубовые кранцы футовой толщины, как бы насмехаясь над их назначением. Огромные массы льда вдруг низвергались в пропасть, увлекаемые мощным водяным валом под судно. Таким образом под ним скоплялось все больше и больше льда, и корабль начало выпирать кверху⁴⁶.

Небо было в тумане, в северной части его рисовалось семь сказочных гор, образованных синими тучами. Начались торопливые приготовления к оставлению судна в случае его перелома, что произошло бы неизбежно, если бы оно не поднялось достаточно высоко. Мы спустились в каюту и стали одеваться. Впереди было неизвестное. Захватили с собой только оба флага и те мелочи, расстаться с которыми труднее всего. Все остальное имущество пришлось бросить на произвол судьбы. Тяжело было думать о ценности вещей в эти минуты, когда рушились наши надежды. В то же время мы обязаны были помнить даже о мелочах. Казалось, что темные силы окружили нас. Доски отчаянно скрипели, судно поднялось и снова резко наклонилось. Все полетело, покатилось, двери сдвинулись с мест, а людям казалось, что настал момент, когда все рухнет, чтобы уступить место расходившимся стихиям.

В 12 ч 30 мин сжатие достигло страшной силы. Все трещало и грохотало, как во время пожара. Команда, посланная вниз обедать, бросилась сейчас же на палубу. Судно стало все больше ложиться на левый борт, и чтобы сохранить палубу от нависшего над нею льда, мы скалывали верхушки глыб и сталкивали их прочь.

Как и раньше, сжатие то возрастало, то ослабевало. В 1 час дня, когда опасность стала меньше, мы пообедали внутри судна. Корпус корабля дрожал. Теперь давление пришлось поперек судна. Мы бросились на палубу с остатками еды в руках и стали распределять между собой спасательные работы. Мрачный контраст был между нашим молчаливым действием и неистовством льда! Лейтенант Вайпрехт снаряжал лодки, офицеры Брош и Орел приготовляли провизию, доктор Кепес укладывал аптеку, тирольцы открывали пороховой склад и выносили боевые припасы и ружья. Я складывал нарты, палатки, спальные мешки и раздавал команде шубы, в которые люди начали кутаться.

, В 2 ч пополудни ледовое давление было настолько сильно, что корабль начал крениться на бакборт и поднялась носовая часть… Наша амуниция и тяжелые предметы были принесены на палубу, чтобы мы могли вовремя сбросить их на лед, если нам придется покинуть корабль на наших лодках и санях.

Эллин Карлсен

Таким образом, все оказались готовыми к путешествию – к какому, куда, не знал никто. Вокруг нас не сохранилось ни одного кусочка ровного льда. К тому же ни одна глыба, ни одна льдинка не находилась в покое, все дыбилось, крутилось и гремело. Мы не могли вынести нарты на лед из боязни, что пучина их немедленно поглотит. В этом обстоятельстве был кошмар нашего положения. Куда было нам бежать? Ведь мы оказались бы без малейшего запаса провизии, если бы судно затонуло. И каким образом мы достигли бы по ледяному бездорожью, не имея самых необходимых вещей, земли, отдаленной на тридцать миль?

Наши собаки были неразлучно с нами. Они вскочили на ящики и глазели на движение льдов. Мы привязали их. Сумбу потерял все свойства своей лисьей натуры. Его обычно хитрый взгляд принял выражение боязливой покорности. По собственной инициативе он протягивал каждому проходящему свою лапу. Второй лопарский пес, маленький Пекель, был привязан на левом борту к штормтрапу; я отдал ему свою еду, а он с лаем прыгал на меня, лизал мою руку и вопросительно поглядывал на лед.

В 4 ч дня сжатие стихло; спустя еще час наступила тишина. Мы смогли спокойнее осмотреться. Плотник сгребал снег с палубы для осмотра швов между балками. Они оказались пока в порядке. Шпангоуты и бимсы⁴⁷ еще держались, и в трюмы проникло еще не очень много воды. Такое благоприятное положение следовало отнести за счет крепости нашего судна и закругленности его контуров. Только это последнее свойство обусловило возможность подъема судна, тогда как тугая набитость трюмов увеличивала сопротивляемость корпуса. Судно немного выпрямилось, так что хождение по трапу не представляло уже труда. Только железные обручи, защищающие винт, оказались сорванными. Вечером удалось откачать воду из трюма; с 13 дюймов – нормальный уровень – до уровня в 6 дюймов.

Мы спустились отдохнуть в каюту. Довольные исходом, но все-таки озабоченные, смотрели мы в будущее. Мы научились, подобно населению страны, расположенной над очагом землетрясений, подозревать каждый шорох. Впереди была долгая зимняя ночь. Предстояло еще вынести ужасные холода, и не исключалась возможность оказаться заброшенными в неизвестные части земного шара. Но самым скверным была неуверенность в успешности нашей экспедиции и в благополучном ее исходе. Ночью все спали одетые, хотя раздававшиеся стоны слабо и редко сжимающегося льда беспокоили нас мало. Такие волнения испытывали мы почти ежедневно в течение ста тридцати дней.

Счастьем надо было еще считать, что первые напоры льда пришлись на светлый период. Смятение и гонка были бы вместо спокойной подготовки, если бы это случилось полярной ночью. 14 октября утром во время общей еды все были серьезны. Каждый видел перед собой перспективу многих опасностей и лишений во время предстоящего дрейфа в Ледовитом море среди зимней ночи. С каждым наступающим днем нас все больше и больше угнетала мысль о бесславном конце экспедиции. Возможно, быстрое восстановление нашей льдины было сильнейшим желанием всех нас. Только сильный мороз и снегопад, думали мы, сможет скрепить между собой этот хаос обломков и спаять их в одну новую глыбу. Поэтому возможное улучшение связывалось нами с дальнейшим развитием зимы. Мы еще не знали и не испытали на себе того, что достаточно одного значительного мороза даже без ветра, чтобы вызвать новое трескание ледяных полей. У нас было еще другое утешение, состоявшее в том, что сжатия должны будут прекратиться, как только мы пройдем восточную границу Новой Земли. После этого мы сможем свободно дрейфовать в Карском море, вдали от неподвижных барьеров из суши. Однако и эта надежда была обманчива: нас понесло на северо-восток, и притом не в Карское море. Кроме того, сжатия бывают как вблизи земли, так и в середине Ледовитого моря. В нашем случае главной причиной сжатий могли служить именно ледяные массы, идущие из Карского моря⁴⁸. Хотя начавшийся период был полон жутких моментов, но читателя утомило бы точное хронологическое описание наших ежедневных переживаний и впечатлений. Поэтому я привожу лишь немногочисленные выдержки из моего дневника того времени, которые выражают чувства, испытываемые кучкой людей на борту «Тегеттгофа» и превращавшие их существование в подлинный кошмар.

14 октября. В 8 ч 30 мин вечера образовалась новая трещина позади судна по направлению к рулю. Треск. В одну минуту все оказались на палубе в шубах, с аварийным свертком в руках. И так будет продолжаться в течение всей зимы. Что за жизнь!

15 октября. Все спят одетые. Рано утром в 8 ч новые сжатия, не такие сильные, как позавчера, но достаточные для того, чтобы поднять всех с коек и поставить в готовности на палубу. Снова поднесло много льда под приподнятую корму судна. Когда опять наступила тишина, каждый занялся шитьем мешка для имущества, которое хотел бы спасти в случае гибели судна. В моем мешке будет: одна пара меховых и одна пара нитяных перчаток, одна пара снеговых очков, шесть карандашей, одно полотенце, три записных книжки, дневник моего гренландского путешествия, тетрадь с рисунками, шерстяной шлем, десять пулевых патронов, две пары чулок, один нож и принадлежности для шитья. Во время сжатия 13 октября мы совершенно забыли захватить карты Новой Земли; теперь я упаковал два экземпляра. В лодках находятся: десять ружей, две тысячи патронов, двое больших и двое средних нарт, одна палатка на десять человек, одна – на шесть человек, два больших спальных мешка для восьми человек и один маленький мешок для шести человек. Хотя все наши спасательные приготовления были напрасны в случае гибели судна, потому что весь лед кругом крошился на мелкие части от сжатия, мы все-таки должны были делать вид, что верим в спасение, ради взаимного подбадривания! Вечером в 6 ч – первый восход луны. Полнолуние. Луна напоминает блестящую медную монету на темно-синем небе. Вечером лед притих. Ночью снова спим без одежды.

16 октября. Беззаботный сон до 2 ч ночи. Потом снова сжатие. Все на палубу! Люди выбросили на лед оленьи рога с Новой Земли, потому что, согласно морскому предрассудку, рога на борту судна предвещают несчастье. Снова тишина. От усталости я заснул. В 5 ч 30 мин утра новое сжатие в течение 20 минут, почти такое же ужасное, как 13 октября. Поспешность, с которой каждый выбегает из нижних помещений при первом треске судна, говорит о том впечатлении, которое этот шум производит на умы. Привыкнуть к нему невозможно. Все столпились на палубе. Снова тишина во льду. В 7 ч 30 мин утра опять тяжелое сжатие, сорвавшее кранцы вместе с шлюпбалками, к которым они были прикреплены. Судно немного поднялось. Сегодня отгребли возвышающийся над бортом лед, чтобы он не свалился на судно. С собак уже в течение трех дней не снимают ошейников. После обеда я наполню большой жестяной бидон спиртом, тогда у нас будет в готовности 152 бутылки алкоголя. Вечером небольшое сжатие. Ночью я нарисовал изумительный лунный вид. Что может быть мирнее и вместе с тем лживее этой картины в такой час!

