Kitobni o'qish: «Один день в Древнем Риме. Исторические картины жизни имперской столицы в античные времена»

Name: Один день в Древнем Риме. Исторические картины жизни имперской столицы в античные времена
Author: Уильям Стирнс Дэвис
ISBN: 978-5-9524-5493-4

Уильям Стирнс Дэвис

Shrift:

WILLIAM S. DAVIS

A DAY IN OLD ROME

a picture of roman life

Предисловие

В настоящей книге сделана попытка описать то, чему мог бы стать свидетелем интеллигентный человек в Древнем Риме, если бы он был перенесен неким волшебником во II век от Рождества Христова и прогулялся бы по столице Римской империи в сопровождении знающего проводника. Редкие и нехарактерные события, встретившиеся ему в ходе такой прогулки, автором опущены, как и порой долгие разъяснения возможных реалий, если только они не являлись признанными фактами; однако, как мы надеемся, эти эпизоды столь незначительны, что не приведут читателя к сколько-нибудь существенным заблуждениям.

Год 134 от Рождества Христова был выбран в качестве момента такого гипотетического визита не вследствие какой-либо ценной особенности этого периода, но потому, что Рим представлял собой совершенный в архитектурном отношении город, империя же, как казалось, находилась на вершине своего могущества, былые обычаи и традиции времен Республики еще окончательно не позабылись, а зловещие признаки грядущего упадка империи казались едва различимы на фоне всего происходившего. Тогда в столице отсутствовал император Адриан, и автор использовал этот факт намеренно: чтобы привлечь внимание читателя к жизни и свершениям собственно великого города и громадных масс обитавших в нем рабов, плебеев и аристократов, а не к великолепному деспоту и его двору – они и так слишком часто оказывались в центре внимания изучающих римское прошлое.

В порядке признания ценности всех современных книг, сведения из которых в значительных объемах черпал автор, здесь будет приведен список важнейших справочников и обзоров, касающихся римской жизни и римских древностей. Следует заметить, однако, что подобные вторичные источники использовались только в тех случаях, когда они подтверждали достаточно исчерпывающие сведения, полученные в результате изучения латинских авторов – Горация, Сенеки, Петрония, Ювенала, Марциала и, наконец, далеко не в последнюю очередь Плиния Младшего. Предлагаемая читателю книга неизбежно напоминает его справочник «День в Древних Афинах», который отличался уникальным методом изложения материала. Но жизнь в эпоху Римской империи была гораздо сложнее, чем в период афинской демократии, в итоге настоящая работа по объему представленной в ней информации значительно превзошла упомянутый справочник. «День», посвященный Древнему Риму, оказался поэтому более длинным.

Я глубоко признателен моему коллеге и другу доктору Рихарду Крэму, профессору кафедры латинского языка Миннесотского университета, за тщательное прочтение рукописи этой книги и сделанные им многочисленные ценные замечания; а также моей жене, которая с присущими ей готовностью к помощи и неустанностью тщательно проверила каждый представленный в книге факт.

Иллюстрации – надеюсь, они повысят интерес к теме книги – были получены из множества различных источников.

Глава I
Общий обзор города

Процветание Рима в период правления Адриана (117–138). В 134 г. император Адриан снова вернулся в Рим после трех долгих инспекционных поездок по своим необозримым владениям. Еще никогда Римская империя не казалась столь процветающей. Ни одна сколько-нибудь серьезная война не маячила на ее политическом горизонте. Парфянский царь и вожди германских племен были только рады держаться за пределами Евфрата или Рейна и Дуная, озираясь на дисциплинирующую мощь стоявших на этих рубежах легионов.

В провинциях в основном царили преданность империи и удовлетворенность существующим положением, за исключением разве что несчастной Иудеи, где римские генералы подавляли последние тлеющие угли отчаянного восстания под предводительством тех иудеев, которым было позволено оставаться жить в Палестине после взятия императором Титом¹ Иерусалима (70 г.). Имперское правительство, созданное Августом и окрепшее в годы правления последующих императоров, достигло неоспоримых успехов, тогда как тиранические годы Нерона и Домициана остались достоянием кошмаров былого.

На всем обширном пространстве Римской империи, население и площадь которой были примерно сравнимы с современными Соединенными Штатами, царил благословенный Pax Romana². Разбойники не смели показываться на дорогах, а пираты – на морях. Повсеместно развивалась торговля, испытывая удивительно незначительное влияние таможенных барьеров и границ провинций. Одна и та же монета ходила на всем пространстве империи от порогов Нила до Каледонского вала³, выстроенного поперек Британии.

Центральное правительство являлось, в сущности, квинтэссенцией деспотизма, вводившегося с исключительной рассудочностью, но оставлявшего множество форм свободы, особенно на местах, в делах муниципального управления, которое затрагивало оседло живших людей. Сам же император Адриан, часто проявлявший эксцентричность и даже жесткость, был все же правителем, на удивление склонным заботиться о процветании римских подданных. Во время своих постоянных разъездов он старался «изливать» благодеяния на поселения, которые он посещал. Это выглядело так, словно он, как и его великий предшественник Траян, хотел доказать, что монархия есть идеальное правление.

Растущая слава имперской столицы. Все это процветание неизбежно влияло на Вечный город. В самом буквальном смысле выражение «все дороги ведут в Рим» означало, что город являлся центром не только обширной сети государственных дорог и маршрутов торгового мореплавания, но и интеллектуального, художественно-артистического и морального влияния. Рим стал несравненным, наилучшим рынком для торговцев и представлял собой самую обширную аудиторию для философов и риторов, в нем жили самые богатые меценаты для скульпторов. По существу этот город превратился в средоточие всего хорошего и дурного в огромном и переполненном мире Средиземноморья.

Внешне столица находилась почти в зените своего архитектурного совершенства. Во времена Цицерона даже Александрия, Антиохия и несколько менее крупных городов не могли соперничать с Римом по красоте и элегантности его площадей, улиц и великолепию строений. Но с наступлением эпохи Империи начался нескончаемый процесс сноса, перестройки и расширения городской застройки. «Я принял Рим, построенный из кирпича; оставляю же его выстроенным в мраморе», – гордо произнес император Август незадолго до своей смерти (14 г.). Однако даже после него продолжался процесс пусть постепенной, но все же перестройки, и так дело шло до большого пожара при императоре Нероне в 64 г. Разрушения в результате пожара были ужасными, но это бедствие повлекло за собой по крайней мере перестройку почти половины города, как правило выполненную на более высоком художественном и эстетическом уровне. С тех пор каждый вступавший на престол император старался оставить после себя тот или иной значительный архитектурный мемориал. Веспасиан и Тит построили амфитеатр Флавиев (Колизей), Траян – величественный форум, а Адриан в это время завершал изумительный «храм Венеры и Ромы⁴».

С этого периода в городе построили не так уж и много более примечательных сооружений, среди которых можно назвать термы Каракаллы и Диоклетиана и базилику Константина⁵ (в которой также заседал городской совет), но для практических целей императорский Рим уже был отстроен. В 134 г. архитектурно он представлял собой то же, что и в 410 г. (хотя и несколько поблекшее), когда предводитель готов Аларих подошел к городским вратам. Вряд ли можно найти более удачное время, чем 134 г., для посещения Вечного города, если мы хотим поговорить о добре и зле, силе и слабости того римского общества, которое уже не одну сотню лет восхищало людей. Давайте же представим себе, что теплым весенним утром мы выходим на прогулку по необъятной столице, жители которой, будь то бронзовокожие арабы или белокурые фризы, равно благоговейным шепотом повествуют нам о городе, очевидно предназначенном богами, чтобы быть центром и властителем всего покоренного мира.

Население и скученность жизни в Риме. Прежде чем войти в подобный город, имеет смысл задать себе вопрос: «А сколь огромен Рим во время нашего предполагаемого визита?» К сожалению, имперское правительство не оставило последующим эпохам никаких данных переписей населения, а оценки образованных людей значительно расходятся между собой. Основываясь на отдельных данных того периода о количестве римских граждан, получавших государственные пособия зерном, прибавив к ним известное число солдат городского гарнизона, оценочное значение большой колонии, живших в городе иностранцев и еще большее число рабов, можно сделать смелое предположение, что в Риме проживали более 2 млн человек. Более осторожные подсчеты определяют число его жителей в 800 тыс. человек. Обе эти оценки могут быть весьма недостоверными. Тем не менее есть основания предполагать, что во времена Юлия Цезаря в городе обитали около 1 млн человек, число которых, по всей вероятности, росло по мере расширения империи. Префекту города⁶ в эпоху Адриана, возможно, приходилось обеспечивать мир и проживание для 1,5 млн человек. Однако в более поздние времена население снова медленно уменьшалось по мере упадка имперской системы.

Но эти полтора миллиона производили впечатление значительно большего количества населения, чем такое же число людей в более поздних Нью-Йорке или Лондоне. Столица империи занимала площадь, грубо говоря, около трех миль в длину и примерно столько же в ширину, что несравнимо меньше площадей будущих американских городов. Как вполне можно понять, население Рима жило куда более скученно. Улицы столицы кишели пешеходами при почти полном отсутствии какого-либо колесного транспорта. В городе не было никакого скоростного транспорта, отсутствовало такси, не существовало ни телефонов, ни общедоступной почтовой службы.

Поэтому если бы вы имели даже весьма незначительное дело на другом конце города, то добирались бы туда пешком (или вас несли бы в паланкине) либо пользовались услугами посыльного – и все эти способы занимали довольно много времени. Как мы увидим, даже использование лошадей и телег по большей части запрещалось. Кроме того, мягкий климат и способ возведения жилых домов побуждали людей почти весь день проводить на улицах либо в общественных зданиях. Повсюду кипела жизнь. Человека ошеломляла непрестанная толкотня даже в удаленных от центра кварталах. Буквально все (в том числе и многие сугубо личные моменты, которые в другие времена происходили в полном уединении) делалось вполне открыто. Можно сказать, что только в Риме было проще чувствовать себя «затерянным в толпе», и ни в каком другом городе добро и зло, божественное и животное в человеке не представало столь открыто и в столь резком контрасте.

Окрестности Рима. Столица империи расположена в тринадцати милях от ближайшего морского берега, но расстояние до моря, если следовать по вьющемуся «желтому» Тибру до Остии («Устье реки»), почти вдвое больше. Собственно город расположен недалеко от северной оконечности широкой равнины (позже Кампании), которая простирается на юго-восток почти на 70 миль, редко превышая в ширину – от моря до Апеннинских гор – 25 миль. Если смотреть на восток с любого из холмов, на которых расположен Рим, то на всем горизонте будет видна непрерывная горная цепь, тянущаяся с севера на юг, расстояние до нее составляет примерно 10–20 миль. Особенно прекрасны горы, окутанные голубой дымкой или тающие в золотом сиянии итальянского неба. Если же обратить свой взгляд на север, то будет видна вершина воспетой многими поэтами горы Монте-Соракте⁷ (высотой 2420 футов), около юго-восточного подножия которой Тибр начинает свой извилистый бег к морю.

Проследив взглядом горную гряду, уходящую к югу, можно заметить цепь Сабинских гор с их острыми и величественными вершинами, за которыми видно место, где Тибр, окруженный обширными оливковыми рощами, замедляет свое течение. Еще далее к югу снова видны холмы. На их склонах покоится «прохладная Палестрина»⁸, а в четырех или пяти милях за ними возвышается благородный пик горы Альбин, отдельно стоящей вулканической скалы, отождествлявшейся с латинским Юпитером, у подножия которой располагалась легендарная Альба-Лонга⁹, город-предшественник Рима. Затем взору предстает только холмистая равнина, постепенно спускающаяся к морю.

Тибр и его долина. Рядом же с Римом, разумеется, располагается сама Кампания, целый ряд невысоких пологих холмов, усыпанных в ту эпоху великолепными пригородными виллами и покрытых процветающими сельскохозяйственными фермами, порой группирующимися вокруг богатых небольших поселений¹⁰. Река Тибр протекала по западной окраине Древнего Рима, пересекая город почти с севера на юг, на ее западном берегу располагались лишь незначительные поселения.

Если бы это был менее знаменитый город, то Тибр мог бы считаться совершенно обычной рекой. Его желтые мутные воды с такой силой стекали с Апеннинских гор, что делали почти совершенно невозможной навигацию выше того места, где в Тибр с востока впадает река Анио, примерно в трех милях выше Рима. Зерно и лес, однако, сплавляли по Тигру на баржах, но во время таяния снегов река разливалась до весьма опасных размеров, затопляя все находившиеся поблизости от города равнины, и порой, несмотря на целую систему валов, вызывала настоящие наводнения, разрушительные для больших городских кварталов, населенных беднотой. Императоры Август и Тиберий для того, чтобы держать неукротимую реку в ее берегах, создали постоянный «комитет Тибра», но все его усилия оказывались бесполезными.

Навигация по Тибру между Римом и Остией возможна большую часть года, но только для малых речных судов, хотя, как мы увидим, столицу вряд ли можно считать первоклассным морским портом. Тем не менее специально построенные речные суда довольно спокойно доставляли тяжелые грузы по воде из Остии – явное экономическое преимущество громадного города.

Вид Рима с Марсова поля. Прежде чем погрузиться в городскую жизнь, было бы неплохо сначала подняться к высоким зданиям, стоящим у самой западной границы Марсова поля (Campus Martius) рядом с большой излучиной Тибра, образовавшейся после строительства его дамб. Взору наблюдателя является то, что сначала представляется неописуемой мешаниной громадных зданий, позолоченных крыш, величественных куполов, плотных фаланг мраморных колонн и широко простирающихся портиков, порой располагающихся или почти на уровне земли, или на вершинах холмов, или спускающихся по их склонам. Все это перемежается неисчислимым множеством красночерепичных крыш, принадлежащих, по всей видимости, куда более скромным частным строениям. Здесь и там, но чаще ближе к окраинам, протянулись широкие полосы зелени – общественные парки и частные сады.

Однако, если более внимательно присмотреться к представшей перед нами картине, поначалу казавшийся хаос начинает приобретать черты упорядоченности. Так, например, можно различить на вершине возвышающегося прямо перед нами небольшого и относительно крутого холма храмы довольно необычной архитектуры. Один из них Капитолий (Capitol) – официально главнейший храм Рима, посвященный Jupiter Optimus Maximus («Юпитеру Лучшему и Величайшему»). На некотором расстоянии от него, по другую сторону вершины, возвышается серый цилиндр громадных размеров. Это, конечно, амфитеатр Флавиев, гораздо более известный как Колизей, а в низине между ним и Капитолием, – увы, скрытый другими зданиями, – расположился Старый форум республики – самое известное место в Риме. К югу от Форума – и ни в коем случае не скрытый – вздымается другой холм, застроенный громадным комплексом зданий, который, даже с довольно дальнего расстояния, производит впечатление чрезвычайной пышности. Это Палатин (Palatine), в настоящее время резиденция цезаря и местопребывание правительства.

Сразу к югу и правее Палатина проходит длинная низина, на краю которой лучи солнца отражаются в мраморной кладке громадного здания. Это Circus Maximus, главный и самый большой ипподром города. Существуют такие сооружения или местности, которые сразу же бросаются в глаза. Если подойти ближе, то само по себе Марсово поле оказывается законченным лабиринтом крытых прогулочных галерей, общественных терм с куполообразными крышами, театров и цирков, среди которых сразу же выделяется примечательный Pantheon и другие знаменитые постройки – их подробное описание еще предстоит. За спиной нашего наблюдателя изгибается русло Тибра, над которым построено по меньшей мере восемь мостов; вдали же, за рекой, на фоне холмов Этрурии, виднеются многочисленные пригородные поселения и возвышенности, самая заметная из которых – Mount Janiculum – покрыта зеленеющими садами. Однако наше внимание все же должно быть сосредоточено на самом Риме. Прежде чем мы узнаем все об окрестностях города, нам следует поближе познакомиться с его семью холмами.

Семь холмов Рима. Два самых известных из этих холмов (Капитолий и Палатин) уже были названы, но у них остались еще пять вполне достойных соперников. Весьма возможно, что в доисторические времена все эти «горы» возвышались подобно отдельным островам над предательскими болотами или даже над водами озера, соединявшегося с Тибром; но эти воды уже давным-давно стекли, а сегодня люди осушили эту местность дренажными канавами и каналами. Теперь же все эти холмы соединены между собой долинами, застроенными жилищами, хотя в любом случае самыми желанными считаются постройки на вершинах холмов, тогда как бедняки вынуждены тесниться в лачугах около водостоков. Каждый холм имеет свою историю: так, например, Авентин, как предполагается, не входил в черту города еще долгое время после его основания, оставаясь его укрепленным форпостом для защиты пастухов; но мы не можем задерживаться для пересказа древних легенд.

Семь холмов по мере расширения города превратились в восемь. Ни один из них не мог похвастаться особой высотой, но они разнообразили городской пейзаж, не давая большим массам глухих стен и построенным без всякой эстетики доходным домам, тянущимся вдоль большинства улиц, делать их слишком уродливыми, а также обеспечивали доступ солнечного света и свежего воздуха к чрезвычайно перенаселенным городским кварталам.

Вот эти знакомые нам холмы:

1. Капитолий, Capitoline, высота около 150 футов над уровнем моря¹¹;

2. Палатин, Palatine (к юго-востоку от Капитолия) – около 166 футов;

3. Авентин, Aventine (к югу от Палатина) – около 146 футов;

4. Целий, Caelian (к востоку от Палатина) – около 158 футов;

5. Эсквилин, Esquiline (к северу от Целия) – около 204 футов;

6. Виминал, Viminal (к северу от Эсквилина) – около 160 футов;

7. Квиринал, Quirinal (к северо-востоку от Капитолия) – около 170 футов.

К этим холмам следует добавить еще один, находящийся в большом северном пригороде.

8. Pincian, «холм садов» (к северу от Квиринала) – около 204 футов.

Выше всех поднимается Яникул (Janiculum), расположенный за Тибром и вздымающийся на 297 футов, он господствует над всем городом и лежащей за ним Кампанией. Именно он в былые дни представлял собой отличное место для организации форта с его дозорными вышками и стоявшими на них часовыми, поскольку Рим опасался набега этрусков с севера, а его жители всегда были готовы оставить свои рабочие инструменты и схватиться за оружие в ту самую минуту, когда дозорные поднимали флаг над Яникулом, сигнализируя о приближении врагов.

Строительные материалы, использовавшиеся в Риме. Даже при беглом взгляде на город поражаешься разнообразию строительных материалов, а также объемам ручного труда, которые применялись при создании Рима. Как мудро заметил один автор, сколь удачным оказалось то, что в город нескончаемым потоком поставлялись строительный камень, древесина и т. п. для «непрерывного возведения новых зданий, что необходимо из-за сноса старых домов и после пожаров, а также постоянной торговли частными домами». Владельцы домов непрерывно сносили обветшавшие строения и возводили новые здания, неустанно спекулируя недвижимостью.

Разумеется, значительные общественные постройки возводились из чрезвычайно надежных материалов, способных противостоять бегу времени, но обширные кварталы непритязательных доходных домов зачастую напоминали своей непрочностью элегантную застройку пригородов американских городов совсем другой эпохи. Однако в Риме совершенно не было зданий, построенных из дерева; для сколько-нибудь значительных строений использовался самый великолепный строительный камень. Обычные дома возводились из туфа, довольно мягкого красного или черного камня, который для защиты от непогоды покрывался сверху штукатуркой, более престижные здания – из темно-коричневого пеперина, золотистого травертина, и, наконец, для самых значительных построек применялся белый и многоцветный мрамор. Торговля этим «блестящим камнем» стала одной из самых крупных составляющих коммерческой деятельности в городе.

Широкое применение бетона. Прогуливаясь по улицам Рима, можно прийти к выводу, что почти все престижные здания построены из обожженного кирпича. Однако на самом деле это совсем не так. Кирпич и плитка гораздо чаще применялись лишь для облицовки каркаса из бетона с целью скрыть обнаженность его грубой поверхности. Именно использование бетона позволило относительно просто создать столь громадный город, каким был Рим в древности. Если бетон и не изобрели римляне, они стали, по крайней мере, первым большим народом, весьма широко применявшим его. В окрестностях города можно обнаружить значительные запасы пуццолана, вулканического продукта, который прекрасно перерабатывался в превосходный цемент. Этот весьма практичный материал позволял создавать обширные своды, купола и другие архитектурные элементы. Многие роскошные храмы или дворцы гордо выставляют напоказ свои мраморные экстерьеры; на самом же деле это не более чем облицовка. Сорвите ее, и под ней окажется громадная масса бетона.

С этим материалом могла работать сравнительно небольшая команда строителей, и особенно ценно было то, что используя его при создании значительных построек, не требовалось привлекать для их создания столько рабочих, сколько требовалось при возведении великих монументов Древнего Египта. Бетон отличался значительной надежностью – почти ничто не могло разрушить его. Поэтому, как написал позднее Т. Мидлтон, именно бетону «больше, чем какому-либо иному строительному материалу, Рим обязан своим названием Вечный город».

Греческие архитектурные формы плюс арки и своды. Несомненно, что каждое здание, возведенное по берегам Тибра, напоминает нам о Древней Греции. Известно, что ее архитекторы выстроили много величественных общественных зданий, а скульпторы и художники высекали статуи и создавали картины, которыми восхищался весь римский мир. Ордеры колонн повсюду в мире – дорические, ионические коринфские – родом из Афин. Правда, известно, что римляне отдавали предпочтение коринфским колоннам.

Типичный фронтон храма

Конечно, те, кто предпочитает чистые архитектурные типы Эллады, могут сказать, что римские архитектура и орнаментация слишком вычурны и экстравагантны: в них чересчур много завитков и напыщенных украшений, любая поверхность покрыта статуями или барельефами, что свидетельствует о плохом вкусе. Часто встречается слишком пестрая палитра из голубого, зеленого, белого и оранжевого мрамора. Поэтому основное впечатление от большинства римских зданий можно сформулировать так: скорее величественны, чем прекрасны. Это архитектура цивилизации, уже успевшей немного устать от своих деяний и потому пытавшейся поднять свой дух внешними эффектами.

Тем не менее ее заимствования из Древней Греции отнюдь не были рабским копированием: римляне, хотя и не являлись великими художниками, все же стали настоящими мастерами своего дела. Вполне возможно, они не изобретали арку и свод, но в любом случае сопрягали их с греческой системой колонн, что в результате дало великолепный эффект.

Технология возведения сводов позволила римлянам создавать мощные фундаменты громадных дворцов, а также величественные купола таких великолепных строений, как Пантеон. С помощью арок стало возможным удерживать ряды сидений для зрителей в амфитеатре Флавиев, вычурную компанию театров и цирков и, наконец, но далеко не в последнюю степень по значимости, длинный строй акведуков, поставлявших за многие мили массы воды, необходимые столь большому городу. Арки работали и ниже поверхности земли: созданная система представляла собой обширную сеть каналов и труб для сточных вод, которая не позволяла городу превратиться в зловонную трясину. На форуме и над многими проспектами были, в свою очередь, возведены многочисленные триумфальные арки, увенчанные статуями героев или несущимися колесницами. Ничего подобного в Древней Греции не было.