Гало вокруг луны

, Ночью мы получили прибавление семейства. Одна из собак ощенилась тройней. Раньше она всегда лежала под лодкой, теперь же она нуждается в более теплом крове, который мы приготовили для нее.

Эллин Карлсен

17 октября (−14°). Ночью все были спокойны, кроме Лузины, который сообщил, что судно принимает все больше воды: впереди 16 дюймов, в середине – 11. Наша сука Земля родила сегодня щенка. Но он замерз под большой шлюпкой, потому что мать, ослепленная любовью, отстраняла нашу помощь. Восточный ветер. Сильная пурга. В течение дня только один короткий треск в момент образования новой трещины в нагроможденном льду по правому борту.

18 октября. Мы становимся беззаботными: из лодок вынимаются одеяла, большинство решает раздеваться на ночь. После многонедельного перерыва сегодня снова выглянуло солнце. Его высота над горизонтом была только 2°25′, температура −23°, широта 77°48′.

19 октября. Треск судна. Солнце взошло без четверти десять, но скоро исчезло в морозном тумане.

20 октября. Корпус судна все еще лишен необходимой одежды из льда и снега, тогда как мы все торчим уже в шубах, оленьих пимах⁴⁹ и валенках. Вечером слабые боковые солнца.

21 октября. Ночью мы встревожились сильным грохотом и через несколько минут высыпали на палубу, закутанные в шубы. Образовалась трещина, идущая от штормтрапа вдоль всего правого борта и соединившаяся с ранее возникшей трещиной за кормой судна. В течение одного часа трещина эта раздалась до 4 футов в ширину. Часами работали мы при ламповом освещении над заделыванием этой трещины снегом и глыбами льда. Можно было надеяться, что благодаря низкой температуре щель снова срастется сама собой. Вокруг луны был огромный круг. Луна освещала жуткую безлюдную пустыню. Снова тихо. Когда кто-нибудь спускается в каюту с палубы, все невольно вглядываются в него, стараясь узнать по выражению лица, что делается там, наверху. Всегда ждут с беспокойством известия, что лед приходит в движение. В 9 ч вечера снова движение во льду. Клотц потерял свое стоическое спокойствие. Пропала философическая важность его замечаний, когда соседи его, как и прежде, соскакивали при малейшем шорохе с коек, чтобы захватить свой скарб и убежать на палубу. Ежедневно замерзают помпы, их оттаивают кипятком. Но сегодня от перенапряжения лопнула ось от помпы.

, Ночью в 11 ч 30 мин появилась большая расщелина возле корабля… Мы набили в нее лед и снег, чтобы она быстрее смерзлась и таким образом укрепила лед вокруг корабля … Днем мы были заняты тем, что снимали переднюю мачту. Среднюю перекладину удалили, чтобы мачта смогла встать на новую позицию. Стоял ужасный холод. У нескольких человек были обморожения ушей и частично ног.

Эллин Карлсен

22 октября (−26,5°). Ночью движение льда. В 9 ч 30 мин восход солнца; меридианная высота – 1°41,5'. Вечером щель открылась снова. Вокруг нас образовались трещины и маленькие полыньи. Морозный туман наполняет воздух. Сегодня выбросили на лед череп медведя, потому что люди утверждали, что он приносит несчастье.

23 октября. Ночью дикое движение льда. Высота солнца была сегодня немного больше одного градуса. Форма его была искажена рефракцией: оно было яйцевидное с быстро вибрирующими краями.

24 октября. Дневной свет настолько слаб, что лампы горят во внутренних помещениях почти в течение всего дня. У многих от мороза повреждены руки; это следствие тяжелой работы по уборке части такелажа и приготовлению запаса провизии на палубе.

25 октября. После обеда – попытка езды на собаках. Снег лежит между торосами на небольших ровных площадках в таком огромном количестве, что погружаешься в него выше колен. Снег затвердел бы только после бури, а у нас все время штиль и легкие бризы. Вечером опять было движение во льду за кормой судна, причем сопровождалось это звуками самых высоких, сопранных тонов. Часто шум наступающего льда напоминает свист и рев бури среди скал или среди такелажа судна. В 8 ч 30 мин вечера лед стал нажимать с левого борта и отделился от него так, что судно сначала заметно приподнялось, а потом опять опустилось приблизительно на фут. Опять возникает опасение, что лед не успокоится в течение всей зимы.

26 октября (−24°). Сжатие в течение всей ночи. Захватив с собой оружие и фонарь, мы доставили на лед с помощью нарт две лодки, сто пятьдесят поленьев, пятьдесят досок и уголь. Мы выбрали наиболее устойчивую льдину, на которой, как нам казалось, безопаснее всего построить домик. Усталость взяла верх, и, несмотря на треск судна, я заснул.

27 октября. В полдень солнце только немного поднялось над горизонтом. Начавшийся ночью сильный юго-восточный ветер расширил трещину, расположенную в пятистах шагах от правого борта, до размеров большой полыньи.

28 октября. Сегодня солнце распрощалось с нами. Только верхней частью диска выглянуло оно над горизонтом и послало нам свои мягкие лучи, похожие на утешающий взгляд уходящего друга. Угольный дом готов. Нигде в мире нет менее надежного жилища. Буря может снести дощатую крышу, возвратившееся солнце растопит законопаченные снегом щели, случайный огонь может охватить и уничтожить стены домика, он может утонуть при сжатии льда. 2 ч дня. Вокруг нас скрипит разломанный и громоздящийся лед, наша льдина немного поворачивается, скоро наступит сжатие.

Начало полярной ночи. Октябрь 1872 г.

29 октября. Ночью был шорох во льду, который нас, правда, не встревожил. Солнца уже нет, остался только розоватый свет на полуденном небе.

30 октября (−24°). В 3 ч 30 мин утра раздался страшный треск. Мы соскочили с коек и скоро стояли, как всегда, одетые, на палубе с имуществом в руках. Образовались новые трещины, и лед быстро раздвигался. Две шлюпки и угольный домик отделились от нас валом наторошенного льда. В небольшую полынью сел чистик и был нами подстрелен. Это первая птица за долгое время⁵⁰. Потом опять тишина. Но она уже не дает успокоения. Самый незначительный звук на палубе, каждое падение предмета пугает нас. В полдень, когда мы сидели за едой, послышался снова треск, перешедший в дикое уханье в самом корпусе корабля. Шипенье во льду было настолько сильное, что было слышно даже в каюте, и казалось, что все Ледовитое море через минуту превратится в сплошной кипящий котел. Все трещины выделяют густые пары. Почти каждая ночь проходит без сна. Ко всему привыкает человек, но к этим ежедневным ужасам и бесконечному повторению вопроса о том, когда же все кончится, мы не могли привыкнуть.

Один из нас очень справедливо заметил сегодня: «Я прекрасно понимаю, что при продолжительном повторении неожиданных угроз жизни можно сойти с ума». Опасности нас не страшат: «расставаться не трудно, когда не знаешь, с чем расстаешься». Но наше положение гораздо хуже, потому что мы находимся под постоянной угрозой гибели и не знаем, когда это случится: сегодня, завтра или через год. Еще больше, чем опасность, нас угнетает плен, потому что в опасности даже слабые оказываются сильными при том условии, что они могут дать хотя бы пассивный отпор. Подняться с койки, схватить ружье и мешок и выбежать на палубу стало механическим действием. Наклонившись над бортом, мы разглядываем с дрожащего, трепещущего судна, как переваливаются льдины. Ночью, неподвижно лежа, мы вслушиваемся во все возрастающий рев льда, в грохот напирающей стихии.

, 31 октября. Прекрасная погода. Лед возле корабля относительно спокоен. Сделал господину лейтенанту [Вайпрехту] еще пару валенок.

Иоганн Галлер

Полярная ночь

Потонул вечный источник света. Шаль, сотканная из теней, легла на воздух и лед. Еще блестели и горели по краям барашки в желтом полукруге над горизонтом. Они несмело проплывали в пространстве, а на смену им от горизонта до стально-синего зенита потянулись длинные тучи. Вскоре наступила долгая ночь. В глубокой тени осталось Ледовитое море, резкой чертой отделенное от сумеречного неба.

Уже в начале ноября нас окружили глубокие сумерки. Сказочная красота окружающего скрашивала нам одиночество. Побелевшие от мороза ванты корабля вырисовывались, как привидение, на фоне серо-синего неба. Тысячекратно раздробленный лед, покрытый белым снегом, был чист, как алебастр. Еще было видно, как на юге поднимался в полдень морозный пар из новообразовавшихся полыней и трещин; лиловой лентой уходил он вверх и исчезал в карминовой полосе неба.

Все приготовления к зимовке были закончены. Лейтенант Вайпрехт велел снять марсовые стеньги для уменьшения площади сопротивления ветру. Только единичные паруса были оставлены на месте, чтобы в случае неожиданного освобождения судна оно сохранило хотя бы отчасти свободу движения. Растянутую над верхней палубой парусиновую крышу мы не могли, к сожалению, продолжить на кормовую часть корабля, потому что постоянная готовность ко всяким случайностям требовала, чтобы корма оставалась открытой. Здесь лежал в полном порядке весь спасательный материал: провизия, боевые припасы, палатки, нарты и проч. Судно было окружено мощным валом из снега и льда. Этот вал приходилось постоянно исправлять после сжатий. Снег постепенно засыпал палубу толстым слоем. Покров этот способствовал сохранению тепла на корабле. Из-за нашей отдаленности от земли мы не смогли предварительно покрыть палубу слоем песка, что воспрепятствовало бы подтаиванию снега под действием судового тепла.

, 9 ноября. Ветер и туман. Некоторое время тому назад я заболел «ломотой в суставах». Что я должен вообразить при такой болезни на Крайнем Севере? Трехмесячная полярная ночь, с −20 до −40°. Жить или умереть среди суеты матросов. Меня утешает добрая надежда, которую я возлагаю на врача. Он сразу снял боли у меня, и через четыре дня я смог уже встать с кровати и очень скоро вновь стал ходить.

Иоганн Галлер

В течение ноября температура только один раз значительно поднялась. Обычно она очень ровно держалась ниже −20° и достигла 20 ноября своего минимума −29°. Ветры, какого бы направления они ни были, всегда приносили с собой повышение температуры, вызывая перемешивание холодного воздуха с более теплым, находящимся над свободными от льда частями моря. Только штиль вызывал резкое похолодание. Ветер, усиление дрейфа, сжатия и образование новых щелей и полыней во льду находились в естественной зависимости друг от друга. Отверстия между льдинами почти сразу закрывались молодым льдом, который затвердевал в небольшой мороз, а при низкой температуре выделял на поверхности содержащуюся в воде соль в виде клейкого мокрого слоя. Это сильно затрудняло передвижение по такому льду на нартах и даже пешком. Только при интенсивном воздействии температуры не выше −16° и до −20° замерзал и этот слой соленого снега.

Непрерывно повторяющееся растрескивание и срастание ледового покрова были главной причиной усиления его мощности, а одновременно с этим – и причиной уменьшения мороза. Чем больше образуется трещин, а следовательно, и льда, тем выше поднимается температура воздуха под влиянием теплой воды моря.

В начале этого месяца были темные ночи, потому что луна имела в это время южное склонение. Только огненные метеоры и северное сияние радовали нас своим светом. Хотя благодаря ясной погоде еще резко разграничивались утро и ночь, но все же темнота достигала уже в полдень такой степени, что даже ледяные туманы не были видны.

17 ноября вечером к судну через молодой лед подошел медведь. Мы услышали его ворчанье в каких-нибудь пятнадцати шагах и выстрелили по нему, но без результата. 19 ноября утром целая рота вооруженных людей бросилась па черную неподвижную точку шагах в ста от судна. Это пятно оказалось просто глыбой льда потемнее.

10 ноября ущербленный месяц давал еще достаточно света, отраженного к тому же от белого снегового покрова, чтобы можно было читать даже мелкую печать. Но когда он немного затуманился, стало так темно, что нашего Сумбу, скачущего по ледяным холмам, приняли за песца, погнались за ним и наверное бы застрелили, если бы я не подоспел вовремя.

В первые дни ноября выпало много снега. Благодаря этому выровнялись острые углы окружающих нас ледяных скопищ. Эти снегопады прошли без подвижек льда. Наше чувство уверенности в благополучном исходе сильно возросло от этого, а с ним проснулись и надежды, остававшиеся в основном непоколебленными даже в дни волнений. Но вот опять заскрипели ледяные поля, образовавшиеся трещины засветились при луне, как серебряные реки. Особенно беспокойно прошла ночь с 20 на 21 ноября. На форштевень наступала целая гора обломков. Непрерывно надвигаясь со страшным гулом, она грозила похоронить судно. Ледяной вал, окружающий корабль, отделился от его передней части. С чувством беспомощности смотрели мы на это зрелище. Мы видели, как приближающийся колосс расщеплял самый мощный лед, и слышали его страшный треск. Счастливая судьба прекратила его наступление. Команде была выдана ночью чарка грога, чтобы ослабить тяжелое впечатление от этих жутких моментов.

Кроме умственных занятий у нас были физические упражнения – небольшие вылазки с собаками через вздыбленный лед на расстояние морской мили. Обычно мы выходили с двумя маленькими нартами и, если не светила луна, держали в руках заряженные ружья. Это было необходимо, потому что темнота и полнейшее отсутствие ровных поверхностей требовали величайшей осторожности при встрече с медведями. Выезжая один на собаках, я всегда держал в руках ружье с поднятым курком. Уже на небольшом расстоянии судно скрывалось из виду. Только точное наблюдение за следами на снегу позволяло ориентироваться и узнавать обратный путь. Такие вылазки были опасны еще тем, что не трудно было оказаться отрезанными при разделении дрейфующих льдин.

На санках с собакой

С дикой поспешностью мчались упряжки через трескающийся и колеблющийся молодой лед, покрывающий широкие полыньи. Наступающий ледяной вал с грохотом катился вперед. Собаки сознавали ненадежность молодых ледяных путей и ступали на них, полные страха. Они ненавидели молодой лед уже из-за мокрого слоя, покрывающего его сверху. Поэтому все собаки старались избегать таких прогулок, и между ними как будто была какая-то хитроумная договоренность в стремлении убежать, спрятаться в угольном домике или так перепутать постромки, чтобы распутать их было невозможно.

Пришел декабрь. Но наше положение не изменилось. Все более однообразной становилась наша жизнь. Не было ощутимой смены дней, только следование чисел и счет времени до и после обеда или сна напоминал о его существовании.

Один только лед не был спокоен. Без подвижки не проходило дня. В моем дневнике 12 дней декабря названы днями особых беспокойств. 20-го мы обсуждали во время обеда предстоящее празднование Рождества в угольном домике, как вдруг произошло сжатие. Поспешив наверх, мы увидели, что домик завалился в образовавшуюся под ним трещину. Мы бросились спасать что возможно из спрятанного там снаряжения и доставили его к судну. Устойчивые морозы сковывали разбитые льдины, давая нам короткий отдых. Насколько быстро образуется ледяной покров, было видно по одной точке, где в промежутке с 30 октября по 20 декабря образовался лед толщиной в 34 дюйма.

Ежедневные температурные минимумы держались в декабре постоянно ниже −26°. Месячная средняя была −24°. Наиболее низкая температура, −29°, наблюдалась 26 декабря. Только за несколько дней до Рождества температура поднялась почти до −20°. Заслуживает внимания, что более низкие температуры вызывались юго-восточными ветрами, а более высокие бывали при северных ветрах.

Когда в середине декабря вернулась луна, наши вылазки удлинились до 1¹/₂ морских мили от судна. Путь лежал через глубокий снег и ледяные валы до поблескивающих вдали площадок на месте широких полыней, только недавно скованных льдом. Одинокая красота таких полыней, окаймленных темным кольцом торосов и освещенных ясными лучами серебристо-белого месяца, была очень тосклива. Здесь все было мертво и казалось заснувшим, а просыпалось только тогда, когда начинало шевелиться все гигантское ледяное тело. Кругом искрились алмазные блестки, созданные морозом. Но когда исчезал свет луны, тогда наш мир состоял только из ветра, снега, темноты и мороза.

11 декабря, как только мы возвратились с одной из таких прогулок к кораблю и распрягали собак, наш Сумбу с громким лаем бросился к нам обратно. Непосредственно за ним шел медведь. В пяти шагах от штормтрапа по левому борту его застрелил мичман Орел⁵¹. Медведь был немедленно четвертован на льду, чем очень заинтересовались собаки. Чуткий Сумбу получил в награду не только сравнение с капитолийским гусем, но и праздничное блюдо в виде сердца и языка медведя. В то время мы еще не научились сами есть и то и другое.

Часто было нелегко отличить день от ночи по одному только слабому свету полуденной зари. Обычно небо бывало покрыто тучами. Северное сияние, даже в моменты наиболее интенсивной игры лучей, редко давало больше света, чем луна в первой четверти. Какой глубокой, однако, была бы ночь в полярных странах, если бы их покрывали вместо блестящей снежной пелены леса и поля! 20 декабря даже в 12 ч дня едва можно было прочесть самые крупные титульные листы книги. На расстоянии двух шагов уже нельзя было различить человеческих глаз, а в пятидесяти шагах едва различались толстые ванты такелажа.

Велико влияние полярной ночи на настроение. Весь мир человека в это время ограничен светлым кругом от лампы. Однако не одна только ночь связывает его – на подмогу тьме идут холод и бури. Они особенно тяжелы, потому что заставляют держать помещения в темноте даже после возвращения солнца. Несмотря на то что кругом светло, нет возможности снять снеговой покров с судна и возобновить деятельность на вольном воздухе из-за морозов и пурги.

На молодом льду

Культурный человек никогда не сможет привыкнуть к этой мрачной обстановке. Всегда будет он чувствовать себя чужим в климате, против которого должен непрерывно бороться.

Эта страна – родина лишь немногих животных и таких людей, которые не знают лучших условий существования и проводят свою жизнь только в еде и сне. Презрение к холоду и привычка к лишениям – это только опоры физической самозащиты. Подлинная самозащита состоит в непрерывной работе. Тяжелое нравственное состояние от этой долгой ночи усиливалось для нас еще представлением об окружающем нас неизвестном, в которое мы вступали вслепую.

Без внешнего вмешательства состояние изоляции при неустанной умственной работе приводило к счастливому отсутствию мыслей о мрачной действительности. Но такое состояние было нарушено. Контраст между обеими зимовками, проведенными нами на борту «Тегеттгофа», получил точное отражение в нашем душевном состоянии. Вызвано же оно было различием нашего внешнего положения в той степени, какая существует между безнадежностью и надеждой. Первая зимовка была ужасна, но не своими опасностями или тяжестью темных дней, а нравственными страданиями из-за отсутствия цели и деятельности, направленной на ее достижение. Об этих настроениях, во всяком случае в том виде, в каком испытывал их я, дает представление следующее место моего дневника:

«Без волнения констатируем мы на юге закон, гласящий, что интенсивность лучей выражается синусом угла, который они образуют с поверхностью предмета. Но как тяжело воспринимается эта истина в условиях далекого Севера. С каждым днем наш видимый горизонт становится у́же, а окружающая природа бледнеет все больше и больше. Озера, полыньи и маленькие лужи покрылись ледяными мостами и засыпались снегом. Звезды даже днем сохраняют свою яркость.