Для представления же ситуации в целом теперь следует спуститься с нашего пункта обозрения и смело погрузиться в бушующие волны жизни громадного города. Однако умному человеку не следует прежде всего обозревать форум, Палатин или же другие «достопримечательности», которые официальные гиды всегда рады продемонстрировать заезжим посетителям. Куда больше смысла заключается в том, чтобы изучить типичные улицы сначала в бедных, а затем в более аристократических кварталах города, зайти в его дома и проникнуть в повседневную жизнь собранного здесь множества людей. После этого с куда большим пониманием можно будет воспринять знаменитое «сердце Рима».

Глава II
Улицы и уличная жизнь

Районы Рима: фешенебельные и плебейские кварталы. Великий Август разделил столицу на 14 regions, или административных районов города, а каждый из них – на 265 vici, или участков. Одни из этих районов значительно отличались от других. Никто из благопристойных граждан Рима, если только он не был вынужден крайней необходимостью или безденежьем, не стал бы жить в трущобных лачугах вокруг мостов и под склонами Яникула, где ютилась большая колония евреев и других восточных людей, пребывавших в крайней бедности. Если бы вы направились к югу от форума и Палатина, вы бы, скорее всего, углубились в занимавший большую площадь комплекс непривлекательных ремесленных кварталов и лачуг самих ремесленников, который вытянулся вдоль Тибра, хотя неподалеку от них – на Авентине – расположились улицы с весьма привлекательными домами зажиточных римлян.

В целом северная часть города считалась фешенебельным районом, хотя Субура, улица, проходившая в низине между Эсквилином и Виминалом, была печально знаменита тем, что там находились самые бедные и ужасные доходные дома во всем Риме. Жить на «чердаке Субуры» означало для римлян последнюю степень социальной деградации человека. Несколько выше этой непривлекательной улицы, ставшей притчей во языцех, на склонах Эсквилина располагались дворцы самых известных сенаторов. В свое время именно здесь жил сам Плиний Младший, в упомянутый нами период его дом принадлежал богатому экс-консулу. Фактически Рим напоминал многие другие города, но более поздних времен; здесь достаточно было сделать несколько шагов и перейти в другой квартал, чтобы подняться с самого дна до вершины социальной лестницы. Далее к северу, в районах парков и общественных садов, изысканные строения встречались куда чаще, но нельзя познать Рим, посещая только в высшей степени аристократические кварталы. Поэтому нет лучшего места для начала знакомства с жизнью города, чем поблизости от Эсквилина, скажем, там, где имеющая дурную славу Субура уходит к северо-востоку, вливаясь в несколько более изысканную «улицу патрициев» (Vicus Patricius).

Типичная короткая улочка, улица Меркурия. Мы намеренно выбрали место для наблюдения так, чтобы стоять лицом к югу, при этом за нашими спинами находится Виминал, а над холмами впереди нас высится часть больших куполов терм Траяна. Совсем недавно рассвело, стоит теплое весеннее утро, но весь Рим, как нам предстоит узнать, встает ни свет ни заря и, соответственно, вечером тоже рано отходит ко сну. Даже почтенные члены сената собираются на свои заседания с раннего утра. Какое же зрелище предстает перед нами?

Согласно всем более поздним оценкам, эта улица Меркурия (названная так по местному храму) была очень узкой, не более пятнадцати футов от стены дома до противоположной стены по другую ее сторону. Хотя к этому времени солнце поднялось уже довольно высоко над горизонтом, на улице еще царит полумрак, поскольку жилые дома и лавки, жмущиеся друг к другу по обеим сторонам улицы, достигают высоты по меньшей мере тридцати или сорока футов. Центральная часть улицы, если присмотреться, искусно и надежно вымощена тяжелыми плитами вулканической лавы, а поскольку она образует проезжую часть, то выметена достаточно чисто. Справа и слева от нее, трудно различимые в полутьме, вдоль домов тянутся дорожки, едва достигающие десяти футов в ширину, и эти боковые проходы куда более грязны. Улица, как и большинство других, относительно коротка. Вы доходите до крутого поворота или до спускающихся каменных ступеней, отшлифованных подошвами бесчисленных сандалий, и тут же оказываетесь в совершенно другом квартале города.

Вдоль проезжей части улицы тянутся узкие, выложенные из камня боковые проходы, но они несколько отличаются на участках перед каждым из домов, поскольку домовладельцы обязаны регулярно чинить их за свой счет. Рядом с этими «тротуарами» тянутся широкие колеи, проделанные в лавовом покрытии повозками, несмотря на ограничения (уже к этому времени введенные) для колесного транспорта. В Риме имелось мало улиц, достаточно широких, чтобы на них могли свободно разъехаться две повозки. Каждый возчик должен был внимательно смотреть вперед и зачастую останавливаться на углу, чтобы дать возможность проехать другим повозкам. Около «тротуаров» и в особенности на перекрестках уложены группы из четырех-пяти продолговатых камней, которые сейчас кажутся нам ненужными, однако в дождливый сезон, когда каждая улица в Древнем Риме превращалась в бурный поток, они становились спасением для пешеходов.

Фасады домов: жилища и лавки. Если теперь взглянуть вдоль улицы, то взор упрется в длинный ряд оштукатуренных стен – розовых, желтых или голубоватых, но преобладает, однако, неприятный коричневый. Нижние этажи этих строений, двери которых открываются прямо на улицу, представляют собой либо маленькие лавчонки (их владельцы открывают ставни и выставляют свои прилавки), либо сплошные стены с имеющимися кое-где дверными проемами, либо совсем небольшие оконца, более похожие на смотровые глазки – из-за боязни воров. Но второй и верхние этажи не столь массивны. В них много куда более просторных окон, порой даже с цветочными ящиками, в некоторых домах есть даже балконы, выступающие над улицей так далеко, что над спешащей по ней толпой жители противоположных домов могут пожимать друг другу руки.

Повсюду в изобилии имеются самые различные лавки. В больших торговых кварталах рядом с форумом, Тибром и Марсовым полем расположены роскошные торговые заведения, обслуживающие аристократию и богачей, но ни один квартал Рима не обходится без своих булочных, зеленных и винных лавок, а также дешевых харчевен. По сути, отсутствием средств быстрого внутригородского сообщения объяснялось существование множества мелких лавчонок, большинство из которых вели свои дела с минимальным размахом. Брошенный мельком взгляд открывает нам, что сплошь и рядом весь ассортимент предлагаемых товаров помещается на одном лотке, выставленном на улицу. Владелец такого заведения, как правило, жил в темной каморке на задах своей лавки или в столь же тесном помещении сразу над ней. «Он был рожден над лавкой», – говорят снобы о человеке, которого они считают совершенным ничтожеством.

Уличные алтари и фонтаны. Каким бы банальным и темным ни казалось существование на этой улице, здесь все же есть вполне отчетливые признаки как религиозной, так и артистической жизни. На глухой стене, рядом с бакалейной лавочкой, грубо намалеваны желтой краской две змеи – эмблемы genii loci, хранителя места. На противоположной стороне улицы, рядом с прилавком менялы, довольно искусно представлен Меркурий, бог выгоды. Если пройтись по городу, изображения змей можно увидеть буквально повсюду, как и Юпитера, Минервы и Геркулеса.

На близлежащем перекрестке, однако, мы видим нечто куда более значительное. В стене здания вырублена ниша, имеющая вид алтаря. Сюда набожные соседи могут положить небольшие кусочки еды в качестве пожертвования «богам перекрестка улиц» (Lares Compitales).

Над алтарем рельефно вырезано изображение двух молодых божеств – мужского и женского. И хотя еще очень рано, к алтарю уже бредет старуха, чтобы оставить корку хлеба – для живущих недалеко отсюда сирых и убогих Lares всегда добрые и надежные друзья, о них не следует забывать.

Напротив алтаря группа смеющихся и весело щебечущих девушек собралась у журчащего фонтана. Римляне по праву гордились своей великолепной системой водоснабжения. Каждый сколько-нибудь значительный дом имел собственный водопровод (порой даже несколько), обитатели же домов бедноты должны были пользоваться уличными фонтанами. Чистая, прозрачная вода в этом фонтане изливалась из металлической трубы в просторную каменную чашу. Эта труба была заключена в скульптурное изображение головы Медузы – искусно вырезанное, с мельчайшими деталями. В городе имелись тысячи подобных фонтанов. На следующем углу вода в фонтане изливалась из клюва орла, в других – изо рта теленка или головы Меркурия.

Излишек воды переливался из чаши фонтана и стекал в канавку, проделанную посередине улицы. Хотя это было несколько неудобно для пешеходов, но журчавшая в канавке вода уносила с собой бо́льшую часть мусора, небрежно выброшенного из лавок, а то и из окон верхних этажей. Частично благодаря этой искусной системе водоснабжения Рим был менее подвержен эпидемиям, которые являлись бичом других городов того времени¹².

Типичная уличная толпа. Так обстояло дело на улице Меркурия с неодушевленными предметами, но что представляли собой жившие на ней люди? Мудрый закон Юлия Цезаря запрещал обыденное использование колесного транспорта в городе с восхода солнца и до «десятого часа» (четырех часов пополудни), что стало просто благодеянием для пешеходов – из-за узости даже самых фешенебельных улиц. Тем не менее повозки, которым было позволено въехать в город ночью для доставки тяжелых строительных материалов для дома, возводимого для сенатора Руллиануса, пытаются теперь выбраться из города после разгрузки, как и телега, на которой затемно привезли муку для расположенной поблизости общественной пекарни. Порой можно встретить паланкин с девственной весталкой или одного из высших жрецов – он передвигается в колеснице, пользуясь предоставленной ему привилегией.

На улице тем временем бурлит повседневная жизнь, даже если не видно ни одной лошади. Сразу же бросаются в глаза десятки мужчин, которые, завернувшись в плотные тоги, яростно продираются сквозь толпу в самых разных направлениях. Сегодня мы бы подумали, что они опаздывают на поезд. Здесь же они являются «клиентами», которые обязаны с самого раннего утра посетить дом своего патрона, воздать ему почести и получить от него субсидию. Но в уличной толпе встречаются и самые разнообразные типы: множество мальчиков и девочек с неохотой плетутся в школы, самые бедные из них несут с собой вощеные пластины для письма; других, одетых побогаче, сопровождают степенные мужчины, педагоги, которые несут письменные принадлежности своих подопечных.

Снуют в этой толпе и молодые люди в скромных одеяниях, порой они бегут с головокружительной скоростью, расталкивая всех на своем пути; это рабы-посыльные знатных фамилий спешат выполнить поручения своих хозяев. Один из них, пробивая себе путь, оттолкнул локтем высокого и почтенного мужчину с поразительно длинной бородой, облаченного в длинную, но не безупречно чистую накидку, – греческого философа, держащего путь в некий особняк, где он будет, возможно, излагать теорию Эпикура перед каким-нибудь аристократом – любителем поговорить на отвлеченные темы. Сделав еще несколько шагов, мы видим белокурого германца в привычной ему, но диковинной здесь накидке из невыделанной шкуры волка; почти сразу же за ним идет рыжеволосый кельт в коротком клетчатом пледе; в толпе сразу же можно распознать и горбоносого араба из далекой пустыни, завернувшегося в белоснежное одеяние; следом за ним спешит улыбающийся негр с кожей цвета эбенового дерева, в пышной ливрее красного цвета с позолотой – возможно, посыльный какой-нибудь знатной матроны.

Частое использование греческого языка в Древнем Риме. Можно не сомневаться, что основная масса этой уличной толпы – уроженцы Италии, с их проницательными лицами, с оливкового цвета кожей, темными волосами, довольно невысоким ростом, изящные в движениях и излишне много жестикулирующие. Но в их разговорной латыни сплошь и рядом слышится много странных и непривычных идиом, того sermo plebis¹³, к тому же перемешанного со словами из других языков который бы, наверное, заставил Цицерона перевернуться в своей могиле. Помимо этого, примерно один человек из каждых четырех, похоже, говорит на греческом языке – или изрядно исковерканном, или на чистом аттическом его диалекте. Если же мы посетим имение какого-нибудь вельможи, то услышим, что все его родные говорят на этом языке и, похоже, он им ближе латыни.

Все образованные римляне писали и говорили на греческом языке, в противоположность англичанам и американцам, которые и не подумают использовать в повседневности французский язык. Учебники, созданные на берегах Тибра, были написаны на несравненном языке Эллады, и только самые невежественные римляне не смогли бы понять обиходные фразы, сказанные по-гречески. Короче говоря, Древний Рим являлся двуязычным городом. Правивший в это время император Адриан оказался таким приверженцем языка и культуры Эллады, что недруги называли его «гречонком». Было похоже на то, что Афины и Коринф одержали победу над своими завоевателями.

Очарование и гнет улиц. По мере того как солнце поднимается над горизонтом, каждый клочок улицы все больше заполняется толпой, из кузницы начинает доноситься звонкий стук металла о металл, шум другого рода исходит из мастерской плотника. Если постараться различить все новые и новые звуки, исходящие с разных сторон, то со второго этажа до нас донесется голос, мощно декламирующий какой-то текст, – это начала свою деятельность школа риторики, и честолюбивый юноша громко обличает давно мертвого тирана Фалариса¹⁴. У стены своего дома, почти перегородив собою весь «тротуар», расположился неописуемого вида парикмахер, он сидит на стуле и обрабатывает свою покорную жертву большими клацающими ножницами. Рядом с ним примостился парнишка-поваренок, присматривающий за двумя жаровнями, на одной из которых кипит бобовая похлебка, а на другой истекают жиром маленькие колбаски. Вокруг них толпятся несколько человек, возможно, ремесленники или те, кому предстоит тяжелый рабочий день, они спешат насладиться обильным завтраком. Едва ли не касаясь едоков, протискивается крестьянин, погоняющий своего ослика, по бокам которого висят корзины, наполненные зеленью и овощами.

Шум на улице постоянно усиливается. Из соседнего переулка доносятся крики. Аукционер пришел конфисковать мебель обанкротившегося торговца, и мольбы несчастного возносятся к небесам. Все владельцы лавчонок вразнобой, но во всю глотку расхваливают свои товары, когда мимо проходит потенциальный покупатель. Вдруг раздается металлический лязг и бряцание оружия; расталкивая толпу, маршем проходит десяток солдат по пять в ряд, маршируя, они высокомерно не глядят по сторонам, зная, что им уступят дорогу, рядом с ними вышагивает их optio (заместитель центуриона). Их начищенные латы, блестящие шлемы вкупе с красными килтами, спускающимися из-под кирас, ясно дают всем понять, что это идут преторианцы, гордые своей принадлежностью к гвардии императора. Позолоченные щиты преторианцев заброшены за спину; их лязг заставляет рабов поскорее расступиться перед солдатами, а нерасторопных граждан Рима они расталкивают перед собой тупыми концами копий под высокомерные кивки офицера с широким красным плюмажем на гребне шлема.

Редко когда они маршируют без того, чтобы темп их шагов не задавала какая-то варварская музыка. В ней можно различить звуки кастаньет, труб, барабанов и систров (знаменитых бронзовых трещоток), под нее солдаты поют нечто столь же немелодичное. Размахивая руками с зажатыми в них тупыми мечами или стуча ими о легкие щиты, мимо нас двигается группа жрецов и жриц Кибелы, странной азиатской богини. Женщина, смуглокожая сириянка, крутится в неистовом танце, ее волосы летят в воздухе вокруг головы, жрецы богини, надувая щеки, дуют в свои инструменты. Все они шествуют в свой храм, чтобы провести там день в оргиях в честь богини.

Процессии, сопровождающие важных аристократов. Внезапно на улице наступает краткая тишина. Молодые люди в ливреях идут, занимая всю ширину улицы, размахивая белыми жезлами и крича: «Дорогу, дорогу для его превосходительства!» По толпе пробегает шепот: «Это претор¹⁵ Фундинус!» Торговцы прекращают расхваливать свои товары. Все застывают на своих местах, а люди с головными уборами поспешно обнажают головы¹⁶, поскольку претор представляет «величие народа Рима». Вслед за его viatores (расчищающими дорогу) следует целая группа облаченных в тоги его клиентов, предшествующая самому магистрату. Сам же претор восседает в голубом, украшенном кисточками паланкине, который несут восемь высоких каппадокийцев одинакового роста, идущих в ногу. Непосредственно перед паланкином шествуют два надменных ликтора, почетная стража, неся на плечах fasces (фасции – пучки перевязанных шнуром или стянутых ремнем вязовых или березовых прутьев¹⁷). Рядом с паланкином держался холеный человек греческой внешности – доверенный вольноотпущенник, выполнявший конфиденциальные поручения магистрата. Сзади следовали еще клиенты и целая свита рабов. Фундинус иногда отвечал кивком на непрерывные приветствия из толпы. Он сидел, качаясь на подушках паланкина, боковые занавеси были слегка отдернуты, так чтобы все видели пурпурное шитье на его парадной тоге. В руках он держал наполовину развернутый свиток – лучшая возможность вроде бы невзначай продемонстрировать народу свою книжную ученость.

Шествующей процессии претора, однако, встретилась другая – двигавшаяся ему навстречу. Сначала показалась большая свита красивых рабов, облаченных в коричневые одежды, причем каждый из них нес на плече ящичек или сверток; за ними следовала группа симпатичных рабынь-левантинок, одетых, правда, чересчур ярко. Вслед за ними коричневокожий мальчишка-слуга нес на руках прирученную обезьянку, за ним притворно улыбающаяся кельтская рабыня несла большую корзину, сквозь прутья которой можно было видеть небольшую и постоянно метавшуюся комнатную собачку. Следом шла прекрасная охрана из самых доверенных рабов и вольноотпущенников, некоторые из них несли музыкальные инструменты, а кое-кто небольшие шкатулки, по всей видимости, с драгоценностями. И наконец, в паланкине, который несли на плечах восемь рабов в легких красных ливреях, плыла сама знатная матрона – жена бывшего консула, мульти-миллионерка Фаустина.

Путешествующая знатная дама. «Ее великолепие» (Clarissima) тоже возлежала в паланкине на подушках, сохраняя на лице заученное выражение безразличия и скуки, позволяя всей улице любоваться шелковистым отливом ее вышитой накидки, драгоценным камнем в основании ее опахала из страусовых перьев, золотой пылью, которой служанки время от времени осыпали длинную волну ее каштановых волос, крупными жемчугами – ими были унизаны мочки ее ушей, шея и каждый палец. Женщина всего лишь совершала один из своих постоянных переездов от дворца на Виминале в одно из своих десяти пригородных имений. При этом она считала ниже своего достоинства путешествовать менее чем в сопровождении двух сотен рабов и вольноотпущенников. Вполне вероятно, что ее дед сам был вольноотпущенником; ну и что? – официальный статус сдается перед блеском золота.

Ликторы Фундинуса сняли с плеч свои фасции; носильщики поспешно опустили паланкин на камни улицы. Когда обе процессии остановились, магистрат поспешил подойти к паланкину знатной матроны. Фаустина явно была в хорошем расположении духа. Она изящно погладила претора по щеке перьями своего веера. Магистрат вернулся к своему паланкину и возлег на его подушки с улыбкой на лице – возможно, он получил приглашение на одну из частных вечеринок в Тускулуме¹⁸, где должно было собраться изысканнейшее общество. Две процессии разошлись, так что носильщики едва не касались друг друга локтями, и улица снова обрела свой всегдашний плебейский вид.

Приветствия: традиционные поцелуи. Когда уличная толпа несколько редеет и можно рассмотреть отдельные типы прохожих и их лица, становятся заметны некоторые вещи. Прежде всего это взаимные приветствия – по отношению к тем, кто имеет удовольствие передвигаться в паланкине. Ни один житель Рима в дорогих одеждах не может проделать сколько-нибудь длинный путь, чтобы с ним не здоровались. Похоже, здесь все друг друга знают. Считается вполне вежливым поприветствовать недостаточно близкого знакомого возгласом «Ave!» («Привет!») или «Salve!» («Надеюсь, ты здоров!»), а когда он ответит тем же, закончить, добавив «Vale!» («Удачи!»).

Но куда более серьезным приветствием являются непрерывные поцелуи. Вот степенный пожилой римлянин в тунике с узкой красной полосой (символ принадлежности к сословию всадников) шествует по улице, сопровождаемый двумя нарядно одетыми рабами-подростками. Неописуемого вида оборванец проталкивается сквозь толпу к нему, хватает за руку, а затем звучно чмокает его в щеку. Без сомнения, губы мошенника покрыты грязью, а изо рта разит чесноком; однако для почтенного всадника было бы в высшей степени невежливо отстраниться от поцелуя. И нет никакой возможности увернуться от подобных непрерывных атак, разве что только передвигаться в паланкине. Поэт Марциал тщетно жаловался в своих стихах на знакомых, которые непременно хотели приветствовать его таким образом в декабре, «когда у них под носом висит настоящая сосулька». Даже императору приходилось покоряться этому обычаю, хотя подобное происходило исключительно в кругу избранных лиц – «друзей цезаря».

Толпы лентяев и паразитов. После более пристального изучения уличной толпы становится ясным еще одно обстоятельство – существование огромного числа бездельников. Толпы людей слоняются по улице туда и сюда, причем им явно нечем заняться. Ремесленничество и мелочная торговля, как будет показано позднее, ни в коем случае не считаются занятиями, достойными благородного человека, так что большинство римлян в поношенных тогах, будучи занесенными в списки на государственное вспомоществование, выдаваемое зерном, предпочитают жить в безделье, оттачивая свое остроумие, пресмыкаясь перед великими и охотясь за приглашениями на обед к ним, но ни в коем случае не желая заниматься честным трудом.

Большинство этих бездельников, как это ни странно, рабы. Среди громадных familia¹⁹ знатных владельцев дворцов все обязанности распределены так, что обычный раб не занят работой большую часть дня. Поэтому он проводит свое свободное время, болтаясь по улицам города, играя по маленькой, пытаясь завести романы с такими же, как он, бесправными рабынями и выпрашивая подаяние, чтобы побывать в цирке или посмотреть состязания в амфитеатре. Количество лентяев не поддается исчислению. Даже в этот ранний час от столов в винном погребке доносится стук бросаемых костей. Другая группа бездельников мечет кости прямо на улице, под ногами пешеходов. Вообще-то римские законы запрещали азартные игры в общественных местах, но весьма занятые полицейские не успевали их контролировать. Рим, как весьма быстро понимал каждый сюда попавший, был в самой большой степени городом «паразитов». Завоевав значительную часть тогдашнего мира, он мог кормить орды двуногих, рабов и свободных, хотя те совсем ничего не делали для его процветания.

Игроки на улице, однако, сразу же прервали свое занятие, когда в винном погребке по соседству с ними возникла какая-то суматоха. Мальчишка-испанец попытался было стянуть кувшин вина – старого массенского, но емкость предусмотрительно прикрепили цепочкой к колонне. Когда он попытался порвать цепочку, хозяин заметил его; тут же раздался крик: «Держи вора!» Почти сразу же на месте происшествия возникли два широкоплечих человека, облаченные в кирасы и с небольшими стальными шлемами на голове. В руках они держали длинные шесты с острыми крючьями на концах, которые использовались при пожарах. Это были vigils²⁰ из состава городской стражи. Вора схватили и увели. При этом он всхлипывал и протестовал; ему предстояло ответить перед судом префекта города. Прежде чем игроки на улице смогли возобновить прерванное занятие, им пришлось встать и прижаться к стенам, чтобы дать проход погребальной процессии – флейтистам, профессиональным плакальщицам, завывавшим и заламывавшим руки в показной скорби, отпущенным на волю рабам покойного – с традиционными головными уборами, символизирующими их освобождение, скорбными родственниками, шедшими за похоронными дрогами; все они направлялись к погребальному костру, сложенному за городскими стенами.