Птицы улетели, сонно бродит медведь. Ледяные горы застыли среди полей и остановились, как будто потеряли дорогу. Резкие ветры дуют по всем направлениям. Из темных трещин поднимаются туманы, становится все мрачнее, бешено ревет пурга, засыпая пустыню лавинами белого снега. Мороз сковывает ледяные частицы, и в результате недоступный полюс оказывается окруженным сплошной огромной массой льда. Еще в начале декабря в полдень поднималась короткая заря. Нежная розовая полоса под ее дугой плотно прикасается к краю льда; ее скорее отгадываешь, чем видишь. Но уже через час гаснут все огни, и черная пелена ложится под мрачным небосводом. В течение всего долгого темного периода путешественник живет одной лишь мыслью о возвращении регулярной смены дня и ночи.

Блуждания во льдах в первую зимовку

На нашем пути сквозь ночь, бесконечном, как путешествие через Сибирь, исчезновение солнца, сияние луны, отлет птиц и странствования тюленей и хищных зверей заменяют верстовые столбы.

Пришло 21 декабря, середина долгой ночи. Сейчас полдень, но, несмотря на снег, темно, как в полночь.

Не видно больше солнца, только слабая бледно-желтая заря блестит на юге. Солнце находится на 11°40′ под горизонтом, и для того, чтобы увидеть его, нужно было бы взобраться на гору высотой в 18¹/₈ немецкой мили⁵². Мы ничего не видим больше, ни медведя, ни человека, только ухом улавливаем приближающиеся шаги. Наше судно стало непохожим на себя. Мы узнаем его, только находясь совсем рядом, да и то в самых расплывчатых очертаниях. Мерцая над морозной пустотой, высится безграничный небесный свод. Цветные фонари свешиваются с него, поддерживаемые космическими законами. Будто духи, беспокойные и стремительные, пролетают в пространстве падающие звезды. Созвездия бесшумно меняют свое положение и исчезают за чернеющими на горизонте торосами. На смену им подымаются новые звезды. В круговороте 109-дневной ночи не меркнут они, не гаснет их дрожащая улыбка. И это все… Безвольно носимся мы по неизведанным путям, и нигде кругом нет спасения от злой стужи. Мы осуждены сидеть на льдине, управляемой слепым случаем. Каждое колебание относит нас все дальше в тихую страну смерти.

Луна у Новой Земли

Ясная цель и надежда помогают людям побороть трудности любого рода. Но тяжело воспринимается добровольное изгнание из жизни, когда оно отдается в жертву без всякого смысла. А нашей участью стала ежедневная борьба за существование. Нам оставалось надеяться только на случай, только от него мы ждали освобождения корабля будущим летом и рассчитывали достигнуть берегов Сибири. Сибирь, надежда наша!

Как сильно колеблются настроения под влиянием даже небольшой перемены! Взошла луна – и нет больше тьмы! Ведь на Севере луна представляет собой событие, жизнь, все, потому что она – единственное звено, соединяющее нас с далекой родиной. Сияние лунного света, падающее на самые ничтожные образования из льда и снега, зажигает их ярким блеском и сильно действует на человека. Луна смотрит на нас сверху и кажется нам возвратившимся другом. Она в непоколебимом спокойствии совершает свой путь. В своем свете она развертывает перед нами непрерывный ряд картин, полных очарования. Луна поднялась над небосклоном на две недели. Сначала она имела вид кроваво-красного диска. У самого горизонта она приняла форму бокала, затем вытянулась в виде эллипса⁵³ и стала бледнеть, поднимаясь к ночи все выше и выше. Высоко на небе луна была ясной, серебристой и светлой».

Пришло Рождество, а с ним и воспоминание о далекой родине, днях молодости, семье и отсутствующих друзьях. Только слегка беспокоило нас в полдень сжатие. В этот день мы ели изысканно тонкий обед. Кроме того, каждый обитатель каюты получил по целой бутылке настоящего вина.

Карлсен и Лузина были нашими гостями. Команда получила по полбутылки настоящего и по четверти бутылки искусственного вина⁵⁴ и, кроме того, по чарке грога, такого слабого, что его мог бы пить грудной младенец. Треска, медвежье жаркое, орехи и прочее редкое угощение придали нам веселость. Даже обычно ненасытные собаки настолько наелись, что в конце концов выносили остатки пищи и закапывали их в снег.

Второй период полярной зимней ночи, хотя он и ближе к возвращению солнца, протекает в каждой экспедиции гораздо томительнее первого, считающегося до января. Только канун Нового года и сам Новый год – большие события в нашей однообразной жизни.

В последний день 1872 года мы никак не могли бросить удовлетворенного взгляда назад. Год был полон разочарований! В полдень последнего дня нас вспугнуло мимолетное сжатие, и мы заторопились на палубу. Но вечер прошел спокойно и весело. Все вместе ждали мы наступления первого часа нового года. С бутылкой шампанского в руках хотели мы встретить его с большими надеждами, которые всегда таятся в человеке.

Тирольцу Клотцу было поручено охладить бутылку во льду снаружи корабля. Он поставил бутылку на четыре часа при температуре −23°, и когда ее внесли в помещение, она оказалась лопнувшей, а все содержимое превратилось в льдину. В полночь команда корабля сыграла нам серенаду. Потом мы вышли в черно-синюю ночь и обошли судно с факелами, в свете которых поблескивали ванты. Ярко блестели края наших шуб. Красно-желтый свет падал на вздыбленный лед. Расщелины в нем напоминали нам о будущих тревогах.

, 1 января 1873 года. Сегодня мы начинаем новый год. В эту ночь в 12 ч мы похоронили все старое. С синими огнями и факелами процессия принесла человеческую куклу к полынье во льду. Под пение и музыку она опустилась в океан. Бутылка шампанского была поставлена на лед до лопания. Во время погребения она лопнула, и каждый раздобыл себе по кусочку замерзшего шампанского.

Эллин Карлсен

Подумали и о собаках. Им разрешили по одиночке спуститься в кают-компанию, чего им всегда очень хотелось. Несчастных животных совсем ослепила лампа, которая им, наверное, показалась настоящим солнцем. Но вскоре все их внимание было направлено на обильные остатки роскошной трапезы. При виде еды любопытство, с которым они осматривали чудеса, имеющиеся в кают-компании, казалось вполне удовлетворенным. Все собаки вели себя скромно и спокойно и вернулись на свои места. Только Юбинал казался возмущенным нашим двуличием, выразившимся в том, что мы так долго кормили его сухой кониной и разбитыми медвежьими черепами, а сами в это время купались в избытке. Он залез в каюту лейтенанта Броша, нашел здесь гору макарон и накинулся на них. Чтобы мы не смогли ему помешать, он ворчал, пока не съел всего. Сумбу, наоборот, пострадал из-за того, что матросы напоили его ромом, и он не доглядел, как все собранные им за неделю и спрятанные в снегу припасы были украдены ночью другими собаками.

Итак, прошел уже целый год. Нам казалось, что выполнение всех наших желаний зависит только от освобождения из льдов. Новый год показал, однако, справедливость вечной истины, гласящей, что судьба идет неведомыми путями, что она полна грозных призраков и счастливых развязок. Солнце стояло еще очень низко. За период с 21 по 28 декабря оно поднялось всего на 9 мин над южным тропиком. До 6 января оно должно было подняться еще на 1 градус, до 18 января – на 3 градуса и до конца этого месяца – на 6 градусов.

Жизнь на корабле

Как белое привидение, тянется к небу наш корабль. Какая ирония! Назначение судна – плавать, а здесь оно беспомощно лежит на горе льда. Палуба засыпана снегом, а с вант свешиваются ледяные сосульки. Заглянем пока что внутрь корабля. Здесь расположились в двух помещениях 24 человека. Горят только две лампы. Навестим сначала офицерскую каюту в корме судна. Пока все спят, осмотрим обстановку, а потом познакомимся с жизнью людей.

Важное условие для арктических зимовок – сохранение здорового воздуха в жилом помещении и равномерное отеп- ление его. Первое легко достижимо путем устройства отверстий внизу для входа воздуха и наверху для выхода его. К несчастью, при такой системе страдает второе условие. Устранение всех бед, которые при этом возникают, дается очень нелегко. Перечисление их пусть восполнит недостаточный опыт будущих путешественников.

Хотя наши приспособления имели много изъянов, но мы не испытывали того бедственного положения, в которое попадали прежние экспедиции из-за массового сгущения водяных паров в лед. Против этого врага мы боролись путем обкладывания судна снаружи снегом, укрыванием иллюминаторов и выкладкой стен в помещениях вулканизированными каучуковыми обоями. Кроме того, над спуском в кают-компанию были устроены навесы, представлявшие собой настоящие конденсаторы всей той сырости, которую мы приносили в дом на своей одежде. Но прежде чем рассказать о неизбежных бедах, вызываемых образованием льда, сыростью и резкой переменой температуры, я считаю нужным отметить, что все эти неудобства переносятся легче, чем это может показаться на первый взгляд, и что бытовая сторона жизни на борту судна, даже в полярной экспедиции, не так тяжела, чтобы об этом стоило упоминать.

Сырость и обледенение жилых помещений – бедствие полярных экспедиций, с которым нужно бороться непрерывно. При этом и сырость и обледенение постоянно увеличиваются в течение зимы, особенно из-за неожиданных перемен температуры⁵⁵.

Сгущение паров усиливается также после разрыва снежного пояса вокруг судна, происходящего в результате сжатия. Пояс этот, как и само судно, служит как бы согревающим тулупом.

Оледенение стен и коек, удаленных от доступа теплого воздуха, стало чувствоваться уже в ноябре 1872 года. Одеяло ночью примерзало к борту, а покрытые железом изгибы внутренних креплений блестели как сталактиты. Под койками образовывались маленькие ледники. Наши мероприятия против одолевавшей нас сырости состояли в двух вырезах в верхней палубе, над которыми мы установили две футовых трубы с жестяными воронками.

Температурная разница внутри помещений была часто очень значительна. Так, если температура воздуха в середине кают-компании на уровне лица составляла от 15 до 22°, то около пола она одновременно была немногим выше 1°, а ночью нередко опускалась и ниже точки замерзания.

Наибольшее зло, с которым нам пришлось бороться в течение зимы, состояло в отсутствии защитной парусиновой покрышки над кормой судна. У нас были специальные угольные печи, показавшие себя с лучшей стороны в предыдущей экспедиции. На такую печь шло в ноябре 1872 года около 20 фунтов угля при внешней температуре −20°. Освещение кают-компании и кубрика было керосиновое. Ежедневное потребление керосина равнялось приблизительно 2²/₃ фунта. Всего на корабле было две больших и две маленьких лампы и палубный фонарь, горевший непрерывно на борту днем и ночью. Отдельные каюты освещались салом, причем в месяц уходило около бутылки. Свечи зажигались только ради особых работ, например рисования.

Рядом с печкой была большая, диаметром с голову, дыра во входной двери для впуска свежего воздуха. Холодный ток, идущий снаружи, сталкивался с распространяемым печкой теплом. Холодный воздух располагался слоем в 2–4 фута над полом, выше его было тепло и даже жарко. Такое положение получилось из-за крена судна и расположения печки на подставке вышиной в 1 фут. В результате в каюте, находящейся ближе всего к печке, постоянно господствовала тропическая температура от 30 до 44°, тогда как в другой была температура Северного полюса. Там чувствовали бы себя уютно гиппопотамы, но тяжело приходилось обитателю каюты, Орелу, который часто в отчаянии выбегал на палубу, в течение одной минуты испытывая на себе температурную разницу в 70°. Здесь же, во второй каюте, замерзали на полу вода, лимонный сок и уксус. Обитатели этой каюты, лежа в постели, находились по шею как бы в холодной ванне. То же самое испытывали и все сидевшие за столом. Однако дыра в двери была совершенно необходима. Легче было переносить неприятную, пронизывающую вентиляцию, чем согласиться на уменьшение ее. Были еще другие нарушения равновесия температуры. Ночью мы не топили из санитарных соображений, и поэтому часто приходилось всем спать в холодной воздушной ванне. При большом морозе это было очень тяжело. Вот что говорится об этом в моем дневнике:

«Когда кто-нибудь спускается с палубы, температура падает и сквозь открытую дверь вваливаются клубы белого пара. Принесенная сверху и раскрытая книга дымится, как будто горит. Облака пара окутывают входящих. Случайная капля воды, падающая на их одежду, мгновенно превращается даже вблизи печки в льдинку. Верхний слои воздуха в кают-компании часто нагревается так сильно, что при тихой погоде необходимо открывать палубные окна. Теплый воздух валит снизу, как дым из трубы».

Обстановка в кают-компании в соответствии со своим назначением очень проста. Здесь стоит большой рабочий стол, за которым также обедают. Его окружают спальные помещения – каюты. Они так малы, что их обитатели держат двери открытыми, чтобы иметь возможность дышать. В глубине кают-компании расположена библиотека, состоящая из четырехсот книг, причем половина их – научного содержания. Рядом с библиотекой установлены хронометры, педантично отмечающие начало дня и ночи. Наконец, в виде неизбежного зла здесь же торчит мачта, а рядом с ней аптека. Наряду с научными трудами полярных путешественников на полках стоят книги по всемирной истории; «Миттейлунген» Петермана и мильтоновский «Потерянный рай»⁵⁶ лежат вперемежку с бессмертными творениями Шекспира и целой серией романов. Все читают прилежно, даже благоговейно, особенно о далеком юге.

Из-за недостатка места все углы в кают-компании пришлось заполнить одеждой. Над печкой разбиты висячие сады, в которых выращивается кресс для больных цингой.

В этой жаре мог бы цвести кофейный куст, но в наших условиях она используется только для сушки мокрых рукавиц, разложенных на карнизах. Но уже пятью футами ниже не смог бы выжить даже самый выносливый из лишайников. Там наверху стоит еще лейка нашего садовника Клотца и несколько пузырьков с чернилами. Наверх же кладется пища, которую нужно оттаять перед употреблением, а также покрытые льдом инструменты. Наконец, раз в месяц сюда ставится бочонок с вином, приготовленным из смеси снега, спирта, танина, сахара и глицерина. Доктор Кепес совмещает с обязанностями врача должность виночерпия. Что же касается настоящего виноградного вина, то хотя стол, сиденье и этажерка наполнены бутылками, но его приходится только по ¹/₅ бутылки на человека в неделю, не считая больных. Как уже было сказано, недостаток места в кают-компании вынудил нас очень ограничить запас вина. Часть его была в тщательно упакованном виде положена под пол кают-компании и замерзла уже в середине декабря 1872 года, потому что температура в этом помещении понизилась с −7 до −8°. Рома каждый получал по бутылке на 18 дней. Неиссякаем только запас местного напитка – талого снега. Большой кувшин, наполненный до краев, стоит всегда на столе. Под кают-компанией расположены склады спирта. Добраться до них возможно только через надежно закрытые трубы. Но в смысле безопасности они все-таки подобны вулкану.

Скопление такой массы горючего и 20 тыс. патронов с горящими над ними лампами говорит о том, насколько велика пожарная опасность на таких кораблях. К этому присоединяется еще и трудность получения воды в достаточном количестве; воду можно добыть только после часовой работы по разделке проруби. Но нам только один раз пришлось испытать опасность пожара. Это было 21 декабря, когда Карлсен случайно выстрелил в наш патронный склад.

Теперь обратимся к жизни на судне и к его обитателям.

Марола, наш стюард, зажег дневную лампу и затопил печь. Те, кого не разбудил едкий угольный дым, просыпаются от возгласа: «Господа, без четверти восемь, пора вставать!». Проходит четверть часа, в течение которых люди стараются заставить стюарда забыть об их существовании. Но новый выкрик: «Завтрак на столе!» нарушает молчание. В живописнейшей одежде выходят из кают их обитатели. Эти костюмы говорят о том, как поверхностно у человека то, что называется его культурностью.

Начинается дневная работа. Как всегда, ходит по палубе вахтенный, следящий за тем, чтобы, чего доброго, не убыло льда в море. Тем временем в кают-компании занимаются чтением, рисованием, писанием и столярным делом.

Наш ежедневный рацион состоит из следующего: утром – какао и сухари с маслом, в обед – суп, консервированное мясо, овощи и черный кофе, вечером – чай с черными сухарями, сыр, масло и ветчина. Для будущего я бы советовал заменить вечерний чай супом. Многие продукты приходится предварительно оттаивать, потому что они замерзли и стали твердыми как камни⁵⁷. Часами выстаивают банки с мясными консервами в кипятке, а некоторые вечерние блюда – на печке, но редко удается оттаять их до конца.

Мы кладем на тарелки куски дымящегося сыра и масла, которое при замерзании выделило большие куски соли. Здесь же лежит ветчина, уже второй ломтик которой чрезвычайно напоминает явления вечной мерзлоты в сибирской тундре. Ножи подаются такие холодные, что часто крошатся от малейшего нажима.

Пользуюсь случаем отметить профилактическое значение свежего хлеба, известное уже со времен Росса и Парри⁵⁸. Выпечка его должна производиться в полярных экспедициях два раза в неделю. Однако хлебопечение на борту так сложно, что в соединении со всякими прочими трудностями готовки оно делает должность экспедиционного повара самой утомительной.

Каждое воскресенье мы праздновали подлинным воскресением тела из тьмы керосинового дыма. Воскресный обед отличался от обычного чаркой вина и каким-нибудь мучным блюдом. Карлсен и Лузина были поочередно нашими гостями. Карлсен приходил каждый раз в своем парике, которого он не бросил даже во время обратного похода. Лузина, наш превосходный боцман, обычно с большим воодушевлением начинал любой разговор. Застольные разговоры состояли главным образом из предположений и планов будущего, из догадок о том, что настанет время, когда нам придется оставить корабль, из бесед о Земле Гиллиса и Сибири или, наконец, из рассказов о белых медведях. Только изредка решались мы говорить о нашем пленении. Недостаток вина мы возмещали разговорами о нем. Политические события тоже были одной из излюбленных тем. Все наши сведения относились к прежним годам, и разные случаи, происходившие в 1870 году, служили предметом оживленных споров.

В кают-компании

Человеческое существование в условиях полярной ночи однообразно в высшей степени. Нигде на земле изгнание не может быть таким полным, как здесь, во тьме, холоде и одиночестве. Люди, оторванные от всего, что способно вызывать желания, жаждут только одного – перемены. Наконец, правдивы слова Лессинга: «Мы слишком привыкли к общению с другим полом для того, чтобы не чувствовать ужасной пустоты при полном отсутствии прекрасного».

Человек ленивый, спящий даже днем, стал бы совершенно расслабленным от такой жизни. Действительно, нет ничего более губительного для полярной экспедиции, чем появление нравственной и физической немощи. В том, что люди безвольно предавались лености, была, по-видимому, главнейшая причина гибели персонала зимовочных станций на Ян-Майене и в других местах, организованных в прежние столeтия.