Общественные афиши и уведомления. Едва игральные кости все же покатились по «тротуару» улицы, рядом с глухой стеной возник подросток с сообразительным лицом и куском красного мела в руке. «Это же Целер, распространитель объявлений!» – зашептались вокруг. Тут же за его спиной собралась толпа зевак, которые, отталкивая друг друга, стали читать появляющиеся из-под его руки буквы, складывавшиеся в объявление о гладиаторских играх:

В АМФИТЕАТРЕ ТАУРУСА ИГРЫ ЭДИЛА БАЛЬБА
С 12 по 15 мая
ФРАКИЕЦ²¹ ПУГНАКС
из гладиаторской школы Нерона, уже три раза выходивший на арену, встретится с
МУРМИЛЛОНОМ²² МУРАНУСОМ
из той же самой школы, столько же раз выходившим на арену.
ТЯЖЕЛОВООРУЖЕННЫЙ ЦИГНУС
из школы Юлия Цезаря, сражавшийся на арене восемь раз, встретится с
ФРАКИЙЦЕМ АТТИКУСОМ
из той же школы, проведшим четырнадцать боев.
Над ареной будут навесы от солнца.

«Euge! Euge! Браво, Бальб!» – восклицали предвкушавшие удовольствие бездельники, возвращаясь к своей игре, а Целер, закончив здесь свою работу, поспешил повторить объявление на другой улице.

Про игру в кости теперь можно было забыть. Но совсем не так обстояло дело с надписями на стенах, которые, как мы теперь знаем, покрывали почти каждый свободный участок штукатурки на стенах домов, выходивших на улицу. Некоторые из них представляют собой официальные уведомления об играх, о товарах, распродажах, сдаче в аренду жилья и т. п. Написаны они довольно искусно, хотя и с непонятными порой сокращениями, сделанными профессиональными писцами вроде Целера. Так, на одном из домов мы можем прочитать объявление, написанное большими красными буквами: «Сдаются, с первого июля, лавки с жильем наверху в квартале Арриус Поллио, принадлежащие Нигидиусу Марию. Обращаться к его рабу Примусу». Другая надпись рекламирует «термы Венеры, обустроенные для самых тонких знатоков, лавки, комнаты над лавками и жилища на втором этаже в жилище, принадлежащем Юлии Феликс»²³.

Настенные граффити. Гораздо интереснее тексты, нацарапанные обычными людьми: «Стены домов – это писчая бумага для бедных», как говорили позднее студенты в Риме. На штукатурке отражалась вся палитра чувств; порой эти надписи делали с большой заботой о форме и стиле, достойным инструментом, а иногда – просто ногтем пальца, углем или красным мелом. Подобных граффити было так много, особенно в местах, которые часто посещали римляне, что какой-то шутник прокомментировал это увлечение рифмованной надписью:

Мне интересно знать, о, стена,
Как твои камни могут вынести
Всю эту дурь, что на тебе
Начертана!

Все что угодно можно было прочесть даже на самом крохотном участке стены. Например, неуклюжие оскорбления, начертанные там, где обидчик сразу же мог их увидеть: «мерзкий негодяй», «наглый мошенник», «старый дурень», «надеюсь, ты скоро сдохнешь!», «чтоб тебя распяли!» – и это еще самые «нежные» пожелания. Но выражались и куда более дружественные чувства: «удачи тебе!», «здоровья тебе повсюду!», «счастливого Нового года и удач в нем!» и «чего бы я не сделал для тебя, любезный моему взору Люск» (часто к надписям добавлялось имя врага или друга).

Были здесь и любовные истории. Так, девушка пишет о том, что у нее на сердце: «Виргула – Терциусу: ты могущественное ничтожество», а деревенский простак шлет послание своей «личной» любовнице: «Смилуйся надо мной и позволь вернуться к тебе», молодая девушка едко дает кому-то отповедь: «Там, где властвует Венера, нет ничего правдивого», а веселый волокита заявляет: «Блондинка учила меня ненавидеть брюнеток, и я буду ненавидеть их, если смогу, – ведь любить их куда как проще!» Другой юноша страстно восклицает: «Моя дорогая Сава, пожалуйста, полюби меня!» И наконец, какой-то ревнивый поклонник разразился стихами:

И если кто-то будет пытаться
Оторвать от меня мою девушку,
То и в самых дальних горах
Негодяя сожжет моя любовь!

Но здесь нашлось место и для моралиста, которому более сподручно выражаться прозой. Кто-то глубокомысленно нацарапал: «Пустяковая болезнь, если не обращать на нее внимания, может развиться в серьезный недуг». Кроме того, есть тут и загадки, и детские рисунки – товарищей по играм, друзей, неприятелей. Особенно много «шедевров» популярных гладиаторов – раскрашены красноватой охрой или углем, порой исполнены с изрядным сходством, но куда чаще в манере всех детей во все времена, когда несколькими прямыми линиями намечены лоб и нос, а две точки должны изображать глаза. Школьники же выцарапали на стене строки из поэм Вергилия и Овидия, которые, похоже, совсем недавно вбили в них розгами их наставники.

Единственное, чего мы не сможем здесь обнаружить, – это предвыборные призывы, которыми исписаны стены всех привилегированных провинциальных или свободных итальянских городов, призывающие нас проголосовать за того или другого duumvir, ибо «он хороший человек», или провозглашающие, что «гильдия всех валяльщиков шерсти не будет голосовать за… кандидата в эдилы». Рим, увы, уже утратил свою свободу; город находился под отеческим управлением самого императора вкупе с сенатом, народные же выборы отошли в прошлое.

Уличная темнота и ночные опасности. Обычно римляне предупреждали приезжих не пытаться слишком долго испытывать терпение владельцев смежных лавок и не задерживаться на улице. О том же красноречиво говорят надписи, найденные над входами в лавки: «Нечего зря глазеть!», «Иди себе домой!» и чуть дальше, на стене дома: «Эй, ты! Что ты шатаешься тут без дела?» Ближе к полудню толчея на улице уменьшается – почти все совершают первый сколько-нибудь плотный завтрак, а потом ложатся отдыхать. Почти все лавки закрываются. Спустя некоторое время на улице снова появляется толпа, поскольку всякий приличный римлянин в это время считает необходимым побывать в общественных банях.

К четырем часам дня, однако, в лавках заканчивается работа, и их хозяева закрывают солидные ставни, стихает шум в мастерских, и даже самые скромные жители города готовятся к главному событию римского дня – обеду, порой начинающемуся даже еще раньше. После захода солнца улицы пустеют – там, где совсем недавно кипела жизнь, теперь царит едва ли не кладбищенская тишина. Уличного освещения не существует. Люди стараются не выходить из дома, разве что в компании друзей или рабов, которые несут светильники или факелы. Нелишне в таком случае прихватить с собой и тяжелую дубинку; поскольку, несмотря на городскую стражу, на улицах все еще много воров, головорезов и даже отъявленных бандитов, так называемых кинжальщиков (siccarii), привыкших сразу же требовать у случайных прохожих «деньги или жизнь». Порой и плюющие на закон молодые люди из благородных семейств находят извращенное удовольствие (как Нерон со своими дружками) в том, чтобы шататься по ночным улицам и избивать безобидных и плохо вооруженных бедняков.

Неудобства жизни в Риме. Жители Рима могут рассказать вам, что идущего по ночной улице путника вполне может огреть по голове случайная плитка, соскользнувшая с крыши дома, или, что не так опасно, но куда более неприятно, его могут окатить ведром помоев, беззаботно выплеснутых на улицу с верхних этажей. После захода солнца вам придется научиться спать под непрестанное громыхание телег с древесиной, кирпичами, строительным камнем, цементом и всеми видами продовольствия, которые надо завезти в город для следующего торгового дня. Все это только часть тех нескончаемых неудобств жизни в Риме, наряду с кварталами убогих доходных домов, опасностью обрушения подобных зданий, неожиданными разливами Тибра, частыми пожарами, повсеместными толпами людей и мучительной невозможностью уединения.

Подобные сетования бесконечны. «Школьные наставники поутру; зернотерки ночью; а молотки медников и днем и ночью» – сколь часты и обычны такие стенания в поэмах Марциала или Ювенала. И они, подобно всем другим, поначалу боготворят тихую, простую жизнь в маленьких городках Италии – но все-таки остаются жить в Риме. Громадный город с его многолюдством, бесконечным разнообразием дурного и хорошего, необозримой палитрой человеческих интересов и человеческих же судеб удерживает их при себе, как завораживает и множество других смертных. Все они несчастливы, пока живут в Риме; но еще более несчастливы, когда не могут вернуться в него.

Таков всего лишь внешний вид типичной улочки на склонах Эсквилина. Теперь нам предстоит зайти в жилища римлян, сначала побывать в insula, большом доходном доме для людей небольшого достатка, а затем познакомиться с куда более элегантным domus – резиденцией магната.

Глава III
Каморки бедняков и хоромы знати

Большие Insulae (инсулы) – доходные дома. Возможно, люди последующих эпох полагали, что большинство римлян обитали в огромных мраморных дворцах, разгуливая по просторным залам среди высоких колонн и роскошных фонтанов. Увы, в отношении самой большой части жителей Рима дело обстояло с точностью до наоборот. Перепись населения сообщала, что «в городе имеется около 44 тыс. многоквартирных доходных домов (insulae) и всего лишь около 1750 отдельно стоящих «особняков» либо дворцов (domus)»²⁴. Эти цифры всего лишь указывают на то, что ошеломляюще бо́льшая часть «облаченных в тоги владык мира» (говоря словами Вергилия) обитала в многоквартирных домах.

Принимая во внимание чрезвычайную скученность населения города, нельзя прийти ни к какому другому выводу, поскольку Рим есть Рим. Было чрезвычайно выгодно заниматься строительством этих громадных нескладных «островов», больших многоквартирных доходных домов. Повсюду вокруг города можно было видеть бригады рабочих, замешивающих бетон, из которого по большей части и создавались строительные конструкции, или обтесывающих деревянные формы, где бетон застывал; были и бригады, сносившие здания и вывозившие из города обломки начинавших разрушаться инсул. Подобная деятельность требовала значительного вложения капитала. Почти каждый сенатор имел своего доверенного предпринимателя, который этим и занимался, получая доходы со строительного бизнеса, а понятие «риелтор» также было хорошо известно в римском обществе.

Совершенно справедливыми оказывались многочисленные сетования на то, что большинство инсул были построены наиболее дешевым способом и поэтому являлись крайне опасными для проживания, по крайней же мере темны, грязны и не имели никаких санитарных устройств. Само слово insulae²⁵ предполагало, что доходные дома должны были строить так, чтобы вокруг со всех сторон имелось свободное пространство. Древние законы двенадцати таблиц²⁶ (450 г. до н. э.) требовали отставлять ambitus – проход как минимум в два с половиной фута с каждой стороны такого дома, но это установление беспечно игнорировалось вплоть до тех пор, пока большой пожар при Нероне не заставил правительство решительно потребовать от строителей соблюдать разработанные им нормы. Но даже и после этого такие доходные дома зачастую имели вокруг себя со всех сторон ничтожные темные проулки, в которые порой даже не мог протиснуться общественный уборщик мусора.

Такое стремление использовать для застройки каждый клочок земли гармонично сочеталось с попытками возводить как можно более высокие здания. «Огромные размеры Рима, – писал Витрувий²⁷ около 1 г., – требуют устройства здесь громадного населения, но, поскольку площадь города недостаточна для размещения их на уровне земли, природа этого процесса требует от нас возносить их выше в воздух».

В Древнем Риме, разумеется, не было общественных лифтов; более того, бетон как материал не позволял возводить безопасные высокие здания без принятия особых мер предосторожности. Возводимые на узких улицах высокие здания перекрывали свободный доступ на улицы как света, так и воздуха. Тем не менее интересы владельцев недвижимости заставили последних возмутиться, когда Август ограничил высоту возводимых доходных домов 70 футами. Адриан принял еще более строгие меры, постановив, что, если владелец жилья позволит довести его до аварийного состояния, то он должен либо продать его, либо перестроить надлежащим образом. При всем этом многие инсулы представляли собой высоченные трущобы, готовые рухнуть при первом же наводнении или землетрясении.

Типичная инсула. На улице Меркурия, на которой мы только что побывали, расположена самая обычная инсула, построенная около 40 лет тому назад и поэтому преданно названная в честь правившей тогда династии – Flavia Victoria. Она принадлежит вдове богатого всадника Гая Мацера и эксплуатируется ее доверенным управляющим с глазами рыси, который стоит во главе всего ее имения. Несмотря на то что эта инсула считается более надежной по сравнению со своими соседками, ее обитатели жалуются, что верхние этажи построены в основном из дерева, что чревато опасностью пожара, а одна из внешних стен покрыта трещинами так обильно, что ее пришлось подпереть снаружи несколькими мощными деревянными брусьями.

Flavia Victoria чуть ниже установленной законом высоты – пятиэтажная. На улицу из нее открываются окна и двери лавчонок обычного типа, и имеются несколько отдельных входов, отделанных колоннами, которые ведут к нескольким более просторным комнатам второго этажа; однако большинство жителей, снимающих комнаты в этой инсуле, пользуются центральным входом, за которым присматривает портье.

Пройдя сквозь эту дверь, они оказываются в довольно большом внутреннем квадратном дворике, на который выходят почти все окна комнат верхних этажей. Во дворике даже есть фонтан, но мощение вокруг него довольно скользкое и грязное. Здесь постоянно вертится много полуголых малышей, затевающих шумные игры. Многие из окон (как и те, которые выходят на улицу) оснащены балконами, на которых в простых деревянных ящиках красуются цветы. Голубое итальянское небо и яркие солнечные лучи, падающие на вымощенный плитами двор, делают имевшуюся здесь грязь и выцветшую желтую штукатурку стен не очень надоедливыми. Даже многочисленные блохи воспринимаются менее трагично среди живописного окружения и в мягком средиземноморском климате.

Квартиры в инсуле. Со двора несколько лестниц, чаще всего темных и сырых, ведут в жилища верхних этажей. Flavia Victoria считается довольно большой инсулой, и, подобно европейским многоквартирным домам более поздних времен, собрала под своей кровлей представителей самых разнообразных социальных слоев. В более просторных апартаментах первого этажа помещения более комфортабельны, и в каждой отдельной квартире имеется целый ряд комнат – гостиная, столовая, кухня, спальни и проч., причем некоторые из них не слишком велики, но вполне достаточны для скромного хозяйства с десятком рабов. Стены там украшены яркими фресками, а полы покрыты искусной мозаикой. Подобные апартаменты высшего класса могли приносить их владельцу доход в 10 тыс. сестерциев (около 400 долларов), а довольно много наиболее роскошных комнат сдавались и за более высокую плату²⁸.

Размер арендной платы был тем ниже, чем выше располагалось само жилище. На втором этаже здания располагались довольно небольшие помещения; порой в квартире были только гостиная и несколько более тесных каморок. Соответственно по арендной плате жильцов различалось и их положение в обществе; так что между преуспевавшим торговцем зерном с третьего этажа и работягой – мастером кирпичного завода, проживавшим на четвертом, где арендная плата составляла только 2 тыс. сестерциев в год (80 долларов), не могло быть практически никаких социальных контактов.

Чердачные «апартаменты» и их бедные обитатели. Но и у этих двоих оказывалось нечто общее – презрение, с каким они относились к тем потрепанным жизнью созданиям, которые тяжело плелись к грязным, кишащим паразитами спальным отсекам на пятом или шестом этажах, находившихся под плитками крыши, немилосердно раскалявшимися солнцем. Если мы рискнем войти в каморку неудачника Кодруса, бедного банщика, то увидим «кровать, слишком маленькую даже для карлика Прокула, мраморную плиту, заменяющую стол, на которой стоят шесть маленьких чашек для еды и маленькая чаша для питья, статуэтка Хирона²⁹ (все, что осталось от фамильного наследства) и коробка со старыми книгами на греческом языке, изгрызанными неграмотными мышами»³⁰.

Тщетно Кодрус и его жена жаловались управляющему, что старая крыша может в любой момент рухнуть на них. Тот только смеялся да советовал им «спать спокойно», хотя крыша угрожала обрушиться каждую ночь. Существовала еще одна опасность – в комнатах нижнего соседа в любую минуту мог вспыхнуть пожар, и тогда, например, если бы они спали, то не смогли бы выбраться из дома.

Подобные бедные квартиранты никогда не задерживались надолго в одном и том же месте. В Риме – городе озлобленных искателей квартир – первое июля (календы месяца) стал днем регулярных переездов. Каждый квартиросъемщик, который не мог или не хотел платить квартплату, должен был освободить снимаемую им каморку и искать еще более дешевую и убогую халупу. По улицам тогда тянулись бесконечные семейные процессии, тащившие свой бедный домашний скарб. Бессердечные сатирики издевались над их положением, повествуя, как глава такой семьи был вынужден съезжать с квартиры и тащиться по улицам, сопровождаемый «своей красноволосой женой, седой матерью и великаншей-сестрой». С собой они несли «кровать о трех ногах, стол о двух ногах, светильник, чашку из рога, ржавую жаровню, несколько треснутых тарелок, пару корчаг с затхлой соленой рыбой», а также пару корзин с сыром и луком и «сосуд с оливковым маслом, принадлежащий матери этого бедняка и используемый старой каргой для притираний».

Такие несчастные плебеи, разумеется, могли порой обмануть кое-кого из агентов домовладельцев в окраинных кварталах города и упросить сдать им какую-нибудь каморку на чердаке, внушив тому тщетную надежду, что они смогут все же заплатить квартплату. «Но на самом деле, – говорил управляющий, пожав плечами, – их место – под мостом Арицины, приюте нищих».

К сожалению, значительная часть жителей Рима оказывалась лишь немногим благополучнее членов описанной семьи. Бедность царила повсюду. Существовало множество зловонных инсул, в которых значительная часть жильцов не могла быть уверена в том, удастся ли им завтра пообедать. Тем не менее о них заботились; как мы увидим далее, правительство старалось принимать меры, чтобы в столице никто по-настоящему не голодал. Кроме того, там находилось столько бесплатных цирков и арен для гладиаторских боев, что человек вполне мог отвлечься от своих забот; имелась великолепная система водоснабжения, а жаркое итальянское солнце позволяло не тратиться на обогрев жилищ. Бедность в Риме поэтому не была связана с тем острым страданием, которое испытывали люди, жившие на севере.

Тем не менее даже самый удачливый обитатель инсулы, возможно, мечтал о том, когда исполнится его самое заветное желание: «Когда же я смогу выбраться из этой cenacula (квартира) и перебраться жить в domus?»³¹

Сенаторский «особняк» domus (домус). Публий Юний Кальв, сенатор из старинного рода, жил в особняке, надменно возвышавшемся неподалеку от вершины Эсквилина. Дом находился в самом начале улицы Меркурия и нависал над черепичной крышей скромной инсулы Flavia Victoria.

Хотя Кальв и относился к высшему слою древнейшей аристократии, но не отличался особым богатством. Он не обладал, подобно некоторым из своих друзей, несколькими городскими домами, владельцы которых часто переезжали из одного в другой в зависимости от сезона и своего настроения. У него были только четыре сельские виллы, одна из которых располагалась далеко на севере у итальянских озер, другая – среди холмов Этрурии³², третья – совсем недалеко от Рима, четвертая же – на восхитительном побережье Неаполитанского залива. Его городское жилище, далеко не такое роскошное, как домусы многих сенаторов, а то и всадников (второе после сенаторов аристократическое сословие), даже не могло сравниться по великолепию со многими особняками богатых выскочек-вольноотпущенных. Тем не менее этот изысканный дом, которым владели многие поколения семейства Кальвов, был переполнен фамильным достоянием. Кальв, в отличие от многих своих коллег-аристократов, был счастливо женат и наслаждался семейной идиллией вместе с двумя сыновьями-подростками и дочерью. Для них совершенно достаточной считалась familia, состоящая всего только из 150 рабов, хотя благородная Грация, супруга сенатора, и жаловалась своему мужу, что такое число неприлично мало.

Фамилия Кальв в самом деле была весьма древним родом в Риме, который постепенно превращался в город выскочек. Предки Публия много столетий жили на Эсквилине, и их домус много раз перестраивался. В эпоху Пунических войн³³ он, вероятно, состоял только из одного центрального атрия с отверстием в сводчатом потолке, дававшем доступ свету и выход дыму очага, и нескольких темных комнат, радиально расходившихся от большой гостиной. Этот зал справедливо называли «черным местом» (ater) – от сажи, которая образовывалась от горевшего посередине очага, – она оседала и постепенно затвердевала на стропилах. Стены его были сложены из камня, пол был выложен каменной плиткой, а то и просто представлял собой утоптанную землю, а крыша была крыта соломой или тростником. Такой дом мог вместить достаточно много детей и относительно немного слуг сенатора, который способствовал унижению Карфагена.

План большой резиденции. Нынешний дом сенатора весьма отличается от того прежнего домуса – это становится ясно сразу, как только мы минуем высокие ионические колонны, которыми украшен вход в него. Тем не менее план бывшего жилища не совсем исчез в этом широко раскинувшемся поместье. Римский дом всегда остается (как и греческий) по своей сути типично южным жилищем, построенным вокруг двора, откуда он и получает освещение, поэтому здесь и не придают особого значения выходящим на улицу окнам. Зато теперь старая гостиная расширилась до размеров внушительного залитого светом зала, в который солнечные лучи проникают не через дымовой волок, но сквозь обширное отверстие в сводчатом потолке. Комнаты, расходящиеся от зала, увеличились в числе и стали значительно больше в размерах. Затем через серию переходов мы попадаем во второй подобный зал, но еще больше и прекраснее, к которому примыкает также целый ряд соединяющихся с ним помещений.

В таком доме главные апартаменты находятся на первом этаже, на втором – помещения, где размещаются работающие в доме рабы, позади жилища имеется сад. Каждый до-мус строили по индивидуальному плану его владельца, но в соответствии с общей схемой – с двумя главными залами (так же, как для каждого особняка последующих цивилизаций будут необходимы главный зал и парадная столовая).

Эксперты по недвижимости оценивали особняк Кальва примерно в 3,5 млн сестерциев (скажем, 140 тыс. долларов)³⁴; однако в городе имелось немало домов более богатых сенаторов, стоивших раза в четыре дороже. Эти здания выходили фасадами на улицы, где по понятным причинам не было лавок, а все соседи либо принадлежали к сословию всадников, либо являлись очень богатыми вольноотпущенниками. Городские дома не тянулись в высоту, подобно инсулам, большинство из них имели всего два этажа: на первом вместо окон были проемы, похожие на смотровые глазки, прорезанные в мощной оштукатуренной стене; на втором куда бо́льшие окна защищали мощные решетки. Необходимость такого обустройства частично можно понять из предостережения, висевшего при входе:

«РАБАМ НЕТ ВХОДА В ДОМ БЕЗ РАЗРЕШЕНИЯ ХОЗЯИНА, НАКАЗАНИЕ – 100 УДАРОВ».

Вход в резиденцию сенатора. Парадный вход в особняк, безусловно, впечатляет. Колонны по обе стороны от входа сделаны из серебристого мрамора. Пройдя между ними, попадаешь в вестибюль, значительных размеров предварительное помещение, отделанное по стенам изысканными пилястрами. Сейчас в нем толпятся клиенты сенатора. Затем посетитель приближается к дверям в ostium (остит) – переднюю. Двери эти широко открыты, но каждый намеревающийся войти в них тщательно изучается. Если возникает какая-то неопределенность, он даже может быть остановлен на входе janitor, доверенным рабом хозяина дома, который сидит при входе. Рядом со многими такими рабами могла находиться еще и свирепая собака, но в нашем случае это лишь выложенное мозаикой на полу ее изображение с надписью под ним: «CAVE CANEM» («Берегись собаки»). Поверх входа, однако, висит позолоченная клетка с прирученной сорокой, которая гортанно произносит «Salve! Salve!» («Привет!»), когда посетитель входит в атрий.

Атрий и вид сквозь него. В ту самую минуту, когда мы входим в атрий, нас поражает контраст между пыльной грязной улицей и внутренним убранством особняка. Если никто из домочадцев или клиентов не загораживает нам взор, то мы можем ясно обозревать всю перспективу дома – от входа до зелени сада. Прежде чем сделать первые шаги, обведем взглядом этот великолепный двор, выложенный изысканной мозаикой, с четырьмя элегантными коринфскими колоннами розового мрамора, поддерживающими сводчатый потолок, сквозь отверстие в котором изливается столб солнечного света. В основании последнего искрится брызгами изысканный фонтан, в котором бронзовые тритоны и танцующие нимфы пускают струи воды в белый мраморный бассейн, заполненный водными растениями. Вдоль стен атрия и у каждой из нескольких выходящих в него дверей стоят бронзовые или мраморные статуи, возвышаясь на украшенных резьбой пьедесталах.

Многие дверные проемы, через которые виден этот элегантный зал, закрыты тяжелыми занавесями из материи шафранного, пурпурного, оливкового или голубого цветов, причем расцветка подобрана таким образом, чтобы гармонировать с тоном мрамора, из которого сделаны колонны. Там, где стены не облицованы мрамором, они покрыты изысканными и великолепно расписанными фресками – о которых мы еще поговорим. На особых почетных подставках стояли предметы искусства, ценные безделушки, сосуды на трех ногах, вазы, чаши, военные трофеи. Напольная мозаика (задержимся на некоторое время, чтобы рассмотреть ее) своей красотой превосходила любой ковер. Из разноцветных камней были выложены целые галереи картин, изображающих походы Александра Македонского. На другом участке пола такие же мозаики иллюстрировали легенду о Персее. Солнечный свет, разливающийся от фонтана, сияние мрамора, великолепие фресок – все это, сливаясь воедино, создавало эффект, который ошеломлял.

Комнаты в глубине и перистиль. В глубине атрия находился кабинет хозяина дома tablinum (таблиний) – очень большая ниша, богато украшенное помещение, где он мог принять гостей, пришедших к нему по сугубо деловым вопросам.

Однако это помещение да еще атрий – единственные общественные помещения во всем особняке; подлинные спальни скрываются за их стенами, хотя как дань старым традициям символическое брачное ложе хозяина и хозяйки дома стоит у задней стены таблиния. Тяжелые занавеси тянулись вдоль широких проходов (fauces), которые вели во второй двор – peristylium (перистиль).

Здесь атрий повторялся – но в куда более изысканном и проработанном варианте. Имелся еще один огражденный колоннами двор, но сами колонны, сделанные из редкого мрамора с голубыми прожилками, располагались выше. Плотный занавес покоился на толстых тросах, готовый укрыть хозяев от горячих лучей солнца. Прямо под отверстием в потолке для света и воздуха находились второй фонтан и зеленый газон (frigidarium) с большой клумбой ярких редких цветов и несколькими тропическими деревцами. Виден был еще один строй статуй.

Под длинной четырехугольной колоннадой вокруг двора были расставлены глубокие мягкие лежанки, простые кресла, небольшие столики и другие аксессуары фешенебельного существования. Поверх колонн и следующих за ними комнат покоилась ажурная позолоченная решетка, увитая вьющимися растениями. Так что лучи солнца, проникая сквозь нее, доходили до колоннады ослабленными в своей яркости и приятным глазу полусветом заливали ниши и укромные уголки у стен перистиля.

Столовая (triclinium) и домашний алтарь. Из второго двора налево и направо открываются двери, ведущие в спальни хозяина и хозяйки дома, а также их детей, старших слуг и гостей. Эти комнаты довольно малы, но все их стены искусно расписаны фресками.

Но куда важнее этих комнат большая столовая triclinium – триклиний. Друзья Кальва когда-то посоветовали ему переделать свой особняк и на его северной стороне построить столовые – особую «летнюю» и теплую «зимнюю»³⁵.

Однако его довольно большой триклиний изящно отделан: его украшают пилястры гиметского³⁶ мрамора, искусно высеченные из камня статуи, буфеты с редчайшими старинными блюдами, а потолок сделан из слоновой кости, покрытой резьбой, причем он устроен так, что мог быть частично открыт в самый разгар праздничного ужина, чтобы опустить на пирующих гирлянды цветов или распылить благовония.

В самой глубине особняка есть также небольшая комнатка для завтраков и особый зал (oecus) для демонстрации еще одного собрания предметов искусства, также там находятся библиотека, личная ванная комната хозяина, о которых будет рассказано далее. В глубине же перистиля расположена одна из самых важных комнат всего дома – кухня (culina), где сейчас готовит обед умелец повар, одно из тех приобретений, которым по праву гордится Грация, старающаяся возместить его искусством тот печальный факт, что у нее «только одна столовая».

Вне перистиля посетитель или гость может заметить нечто, напоминающее миниатюрную часовню или алтарь. Перед фасадом этого храма, представленного рядом колонн, сооружен некий род стола, на котором стоит несколько маленьких фигурок прекрасных сказочных существ обоих полов. Это семейные lares, почетные хранители древнего дома Кальвов. Ныне они стоят в атрие, но, даже будучи в более поздние времена перенесены в частный перистилий, они не перестают хранить дом. Хотя Кальв и обсуждал с одним своим другом-философом вопрос: «В самом ли деле они являются богами?», но тем не менее никогда не забывал воскурять утром и вечером благовония на маленькой жаровне, стоявшей перед фамильными ларами. В кухне также есть вторая ниша и еще один набор ларов – там боги «получают» кусочки еды и простодушные молитвы от всех слуг, куда более искренние, чем от сановного общества в перистиле.

Сад и жилища рабов. Другой проход, рядом с кухней, выводит нас туда, куда никогда не достает взор вошедшего в атрий, – к заднему саду у высокой стены. Земля слишком дорога в Риме для Кальва, и он не может позволить себе ничего большего, чем короткую посыпанную гравием дорожку под сенью нескольких старых деревьев, однако искусные рабы-садовники превратили этот клочок земли в то, что спустя несколько веков будет названо «японским стилем». Здесь протекает миниатюрный ручеек, каскадами изливаясь в небольшой бассейн, в котором плавают прирученные миноги, и растут небольшие пинии, создавая видимость крошечного леса. Широкая мраморная скамья покрыта подушками, стоящая рядом статуя танцующего Пана, кажется, приплясывает под журчание ручейка и шелест листвы от налетающего ветерка – все это делает суматошную, заполненную толпой улицу и грязные чердаки Flavia Victoria лежащими где-то далеко-далеко. Хотя на самом деле до нее можно добросить камень.

Но где же Кальв держит всех своих рабов? Без всякого сомнения – в до предела переполненных жилищах второго этажа, куда можно было бы заглянуть с верхних площадок колонн, окружающих перистилий. Даже благородные римляне проводят очень мало времени в своих комнатах и довольствуются совсем небольшими спальнями. Для рабов же существуют еще более тесные жилища, нечто вроде «спальных карманов», со всей справедливостью именуемых «клетками» (cella), в которых имеются лишь стул, одеяло и тонкий матрац на полу для всех, кроме высших слуг.

Под домом расположены обычные подвалы для хранения припасов. Где-то здесь же есть и карцер, тесная комнатка с решетчатым окном, мощной, запирающейся снаружи дверью и цепями с кандалами, вмурованными в стены. Редко случается день, когда здесь не побывает хотя бы один из столь большой familia рабов.

Полы и окна. Расспросив об отдельных моментах строительства такого особняка, мы узнаем, что подобно большинству римских домов он построен из бетона, отделан снаружи кирпичом или крупнозернистым камнем, а его внутренние стены покрыты мраморной плиткой или расписаны фресками. Потолок тоже сделан из кирпичной плитки, полы в непритязательных помещениях, где нет необходимости выкладывать их мозаикой, частично оставлены бетонными, а частично засыпаны крошеным камнем или плиткой и уплотнены трамбовкой (pavimentum). Две или три комнаты, использующиеся зимой, имеют особое и дорогое устройство – часть полов в них выложена толстыми плитками со сквозными полостями. По этим полостям в холодное время года циркулирует горячий воздух из печей – так же, как это делается в термах³⁷.

Не так много можно сказать об окнах этого особняка. Они по большей части открываются во внутренние дворы, к тому же их мало, и многие комнаты, в особенности же отведенные для проживания рабов, неприятно темны. Впрочем, когда наступает долгий и жаркий летний сезон, это обстоятельство воспринимается куда легче. Большая часть окон закрывается только решетчатыми ставнями, поворачивающимися на петлях. Ставни довольно искусно украшены, однако, когда они закрываются, в помещениях наступает рукотворная полутьма.

Комнаты хозяина и хозяйки дома обустроены гораздо лучше. Окна представляют собой закрепленные в деревянных рамах бронзовые решетки, в которые вставлены небольшие кусочки стекла. В эту эпоху еще не умели получать совершенно прозрачное стекло, но все же оно пропускало довольно много света, так что эти комнаты весь долгий световой день были залиты мягким рассеянным светом. Другие состоятельные владельцы особняков вставляли в окна полупрозрачные пластины талька (мягкий магнезиевый силикат), но подобное решение вряд ли можно считать приемлемым. Оконные стекла, входившие в более-менее широкое употребление, постепенно совершенствовались по мере того, как стеклодувы осваивали новые способы производства и учились создавать более прозрачный материал.

Фрески, прекрасные и бесчисленные. От собственно дома вернемся к его отделке и мебели. О применении мраморных колонн и облицовке мраморными плитами уже упоминалось не раз. Римские предприниматели постоянно «прочесывали» Африку, Египет и Грецию, а также саму Италию в поисках вышедших на поверхность земли каменных сокровищ³⁸. Даже этот частный особняк семьи Кальвов гордился зелеными и черными монолитными опорами, а также резной отделкой сводов.

Там, где глаз не радует сияние полированного мрамора, взор гостя почти наверняка привлекут яркие фрески. Они, по сути, являются римскими обоями. Даже в беднейших инсулах мы можем встретить их – совершенно затасканные изображения, кричаще яркие, сработанные не художником, но намалеванные ремесленником. Но даже в таком виде они не лишены определенной декоративной красоты, количество же их было просто неисчислимо³⁹. В жилищах скромного люда настенная роспись зачастую представляла собой колонны, нарисованные на стене, с садом и простирающимися за ним ландшафтами, так что квартиранты могли считать, что они любуются пейзажами, доступными наяву только богачам.

Качество множества фресок в особняках зажиточных горожан часто приближалось к истинным шедеврам изобразительного искусства. Говорить о разнообразии их типов и истории развития можно бесконечно, но достаточно констатировать, что их декоративный эффект впечатлял. Стены некоторых комнат были покрыты разнообразными яркими изображениями и узорами – балконы, карнизы, гирлянды фруктов и цветов, увитые ими колонны, летящие ангелы и девушки. Одну из комнат расписали картинами всевозможных ремесел и профессий; вот только в кузницах работали амуры, они же давили виноград в винных прессах, а потом торговали вином на рынках. На фресках в будуаре Грации изображались невесты, украшающие себя перед свадьбой, и сцены любовных свиданий. В триклинии, в соответствии с назначением комнаты, на стенах красовались элегантные натюрморты – рыбы, фрукты, птицы; а перистиль и атрий были расписаны тщательно изображенными ландшафтами, сценами из греческой мифологии, а также целой серией картин, описывающих странствия и приключения Энея⁴⁰. Картины не имеют рамок, но искусное применение красочных линий, расписных колонн и архитектурных элементов позволяет обособлять каждый представленный сюжет.

Краски всех этих фресок очень яркие, но они никогда не режут глаз зрителю. Если стены не покрыты росписью или мрамором, то они светло-коричневой или светло-серой расцветки; если же мрамор колонн не является натурально затемненным, ему обязательно придан легкий нейтральный тон, хотя нижняя треть их обычно окрашена в ярко-красный или желтый цвета.

Многочисленные статуи, расставленные в доме, телесного цвета, а их драпировка немного другого оттенка. Возможно, если бы их расставили на открытом пространстве, то под яркими лучами солнца такое цветовое решение показалось бы варварским и вызывающим, но мягкое световое сияние в атрие и перистиле, рассеянное их сводами, создает эффект изумительной красоты – очаровывающий и умиротворяющий.

Обилие статуй и предметов искусства. Посвятив так много места описанию настенных росписей, обратимся теперь к статуям. Особняк, похоже, просто кишит рабами, но все же они не превышают своим числом скульптуры из бронзы и мрамора. Многие из статуй представляют собой хорошие копии самых известных шедевров греческих мастеров. Стоящий в атрие великолепный атлет скопирован с оригинала работы Праксителя; Пенелопа из перистиля – точная копия шедевра Скопаса. Многие другие – просто изящные и декоративные, но менее претенциозные работы их учеников или последователей, зачастую немного упрощенные в отдельных деталях умными копиистами.

Общее количество предметов искусства в подобном доме воистину неисчислимо. Ножки и ручки кресел, а также каждая шарообразная деталь и завиток мебели украшены резьбой, выполненной с удивительным мастерством. Любая самая обычная безделушка и даже предметы повседневного обихода являли собой воплощенную красоту. В триклинии целая серия статуэток иллюстрировала собой миф о Бахусе – здесь был представлен сам бог, пьяный Силен, сатиры, вакханки и все остальные спутники бога вина и веселья. Значительная часть греко-римской мифологии представлена в статуях, статуэтках и барельефах, а также во фресках, в изобилии украшавших особняк и сад возле него.

Семейные скульптурные портреты. В доме, однако, есть большой подбор скульптур в атрие, которые не несут на себе никаких следов греческого влияния. Это скульптурные портреты членов рода Юнии Кальвы. Они расставлены вдоль одной из стен; здесь представлены наиболее уважаемые члены этого древнего рода с тех пор, как скульптура вошла в число изящных искусств Рима.

Это целая галерея холодных, строгих и крайне энергичных лиц. В атрие представлено (правда, несколько изъеденное временем) целое домашнее собрание предков, начиная с того жестокого старого Кальва, бывшего легатом у Сципиона⁴¹ при Заме⁴². Выделяется резкий профиль его праправнука, бывшего претором при Сулле; недалеко от него можно видеть более утонченные и интеллигентные черты названного в его честь внука, который заслужил благодарность Октавиана в сражении при Акциуме за отважные действия его биремы, а после этого стал известным правителем Сирии; здесь же привлекает внимание и высокий лоб отважного стоика – деда нынешнего владельца особняка, открыто ставшего в оппозицию к Нерону и хладнокровно вскрывшего себе вены, когда в доме появился центурион с повелением тирана сделать это. Здесь также представлены и скульптурные портреты нескольких известных женщин семьи, в том числе той Юнии, что была наперсницей императрицы Ливии⁴³.

Кроме всех этих предков, здесь имеются и скульптурные портреты нынешнего хозяина особняка Публия Кальва, его жены Грации и троих его детей. Все они отличаются высочайшим правдоподобием и совершенным отсутствием лести. Поскольку мода на женские прически довольно часто менялась, прическа Грации выполнена в виде отдельной детали и сделана съемной, чтобы в случае изменения стиля укладки волос портрет можно было быстро сделать соответствующим моде. У юного Секстуса, второго сына, вчера был день рождения, его бюст до сих пор увенчан венком; гирлянда цветов также украшает бюст и Гнея Кальва, брата Публия, который недавно умер, будучи пропретором⁴⁴ в Бетике (Южной Испании).

Посмертные маски (imagines). Вид этих портретов постоянно побуждает юных Кальвов быть достойными длинной когорты своих благородных предков, однако у них есть и еще более значимое сокровище. Неимоверно богатый вольноотпущенник Ведий, живущий несколько дальше на той же улице, отдал бы 20 млн сестерциев за социальное преимущество, воплощенное в обладании большим шкафом, оплетенным позолоченными и бронзовыми полосами, который стоял в таблиние особняка Кальвов. В нем тщательно снабженные табличками хранятся несколько десятков посмертных восковых масок, со временем почерневших, несколько оплывших и в настоящее время достаточно неприятных, но снятых в то время, когда почтенные члены этой семьи обретали последний покой.

Многие из них восходят еще к тем временам, когда в Риме стали делать скульптурные портреты. В собрании дома Кальва есть, например, маска того его предшественника, который помог быть избранным на консульство⁴⁵ плебеям, а также того предка, который поддерживал в сенате Агриппу Клавдия, когда тот отклонил предложения льстивых посланников Пирра. Когда же всякие выскочки начинали сожалеть о былой «славе благородных», Кальву всегда было достаточно поднять голову и сказать: «Разве у нас нет ничего, чем мы могли бы гордиться?» Несколько позже мы выясним, как восковые imagines совершенно открыто снимались во время публичных похорон.

Ложа и как они обычно использовались. Человек, однако, не может сидеть или лежать на статуях или скульптурных портретах, поэтому особняк был в изобилии обставлен обычной мебелью. Надо сказать, что вообще римляне предпочитали полулежать в тех случаях, когда люди последующих эпох предпочитали сидеть. Посетители укладывались на кушетки даже для непродолжительного разговора, а письма и заметки человек писал обычно не сидя за столом, а полулежа на кушетке с согнутой правой ногой, поместив дощечку для письма на это колено. В силу давней привычки подобный способ был вполне удобен для писавшего.

Имелось множество особых типов лож – для чтения, принятия пищи и, разумеется, для сна. Последние, как можно понять, отличались особой изысканностью, и в комнатах Кальва и Грации деревянные ложа для сна были высоки, поэтому, чтобы там устроиться, приходилось использовать особую скамеечку. Ножки лож были сделаны из бронзы, изящно изогнуты и покрыты резьбой, рамы – пластинками черепахового панциря, а скосы по бокам опор для подушек отделаны серебряными пластинами. Толстые матрацы на ложах набиты нежнейшим пухом, а большие одеяла окрашены в пурпур и вышиты золотой нитью. Ложа в триклинии выполнены проще и сделаны ниже, но и они отличаются тонкой работой⁴⁶, более просторны, поскольку на каждом из них должны разместиться трое обедающих. Ложа для чтения (lectuli – «маленькие ложа») выполнялись еще более легкими и простыми, хотя и весьма элегантными. Те из них, что стояли в перистиле, были украшены гирляндами из золотых листьев.

Изящные кресла и дорогие столы. Меблировка римского особняка представляется гораздо более простой, чем та, которую использовали в позднейшие эпохи. В доме почти нет ковров – не такая уж и потеря при наличии красивейших мозаичных полов, но поперек многих проходов есть богатые тяжелые портьеры. Кресла, часто легкие и элегантные творения искусных ремесленников, как правило, просты по конструкции и не имеют спинок. Некоторые из них, однако, великолепно инкрустированы серебром, а пара кресел для хозяев дома представляет собой большие cathedrae, массивные большие кресла с ручками и высокими спинками.

В атрие стоит и предмет особой гордости детей Кальва – sella curulis, курульное кресло их отца, складное, без спинки и с сиденьем из полосок кожи. Сенатор занимал его, будучи претором, и дети хранят надежду на то, что отец снова будет восседать на нем перед сенатом, на этот раз в должности консула. Курульное кресло, несмотря на его инкрустированные золотом и слоновой костью ручки, крытое александрийской пурпурной тканью сиденье, не самая удобная вещь для долгих и нудных официальных церемоний. Но кто будет думать о комфорте для своего седалища, наслаждаясь честью пребывания на такой общественной должности!

Кроме кресел, в особняке повсюду расставлены столы. Они многочисленны, но невысоки и довольно малы. В столовой, однако, круглые столы имеют более двух футов в диаметре; но какая бездна денег и вкуса в них воплощена! Все они сделаны из чрезвычайно редких пород деревьев. Но три стола – перед ложами для почетных сотрапезников – имеют ножки, искусно инкрустированные золотом, а их столешницы собраны из отдельных тонких плашек, выпиленных поперек волокон из стволов больших цитрусовых деревьев (род кипарисов), растущих на склонах Атласа.

Алтарь с изображением курульного кресла

Эти деревянные плашки перед набором столешницы были предварительно обработаны таким образом, чтобы продемонстрировать изысканный волнообразный или переплетающийся рисунок древесных волокон – «тигровый», «пантерный» или «павлиний» цитрус. При виде особо впечатляющих композиций истинные знатоки застывают в экстазе, готовые потратить на нечто подобное целые состояния. Так, стол, несколько больший по размеру, чем у Кальва, был продан за сумму 500 тыс. сестерциев (20 тыс. долларов); рекордная же покупка составила вдвое бо́льшую сумму. Столы в нынешнем жилище сенатора имеют почти такую же ценность; сейчас они относятся к самым ценным предметам в особняке. Случись в нем пожар, их будут спасать в первую очередь, за исключением разве что восковых imagines.

Сундуки, шкафы, водяные часы и редкости. Разумеется, в особняке много и других предметов обстановки, вроде arca, прочного сундука хозяина дома. Стоящий в его таблиние, сундук заперт мощными запорами и закреплен на каменной плите. Есть в доме и изящные высокие канделябры, из бронзы и серебра, искусно украшенные, на которые с наступлением вечера развешиваются целые батареи масляных ламп. Раскачиваясь, они бросают неяркий свет на мрамор, фрески и мозаику, заставляя их играть очаровательными отсветами. В перистиле стоит и clepsydra, водяные часы, устроенные таким образом, что отмеряют небольшие периоды времени, а особый раб, приставленный к ним, весь день наблюдает за ними и по прошествии каждого часа оповещает об этом весь дом.

В дополнение ко всему этому в стоящих вдоль стен шкафах выставлены подлинные и предполагаемые ценные вещи или предметы старины: серебряный кубок, взятый при штурме и разграблении Сиракуз; высокая черно-красная ваза с подписью мастера-гончара Каллисфена; статуэтка танцующей девушки, созданная, возможно, самим Лисиппом. Бросается в глаза также чаша из серебра, потертая и потерявшая цвет, к тому же на редкость простой формы. Насмехаться над ней, однако, не следует – это тот самый «античный сосуд для соли» (как упоминается у Горация), единственная ценная вещь, принадлежавшая одному из первых Кальвов. Тогда во всем римском сенате имелся один-единственный серебряный обеденный сервиз, который переносили из дома в дом, когда надо было достойно принять иностранных послов.