Существует вместе с тем весьма распространенное, но ошибочное мнение, будто многомесячный день в полярных странах тяжело переносится человеком. Наоборот, не непрерывный свет, а полное отсутствие его становится гнетущим, а период непрекращающегося света только усиливает жизненную энергию. Впрочем, в первую зиму нас меньше удручала темнота, чем постоянное взвешивание наших перспектив. Большое утешение мы находили в арабской поговорке, что «и это пройдет». Это было действительно ужасное время. Нам предстояло в лучшем случае возвращение в Европу с достижениями, состоящими только из собственного спасения.

Даже в вечерние часы, перед сном, мы не могли избавиться от грустных предчувствий. Обычно в это время мы выходили на четверть часа на палубу и при 20–30° мороза выкуривали сигару, делясь друг с другом воспоминаниями минувших дней. Как часто мы при этом вскакивали, встревоженные новой подвижкой льда. Жизнь на льдине походила на жизнь на вулкане.

Долгая ночь больше влияет на человеческое тело, чем на его дух, что объясняется отсутствием движения. Такой тонкий наблюдатель, как Миддендорф⁵⁹, говорит об этом следующее: «Путешествия в холодные страны я считаю даже в самых скверных климатических условиях определенно менее опасными, чем путешествия в тропики. Первые, конечно, несравненно утомительнее, но менее опасны для жизни, если не считать трудностей, угрожающих кораблям, забирающимся далеко в ледовые массы. В тропиках никогда нельзя уберечься от неожиданной смертельной болезни, но чем дольше находишься там, тем больше становится опорная сила организма. Дальний север, наоборот, портит кровь, и после трех зимовок находились лишь немногие, которые могли бы вынести четвертую зиму». К вредному для здоровья влиянию полярной жизни относится еще следующее: постоянная задержка испарений из-за перегруженности шерстяной и водонепроницаемой одеждой, замедление обмена веществ вследствие недостатка питания (особенно отсутствие свежей животной и растительной пищи) и, наконец, периодическое убывание света и тепла само по себе.

Состояние здоровья на борту в течение обеих зим оставляло желать лучшего. Цинготные заболевания рта и болезни легких проявлялись в различных формах, и почти не было дня без одного-двух больных. Я думаю, что бо́льшая часть вины за эти несчастья ложится на трудность нашего положения, а не на южную природу наших людей. Доктор Кепес прилагал все усилия для борьбы с этим злом. Люди в кубрике занимали по очереди хорошие сухие койки, а потом уступали их следующим. Койки, расположенные у входа, подвергались в большей степени льдообразованию, их высушивали теплым воздухом, подававшимся сюда с помощью подвижных рукавов. Недостаток в движении, резкие температурные колебания, плохое настроение, периодическая нехватка свежего мяса, сырость и обледенение помещений были причиной цинги, которая в первую зиму обнаружилась только в переполненном кубрике. В это время у машиниста Криша появились первые симптомы легочного заболевания, которое было, по-видимому, следствием простуды. С тех пор он обычно садился к печке и все жаловался на холод.

Наши средства борьбы против цинги были довольно ограничены, хотя у нас было несколько сот банок овощных консервов, бочка клюквы, захваченная нами из Тромсё, и больше сотни бутылок лимонного сока. Вино, как известно, тоже представляет собой важное средство против цинги, поэтому в течение последних зимних недель мы стали выдавать команде два раза в неделю настоящее вино вместо искусственного. Но из-за небольшого запаса мы не могли давать им больше двух бутылок на восемнадцать человек. Нет сомнения в том, что цинга развилась бы в гораздо большей степени, если бы не убитые и съеденные нами в течение всего путешествия шестьдесят семь белых медведей – количество, не превзойденное ни одной экспедицией.

, У меня сильные боли при каждом вздохе, и я вынужден лежать в постели; от постоянного недомогания я очень исхудал и выгляжу плохо; увидев в бане свое изможденное тело, я до невозможности испугался, но надеюсь все-таки, что лечение рыбьим жиром поставит меня на ноги.

Отто Криш

Скорее доказательством нашего желания сделать все возможное в борьбе с цингой, чем настоящим средством борьбы, было разведение кресса и капусты – редька не принялась – на висячей грядке над печкой⁶⁰. Интересно было наблюдать, как растеньица после каждой перемены места снова тянулись к свету лампы. Они росли до 3 дюймов вышины и, несмотря на серо-желтый цвет, имели вкус настоящего кресса. Действительная польза от этих насаждений была бы, если бы мы могли их размножить и осветить. Тиролец Клотц исполнял обязанности садовника. Но нельзя сказать, что он с любовью занимался этим делом. Оно состояло в еженедельном извлекании из земли каждого растеньица, очищении его, удалении корешков, перекапывании земли и новой посадке.

Арктический воздух не содержит в себе даже в суровые зимние морозы ничего вредного для здоровья. Только охота на медведя, особенно при ветре, требует большой осторожности. Выскакивать из теплой каюты в возбужденном состоянии на мороз, да еще бежать против ветра – крайне опасно для здоровья. Поэтому необходимо соблюдать большую заботливость при одевании. Чрезвычайно способствует сохранению здоровья в арктических экспедициях купание – по той причине, что иначе кожа лишается необходимого раздражения. Но неуверенность нашего положения превращала пользование баней в очень относительное удовольствие. Я вспоминаю несколько случаев, когда кто-нибудь из нас, купаясь в дюймовом слое тепловатой воды, вдруг выскакивал из холодной, темной бани, перепуганный неожиданным сжатием льда. Нам пришлось отказаться от купания, так как оно стало источником сырости в помещениях.

Для чужого человека, посетившего нас в эту зиму, наиболее интересным был бы осмотр помещения команды. Жизнь в тесном кубрике походила на жизнь в улье. Ежедневно в 5 ч вечера вся команда шла на прогулку, которая продолжалось до 6 ч. Остальное время проходило в учении, вахтах, работах на борту и ничегонеделании. Наш запас славянских книг был, к сожалению, не очень велик, кроме того, не все из команды умели читать. Для этих людей была очень характерна свойственная всем южанам безобидная шумливость. Мне кажется, что некоторые из наших людей в течение всей экспедиции не умолкали ни на минуту.

Итак, посетим нашу команду. Я приведу выписку из моего дневника:

«Мимо наполненной паром кухни мы проходим в кубрик. В тесном помещении живут восемнадцать человек.

Вот группа далматинцев. Эти люди одинаково сильны всюду: и здесь, и в тропиках, и в морском сражении; они умеют переносить всякие тяготы своей бедной жизни, не дающей им почти никакой награды. Для южан жизнь среди тьмы и морозов была первым тяжелым испытанием; ужасы удесятерялись фантазией при отсутствии знаний. Действительно, нелегко было проводить почти все ночи без сна в наблюдениях за движением льда или просиживать долгую полярную ночь изо дня в день без настоящей умственной работы и все же не погибнуть, а усердно, подобно остальным, стремиться к общей победе, несмотря на отсутствие образования и выгоды. Что же больше можно сказать в похвалу им?

Тогда как матросы на “Германии” спали по двое на одной койке⁶¹, у нас на “Тегеттгофе” каждый имеет отдельную. Койки расположены в два ряда. Только боцман Лузина и гарпунер Карлсен, обогнувший в свое время Шпицберген и Новую Землю, занимают отдельные помещения.

Оживленный говор большого количества южан напоминает громыханье колес. Настоящая вавилонская башня! Лузина разговаривает по-итальянски с обитателями офицерской каюты, по-английски – с Карлсеном, по-французски – с доктором Кепесом и по-славянски – с командой. Карлсен изобрел для разговоров со “славонцами”, как он называет наших людей, наречие, состоящее из смеси норвежского, английского, немецкого, итальянского и славянского. Команда разговаривает между собой, исключая двух итальянцев, по-славянски, а на службе – по-итальянски. Ораш – повар – является духовным главой небольшой немецкой колонии. Сердце его более совершенно, чем его искусство. Охотнее всего он предоставляет работу самой плите. К этой же колонии принадлежит Поспишилл, родом из Моравии.

Теперь обратимся к господствующему племени, к славянам. Вот Лукинович, вечный коллекционер всякого хлама, считающий сокровищем гвозди, пустые бутылки и фитили. Всем этим он наполняет свой мешок, который ему все равно придется оставить, если мы распрощаемся с судном. Вот замечательные певцы – Марола, наш стюард, и Фаллезих, работавший на постройке Суэцкого канала. Дальше Вечерина и ревностный Пальмих со свирепым взглядом, веселые гиганты Суссих и Катаринич и, наконец, Скарпа, отличающийся любовью к отдыху от будущего утомления. За ними идут философы Латкович и Леттис, затем Стиглих, убежденный проповедник пассивного послушания и “недопустимости сопротивления”, Занинович, пастух Галлер и вечно пророчествующий Клотц. Пятеро из этих мужчин оставили дома своих жен.

Эллин Карлсен

Пророк Клотц, хотя не самый полезный член этого небольшого общества, но зато, несомненно, наиболее интересный. Его украшает возвышенное спокойствие, достойное евангелиста. Клотц крупнее, чем был Андреас Гофер⁶², и так же, как и тот, носит большую черную бороду. Клотц комичен своей невозмутимостью. Его натура такова, что он должен был бы погибнуть от голода везде, кроме своего родного Тироля. Там он был охотником, проводником, собирателем камней и одиноким мечтателем. Жизнь его была полна не только впечатлений, накопленных во время блужданий по горам, но и обыкновенного безделья. У себя дома он был известен как исключительно смелый альпинист. На судне он полезен своей ловкостью в лазании по вантам. Кроме того, на родине Клотц пользовался славой врача. Он носил больным пастухам целебные напитки. От этого занятия он и здесь не отказался. Обязанности надсмотрщика над ружьями, охотника и погонщика собак разделяет с Клотцем Галлер. Он был моим спутником еще во время работ по съемке Ортлеровских и Адамелло-Альп».