Поддельные древности. Публий Кальв был счастливым обладателем неоспоримо подлинных древностей. Он мог высмеять собрание своего богатого соседа-вольноотпущенника, жившего через улицу. Этот бедняга, одержимый желанием «быть на высоте стиля» и демонстрировать свое художественное собрание, попал в руки бесстыжих поставщиков древностей. В результате он заполнил свой атрий совершенно абсурдными образцами, такими как «чаши со стола Лаомедонта⁴⁷, двойная ваза, принадлежавшая Нестору⁴⁸, и высокая кружка, из которой пил Ахилл». Его стол был крыт очень тонким шпоном цитруса, а в атрие его невыносимая жена могла продемонстрировать лишь тяжеловесную золотую шкатулку, в которой хранилась первая борода ее мужа. Также ходили сплетни о том, что этот неотесанный мужик недавно прикинулся больным только для того, чтобы иметь возможность принимать лежа в постели приходящих с соболезнованием друзей, демонстрируя им золотую инкрустацию ножек кровати и роскошные алые покрывала, а также поражая их своим богатством, выражающимся в том, что его матрац был пропитан дорогими благовониями.

Домашние животные. И еще об одном факте необходимо упомянуть – в доме Кальва множество домашних животных. Над входной дверью мы уже заметили сидящую в клетке сороку. Из большой клетки, расположенной в темном углу, на нас угрюмо поглядывает сова. Любимица хозяина дома – борзая – возится с целым выводком щенят, которые сейчас расползлись по всему перистилю, а присматривает за ними специально назначенный для этого раб. По одной из колонн осторожно крадется цивета. Дети не устают играть в саду с маленькой обезьянкой. Обзавелась своей собственной любимой собачкой и Грация, не спускающая ее с колен. За ее любимицей ухаживает особо выделенный мальчик-раб. Она, однако, не подражает кое-кому из своих подруг, которые, обожая змей, держат дома целые клетки с этими существами. Порой женщины даже носят их, обвившихся вокруг их шеи, пугая всех вокруг.

Однако довольно повествовать о материальных составляющих римской инсулы и римского особняка. Настало время получше узнать их обитателей.

Глава IV
Римские женщины и римские браки

Почетное положение римских женщин. Кальв был гордым сенатором, когда сходил со своего паланкина у курии на Старом форуме и шел заседать в сенате – самом могущественном правящем собрании во всем мире, но в своем собственном доме ему неизменно приходилось делиться своей властью, причем за ним сохранялась совсем небольшая ее часть. Решение всех частных вопросов он согласовывал со своей супругой Грацией.

Множество зол сотворил императорский Рим, но подавления свободы женщин среди них не было. Во времена Адриана уже древней историей стали скорбные слова Катона Старшего, прозорливо произнесенные за три столетия до этого: «Однажды именно женщины станут нашими всадниками, они будут повелевать нами».

Римские женщины на самом деле не допускались к участию в заседаниях сената и давным-давно были лишены права голоса на общественных собраниях⁴⁹. Они не могли командовать армиями и не допускались к управлению провинциями, хотя то и дело рассерженному сенатору приходилось тщетно настаивать на том, чтобы губернаторы не брали в провинции своих жен, поскольку именно они и оказывались там фактическими правительницами. Женщины не могли действовать в качестве судей или членов жюри. Скажем больше: согласно закону они имели куда меньше формальных прав, чем сторонницы «равных избирательных прав» из куда более позднего времени⁵⁰. Находившиеся всегда ниже мужчин по своему положению женщины подлежали контролю со стороны собственных отцов, опекунов или мужей.

Все это совершенно верно, ну и что? Римские юристы давно уже разработали законы, согласно которым представительницы слабого пола обладали практически столь же полным правом на свое имущество, как и их братья; правительство же империи было в куда большей степени, чем обычно, зависимо от закулисных интриг и тайных влияний очень многих женщин. И какие шансы оставались у простых мужчин, чтобы выстоять в подобной войне против женщин? Обычаи также давали последним обширные свободы в отношении большинства социальных вопросов, что делало императорский Рим раем для женщин, с которым могла бы сравниться только Америка XX в.

Мужчины, отказывающиеся жениться. С давних времен лидеры сильного пола ощущали необходимость убеждать своих сограждан смотреть на заключение брака как на патриотический долг. Прагматичный старый цензор⁵¹ Квинт Метеллус в 102 г. опубликовал нечто вроде светской проповеди: «Если бы мы могли жить без жен, мои сограждане (quirites), то мы могли бы избежать и скуки брака, однако природа предопределила так, что мы не можем ни жить в приятствии с нашими женами, ни существовать вообще без них – поэтому да принесем мы наши личные интересы в жертву общественным». Император Август издал строгие законы, которые были призваны уменьшить тревожно возраставшее число холостяков в обществе и давали особые преимущества родителям троих детей. Эти меры, однако, не отвратили многих видных римлян от отношения к жене как к чему-то вроде дорогих кандалов, от которых следует держаться подальше.

Права и привилегии замужних женщин. Большинство римлянок были замужем. Даже рабам позволялось соединяться в некоем неофициальном подобии законного брака, известного как contubernium, который мог отменить лишь очень жестокий хозяин. Что же касается свободных замужних женщин, то они передвигались куда хотели и делали почти все, чего желали. Если они имели охоту посетить форум или побывать в театре, никакое разрешение мужа им не требовалось. Они могли обращаться с исками в суд или отвечать в суде, а также давать там свидетельские показания без какого-либо посредничества. Своим имуществом они управляли самостоятельно. Грация, например, имела множество своих личных прав. Ее поместьями управлял проворный молодой вольноотпущенник Эфорус, который постоянно бывал у нее для решения тех или иных вопросов и даже не помышлял получать указания от ее мужа. Покуда Грация совершенно верна Кальву, у него нет оснований жаловаться на нее. Поэтому он только благодарит своего «доброго гения»⁵² за то, что в его семье совсем другая атмосфера, чем в доме его друга Пробуса, где управляющий хозяйки состоит в подозрительно близких отношениях с его работодательницей.

Тем не менее подобная свобода предполагает и соответствующую ответственность. Каждая добропорядочная римская женщина теоретически была гарантом доброго имени своего мужа и разумного ведения домашнего хозяйства. Ни одна из них не оставляла надежды на то, что на ее надгробии будут выбиты следующие слова: «Она давала хорошие советы. Она хорошо вела хозяйство. Она хорошо пряла».

Управление всей обширной familia рабов обычно находилось в руках хозяйки дома, что, как можно судить, вырабатывало в ней качества хорошего управленца. Она же по большей части руководила обучением как своих сыновей, так и дочерей. Ни один римлянин не стыдился признаться (для афинян периода правления Перикла это было позором), что в кризисный период жизни он поступил в соответствии с настоятельным советом своей матери⁵³. Поэтому в Риме возникла «стопроцентная цивилизация», в которой женщины не в меньшей степени, чем мужчины, старались полностью раскрыть все свои таланты и применить их в общественной жизни. Афинскую же цивилизацию, судя по тому, что женщины сидели тогда взаперти и во внимание не принимались, можно назвать лишь «пятидесятипроцентной».

Выбор мужей для молодых девушек. Однако неоспоримым является тот факт, что в одном значительном и жизненно важном отношении римские женщины не были свободны. Мужей (или, по крайней мере, первых из них) им выбирали родители. Это происходило вследствие укоренившегося обычая, согласно которому девушка должна выходить замуж в таком юном возрасте, когда никакие романтические любовные чувства между ней и женихом еще невозможны.

Обычай, по сути приравненный к закону, требовал, чтобы к заключению брака девушке было бы по крайней мере двенадцать, а юноше – 14 лет. В отношении девушки этот минимум выдерживался достаточно четко, но в случае необходимости – до наступления этого возраста – могло быть проведено ее предварительное обручение. Так, дочь Цицерона Туллия была обручена в 10 лет, а замуж вышла в тринадцать, что считалось весьма обычным делом. Никто представить себе не мог, что у нее есть какие-то основания для недовольства. Замужество влекло за собой значительные изменения в семейных отношениях, и контроль за домом сосредоточивался исключительно в руках pater familias и его matrona. Им предстояли трудные поиски подходящей партии для своей дочери, но окончательное решение принимали именно они.

Юноши по большей части женились значительно позже, зачастую после вхождения в зрелый возраст. Они неизбежно настаивали на праве собственного выбора невесты, хотя родители обычно подыскивали им соответствующую их положению партию. Что до холостяков, то они, уже имевшие немало «романов» с танцовщицами, не могли ужиться разве что с очень капризными или раздражительными особами. После заключения брака, разумеется, они должны были оказывать своим женам соответствующее внешнее уважение, если и не могли хранить постоянную верность. Во всяком случае, для девушки замужество в весьма юном возрасте либо давало возможность выйти из-под власти строгого отца, либо найти для себя подходящую партию⁵⁴.

Брачный сговор между аристократами. Когда родители Грации решили, что она уже достаточно взрослая, чтобы «свить гнездышко», они обратились к одному из своих высокопоставленных родственников с просьбой помочь найти для дочери подходящего жениха. Этот благородный мужчина просмотрел длинный список своих неженатых друзей и выбрал Кальва. Затем он написал письмо, в котором всесторонне рекомендовал друга, восхвалял его происхождение, сообщил о его твердых намерениях занять высокое общественное положение, а также о том, что «он обладает честной открытой внешностью, свежим цветом лица и статным, хорошим сложением». В конце письма выражалась уверенность: «Он именно тот молодой человек, который вполне заслуживает подобной девушки». Высокопоставленный аристократ также написал, что предполагаемый кандидат в женихи имеет вполне достойное наследство, поскольку, «хотя мне претит говорить о финансовых аспектах подобного вопроса, все же следует принимать во внимание тенденции сегодняшнего дня». Ни слова не было сказано о том, состоялся ли предварительный разговор с самой Грацией; ее согласие предполагалось как данность⁵⁵.

Родители Грации затем связались с опекуном Кальва, его дядей. Последний был вполне удовлетворен размерами приданого и социальным положением предполагаемой невесты, молодых людей проинформировали о том, что им уготовано. Как Грация, так и Кальв всегда ожидали чего-то подобного, поэтому с полным достоинством смирились со своей судьбой. Созданный таким образом брак, основанный не на романтической любви, но в результате хладнокровного изучения всех обстоятельств, которые могут способствовать семейному счастью, в данном случае оказался успешным. Новобрачные затем искренне полюбили друг друга и жили в полной гармонии. Такие браки в Риме устраивались буквально каждый день.

Разумеется, все это касалось только их первого брака. Если бы Грация овдовела или, последовав примеру своих многочисленных подруг, развелась бы со своим мужем, второй брак стал бы исключительно ее личным делом. Равным образом и Кальв, выбирая новую жену, должен был бы во всем полагаться только на себя.

Помолвка в аристократических кругах. Дочери Грации Юнии еще только 10 лет, но ее родители уже начинают думать о ее обручении. Всего в квартале вверх по улице совсем недавно игралась настоящая свадьба. Аулус Статилиус Помпоний только всадник, но боги ниспослали ему богатство в 100 млн сестерциев (4 млн долларов). У него и его жены есть дочь, которой и предстоит унаследовать все это огромное состояние, а богатство – вполне достойная замена благородству и древности рода. Они нашли дочери жениха, молодого Гая Ульпия Поллио, уже члена сената, который находится в отдаленном, правда, но родстве с самим императором. Поллио не особенно богат и уже овдовел, но Статилия и ее мать пребывают в невероятном восторге от перспективы породниться с боковой ветвью императорского дома. Поэтому и была устроена такая свадьба, о которой заговорила вся столица.

Сначала состоялась помолвка, на которой в атрии Помпония присутствовало целое сборище всадников и сенаторов со своими женами, все в сверкающих драгоценностях, тут же шли бесконечные разговоры гостей. В центр этого общества Статилию ввел ее отец, где их встретил будущий жених. В течение всей церемонии сама Статилия не произнесла ни слова. Обо всем Поллио договаривался с ее отцом, затем мужчины в присутствии всех собравшихся обменялись предписанными словесными формулами.

«Обещаешь ли ты отдать мне твою дочь Статилию, чтобы она после заключения брака стала моей женой?» – произнес молодой человек.

«Да ниспошлют боги благословение! Я обручаю ее тебе».

«Да ниспошлют боги благословение!»

После этого Статилия стала нареченной невестой, так называемой sponsa. По закону каждая из сторон все еще имела право расторгнуть соглашение, но если бы она сделала это, то была бы полностью скомпрометирована в общественном мнении. Поллио вручил Статилии свои подарки: несколько ценных туалетных принадлежностей, а также особенное кольцо, которое следовало носить на среднем пальце левой руки, поскольку всем известно, что «именно через этот палец нерв проходит прямиком к сердцу». В будущем это кольцо превратится в обручальное.

Оформление приданого. Последовавшие за помолвкой несколько недель были до предела заполнены разборкой приданого: женщины занимались тем, что они делали всегда после помолвки еще задолго до того, как Ромул и Рем основали столицу будущей империи. Помпониус и Поллио постоянно спорили относительно законного статуса той или иной части приданого Статилии. Сколько всего дает за своей дочерью старый всадник – наличными, недвижимостью, банковскими гарантиями? Какая часть из этого всего предназначена для использования только его дочерью? Сколько составляет dos, то богатство, которым сможет распоряжаться зять? Как оформить всю эту собственность, чтобы в случае, если будущий брак закончится разводом (злопыхатели уже делали ставки на подобный исход), часть полученного вернулась обратно к Статилии, причем и ее бывший муж не остался бы внакладе?

На каком-то этапе обручение едва не было расторгнуто – столь экстремальные требования предъявили обе стороны. Однако, в конце концов, все вопросы уладили и согласовали, и три благородных друга с каждой из сторон оттиснули отпечатки своих колец на подписанном брачном контракте. Близился день свадьбы.

Одеяние невесты. Семейные предписания требовали заключения брака весной – так можно было бы избежать многих неудачных дней; но опытный этруск-гаруспик⁵⁶ после долгих размышлений все-таки нашел день, который устраивал и Статилию, и ее родителей. Вечером накануне этого столь значительного события Статилия возложила все свои игрушки, детский амулет (bulla) и одежду на алтарь перед фамильными ларами, покровительства которых она навсегда лишалась. Затем она легла спать в одной tunica recta, тонком желтом одеянии, связанном как единое целое, что, как считалось, должно было принести ей счастье в браке.

На следующий день невесту с необычайной тщательностью одевала ее мать. Однако, сколь бы ни были драгоценны украшения девушки, прежде всего прямо на ее обнаженное тело мать надела ту самую цельнокроеную тунику, пояс которой был закреплен под грудью узлом Геркулеса. Статилия, разумеется, надела все свои украшения (по условиям контракта они передавались Поллио в качестве приданого) на шею, уши, руки и пальцы. Ее длинные волосы в соответствии с древним обычаем разделили копьем на шесть локонов, которые были оплетены лентами и увешаны жемчужинами. Туфли невесты, сделанные из тончайшей выделки белой кожи, также усыпали жемчужинами. С ее головы ниспадала длинная полупрозрачная шелковая вуаль цвета пламени, стоившая буквально дороже золота – по ее весу⁵⁷. Фату удерживал на голове невесты венок из полевых цветов, собранных, как того требовал обычай, ее руками, переплетенный с веточками священной травы вербены. Появившийся на церемонии Поллио был облачен в парадный костюм сенатора, поскольку обычай не требовал никакого особого свадебного наряда для жениха.

Брачная церемония. Солнце уже перевалило за полдень, и все жильцы-плебеи высыпали из insilae всех соседних кварталов, чтобы поглазеть на золоченые паланкины, которые, покачиваясь на плечах носильщиков, остановились у дома Помпония, на свиту из облаченных в алые одеяния слуг, на напыщенных вольноотпущенников, вышагивающих рядом с паланкином их патрона, на пышное великолепие пурпурных одеяний, на блеск золота и драгоценных камней. Разумеется, весь атрий в доме украшали гирлянды цветов. В воздухе витал не только их аромат, но и дорогих притираний и тончайших арабских благовоний. В этой атмосфере благородные гости начали работать локтями, протискиваясь поближе к алтарю в таблиние, чтобы лучше видеть счастливую пару.

Заключение брака в Риме представляло собой исключительно светскую церемонию. Закон не требовал проведения какого-либо религиозного обряда. Едва ли сейчас кто-нибудь заключал брак в соответствии с древним государственным ритуалом confarreatio, при котором обрученная пара становилась мужем и женой, съедая пирог, только что освященный верховным понтификом⁵⁸. Ныне в ходу был куда более простой ритуал, но перед церемонией всегда приносили жертву.

В наступившей почтительной тишине к бассейну с водой (impluvium) подвели овцу, пожилой гаруспик, облаченный в длинный белый балахон, с острым проницательным взором, бормоча что-то на древнем языке, восходящем к этрускам, в сопровождении двух умелых помощников быстро принес животное в жертву, почти не пролив крови, а затем вскрыл его живот и стал всматриваться опытным взором в еще трепещущие внутренности. В этот момент Статилия побледнела и непроизвольным движением вцепилась в руку матери. Что, если знамение окажется неблагоприятным? «Разве кто-нибудь слышал о том, что такое случалось при столь значимых событиях?» – цинично прошептал сенатор. «Bene – хорошо!» – возгласил гаруспик, бросив хитрый взгляд на собравшихся. «Bene! Bene!» – эхом отозвались и все гости. Прорицатель ретировался. Церемония могла продолжаться.

Заключительная часть церемонии была совсем простой. Сначала появились таблички с текстом брачного контракта и передачи приданого, их огласили, а потом подписали свидетели. Затем молодая почетная мать, pronuba Статина, повела Статилию к жениху. Она подняла руку невесты из-под скрывавшей ее накидки и взяла руку ее будущего мужа. В наступившей тишине все услышали заданный женихом, а отнюдь не жрецом или официальным чиновником вопрос: «Желаешь ли ты стать моей mater familias?» – «Да», – ответила Стати-лия, пожалуй, с несколько излишней готовностью, а затем, в свою очередь, спросила своего будущего мужа: «А желаешь ли ты стать моим pater familias?» – «Да», – ответил жених, и тут же со всех сторон на них обрушился вал поздравлений.

Когда решающие слова были произнесены, Поллио, его невеста и их родители совместно возложили на алтарь ковригу грубого хлеба, знаменующего приношение еды Юпитеру и Юноне, а также странным божествам былых времен – Теллусу⁵⁹, Пикумну и Пилумну⁶⁰, которые должны были хранить имущество новой четы. Хлеб поднесли богам в корзине, которую нес подросток, двоюродный брат Статилии, ее camillus, родители которого должны были быть в живых. Присутствующие гости с новой силой возобновили свой клич: «Всего доброго! Удачи! Felicitas!», поздравляя молодых и нагоняя себе аппетит к изобильному свадебному застолью.

Свадебная процессия. К сожалению, за неимением достаточного места мы не будем описывать роскошный банкет; довольно будет упомянуть, что от Помпония требовалось подтвердить свое богатство непомерным гостеприимством. Что ему было за дело до установленного законодательно Августом ограничения на стоимость свадебного пира в 1 тыс. сестерциев (40 долларов). Теперь такое установление вызывало исключительно смех!

В заключение свадебного пира после десерта настал момент раздачи частей громадного свадебного торта (mustaceum), изготовленного из тончайших лакомств, вымоченных в молодом вине и поданных на лавровых листьях. К этому времени все гости были уже в достаточной мере разгорячены отличными мессинским и фалернским винами, улицы погрузились в полумрак, а старший из вольноотпущенников Помпония (руководитель церемоний) подал сигнал: «В процессию!»

В вестибюле тут же собралась команда флейтистов и носильщиков факелов. Когда заиграла музыка, правила хорошего тона потребовали от Статилии упасть в объятия матери и отчаянно зарыдать и завопить. В соответствии с этими же правилами Поллио с показным ожесточением вырвал свою теперь уже жену из объятий тещи – как прокомментировали собравшиеся, «в память о похищении римлянами сабинянок». Статилия тут же перестала вырываться и с готовностью позволила увести себя за порог родного дома.

Свадебная процессия составляет неотъемлемую часть всей церемонии. Скорее всего, если бы Поллио жил в другом городе, кто-нибудь из друзей его семьи предоставил бы ему свой дом для «увода домой жены». Но жених, к счастью, и сам обладал прекрасным особняком примерно в миле от дома невесты, на Квиринале. Несмотря на все свое состояние, Статилия должна была пройти это расстояние пешком.

Во главе процессии двигались флейтисты, собрав звуками своих инструментов большую толпу народа, когда процессия пересекала Субуру. За ними шли самые юные гости обоих полов, оживленно разговаривая между собой и размахивая горящими факелами. Следом гордо вышагивали камиллы (мальчики-спутники) и его более молодой помощник, демонстрируя всем веретено и прялку невесты как символ домашней работы, которой ей придется заниматься. За ними шла невеста, которую держали за каждую руку молодые мальчики, родители которых были живы, тогда как третий такой же подросток нес особый почетный факел, освещая ей путь. Поллио же двигался вслед за невестой, не переставая разбрасывать мальчишкам в глазеющей на них толпе грецкие орехи в знак того, что теперь он (и уже во второй раз) прощается с мальчишескими привычками. Завершая процессию, в окружении других факелоносцев и в изрядном беспорядке, демонстрируя свои изысканные одежды и драгоценности, следовали родители и старшие гости. Свет факелов, музыка, яркие одежды и блеск украшений придавали всей процессии очаровательный характер. Ничего удивительного, что вся смотрящая на это зрелище толпа в едином порыве стала возглашать древний свадебный клич «Io Talasse!»⁶¹ или более современное «Felicitas!».

В доме жениха. Далеко не все гости и любопытные смогли до конце спеть песню, которая должна была сопровождать свадебную процессию; все эти старинные песни довольно непристойны и грубы, переполнены «солеными» сарказмами. Но наконец-то процессия приблизилась к дому жениха. Из вестибюля в сад падала полоса света, а вдоль нее выстроились все decuriae (группы по десять человек) рабов, чтобы приветствовать их новую domina.

При входе в дом Статилия остановилась, чтобы, согласно обычаю, обвить дверные опоры шерстью и обмазать дверь маслом и жиром, символами изобилия. Затем она была быстро поднята и перенесена через порог, дабы не споткнуться о него, что считалось бы дурным предзнаменованием. Когда ее поставили на землю, она предстала перед своим женихом, который быстро проскользнул мимо нее внутрь дома и теперь протягивал ей чашу с водой и пылающую головню из очага, символ того, что она теперь будет охранять его семейных ларов. Статилия приняла эти предметы и четко и ясно произнесла очень древнюю и самую известную формулу заключенного брачного союза: «Где ты будешь, Гай, там буду и я, Гайя» (Ubi tu Gaius, ego Gaia).

Приглашенные гости вошли в дом и снова, отталкивая друг друга локтями, наблюдали, как Статилия достала три серебряные монеты. Одну из них она протянула своему мужу как знак своего приданого; другую возложила на алтарь для ларов своего нового дома; наконец, третью она бросила на улицу как дар «ларам дороги», которые охраняли дверь ее нового дома. Затем ее брачный факел потушили и унесли прочь, чтобы потом его разделить между всеми самыми молодыми гостями в качестве символа их будущей удачи. Почетная хозяйка уже растворила дверь роскошно убранной спальни, куда она и ввела счастливую пару. После этого дверь за ними заперли, а все гости, выйдя за пределы дома, исполнили разухабистую «песнь брачной ночи». Вслед за этим им не оставалось ничего другого, как разойтись по своим домам; однако на следующий день все особо приглашенные вернулись в дом Поллио и продолжили празднество, во время которого Статилия предстала уже хозяйкой дома.

Почести и привилегии римской матроны. До своего замужества Статилия была всего только девушкой, полностью зависимой от своих родителей: появлялась в общественных местах только при соблюдении строгих правил, не могла поступать согласно своим желаниям, если они противоречили воле отца и матери. Спустя сутки после того, как она вошла в дом Поллио, в одночасье оказалась в статуте благородной матроны, теперь Статилия распоряжалась судьбой многочисленных рабов и имеющихся к ее услугам вольноотпущенников, стала хозяйкой огромной собственности, могла встречаться с друзьями своего мужа как равная, имеющая право идти куда ей угодно, говорить то, что она считает нужным, и (в весьма широких пределах) делать все, что хочет.

Вне дома, в толпе на улице, ее одежда, stola matronalis, обеспечивала молодой замужней женщине самое уважительное отношение окружающих. Каждый год в мае она вместе с другими благородными женами Рима наслаждалась почестями, которые оказывали им в ходе matronalia, официального праздника, нечто вроде «Дня матери», посвященного празднованию добродетелей хозяек аристократических домов. В этот день она получала подарков не меньше, чем в свой день рождения, – от мужа, его родных и всех зависимых от нее людей. После кончины она, как жена сенатора, вероятно, будет удостоена торжественных государственных похорон, с формальным панегириком, произнесенным с форума, если она станет к тому времени известной общественной личностью. Поэтому нет ничего удивительного в том, что все римские девушки так стремились замуж! Ведь замужество давало им удивительную эмансипацию.

Неудачные браки и ветреные женщины. Будет ли брачный союз, подобный заключенному между Статилией и Поллио, счастливым? Скептики были даже среди тех друзей, кто нес факелы в брачной процессии. Никто не ожидал, что Поллио (беспечный молодой аристократ) станет образцом супружеской верности, хотя, разумеется, он не будет делать открыто ничего, что может оскорбить его жену. Относительно Статилии эти же циники вполне разделяли мнение, много лет тому назад высказанное Овидием: «Любая женщина может сдаться, если будет правильно введена в искушение». Если молодая жена – легкомысленная особа, у нее будет множество возможностей иметь любовников; на больших общественных празднествах, банкетах и гладиаторских играх, в театрах и в цирках она встретит много интригующих мужчин, о которых никогда не узнает ее собственный муж.

То обстоятельство, что римские матроны в бытность свою незамужними девушками были лишены всякой возможности завязывать какие-либо законные отношения с молодыми людьми, делает теперь для них все связи вне брака особенно привлекательными. Множество изысканных римлянок состояло в неблагоразумной «дружбе» с беспутными актерами, театральными танцовщиками и даже гладиаторами. В любом особняке можно было обнаружить смазливого вольноотпущенника или даже раба, чересчур приближенного своей хозяйкой. Как рассказывают, многие из убеленных сединами матерей учат своих замужних дочерей, как заводить интрижки на стороне и как переправлять туда и сюда любовные письма прямо под носом у своих мужей. Говорят также, что множество молодых людей, богатых, «благородных» и совершенно праздных, посвящают все свое время любовным аферам с замужними женщинами.

Несмотря на опасности и возможность скандала, число подобных женщин весьма велико. «Что, вас совсем оставил разум, если вы мечтаете о женитьбе? – скорбно вопрошал Ювенал. – Не проще ли тогда выпрыгнуть из окна высокого здания или с моста, чем покориться подобной тиранше?»

Но даже в том случае, когда римские матроны вели жизнь внешне достойную, им можно было бы предъявить множество мелких упреков. Некоторые из женщин в высшей степени расточительны; постоянно шныряют по изысканным магазинам вдоль Via Lata и приносят домой громадные счета. Другие высмеивают занятия музыкой, поэзией или греческими древностями как никчемные прихоти, сами же говорят на «неимоверной смеси латыни и греческого и чешут своими языками без устали». Кое-кто берет уроки фехтования и сражается со спарринг-партнером на мечах, учится работать и со щитом, словно собирается вступить в армию. Многие не чувствуют себя счастливыми, если только не будут знать все последние новости: «Что сейчас делают фракийцы и китайцы?»; «Кто только что женился на той скандальной вдове?»; «Что предвещает комета парфянскому царю?» и т. д. Некоторые крайне эгоистичны и бессердечны; они могут рыдать после потери любимого воробья, но в то же самое время обращаются со своими девушками-рабынями с утонченной жестокостью и говорят, что «лучше бы помер муж, только бы осталась в живых моя болонка». Но хуже всех те женщины, которых не без оснований подозревают в том, что они подсыпали своим мужьям яду, поскольку те или иные обстоятельства делали развод невозможным.

Разводы, простые и частые. И все же развод становится регулярным выходом из очень большого числа неудачных браков. Каждая римская девушка, когда ее родители сообщают ей: «Мы тут выбрали для тебя…», в глубине своего сознания знает: «После замужества я получу свободу. Если этот брак окажется неудачным, то своего следующего мужа я буду выбирать сама».

Первый известный развод в римской истории состоялся в 231 г. до н. э., когда некий Руга расстался с искренне любимой им женой из-за высокого чувства общественного долга – она не могла родить ему детей. Тогда общество было шокировано подобным поступком, но вскоре это стало обычным делом и никакого шока уже не вызывало. К концу периода Республики⁶² тот аристократ или та аристократка могли считаться счастливыми, кто не был бы разведен хотя бы один раз. Цицерон развелся с Тиренцией после долгой жизни в браке, поскольку, как можно судить, возжелал нового супружества. Катон Младший (безупречный стоик по своим убеждениям) отверг свою жену, чтобы составить счастье другу, а затем хладнокровно принял ее обратно после⁶³ смерти друга.

В период Империи положение дел в этом отношении вряд ли стало лучшим. «Пробный брак» не был признанным общественным институтом, но он, безусловно, существовал. Инициатива развода равным образом могла исходить и от мужчины, и от женщины. Никакого судебного разбирательства не требовалось. Произнесенной при свидетелях фразы «забирай свое имущество!» было вполне достаточно, чтобы расстаться со своей «половиной», хотя более употребительным способом все же оставалась «отправка посланца», то есть организация визита нескольких друзей к противоположной стороне, чтобы поставить ее в известность. Тщетно пытался Август законодательным путем сделать разводы менее быстрыми и привычными. Прежняя процедура продолжала оставаться куда более популярной и простой.

Разумеется, разведенные супруги ничуть не были скомпрометированы в глазах общества. Много раз люди расставались, выходили замуж и женились на других, снова разводились и затем продолжали первоначальный брак. Про некоторых женщин говорили, что они «снуют из одного дома в другой, изнашивая свою брачную накидку»; и действительно, кое-кто восторженно упоминал о некой даме, которая гордилась тем, что «за пять осеней сменила восемь мужей, факт, достойный быть отмеченным на ее могильном надгробии». Некоторые женщины считали годы не по правлениям консулов, избиравшихся на один год, но по своим одногодичным мужьям.

Распространение безбрачия: традиционные семьи вымирают. Нет ничего удивительного в том, что в таких условиях богатые римляне предпочитают безбрачие! Все чаще и чаще они превозносят «преимущества бездетности». Перед пожилыми бездетными людьми, владевшими собственностью, кто только не лебезил, предлагая им любые виды услуг. Им навязывали социальные и даже общественные почести. Их атрии с раннего утра кишели подобострастными посетителями – все эти люди отчаянно надеялись, что когда «их записи откроются»⁶⁴, то те вспомнят и упомянут кого-то из них в своем завещании. Далеко за пределами Рима распространялись слухи о фальшивых демонстрациях якобы крупных состояний, сокрытии фактов того, что у них на самом деле есть дети, о том, что они едва ли не на пороге смерти. Вовсю гремели семейные скандалы.

Неудивительно, что в такой обстановке большинство старых семей периода Республики вымерли еще во времена Адриана, а семья Кальвов ощущала себя изолированной от общества, и из всех патрицианских фамилий выжил только род известных Корнелиев⁶⁵.

Более благородные типы женщин. Но демонстрируют ли вышеупомянутые истории истинный моральный уровень большинства римских женщин? Разумеется, нет, иначе общество не могло бы существовать. В первую очередь подобные дамы представляли прогнивший поверхностный слой аристократии; обыкновенные женщины из сословия всадников или из среднего класса оставались относительно скромными, сохраняли моральные принципы, удачно вели домашнее хозяйство, являлись хорошими матерями и если были бедны, то много работали. И даже на уровне высшего аристократического класса сенаторов оказывалось много достойных матрон, преданно и верно заботившихся о своих мужьях и детях, мягко и умно управлявших домашними рабами. Среди подруг Грации имелось немало таких женщин, домашние хозяйства которых представляли школу добродетели, и многие римляне, начинавшие служить при императоре Августе, признавались, что опорой их семей были жены.

Известные и преданные жены. До сих пор среди людей сохраняется память об известной Аррии, супруге римского консула Авла Цецины Пета, консула 37 г. и участника заговора Скрибониана против императора Клавдия. Когда заговор был раскрыт и Клавдий приказал Пету покончить жизнь самоубийством, то тому недоставало мужества, чтобы достойно уйти из жизни. Тогда Аррия, бывшая рядом со своим мужем, вонзила кинжал себе в грудь, а затем передала клинок супругу со словами: «Нет, это не больно!» Ее дочь, Аррия Младшая, и Фанния, супруга философа Гельвидия Приска, покончившие самоубийством вместе со своими мужьями из-за преследований Нерона, не менее известны своей стойкостью духа. Плиний Младший в своих сочинениях сохранил историю более бедной женщины. Когда ее муж стал невыносимо страдать от неизлечимых и разъедающих тело язв, но не имел силы духа в одиночестве уйти из жизни, она вместе с ним прыгнула в озеро вблизи Лариума, где они и утонули.

По счастью, дни тиранов-императоров давно уже миновали. Жены теперь могли продемонстрировать свою добродетель, живя ради своих мужей, а не умирая с ними. Так, известна история о пожилом мужчине по имени Домициус Туллус. Он обладал весьма обширным состоянием, которое, однако, не приносило ему никакой радости: он был хром, а все члены его так изломали болезни, что «он мог наслаждаться своими богатствами, только глядя на них. Он был столь беспомощен, что его рабы чистили ему зубы». Этот несметный богач имел молодую и прелестную жену, которая отнюдь не чуралась мужа и не старалась приблизить его смерть, но лично заботилась обо всех его нуждах и своим преданным уходом продлила его жизнь на несколько лет. Также один почтенный сенатор – Макринус – потерял свою супругу, «которая, живи она в старые добрые дни, считалась бы образцовой женой. Они прожили вместе тридцать девять лет в полном согласии, никогда между ними не случалось ссоры или расхождения во мнениях»⁶⁶.

Новобрачные с камиллом

И это только выбранные наугад случаи. Разумеется, многие читатели знают, какое уважение Плиний Младший питал к своей собственной жене Кальпурнии. Та была намного моложе своего супруга, но абсолютно ему предана: «У нее острый ум, она исключительно экономна, к тому же она любит меня». Кроме того, Кальпурния очень внимательно читала все его литературные сочинения, сидя за ширмой, всегда слушала, когда он читал их мужской аудитории. Если же он выступал в суде, то нанятые ею скороходы докладывали ей, какое впечатление он производил на судей. Когда же супругам приходилось быть в отрыве друг от друга, она «обнимала его письма, как если бы это был он сам», тогда как он (если не получал от нее известий) «перечитывал ее старые письма снова и снова, как будто это были самые последние письма от нее».

История Турии. Однажды, когда Грация заинтересовалась рассказанной молодой Юнией жуткой историей – как богатая пожилая женщина держала при себе целую труппу распутных актеров для своего собственного развлечения, – она взяла с собой эту молодую девушку на прогулку по уставленной величавыми памятниками великолепной аллее, проходившей вдоль Аппиевой дороги. Грация хотела посетить мемориал своей уважаемой предшественницы – некой Турии, которая жила в беспокойные дни Второго триумвирата⁶⁷ и своей редкой отвагой, преданностью и острым умом спасла своего мужа – благородного Веспиллона – от бесчестья и смерти.

Муж Турии в своих записках подробно повествует о том, как в годы гражданской войны она спасла его с огромной опасностью для своей жизни и как они жили потом в полном согласии. Брак этот, однако, оказался бездетным, и столь велика была преданность Турии Веспиллону, что однажды она предложила ему развестись с ней, чтобы тот мог обзавестись детьми во втором браке, пообещав при этом, что «станет сестрой» его новой жене. Но Веспиллон с негодованием отверг эту странную идею: «Мне страшно подумать, что ты допускаешь мысль о том, что нечто может разлучить нас, кроме смерти. Самое большое горе меня ожидало бы, если бы мне было суждено пережить тебя».

Завершалась же эта часть записок следующими словами: «Ты была мне искренней и покорной женой; ты была доброй и обходительной, компанейской и дружелюбной; ты была усердной за своей прялкой; ты следовала обычаям нашей семьи и законам нашей веры, никогда не предаваясь иноземным суевериям; ты не одевалась вычурно и не выставляла напоказ ничего из нашего домашнего обихода. Ты образцово вела наше домашнее хозяйство; ты почитала мою мать так, как если бы она была твоей матерью. Ты обладала множеством других достоинств, присущих самым лучшим типам матрон, но те, о которых я упомянул, свойственны только тебе».

Даже по прошествии столетия после смерти Турии в Риме все еще оставались высокорожденные аристократки, подобные ей. Одна из них, Кальвилла, имела юного сына 13 лет, который был весьма многим обязан своей матери. Император выберет его своим преемником на троне, а история сохранит его имя – Марк Аврелий.

Глава V
Костюм и украшения

Типы римских одеяний. Разве возможно, говоря о римских женщинах и браках, остаться в стороне от разговора о римских одеждах и украшениях их владельцев? В самом деле, редко можно найти такую эпоху, в которой изысканным одеяниям, ювелирным украшениям и искусным прическам уделялось бы такое внимание со стороны и женщин и мужчин, как в этот период Римской империи.

Изысканные одеяния и тонкой работы кольца становятся тем более важны, если у вас их нет, поскольку во многих случаях вы просто обязаны носить их. На свадьбе Статилии присутствовали несколько гостей, пришедших в праздничных одеждах и под стать им – с чудесными драгоценностями. Вместе с ними появились и несколько служителей, которых было приняли за доверенных вольноотпущенников, сопровождавших своих бывших хозяев и охранявших их. Но после окончания всех церемоний, однако, стали шептаться, что на самом деле это были агенты поставщиков одежд, которые должны были следить, дабы каждое взятое напрокат одеяние и украшения из топаза благополучно возвратили владельцам.

Римские одеяния похожи на греческие: они обычно обертываются вокруг тела, совершенно не похожи на одеяния других эпох, которые должны быть надеты на человека. Заколки, пряжки и броши часто играют роль пуговиц. Однако одежду другого типа можно увидеть в толпе на форуме. Там порой бросаются в глаза персы или парфяне, облаченные в плотно обтягивающие их нижнюю половину тела кожаные футляры, подобные штанам. Несколько чаще встречаются светловолосые или рыжие галлы, одетые в caracallae⁶⁸ – плотно обтягивающие тело одежды с длинными, доходящими до колен рукавами и разрезом спереди. Но все это, однако, исключение. Свободно ниспадающие, подобно шалям, одеяния преобладают в Риме, как и почти у всех народов классического Средиземноморья.

Тога – национальная одежда в Древнем Риме. Но римские портные никогда не были рабскими имитаторами своих коллег из Спарты или Афин. Задолго до того, как греческие костюмеры стали обычными посетителями на Тибре, латиняне обрели свою национальную одежду – тогу (toga).

Каждый истинный римлянин гордился правом носить эту характерную одежду, ее ношение было запрещено всем, кто не являлся римлянином, будь он даже царского рода или несметно богат. Вот группа бывших рабов только что вернулась от претора, где хозяин освободил их – тем самым сделав римскими гражданами. На обратном пути они первым делом завернули в лавку продавца одежды и тканей, откуда вышли уже высокомерными togati – «носящими тогу», то есть законными членами имперской расы. Недавно неудачник-сенатор был осужден за должностное преступление и приговорен к изгнанию. Далеко не последним ударом судьбы для него стало то, что теперь он должен расстаться с тогой: она никогда больше не коснется плеч осужденного ссыльного. Клиенты должны были носить это одеяние всякий раз, когда они являлись утром к своему патрону – он мог воспринять как оскорбление, если бы они пренебрегли тогой.

Всякий посещающий по любому делу императорский дворец также облачался в тогу. Император Адриан во время своего царствования утвердил эдикт, требовавший, чтобы все сенаторы и всадники постоянно носили это одеяние, появляясь на улицах Рима, за одним лишь исключением – они могли быть в другой одежде, возвращаясь домой после дружеского обеда. Известный ритор Тит Кастриций недавно в своем публичном выступлении – возможно, по требованию императора – говорил о «достойном облачении для сенаторов, передвигающихся по городу» и призывал к исполнению закона. Ношение тоги вскоре заняло особое место среди римских обычаев – у других народов не было ничего подобного.

Тем не менее многие из клиентов или аристократов, облачаясь в это одеяние, внутренне проклинали причуду людей из «доброго старого времени», выбравших тогу в качестве национального костюма. В этом наряде было очень жарко, в нем человек чувствовал себя неуклюжим, к тому же уложить тогу вокруг себя оказывалось довольно трудно без квалифицированной помощи.

Всем известна история Цинцинната: когда он в своем поместье шел за плугом, группа сенаторов внезапно появилась в его поместье, чтобы воззвать к нему: «Тебя избрали диктатором, поспеши и спаси окруженную армию». Однако Цинциннат не стал говорить с ними, пока его жена не сбегала в дом и не вынесла ему тогу, чтобы он мог достойно встретить прибывших. В те дни тога была, пожалуй, единственной бывшей в ходу одеждой и представляла собой не более чем довольно короткую шерстяную шаль. Ныне же повсеместно в обычай вошла туника в качестве домашней и нижней одежды, тога же стала куда больше и замысловатей. Щеголи же носили тоги настолько длинные и пышные, что Цицерон справедливо заметил: «Они завертываются в паруса, а не в тоги». Но даже для куда более скромных римских граждан это одеяние оставалось неприемлемо сложным. Ношение его стало одним из неудобств за блистательное право похваляться: «Civis Romanus sum!»⁶⁹

Разнообразие тог. Обычная тога всегда сделана из шерсти и имеет тусклый белый цвет, сохраняя природную окраску шерсти. В период Республики соискатели выборных общественных должностей облачались в бросающиеся в глаза тоги ослепительно-белого цвета, откуда и пошло их прозвище, candidati – люди в «ультра-белом». Мальчики-подростки носили тогу pretexta – с искусно вышитой пурпурной полосой по подолу. Подрастая, они вступали в пору возмужания (14–16 лет) и гордо сменяли ее на чисто-белую тогу, внутренне надеясь, однако, что им когда-нибудь снова доведется облачиться в pretexta – уже в официальную одежду высокого «курульного» магистрата.

Куда более замечательна тога picta, вся пурпурного цвета и затканная золотом, которую могут носить только высшие должностные лица, присутствующие на общественных играх, постоянно ее носит только император. Полную противоположность ей составляет мрачная тога pulla, имеющая самый темный цвет, – она используется в знак траура или сочувствия потерпевшему какую-то катастрофу, в том числе проигравшему судебный процесс.

Надевание тоги. Простая белая тога была вполне достаточна для большинства римлян почти во всех случаях жизни. Разумеется, есть большая разница между грязными и изъеденными молью полотнищами – такие набрасывали на себя некоторые клиенты Кальва, являясь с утренним визитом в его особняк, – и тем одеянием, в которое особый слуга, Пармений, тщательно драпировал своего хозяина, когда тот говорил: «Я должен побывать в сенате».

Пармений не мог обойтись без помощи по крайней мере трех других рабов, когда буквально обвивал мягкую белую массу тонкой милетской шерсти вокруг своего хозяина. Будучи искусно уложена и закреплена, тога становилась простым и элегантным одеянием, оставляя свободной правую руку и струясь вокруг тела благородными линиями, неявно воплощая достоинство и рассудительность. Что ж, она вполне верно была названа «одним из красивейших одеяний, которые когда-либо носил человек», но кто может сосчитать труды и муки, необходимые для того, чтобы правильно уложить этот большой полукруглый кусок ткани⁷⁰.

Требовалось сделать так, чтобы каждая складка исключительно точно занимала свое место, а каждый угол выступал на определенную длину, все же одеяние целиком укладывалось так, чтобы Кальв мог ходить легко, не опасаясь смещения тоги, хотя никаких заколок или креплений другого рода не применялось. Когда укладка тоги была закончена, результат вполне соответствовал затраченным усилиям: облаченный в нее человек в полной мере являл собою сенатора – одного из лидеров высокомерной имперской расы.

Туника (Tunica). Тога считалась повседневной одеждой при выходе на публику, но, возвращаясь с жаркого форума домой, Кальв был более чем рад избавиться от нее. В своем собственном доме он, как и все другие римляне, носил тунику, являвшуюся в Италии сравнительно новой одеждой. В первые годы после основания Рима тога оставалась единственной одеждой его граждан, за исключением разве что простой нижней рубашки или набедренной повязки. Туника же по сути весьма напоминала греческий хитон и имела один покрой как для мужчин, так и для женщин. Она представляла собой длинную рубаху, сшитую из двух кусков ткани с отверстиями для рук (или с короткими рукавами) и стянутую на поясе шнурком. Длинные рукава («галльский стиль») были также известны, однако считались слишком женственными. Не будучи стянута поясом, туника ниспадала до колен, но ее можно было очень просто укоротить, подтянув ткань повыше пояса, позволив ей собраться свободными складками на груди.

Дома в жаркую погоду римлянин носил только тунику. В прохладную погоду под нее он поддевал еще одну (иногда и две-три, как это делал Август). Подобно тоге, туника обычно делалась из белой шерсти, но чем тоньше, тем считалась лучше. Однако, в противоположность тоге – одеянию аристократа, туника никогда не была одного цвета. Если она покоилась на плечах всадника, то ее украшала узкая полоска пурпурного цвета (angusticlavia), если ее носил сенатор, то по всему ее подолу шла широкая полоса (laticlavia). Это были официальные символы общественного положения человека, так что все люди могли отдать дань уважения благородному сословию, и одной из самых важных задач слуги такого важного человека было так уложить на нем тогу, чтобы пурпурная полоска по краю туники всегда была видна.