Ежедневные общественные работы команды ограничиваются борьбой со снегом и отбыванием вахт на палубе. Вахтенный несет также обязанности наблюдения над «пожарной прорубью» во льду. Кроме того, он доставляет снег и лед для оттаивания. Следует отметить, что люди научились очень тонко различать отдельные слои льда по количеству содержащейся в них соли, причем они делят эти слои на первый и второй сорт.

Александр Клотц

Чтобы в среде матросов не развивалось безделье, в январе месяце открыли для них школу. В ней некоторое время преподавали Вайпрехт, Брош и Орел итальянцам и славянам, а я взял на себя тирольцев. Чтобы избежать возможных недоразумений, я со своими учениками переселился в избушку, построенную на верхней палубе. Здесь при температуре −20…−30° я вселял знание в этих детей природы.

, 11 февраля. Ветер и снегопад. Лед возле корабля неспокоен. Давеча возникло разводье. Ездил на собачьей упряжке, присутствовал на школьных занятиях.

Иоганн Галлер

Но брошенному семени трудно было взойти из-за совершенно неподходящего климата. Мое сообщение о положении и практической бесполезности Северного полюса было принято с сильным разочарованием, так как в их представлении полюс был не математической точкой, в которой пересекаются многие линии, а какой-то страной, которую нужно завоевать. Когда в этом «классе» проверялась задача, выписанная на доске, то ученики должны были задерживать дыхание, чтобы говоривший как из облака учитель мог ее видеть. Решение задачи на деление прерывалось из-за того, что ученик должен был растереть снегом озябшую руку. Нет ничего удивительного, что в этих условиях школа не имела успеха.

Пища команды состояла главным образом из консервированного мяса, гороха и охотничьих трофеев, – в среднем приходилось по два медведя в месяц. Жареную медвежатину все очень любили. Вареную тюленину мы вначале презирали, и только голод исправил наши вкусы. Если не считать искусственного вина, то самым крепким напитком у нас была вода.

Отто Криш

Ледовые сжатия в полярной ночи

Напор льдов случался почти ежедневно, но и в часы спокойствия угроза сжатия не исчезала. В моем дневнике отмечен целый ряд этих тяжелых дней января: 3, 4, 5, 7, 10, 11, 12, 13, 15, 18, 20, 22, 23, 24, 25, 26, 27, 29, 30 и 31. В промежутках слышно было беспрестанное потрескивание, дрожание и грохот судна. Благодаря продолжительности этих впечатлений наша жизнь наполнилась страшнейшими нравственными мучениями. 3 января мы услышали ужасный грохот, который продолжался так долго, что растрескался даже самый старый лед. Сжатие было настолько сильно, что покосился люк в главном помещении. 4 января сжатие не прекращалось в течение всего дня. 22 января сила его достигла небывалых размеров. Только что мы утром поднялись, как раздался страшнейший треск. За ним последовало сжатие. В кают-компании слышно было глухое рычанье, дрожание судна напоминало трепет парового котла, находящегося под сильным давлением. На палубе нас встретил свистящий вой льда. Ужас охватил нас, когда мы почувствовали свирепую силу нападения. В десяти шагах от кормы лед поднялся до высоты горы. Вершины его мы не могли видеть и только угадывали ее по треску, раздававшемуся над самым кораблем. В темноте с большим трудом удалось поднести ближе к судну шлюпки и перебросить под левый борт всю вынесенную провизию, состоявшую из 1000 фунтов мяса, 300 фунтов пеммикана и 300 гороховых колбас. Лежавший на льду уголь удалось спасти только частично. Лед поглотил парусиновую палатку, а наша прорубь исчезла. Только после многих неудачных попыток нам удалось нащупать и пробить более тонкий слой льда и достичь воды. Мучительное состояние напряженности довело, мне кажется, многих до того, что они искренне желали гибели корабля.

Я не буду утомлять читателя описанием ежедневных кошмаров нашей жизни и включу сюда только одно место из дневника, дающее подлинную картину нашего положения.

«Наконец мы все-таки заснули. Под самым ухом трещат судовые балки. Просыпаешься и прислушиваешься к дикой атаке льда. Еще можно разобрать скрип шагов вахтенного. Шаги его спокойны и размерены – значит, опасаться нечего. Быстрый, нервный шаг заставляет насторожиться, и в ответ на это раздается треск в корпусе судна, а с палубы доносится крик, извещающий о том, что все кругом находится в страшном движении. Так часто слышим мы эти слова, это вечное напоминание о том, что мы находимся на пороге смерти. Мы снова соскакиваем с кровати, торопливо одеваемся, схватываем аварийный мешок, заряжаем ружье и выбегаем на темную палубу. Невдалеке от корабля поднимается вдруг мрачная снеговая стена. Все ближе и ближе звон и шипение, напоминающее грохот боевых колесниц, мчащихся сквозь пески навстречу неприятелю. Сила сжатия все возрастает. Уже совсем рядом с нами начинает дрожать лед. Сначала раздается как бы свист бесчисленных стрел, он переходит в визг, потом в смесь звуков от самых высоких до самых низких тонов. Лед взламывается концентрическими кругами вокруг судна, и обломки его громоздятся кругом. Необычайно короткий ритм отрывистого рева говорит о высшем напряжении стихии. Слышится сильный треск, и несколько черных полос разбегаются в беспорядке по снегу. Это новые трещины, которые через мгновенье превратятся в зияющие пропасти. Часто на этом борьба заканчивается. С гудением сползают и рушатся горы льда, словно здания во время землетрясения. Обломки ложатся с шумом, потом наступает тишина.

Снова поднимается лед. Новые массы его нападают на нашу льдину и с гулом рушатся. Пласты выпирают, под страшным давлением изгибаются дугой, пузырятся, демонстрируя свою эластичность. Сражение в разгаре! Вон там лежит многолетний гигантский торос. В этой страшной борьбе он крошит своих меньших соседей, вращаясь всем телом. Но он погибает вместе с остальными от удара огромного айсберга, этого левиафана среди льдин. Айсберг прокладывает свой путь сквозь тысячи расколотых льдин, не обращая внимания на царящий вокруг хаос. Он дробит все, что становится ему поперек дороги. Горе кораблю, который ему встретится! Айсберг нагромождает ледяные валы и толкает их перед собой, как пену на гребне волны. Поток раздробленного льда окружает айсберг, ледяную пыль ветер уносит к небу.

И среди этого хаоса – корабль! Он трещит, наклоняется и снова выпрямляется. Футовые кранцы смяты в лепешку. Люди на судне давно уже не работают, не сшивают больше льдин тросами. Они подходят с фонарями к трещинам и только заглядывают в них. Ночь скрывает выражение их лиц. На одних написана озабоченность, на других – мрачная решимость. Слов не слышно, понятны только крики. Все имущество – шлюпки, нарты, палатки, оружие и провизия – готово на случай гибели судна. Каждый думает о гибели, не верит этому, но никто не отрицает возможности такого конца.

Картина меняется. Борьба утихла. Всем дышится легче. Но как изменилось все кругом! Нескольких минут достаточно было для того, чтобы равнину превратить в беспорядочную массу горных хребтов. Исчезли вчерашние плоские снежные поля, закругленные валы и засыпанные снегом холмы. Пропали даром все труды ветров, с такой старательностью сглаживающих всякие неровности грунта. Везде зияют свежие разломы сине-зеленого льда. Между стенами возникли пропасти, в глубине которых видна темная вода. Царит жуткая тишина. Каждую минуту борьба может начаться снова. Только кое-где кряхтит еще вал и потрескивает глыба. Издалека доносится неумолкаемый гул борьбы айсбергов. Постепенно все стихает. Кажется, будто в пустынную страну льда вернулось равновесие. Серебристые лучи луны расстилают свет над пустыней. Где еще в мире царит подобный хаос? Не сознавая собственной жестокости, владычествуют здесь законы стихии. Легкое дуновение южного ветра⁶³, радостно приветствуемое моряками на юге, здесь угрожает гибелью их товарищам.

Конец полярной ночи

Хотя солнце поднималось все выше, в окружающей нас темноте не было заметно сколько-нибудь значительных перемен. Причина была в том, что мы и в январе продолжали дрейфовать по направлению к северу и место нашей зимовки пришлось ближе к полюсу, чем всех предшествовавших экспедиций⁶⁴. Другая причина была та, что очень редко стояли безоблачные дни. Даже полная луна, поднимавшаяся в полдень довольно высоко, давала очень тусклое освещение. В пасмурные дни полдень проходил незамеченным, как, например, 18 января.

Мы проникли уже миль на четыреста вглубь Ледовитого моря и в продолжение пяти месяцев были во власти ветра и течений. Признаков изменения нашего положения не было заметно. Но мы все-таки радовались первым свидетельствам возвращения света. В ясный день 10 января в полдень мы впервые определенно установили его появление. 19 января на южном горизонте уже за час до полудня загорелся яркий карминовый свет. В конце января утренняя заря стала заметна уже за несколько часов до полудня.

С появлением света мы ясно увидели разрушения вокруг нас. Повсюду были высокие горы ледяных обломков и глыб. Отойдя даже на близкое расстояние от судна, можно было увидеть только верхушки мачт, торчавших из-за ледяных валов. Сам корабль лежал на ледяном пузыре, приподнятый на семь футов выше уровня воды. Выброшенный из воды на лед, он производил жалкое впечатление. Ледяной пузырь образовался вследствие многократных разрывов и смерзаний одной глыбы; высоты своей он достиг в результате бокового сжатия и подползания под него других льдин. Все кругом изменилось до полной неузнаваемости.