Накидки, плащи и праздничные одежды. Тога и туника были двумя стандартными предметами мужской одежды в мирные времена, но они не отвечали ряду требований. В дни праздников, если только императорский эдикт строго-настрого не запрещал этого, бо́льшая часть облаченных в лацерну молодых граждан устремлялась в театры или цирки. Сначала она представляла собой лишь короткую накидку без рукавов, сделанную из легкой материи, которая набрасывалась поверх тоги для защиты от пыли или дождя. Затем она превратилась в более праздничное одеяние – обычно из великолепно окрашенной шерсти – и стала почти повсеместной заменой тоги. К ней обычно присоединялся капюшон, и стало общепринятым надевать лацерну в тех случаях, когда кто-то не желает быть узнанным на улицах города – так очень просто скрыть лицо.

В ненастную погоду, а также вообще для бедных деревенских жителей куда более пригодна пенула (paenula). Это весьма похожая на лацерну накидка или плащ без рукавов, также имеющие капюшон, но всегда сделанные из куда более грубого и прочного материала. Большинство путешественников носят пенулу, это также обычная одежда рабов.

Похож на пенулу и третий тип свободной накидки, но обычно более короткой – сагум (sagum) (ими снабжают солдат). Порой его делают из грубого материала для использования в самых тяжелых условиях; иногда он представляет собой истинно элегантный предмет одежды офицеров – его свободные мягкие складки так эффектно оттеняют блеск доспехов. Генералы носят особый сагум – из заметной издали красной материи, так называемый paludamentum. Сагум до такой степени воспринимается как военный плащ, что фраза «сменить тогу на сагум» вошла в обиход со значением «неожиданно быть призванным в армию».

На улицах Рима можно увидеть много различных восточных и греческих одеяний, но местный мужчина имеет только один иноземный предмет одежды, который стоит упомянуть. Каждый должен иметь легкий и великолепно окрашенный синтезис (synthesis) в качестве одежды для торжественного обеда, который носят поверх туники. Его никогда нельзя надевать вне дома, разве что во время веселых беспорядков в ходе сатурналий⁷¹. Но внутри помещений это была легкая, комфортабельная одежда, представлявшая полный контраст тяжелым тогам. Любимые цвета, в которые окрашивались эти одеяния, – шафрановый, аметистовый и лазурный. Во время светских званых ужинов у гостей-мужчин была возможность встать между переменами блюд и набрасывать на себя новые синтезисы различных видов, которые держали наготове их рабы.

Одеяния женщин: стола (stola) и палла (palla). В гардеробе Кальва, разумеется, имелось много различных образцов этих одеяний. Обычный малоимущий римлянин обходился одной тогой, парой туник и, возможно, еще пенулой. Сундуки и стеллажи для одежд, принадлежавших Грации, были, понятное дело, куда более вместительными, чем у ее мужа, но одеяния римских матрон весьма напоминали греческие, которые в сравнении с современными моделями больше походили на мужские, чем на женские. На деле же Грация чаще всего надевала три разновидности одежды: тунику, столу и паллу.

Римлянки, озабоченные стройностью своей фигуры, не могли затягивать себя в корсет, но иногда плотно обматывали свое тело широкими полосами мягкой кожи. Затем наступал черед туники, чрезвычайно похожей на мужскую, но более облегающей. Порой она не имела рукавов, закрывала тело до колен и не требовала пояса. Поверх этого единственного предмета одежды носилось важнейшее одеяние римской матроны – ее стола, отделанная значительно более изысканно, чем верхняя мужская туника. В большинстве случаев она не была сшита, но удерживалась на своей хозяйке благодаря целой серии застежек и заколок, предоставляя окружающим превосходную возможность любоваться пряжками, украшенными драгоценными камнями. Стола скрепляется и поясом, стягивающим ткань выше талии, почти под грудью; многочисленные складки ниспадают до ступней, но в самом низу проходит вышитая складка или кайма. У женщин благородного происхождения она пурпурного цвета, как и кайма у ворота.

Подобно тоге, стола тоже является чрезвычайно пышным одеянием, дающим ее владелице возможность продемонстрировать все живописно уложенные складки. Хороший вкус требовал также, чтобы стола была чисто-белого цвета. Ношение ее стало привилегией римских матрон, и никакой легкомысленной женщине не позволено было дефилировать в ней⁷². Девушки надевали столу сразу же после замужества, и в ней, даже в большей степени, чем в тоге, можно было принимать позы, исполненные величественного достоинства.

Выходя из дома, римская женщина закутывалась в паллу. Это одеяние представляло собой всего лишь большую шаль, хотя зачастую и снабженную искусными приспособлениями для ношения. Служанки Грации обычно перебрасывали одну треть паллы через плечо своей госпожи, позволяя подолу спуститься до ее ступней. Остаток материи, закрывавший спину женщины, искусно оборачивался вокруг ее талии, хотя если было необходимо прикрыть голову, то можно было натянуть часть паллы на голову и образовать нечто вроде капюшона.

Каждая женщина в Риме имела паллу; у богатых, разумеется, был собственный «арсенал» таких одежд всех возможных размеров, материалов, цветов и вышивок для каждого подходящего случая – будь то поездка в зимний период или же посещение театра.

Материал для одежд. Шерсть и шелк. Пожалуй, это все, что можно сказать о типах одежд. Однако материи, из которых они сделаны, и детали одеяний воистину неисчислимы. Самым распространенным материалом была и остается шерсть. Даже «в эти дни всеобщего вырождения» лучшие римские матроны хранили дома ручную прялку и веретено и работали со своими домашними служанками в перистиле, выделывая там большую часть непритязательной одежды, необходимой в домашнем хозяйстве. Кальв с гордостью носил и демонстрировал друзьям прекрасную тогу, не уставая говорить, что «это сделала моя Грация сама». Нечто подобное могут сказать и некоторые другие сенаторы, хотя их жены лишь в малой мере подражали императрице Ливии, которая собственноручно соткала и сделала все повседневные одежды Августа.

В больших деревенских поместьях в долгие зимние месяцы рабы от скуки ткали материи – не только для себя, но и для всех «фамилий» их хозяев в городах. Но выделанные ими ткани обычно получались довольно грубыми, очень хорошие и тонкие шерстяные умели делать в Южной Италии, но самые лучшие поступали с Востока. Милетская шерсть известна на каждом рынке, хотя, скорее всего, на самом деле ее привозили из Тира, Сидона или Александрии. Значительная доля льняных тканей шла на изготовление удобной домашней одежды. Из восточных стран поступало множество тканей из хлопка, поэтому они уже перестали быть такой уж редкостью для исключительных предметов одежды, правда, для обиходных изделий они по-прежнему остаются в дефиците. Но что до безумия любит каждый помешанный на моде римлянин – это шелк.

Далеко на Востоке есть полумистическая страна Серика или Серес. Вряд ли до этой страны добирался кто-нибудь из европейцев⁷³, но караваны торговцев иногда привозили небольшие отрезы восхитительной ткани, которая, как утверждают, росла на деревьях. Одежды, сделанные из этой материи, несравненно красивы; однако сам материал ценится на вес золота или даже больше, поэтому используется при изготовлении только самых роскошных и тонких одежд, частично сделанных из хлопка. Сенека с отвращением писал о них: «Мы видели эти шелковые одежды, которые, воистину, в любом случае не могут быть названы „одеждами“, поскольку не дают никакой защиты телу и не предоставляют защиту для скромности». Но женщины, подобные Статилии и ее матери, были бы просто несчастны, если бы не носили «ткани из Серики», которые позволяли им входить в амфитеатр или цирк и привлекать к себе всеобщие взоры граждан города, где, как сетовал Ювенал, «все и всегда одеваются совершенно не по своим средствам».

Способы драпировки одежд. Сукновалы и белители. Использование римлянами одежды такой простой в изготовлении, как тоги и столы, не способствовало появлению в столице большого числа портновских ателье или искусных закройщиков «платьев». Практически все, что носили ее жители, сколь дорого бы это ни было, продавалось в лавках, являлось «готовым платьем», но при этом было чрезвычайно развито «искусство» подпоясывания, укладки складок, установки пряжек и т. д. Так, например, имелись мастера, способные уложить тогу особенно большим количеством складок, что требовало от владельца преизрядного терпения.

И если мастерство портных было развито невысоко, то был постоянный спрос на услуги белителей тканей, чье мастерство развилось до превосходной степени. Большие отрезы тонкой шерстяной ткани постоянно доставляли к мастерским сукновалов и все время куда-то вывозили. Сукновалы настолько считались жизнелюбивыми и веселыми людьми, что привычным персонажем римских комедий стал «веселый сукновал».

Мыло, изобретенное галлами, только-только начало входить в широкое использование. Одеяния же все еще отбеливались с помощью «белительской мякоти» – разновидности щелочной земли. Если вы шли по кварталам римской бедноты, то буквально на каждом шагу могли слышать монотонную песнь, распеваемую снова и снова и доносящуюся из небольших заведений, от которых шел мерзкий едкий запах. Сукновалы распевали свои tripodium («три степени»), целыми днями перемешивая в больших чанах мокрую одежду. После первичной мойки ее следовало расчесать, чтобы поднять мокрый ворс, а затем тщательно отжать в больших деревянных установках с мощными винтовыми прессами. Безусловно, каждое домашнее хозяйство могло и само справляться со всей этой стиркой, но именно тогда – как ни в каком другом более позднем столетии – белильщики просто наслаждались той атмосферой почитания, которая была для них создана в Риме. Настоящим триумфом их мастерства являлись большие общественные собрания – тогда тысячи тог и стол сияли под жарким итальянским солнцем, подобно свежевыпавшему снегу.

Парикмахерские. Возвращение моды на бороды. Рим был тогда и городом парикмахеров. Их заведения, во множестве рассыпанные по улицам города, служили также прекрасными местами для праздного времяпрепровождения и сплетен его жителей. Большинство мужчин стригли волосы коротко, хотя довольно значительная прослойка щеголей находила удовольствие носить челки или ряды коротких завитых кудрей (как это делал Нерон), часто обильно напомаженных. Люди, которые не хотели выдавать свой возраст сединой, часто использовали черную краску для волос, а немалая часть престарелых сенаторов, по слухам, покрывали голову париками.

Однако этим заведениям был нанесен ужасный удар, который вызвал громкий ропот среди всех профессионалов-парикмахеров: в их сферу вторглись так называемые «домашние парикмахеры», обслуживавшие состоятельных римлян. После примерно 300 г. до н. э. римляне чисто выбривали лицо, борода обычно считалась признаком приверженности к простоте или откровенной бедности; хотя преподаватели философии носили длинные бакенбарды как своего рода профессиональную эмблему.

День, когда молодой человек сбривал свою первую бороду, отмечался почти так же торжественно, как и момент надевания его чисто-белой «мужской» тоги. Но в эпоху правления императора Адриана, его приближенные, зная о его страстном восхищении Афинами эпохи Перикла, изумили весь Рим, появившись однажды на его улицах с окладистой бородой на лице. Разумеется, все придворные и государственные служащие сочли своим долгом последовать причуде императора, и, конечно, каждый сенатор и каждый всадник также стали отпускать бороду. Все протесты женщин остались втуне. Борода, порой коротко подстриженная, у иных длинная и уложенная под старину, пышным цветом расцвела на почти каждом мужском подбородке по всей империи. В императорском Риме эта мода на бороду с тех пор сохранялась около двух веков, вплоть до эры правления Константина, когда бритва неожиданно «возвратила свое влияние». Такова была сила императорского примера!

Моды на женские прически. Украшения волос. Если парикмахеры и пребывали в унынии, то их более счастливые соперники, ornatrices, занимавшиеся прическами на женских головках, по-прежнему процветали. Ни одна римская женщина не могла и помыслить о том, чтобы остричь свои волосы, но моды на их укладку, как писал Овидий, «были столь многочисленны, как листья на дубе или пчелы на пасеке». Моды появлялись и проходили с ошеломляющей быстротой, и мы уже знаем, что бюст Грации был устроен таким образом, что на ее мраморной головке старая прическа могла быть заменена новой.

Как правило, юные девушки заплетали волосы простой косой сзади или же стягивали их там в пучок локонов, но некоторые прически настоящих матрон не так-то просто описать. Преобладающая мода повелевала собирать волосы надо лбом в полукруглое возвышение, оставляя на затылке падающие локоны и заплетенные небольшие косички. Но многие женщины появлялись с башнеподобными конструкциями на голове. И если бы прически не были искусно укреплены посредством чрезвычайных парикмахерских ухищрений, то при малейшем движении своих хозяек непременно бы развалились. Естественно, что создание таких сооружений требовало большого количества подкладных волос, предпочтительно светлых – из Германии, или даже их монтировали на париках. Каштановые и темно-рыжие волосы считались чрезвычайно модными, и многие дамы покупали дорогую «батавскую⁷⁴ щелочь», которая, как считалось, высвечивала темные волосы до нужного оттенка цвета. Еще можно было наблюдать, как даже очень скромные женщины с громадным наслаждением копаются в больших шкатулках с головными украшениями, изысканными заколками и гребнями, сделанными из драгоценных металлов или древесины самшита, слоновой кости, черепаховых панцирей, разбирают всевозможные сетки для волос и покрывала – обычно алые, аметистовые или цвета слоновой кости. Среди украшений любой благородной дамы имелась по меньшей мере одна диадема – длинная головная повязка из золотых цепочек, усыпанная где только можно жемчужинами и драгоценными камнями. Выходя в свет по случаю скромных общественных событий, дамы обычно закрывали волосы сеткой из золотых нитей. При появлении на более значительных мероприятиях – в обществе знати и весьма состоятельных людей – обычно использовался один простой и излюбленный ими способ демонстрации своего богатства. Он заключался в том, что женщины приказывали своим служанкам как можно чаще посыпать их прически порошком из чистого золота.

Тщательно продуманные туалеты. Само собой разумеется, что дама, помешанная на моде, относится к своему туалету как к серьезнейшему и не терпящему спешки делу, которое поглощает бо́льшую часть ее утреннего времени⁷⁵. Так, например, мать Статилии, которая находилась теперь в таком возрасте, что могла не заботиться о цвете и состоянии своей кожи, утром прежде всего заставляла служанок смывать с ее лица толстый слой косметических притираний, накладывавшихся ей перед отходом ко сну. Она жаловалась, что ее муж довольно прижимист, потому что не позволяет ей, подобно Поппее (императрице, жене Нерона), принимать каждое утро ванну из молока ослиц для улучшения цвета кожи.

Подобной матроне, само собой разумеется, были необходимы две прислужницы для того, чтобы ее одевали и укладывали массу волос на ее голове. При этом пожилая вольноотпущенница давала им указания и «помогала советом», искусно улучшала прическу. Она же, возможно, порой могла успокоить гнев домины, если та вдруг усматривала в своем серебряном зеркале несколько небрежно уложенную прядь волос, после чего могла вонзить острую заколку в руку служанки или даже приказать выпороть ее плетьми.

Будучи украшены такими «ярусами и этажами» на голове, римские женщины, выходя на улицы столицы, вряд ли нуждались в чем-либо еще, разве что в легком покрывале или капюшоне для защиты от палящей жары или непогоды. Вдоль всей Via Lata или Vicus Tuscus не было лавочек модисток. Мужчины также редко покрывали голову и в погожие дни разгуливали по городу без головных уборов, хотя путешественники все же пристегивали капюшоны к своим пенулам. Ремесленники, весь день не защищенные от капризов погоды, носили небольшие конические шапочки из войлока (pilei); а путешественники, считавшие капюшон неудобным, защищались от солнца шляпой с широкими полями (petasus).

Сандалии и башмаки. Обувь была более необходима на улицах столицы, и никто, кроме рабов, не разгуливал по улицам Рима босиком. Находившимся в доме обитателям вполне хватало куда более легких и простых сандалий, представлявших собой всего лишь подошвы из кожи, крепившиеся к ногам ремнями. Но даже и эта обувь снималась и откладывалась в сторону, если люди возлегали для принятия пищи. Выражение «потребовать свои сандалии» стало идиомой и означало «встать из-за стола».

Сандалии

Выходя на улицу, римляне часто надевали на ноги calceus, нечто вроде башмаков других эпох, но крепившихся на ногах не шнурками, а довольно сложной системой ремней. Женская обувь – похожая на мужскую, но более легкая – чаще всего была изготовлена из ярко окрашенной кожи. Высшие магистраты гордо носили красные «патрицианские башмаки» с особо сложной системой ремней и бросающейся в глаза буквой «С», сделанной из слоновой кости и закрепленной в области колена⁷⁶. У обыкновенных сенаторов такая же красная обувь, но без «С»; всадники же разгуливали в башмаках с высокими голенищами как память тех времен, когда социальный статус этих людей связывали с конницей. Солдаты, естественно, громко клацали подбитыми гвоздями caligae (массивными сандалиями со столь мощными ремнями и подошвами), напоминавшими походные сапоги. Что же касается чулок, то о них почти ничего не знали в Риме.

Страсть к драгоценностям и кольцам. Но чем дополняли свои обычные наборы предметов одежды настоящие денди и светские женщины? Страсть к драгоценным украшениям становилась у них совершенно неумеренной. Преподаватели риторики предостерегали своих слушателей, как это делал Квинтилиан⁷⁷, что «пальцы рук [успешного публичного оратора] не должны быть унизаны кольцами, в особенности же они не должны быть выше среднего сустава». Франты же обоих полов часто носили по полдюжине колец сразу; все они обязательно были украшены драгоценными камнями, причем у подобных любителей имелся отдельный «легкий» набор колец для лета и «тяжелый» – для зимы.

Римские драгоценности и украшения

Ювелирные изделия, разумеется, отличались изяществом. В лучших лавках на Марсовом поле можно было увидеть кольца великолепной работы – с гравировкой, украшенные ониксами, сердоликами, ленточными агатами, аметистами, рубинами и сапфирами⁷⁸, просто полированные, причем такой красоты, которой вполне могли бы позавидовать ценители прекрасного более поздних эпох. Там же покупали и изысканные кулоны, диадемы, бесчисленные броши и пряжки.

Вдобавок ко всем этим творениям ювелиров каждый римлянин сенаторского или всаднического сословия с гордостью носил одно ничем не украшенное, без гравировки, но великолепной работы простое золотое кольцо (больше всего похожее на обручальное, но позднейших эпох) как знак своей принадлежности к аристократии, а также в память тех времен, когда подобное ювелирное изделие считалось признаком истинного благосостояния. Впоследствии у любого знатного человека также будет особый перстень с печаткой – выгравированным каким-либо мифологическим персонажем. Оттиск такой печатки вскоре заменит личную подпись, а незаконное использование этого кольца станет тягчайшим преступлением.

Огромная популярность жемчуга. Время не позволяет нам повести разговор о прекрасных камеях, инталиях, гравированных медалях и невероятно больших резных геммах, ставших триумфом римских мастеров резьбы по камню, которые многие знатоки с гордостью хранят в своих коллекциях; но мы не можем не обратить внимания на те драгоценные предметы, которые римляне, похоже, ценили превыше всех остальных, – жемчужины. Чем больше ими украшались башмаки, одежда, пальцы и прически (прежде всего женские), тем большее удовольствие это приносило владельцам жемчуга. Крупные ювелиры подсчитали, что это драгоценное украшение они продавали больше всех других, вместе взятых.

Императорские советники тщетно протестовали против непрекращавшегося экспорта золота в Индию в качестве оплаты за не приносивший выгоды импорт жемчуга с Тапробейна (Цейлона), но маниакальный спрос на него продолжался. Из уст в уста передавались рассказы о том, как Юлий Цезарь подарил Сервилии, матери Марка Брута, громадную жемчужину стоимостью в 6 млн сестерциев (240 тыс. долларов); или о том, что невероятно богатая Лоллия Паулина, одна из многочисленных жен Калигулы, появилась на одном из обедов в одежде, усыпанной большими жемчужинами общей стоимостью более 40 млн сестерциев (1,6 млн долларов)⁷⁹. Ни у кого в Риме не было столь обширной коллекции жемчуга, но многие женщины среднего достатка хранили в своих шкатулках по несколько больших и прекрасных жемчужин. Циники же поговаривали, что в толпе «вид большой жемчужины в ухе женщины куда прекраснее, чем вид ликтора, расчищающего путь для нее».

Благовония: их постоянное использование. Тем не менее для изысканного образа римской матроны необходимо кое-что еще, помимо роскошного одеяния, колец и жемчугов, а именно – благовония. Древние обитатели Италии были грубым и неприхотливым народом, позднее же появившиеся здесь обитатели Востока, которых привели туда рабство или собственный интерес, привнесли с собой и истинно варварскую любовь к сильным запахам. Даже скромные женщины и тем более такие, как Грация, почитавшиеся за отменный вкус, появлялись в обществе, благоухая ароматами, которые совсем бы не понравились их предшественницам.

При этом носителем ароматов был отнюдь не спирт. Ароматические субстанции приходилось растворять в оливковом масле, делая их жирными, что приводило к потере первоначального аромата или его изменению после всасывания масла в тело. Но использование благовоний стало практически обязательным. И вряд ли мужчины использовали их меньше, чем женщины. Во время светских банкетов гостей обносили фиалами благовоний, чтобы те могли время от времени смачивать ими руки и голову. От молодых франтов, оставлявших волосы только на голове (свои гладкие и блестящие тела они отдавали во власть депиляториев), просто «разило» ароматами.

Буквально на каждой значимой улице вы могли найти небольшую лавку, в которой обычно управлялась одна женщина, продававшая ароматические пудры, благоухающие масла для купальщиков, драгоценные флаконы из золота, серебра, стекла и алебастра для фимиама, а также и сами благовония. Бесполезно даже пытаться перечислить все имевшиеся там ароматы; Плиний Старший как-то назвал двадцать одну стандартную их разновидность, каждая из которых называлась большей частью по имени его самых любимых цветков (например, нарцисса) или восточных пряностей (корица и т. д.)⁸⁰. Для проведения погребения необходимо было определенное количество мирры, а для жертвоприношений требовался ладан. Торговля благовониями с Востоком занимала значительную долю в древнеримском импорте, хотя и очень многие популярные мази составлялись в Италии. Знаменитый город провинции Кампания – Капуя – быстро разбогател на производстве благовоний⁸¹, сама же отрасль составляла значительную часть экономики империи. Но, пожалуй, довольно уже рассказывать об одеждах и украшениях, которые носят типичные римляне. Пора поинтересоваться куда более важным предметом их жизни: что они едят за обедом?

Глава VI
Еда и питье. Дневное времяпрепровождение. Обед

Страсть римлян к застолью. Гурманство. Знаменитый Апиций. С трудом можно припомнить другую историческую эпоху, когда страсть к хорошей еде и питью в такой степени занимала современников, как это имело место в Древнем Риме. Люди, привыкшие питаться только кашей из зерна грубого помола и лишенные малейших способностей оценить красоту превосходных изделий из бронзы или отточенность строф Гомера или Вергилия, тем не менее могли прийти в экстаз от вкуса превосходных устриц. Философы-эпикурейцы утверждали, что «истину, красоту и добро» можно столь же полно постигнуть, как и насладиться вкусом пищи или прекрасной музыкой. Гастрономия была возведена в ранг подлинного искусства, и наивысшую цену на рынках рабов платили за такого человека, который зарекомендовал себя подлинным экспертом в кулинарии.

Время от времени громадные состояния обращались в пыль только потому, что их обладатели жаждали превзойти всех своих соперников в экстравагантных утонченностях гурманства. С 69 г., с приходом к власти династии Флавиев подобные абсурдности уменьшились, однако все еще оставалось множество людей, восхищавшихся и завидовавших судьбе Апиция, изысканного астронома.