Январь 1873 года оказался исключительно капризным. В течение первых двух недель температура неоднократно падала ниже −30°, а 8, 13 и 14 января замерзала ртуть. Замерзла можжевеловая водка, и только немного чистого алкоголя сохранилось в жидком виде. Несмотря на низкую температуру снег был мягким. Даже большие температурные колебания и сильные ветры этого месяца не оказали влияния на его свойства. 22–23 января температура вдруг поднялась до −2,8°. Всюду на судне началось таяние, и сырость пропитывала помещение и одежду. Следствием этих необыкновенных отклонений температуры было то, что средняя температура января оказалась −18°, то есть на 10° выше, чем следовало ожидать.

К сожалению, медведи держались в течение последних недель вдали от судна. Только 12 января один большой медведь (7¹/₂ фута) осмелился подойти к нам на расстояние десяти шагов. Он упал, пораженный несколькими разрывными пулями. Однако его сила и живучесть были так велики, что он пытался бежать, несмотря на тяжелые ранения. Этот пример – лишнее доказательство того, как важно для одиночного охотника стрелять только наверняка, с тем чтобы или убить врага одной пулей, или, в крайнем случае, смертельно ранить. Из сказанного становятся ясными достоинства разрывной пули для одиночного охотника. Следует только помнить, что полет этой пули несколько менее четок.

Первый восход солнца в паковых льдах между Новой Землей и Землей Франца-Иосифа

Охота с палубы корабля проводилась всегда с большой поспешностью и перерасходом патронов. Иногда на одного медведя приходилось по тридцать-пятьдесят выстрелов⁶⁵.

Немедленно после того, как медведь падал, на него набрасывались Сумбу и Маточкин. Взобравшись на спину убитого врага, они затевали между собой драку. Их сгонял Карлсен, приступавший к разделке туши. Все собаки собирались обычно поглазеть на эту операцию.

Печальным был, однако, для нас исход медвежьей охоты 29–30 января. В 10 ч вечера, при полной темноте, к нашему судну приблизился медведь и с быстротой тигра набросился на Сумбу. Но собака ловко увильнула и призвала своим лаем вахтенного, машиниста Крита. Он выстрелил с палубы на расстоянии 10 футов и ранил медведя, но тот убежал. На шум выскочили еще несколько человек, и в совершенной тьме началась никчемная погоня по глубокому снегу. Я присоединился к ней, так как заметил, что Маточкин преследовал медведя по пятам. Преследование среди пурги становилось все слабее. В конце концов остались только я и Пальмих. Мы уже больше ничего не видели и не слышали. Только изредка до нас доносились отдельные жалобные звуки. Мы ускорили шаг, если можно назвать ходьбой ныряние сквозь густые клубы кружащегося снега. Наконец в свете фонаря мы увидели на снегу скулящего Маточкина и в нескольких шагах от него – медведя, атакуемого Сумбу, который впивался ему в ногу, как только медведь трогался с места. По-видимому, Маточкин подошел к медведю слишком неосторожно и близко, зверь его поймал и утащил с собой. Собаку могла спасти только срочная помощь. Стрелять можно было лишь подойдя вплотную, так как нельзя было рассмотреть мушку на ружье. Все старания оказались напрасными. Медведь утащил собаку.

Гибель Маточкина

На следующий день около полудня, когда достаточно посветлело, лейтенант Брош вместе с тирольцами и со мной отправились узнать о судьбе украденного пса. Была метель. Снег был глубокий и мягкий, поэтому мы часто падали и проваливались. Вскоре мы сами стали белые, как снег, и покрылись ледяной коркой. После утомительного пути мы набрели, наконец, на следы крови. Сумбу бросился вперед, а Гиллис из осторожности остался с нами. Мы прошли еще около ¹/₃ мили. Показался Сумбу. Он был явно взволнован, с лаем бросился к нам и снова убежал вперед. В конце концов он остановился у группы высоких льдин и с вызывающим лаем кидался в их направлении. Мы ускорили шаги и взяли ружья на изготовку. Подойдя к льдинам шагов на двадцать, мы увидели выходящего из-за них медведя. Казалось, он был удивлен. Раздались выстрелы. Медведь упал, снова поднялся и с исключительной быстротой пополз с раздробленным позвоночником на передних лапах, по направлению к полынье. Он тащил за собой задние лапы подобно моржу, быстро передвигая передними по ровной поверхности молодого льда. Только после двух новых разрывных пуль медведь растянулся мертвым. Это была месть за Маточкина, труп которого мы действительно обнаружили за льдинами. Он лежал на спине, голова зарылась в снег, живот был разорван, а часть внутренностей съедена. Непосредственно рядом с собакой в снегу была глубокая яма; очевидно, в ней прошлой ночью беззаботно почивал медведь. Он был 6 футов длины. Матросы разрубили его на части и доставили на судно.

Переход от января к февралю принес повышение температуры до −1,8°, сопровождавшееся градом. В начале февраля возобновились большие морозы, так что в корпусе судна начало «стрелять». Средняя месячная температура достигла −28°. Ртуть неоднократно (6, 7 и 8 февраля) замерзала, а в последние восемь дней месяца она была в твердом состоянии. 17-го числа при −36° замерз даже керосин в круглой лампе под парусиновой крышей. В результате лампа погасла. В феврале была максимально низкая температура (−37°). Такой мороз переносился на воздухе с трудом. Тем временем солнечный свет стал уже настолько значительным, что 3 февраля в 10 ч утра можно было без фонаря считывать температуру с термометра, имеющего большие деления. Но только 20 февраля наступило время, когда мы смогли в 6 ч вечера производить метеорологические наблюдения без фонаря.

Все ярче становился полуденный свет на юге. В ясные дни можно было уже в 7 ч утра увидеть утреннюю зарю. 14 февраля мы заметили ярко освещенное облако, проплывавшее над самым небосклоном; оно отражало лучи пока еще невидимого солнца. В середине февраля стало настолько светло, что льдины впервые снова отбросили тени. Несмотря на низкую температуру, мы охотно проводили часы на открытом воздухе, тогда как раньше по целым неделям не выходили на палубу. Только теперь, с удлинением дня, мы увидели, каким темным, затхлым гробом было наше жилище.

До сих пор мы с большой твердостью противодействовали всем проявлениям сонливости и только сейчас почувствовали расслабляющее влияние долгой ночи. Все разговоры велись в то время о предстоящем возвращении солнца. Подвижки льда казались нам тогда значительно менее жуткими. Тем временем сжатия продолжались и в феврале, достигая большой силы в следующие числа: 7, 8, 9, 10, 11, 12, 14, 17 и 18. Давно уже мы вступили, дрейфуя во льду, в область, никогда еще не посещавшуюся кораблями. Хотя дрейф нашего судна еще будет впоследствии описан, все же уже сейчас необходимо дать координаты пройденного «Тегеттгофом» пути.

Движение это таким образом замедлялось тем больше, чем больше становился мороз, сковывавший льдом открытые участки воды, и чем дальше мы заходили в область влияния сибирского ледового дрейфа, идущего с востока на запад. Необходимо указать, что наш дрейф был главным образом вправо от направления ветра и что судно наше вместе со льдиной в течение первых четырех месяцев повернулось только на один градус в азимуте. В конце января исчезли все свободные от льда участки. В результате этого подвижка ледяных масс не могла уже происходить за счет смыкания трещин, а только за счет сохранности ледяного покрова; иными словами, должно было произойти взаимное перекрывание льдин. Поэтому, если следствием сжатия первоначально было только образование новых каналов и растрескивание льдин, то теперь оно выражалось в сильных нагромождениях льда. Думается, что главной причиной нашего дрейфа был ветер и что значение морских течений было только второстепенным.

Но с этого времени наш дрейф получил постоянное северо-западное направление. В результате такого счастливого изменения нашего пути мы могли надеяться попасть в район таинственной Земли Гиллиса. Продолжение же нашего восточного курса привело бы нас в сторону, где перспективы открытия новых земель были меньше⁶⁶. Даже освобождение судна из льдов и достижение мыса Челюскин имело бы меньшее значение, так как поиски зимней гавани у мелководных берегов Сибири заняли бы целиком весь остаток лета 1873 года. Наконец, в третье лето у нас не было бы другого исхода, кроме оставления судна и возвращения через Сибирь. Но пока мы еще надеялись на освобождение корабля в следующее лето и на возможность свободы передвижения. И действительно, среди нас не было ни одного, кто серьезно оспаривал бы эти предположения. Уверенные в том, что тесно сомкнувшиеся вокруг нас льдины еще разойдутся и исчезнут с нашего горизонта, мы решили сделать их вестниками нашей теперешней судьбы. В течение лета некоторые из этих льдин, по всей вероятности, уплывут к югу, и наши сообщения могут попасть в руки моряков. Исходя из этого, мы 14 февраля разбросали в окружности 1¹/₂ морских мили некоторое количество надежно закупоренных бутылок. Они содержали краткое сообщение о главнейших событиях экспедиционной жизни после нашей разлуки с графом Вильчеком.

, Во второй половине дня послали бутылочную почту – на север, юг, восток и запад. Почту спрятали в бутылки, закупорили их, запечатали сургучом и отдали во власть льдов. В бутылках сообщения о нашей экспедиции, они расскажут о нас, если нам суждено погибнуть и никто нас больше не увидит, а ведь нас 24 человека.

Иоганн Галлер