Марк Апиций жил в эпоху Тиберия и стал истинным гением в поисках новых источников кулинарных наслаждений. Он обыскал каждый уголок римского мира для того, чтобы найти самые странные продукты, которые могли бы усладить его аппетит. И в дни правления Адриана люди продолжали есть пироги Апиция и сдабривали свою пищу соусами, приготовление которых гурман описал в своей кулинарной энциклопедии. И хотя Апиций унаследовал 100 млн сестерциев (4 млн долларов), настал день, когда его управляющий скорбно доложил ему: «У вас осталось только десять миллионов (4 тыс. долларов)». Но как истинному астроному было возможно существовать в такой бедности? И Апиций предпочел покончить жизнь самоубийством – лишь бы не употреблять блюда, которые употребляли обычные жители империи! Многие тогда говорили, что он проявил подлинное величие духа, а его мраморные бюсты должны теперь стоять во множестве мраморных триклиниев богатых эпикурейцев.

Вителлий, император-обжора. Один из последователей Апиция, Вителлий, поднялся до императорского трона. За время своего краткого правления (с апреля по декабрь 69 г.), пока воины Веспасиана не убили его, он дал своим подданным урок того, что человек воистину может жить для того, чтобы есть. Вителлий постоянно использовал рвотное – для необходимости плотно есть по четыре раза в день⁸². Его друзья из сенаторского сословия, которые были обязаны время от времени приглашать его к себе в дом, не осмеливались предлагать ему обед, который стоил бы им менее 400 тыс. сестерциев (16 тыс. долларов). Брат императора устроил для него банкет, на котором подали «2000 отборных рыб и 2000 птиц»; Вителлий же превзошел брата, пригласив того на пир в своем дворце, во время которого попотчевал гостей блюдом «щит Минервы» – нечто вроде неимоверных размеров салата, сделанного из «печени морских звезд, мозгов фазанов и павлинов, язычков фламинго и требухи миног». Он отправлял римские военные корабли в Эгейское море и Испанию для поисков там того или иного деликатеса. К счастью для государственной казны, правление этого императора было весьма кратким.

Простая еда первых римлян. И все эти стоившие невероятных денег гастрономические излишества происходили в городе, основатели которого прославились своей воздержанностью. Многие поколения даже состоятельных римлян жили в основном на грубом хлебе и даже каше из пшеницы грубого помола (puls). Эта пища придавала силы и отвагу легионерам, разбившим войска Пирра, Ганнибала, Филиппа Македонского и Антиоха⁸³. Легионерам также приходилось есть блюда, приготовленные из ячменя, который позднее стал считаться пригодным в пищу только для представителей самых низких категорий рабов.

Крупорушка, вращаемая лошадью и наполняемая и опорожняемая рабом

Даже сенаторы тогда, как нам рассказывали, бывали рады сорвать в своих огородах какие-нибудь овощи, чтобы разнообразить свою еду. По праздничным дням к каше добавлялось немного свинины или бекона, а если в праздник совершались церемонии жертвоприношения, то порой их участникам удавалось получить и унести домой кусок говядины. Так питались люди, которые, вполне возможно, и скопили наследство для Апиция, и примерно до 174 г. до н. э. в Риме не было профессиональных поваров. Но прошли века, и в столице появилось много всадников, щеголявших в тогах с красным подбоем, которые, «едва вонзив зубы в устрицу, могут сказать, поступила ли она с мыса Чирчео или созрела в озере Люцерн, а то и доставлена прямо из Британии; либо с одного взгляда узнать, на каком участке побережья вырос морской еж».

Хлеб и овощи. В городе, однако, была масса жителей, которым приходилось довольствоваться очень простой едой, так что для них хлеб в том или ином виде (как и для всех народов Средиземноморья вообще) являлся в буквальном смысле «опорой жизни». В больших особняках имелись, разумеется, свои хлебопекарни для всей большой «фамилии», но основная масса жителей покупала хлеб в многочисленных общественных булочных, рядом с которыми обычно находилась мельница, приводившаяся в движение терпеливыми осликами (или куда менее терпеливыми рабами), на которой мололи необходимую для пекарни муку.

Стандартные выпекаемые буханки делались очень плоскими, скромных размеров, толщиной примерно в два дюйма, дно обычно маркировалось шестью или восемью желобками. Самый дешевый хлеб из муки грубого помола (panis surdudus) выпускался для самых бедных жителей столицы; несколько более приличный хлеб (panis secundus) предназначался для наиболее разборчивых покупателей, и, наконец, существовал также очень белый и сладковатый сорт siligincus. Вы можете спросить у продавца «пиценский» хлеб, если желаете купить тонкое печенье, или libae, если предпочитаете нечто вроде бублика. К праздничным дням у булочника появлялись замысловатая выпечка из теста и «пироги», приготовленные с использованием меда и рубленых фруктов.

Овощи и фрукты едва ли могли претендовать на ту роль, какую они позже займут в гастрономии последующих эпох: картофель, помидоры, апельсины и лимоны еще не были распространены. Но уже возделывалась обожаемая всеми римлянами капуста, «чудеснейший в мире овощ», как называл его Катон Старший, и репа, столь любимая Манием Курием⁸⁴, покорителем самнитов. На много миль вокруг Рима протянулись огороды, приносившие неплохой доход своим владельцам, которые обеспечивали постоянные поставки на рынки столицы артишоков, спаржи, фасоли, свеклы, огурцов, чечевицы, дынь, лука, гороха и тыкв. Путник, попавший в Рим, или недавно поселившийся в нем человек должен был как можно быстрее привыкнуть к чесноку, поскольку у многочисленных в столице любителей чеснока имелась определенная модная простота, словно они пытались возвратить запах «доброго старого времени».

Фрукты, маслины, виноград и специи. Италия, разумеется, классическая страна фруктов. На рынках Римской империи продавались яблоки, персики, сливы, айва, а рядом с ними – изобилие превосходных орехов, таких как грецкие, фундук и миндаль. Знакомы древним римлянам были и груши, абрикосы, вишня и гранаты, хотя некоторые из них лишь недавно появились на полуострове, придя с Востока. Разумеется, в соответствующие сезоны появлялись на рынках маслины и виноград, в громадных количествах присутствовавшие в Италии с незапамятных времен.

Имелся постоянный спрос на все виды зелени для салатов (кресс-салат и латук), так же как и на съедобную мальву. Маковое семя, смешанное с медом, с давних пор вошло в меню жителей полуострова как обычный десерт, а такие приправы, как анис, фенхель, мята и горчица, можно было купить в любой из многочисленных бакалейных лавчонок, разбросанных по всему Риму. В более крупных продуктовых лавках имелись и восточные специи, пользовавшиеся большим спросом у эпикурейцев, а также и очень дорогие привозные фрукты, которые часто с изрядной изобретательностью приходилось сохранять во время перевозки – в то время еще не знали процессов консервирования, замораживания и засахаривания.

Мясо и домашняя птица. Спрос на мясо постоянно увеличивался по мере роста богатства граждан и экономического процветания страны. Лавки мясников имелись в большом числе. Люди победнее покупали в них козлятину, которой брезговали изысканные ценители мяса. Да и многие граждане Рима не ведали вкуса говядины или баранины, кроме тех случаев, когда им удавалось получить вожделенный кусок в ходе жертвоприношения во время крупных общественных празднеств; да и у богачей говядина отнюдь не входила в повседневное меню.

Но свинина была популярна всегда. Презираемые евреи, с точки зрения римлян, не могли более явно продемонстрировать глупость своей нации, отказываясь есть это мясо. Свинина во всех видах – чаще всего бекона и свиных колбас – присутствовала на столах во время любого крупного банкета, а высоко в Апеннинах, в бескрайних дубравах, несчитаные стада свиней жирели на желудях, всегда готовые удовлетворить аппетиты громадной столицы. Однако куда больший спрос всегда существовал на мясо домашней птицы⁸⁵. Куры, утки и гуси распродавались на каждом уличном перекрестке. Неплохие деньги торговцы делали и на выращивании в деревнях куропаток, дроздов и даже журавлей. Во времена Цицерона распространилась мода на блюда из павлинов, потом они тоже бывали на столах, хотя их «популярность» все же упала. Довольно дешевы были зайчатина, крольчатина и оленина, а люди с деньгами могли побаловать себя кабанятиной, купленной у лучших поставщиков мяса.

Большой спрос на рыбу. Рим в одном отношении напоминает Афины: лавки мясников имеют куда меньшее значение, чем лотки торговцев рыбой. Бедняки питались соленой или маринованной – от маленьких сардин до ломтей больших cybium⁸⁶, что зачастую делало несколько разнообразной их ежедневную вегетарианскую пищу. Они также использовали соленую рыбу, смешивая ее с различными овощами и сыром, для приготовления рыбных тефтелей. Зажиточный же человек не мог и дня прожить без свежей рыбы. Это создает серьезную и дорогостоящую проблему для Рима. Прямо в Тибре, между мостами через него, удавалось поймать не так уж много угрей и щук хорошего вкуса, поэтому основную массу рыбы приходилось доставлять издалека – зачастую в жаркую погоду и без каких-либо холодильников. Часто вдоль дороги, ведущей из Остии⁸⁷, а особенно часто на Аппиевой дороге, можно было видеть большие крытые деревянные повозки, шедшие на большей, чем обычно, скорости. В них везли отнюдь не правительственную почту, а свежую рыбу, цены на которую в Риме порой поднимались до невообразимых высот.

Часто все виды пойманных рыб и морепродуктов транспортировались в живом виде в небольших цилиндрических емкостях. Поражают расстояния, на которые рыба перевозилась таким образом. Лучшие палтусы (большая плоская рыба) доставлялись из Равенны (на Адриатическом море), особенно вкусные угри – с Сицилии и даже из Испании. Гурманы приходили в восторг от устриц из Байи, а в более поздние времена люди, желавшие поразить своих светских друзей, угощали их такими моллюсками – привезенными якобы из Британии. Но самой любимой эпикурейцами рыбой была, по общему мнению, благородная кефаль. Вкус лучших ее сортов приводил в восхищение знатоков, а воистину крупные и тонкого вкуса рыбины уходили за немыслимые суммы. Рассказывали, что некий Криспинус, прихлебатель Домициана, однажды заплатил 6 тыс. сестерциев (240 долларов) за одну-единственную кефаль весом в шесть фунтов. Узнав об этом, разъяренный Ювенал с негодованием воскликнул: «Да это же больше цены раба-рыбака!»

Многие аристократы, однако, не желали зависеть от рынков столицы. На их приморских виллах были устроены большие емкости с морской водой и искусственные бассейны; в них специально приставленные люди разводили кефалей, палтусов, сазанов и угрей. Рыбы там нагуливали вес и вырастали до нужных размеров, а в день праздника рабы доставляли их в Рим еще хватающими ртом воздух.

Оливковое масло и вино: повсюду в ходу. Вдобавок к соленой рыбе и хлебу столичные бедняки, подобно всем жителям Средиземноморья, часто пополняли свой рацион маслом и вином. Маслины в больших количествах охотно поглощались зелеными, созревшими, солеными или маринованными, но самым ценным получаемым из них продуктом, было масло. Как и в Афинах, в Риме оливковое масло являлось не только продуктом питания: во многих случаях заменяло жителям туалетное мыло и в значительных количествах использовалось ими для освещения помещений. В качестве замены сливочного масла в рационе обычного жителя столицы оно делало съедобным зачерствевший или заплесневелый хлеб, а также, как показано в предыдущей главе, было основой большинства притираний и благовоний, которыми наслаждался римский обыватель.

Что же касается напитков, то практически каждый гражданин употреблял в этом качестве вино. И хотя в древности были известны напитки, сделанные из пшеничного и ячменного солода, а также из перебродившего сока айвы, но на обеденных столах итальянцев ни пиво, ни более крепкие спиртные напитки никогда не появлялись. Иногда за обедом пили сидр, появлялось также небольшое количество так называемого вина, сделанного из перебродившего сока шелковицы, но громадные виноградники, имевшиеся в каждом уголке страны, демонстрировали всю актуальность для ее жителей обыкновенного виноградного вина.

Лавчонки виноторговцев были столь же обычны на улицах, сколь и лотки булочников. Вина, продававшиеся в кувшинах, бурдюках или небольших плоских бутылях, по заимствованному у греков обычаю изрядно приправлены смолой, так что в любом случае имеют резкий вкус. Поэтому к ним в большинстве случаев примешивалось довольно большое количество меда, чтобы получить столь любимый римлянами сладкий напиток mulsum. Но только сущий варвар, как считается, будет пить вино неразбавленным – оно, по-настоящему хорошее, может быть разбавлено восемью частями воды к одной его части, почти не теряя при этом своего вкуса.

Сорта и разновидности вин. Было столько же разновидностей вина, сколько существовало природных регионов вокруг Средиземного моря. В каждом из них выращивали свои сорта винограда и производили вполне приличное, а в некоторых случаях даже превосходное вино. Типичный бедный плебей может позволить себе купить большой кувшин вполне приличного вина за сестерций (4 цента). Обеспеченный римлянин, не задумываясь, заплатил бы большую сумму за amphorae (высокий сосуд) отборного старого цетинского (лучшее вино в Италии) или за фалернское, альбанское и массикское, считавшиеся следующими по качеству местными сортами. Но если вы даете торжественный обед, этикет требует, чтобы гостям был предложен по меньшей мере один сорт импортного вина. Особенное впечатление на пирующих производили вина с островов Эгейского моря: Хиоса, Тасоса и Лесбоса, а также из египетского района Мареотиан и прекрасное тирское – из-под Дамаска, которое любили восточные правители.

Летом вино, разумеется, пили охлажденным, а во время роскошных банкетов его даже смешивали с водой из тающего снега. Зимой же часто можно было видеть устройства вроде бронзовых самоваров, которые нагревали горящим древесным углем и использовали для приготовления напитка под названием calda – вина, смешанного с теплой водой и обильно сдобренного специями. В дешевых харчевнях, особенно в прохладную погоду, у прилавков с calda всегда толпился народ. Для рядовых солдат, рабов и плебеев любимым напитком являлась posca, представляющая собой просто уксус, смешанный с достаточным количеством воды, чтобы сделать его приятным на вкус. Можно предположить, что в случае привыкания к нему в жарком климате это был и в самом деле освежающий напиток⁸⁸.

Было множество редких сортов вина, ценившихся эпикурейцами буквально на вес золота. В 121 г. до н. э. благодаря редкому сочетанию погодных условий знатоки открыли чудесное вино, получившее название «опимия» (по имени тогдашнего консула Опимия). Ко времени правления Адриана это драгоценное вино давно уже было выпито до последней капли, но гурманы все еще обсуждали вкус этого божественного напитка. В каждом крупном поместье или городском доме вельможи имелся винный погреб, где хранились многочисленные запыленные и покрытые паутиной амфоры, запечатанные гипсом, с надписями, свидетельствующими, что они были заложены в погреб сотню лет тому назад. Что же до нежелательности постоянного употребления вина, то такая идея едва ли приходила кому-нибудь в голову, и Гораций во времена правления Августа ясно выразил всеобщее отношение к этому, написав в одной из своих поэм, что хорошее вино «побуждает мудреца раскрыть свои тайные желания; приносит надежду смятенным душам и дает беднякам силы, чтобы продолжать жизнь».

Кухни и тонкости кулинарии. При таком отношении к еде и питью кухни римлян требовали оснащения хорошо продуманным оборудованием. Печи для готовки отсутствовали, но имелись капитальные каменные или сложенные из кирпича очаги. Горевший в них древесный уголь раскалял камни до такой степени, что обширная поверхность начинала светиться и давала возможность повару показать все, на что он был способен. Старший повар в доме Кальва имел большой набор разнообразной кухонной посуды из меди, часто не просто функциональной, но еще и весьма красивой. Такую посуду (более дорогую, чем оловянную, но куда более надежную) можно было увидеть на любой римской кухне. Из меди делались формы для выпечки, поварешки, черпаки, ложки большие и поменьше, сковороды для жарки, короче, все то, что радовало сердца домохозяек и во все последующие времена.

Никто не ожидает от нас, что мы тут же набросимся изучать замысловатые кушанья, рожденные в этой кухне истинных гурманов. Кулинария, как утверждали последователи Апиция, не есть простое ремесло, но самое благородное из искусств. Лишь получивший тройное посвящение эпикуреец, человек, тщательно натренировавший свой язык для ощущения легчайших оттенков вкуса, а свои пальцы так, что мог выбрать небольшой кусочек блюда нужной температуры, был способен оценить многое из того, что здесь готовилось.

Кальв не мог не смеяться, когда услышал, что его друг, приглашавший его на обед, заявил, что гостям будет подан «кабан из Лукании, добытый во время восточного ветра» с «яблоками, собранными при убывающей луне» и «миногами, пойманными перед нерестом». Подобные люди категорически утверждали, что «яйца продолговатой формы более вкусны, чем круглые»; а «после чаши вина аппетит лучше стимулировать подсушенной ветчиной, чем колбасой, предварительно обданной кипятком», или что «вкус массикского вина несколько меняется, если его профильтровать через полотно; лучше очищать это вино, смешав его с небольшим количеством фалернского, и затем добавить желток перепелиного яйца»⁸⁹. Новшеством, которое подобострастно ввели преданные императору римские гурманы, стало любимое блюдо Адриана – большой пирог с запеченным мясом фазана, павлина и кабана.

Вряд ли стоит упоминать то, что очень многие римляне, называвшие себя эпикурейцами, на самом же деле были вульгарными обжорами – с аппетитами как у животных. Рим изобиловал такими типами, как высмеянный в одной из эпиграмм Марциала некий Сантра: во время торжественного ужина он «три раза приказывал подать ему шею кабана, четыре раза – филей, а затем умял зайца, дрозда и закусил устрицами», на десерт он съел сладкий пирог и, наконец, потеряв всякую скромность, унес с собой в складках своей тоги жареного голубя, с которым расправился дома, запив кувшином вина!

Утро римского джентльмена: завтрак и посещение форума. Однако даже обжоры, подобные Сантре, проводили первую половину дня в условиях относительной воздержанности. Римляне никогда плотно не ели три раза в день; скорее они держали свой желудок в готовности к обеду – событию, о котором они мечтали с самого раннего утра. В доме Кальва все просыпались и вставали, едва небо над Римом начинало сереть. Как только первые лучи солнца разгоняли тьму, decuria (команда из десяти человек) рабов под предводительством управляющего (atriensis) наводила чистоту и порядок в атрии и перистиле, чтобы к появлению из спален хозяина дома и его супруги, одетых их личными слугами, все уже блистало чистотой. Очень быстро для благородной четы тут же, часто в их собственных покоях, сервировался завтрак, jentaculum – всего несколько ломтиков самого лучшего хлеба, посыпанного солью или вымоченного в вине, к которому добавлялись горстка изюма, несколько маслин и немного сыра. Если Кальву предстояли поездка в его загородные поместья или трудные дискуссии в сенате, он мог велеть принести ему еще пару яиц и чашу mulsum, сдобренного специями.

По завершении завтрака хозяина клиентам позволялось войти в атрий, приветствовать там патрона возгласами «Ave!», получить его ответный кивок и свое вспомоществование за службу. Затем, если это был обычный день, Кальв надевал одну из не самых своих лучших тог и выходил из дома. Если в это время созывался сенат, он, разумеется, шел в курию, если нет, то обычно заглядывал к своему банкиру (его контора находилась на Via Sacra), чтобы поговорить с ним о своих инвестициях, навещал заболевшего друга в его особняке, заходил к приятелю, чтобы засвидетельствовать его завещание (весьма привычная церемония). Кальв мог наведаться и в одну из базилик, где еще один его друг, выступавший в судебном споре, ждал, что все его друзья и знакомые – чем значительнее, тем лучше – будут сидеть рядом с ним, аплодисментами выражая свое одобрение тому или иному особо удачно произнесенному им доводу. Во время всех этих визитов за Кальвом, разумеется, следовали одна-две дюжины клиентов и вольноотпущенников и по крайней мере столько же рабов.

Послеобеденное и вечернее время. Главная трапеза дня – обед. После всех этих дел и визитов время уже приближалось к шести часам (к полудню, по нашему счету). По всему Риму работа уже прекратилась; бедняки направляются в продуктовые лавки или уличные харчевни; более обеспеченные возвращаются домой или принимают приглашения гостеприимных друзей заглянуть на полуденный ланч, называемый prandium. Это полный прием пищи, хотя и совершается он в неформальной, насколько это возможно, обстановке. Еда по большей части холодная – хлеб, салаты, маслины, сыры, да еще блюда, оставшиеся с последнего ужина; хотя иногда подавались и горячие блюда, такие как ветчина или свиные головы. Все это орошалось изрядным количеством обычного вина.

В течение следующего часа все, кто может себе это позволить, пребывают в краткой сиесте. Кажется, что летом Рим впадает во всеобщую спячку под жарким солнцем. Затем простой народ снова берется за работу, а представители более высоких сословий отправляются в термы, где вроде бы в порядке социального общения и решается большая часть деловых вопросов. К девяти часам (то есть к трем часам пополудни) Кальв и Грация обычно завершали все свои формальные обязанности и, сопровождаемые свитой клиентов, вольноотпущенников и рабов, направлялись домой и готовились к самому важному событию, завершавшему день, – обеду (cena).

Стол для обеда всегда накрывался дома, кроме тех случаев, когда друзья хозяев приглашали их к себе. Обед являлся личным действом, в Риме практически не было первоклассных, красиво устроенных, общественных ресторанов, хотя существовало множество дешевых харчевен, большая часть которых закрывалась сразу же после полудня. В римском обществе почти не существовало таких вечерних развлечений, как приемы, балы, театры и концерты⁹⁰. Но итальянцы во все времена были общительным, любившим поговорить, коммуникабельным народом, так что в этих условиях обед они считали «началом и концом всего» существования.

Охотники за обедами и паразиты («тени»). Состоятельным и популярным римлянам никогда не приходилось даже задумываться о проблемах, связанных с обедами; в любой из вечеров они могли пригласить всех, кого желали, или же принять приглашение от какой-либо дружеской компании. Громадное число зажиточных жителей Рима предпочитали и были рады разделить простой семейный обед в духе «старого доброго времени», когда хозяин дома возлежал в триклинии, его жена сидела рядом с ним, повзрослевшие дети располагались на кушетке пониже, а вольноотпущенники и наиболее доверенные рабы сидели на лавках, стоявших в почтительном отдалении. Столица империи тем не менее изобиловала старавшимися скрыть свою нищету персонажами или социальными честолюбцами, которые страдали в каждый из тех вечеров, когда не слышали от некоего сенатора или всадника заветные слова: «Заходи ко мне на обед!» Так, например, живший тогда вездесущий Селий не уставал таскаться по судебным тяжбам и, если истец был богат и относился к благородному сословию, всегда, сидя в первых рядах, прерывал его речь громкими возгласами: «Великолепно!», «Как умно!». Но иногда вечерами он выглядел совершенно подавленным, являя собой «воплощенное страдание». Неужели только что скончалась его жена или управляющий растратил все его деньги? Вовсе нет. Ему всего лишь «придется сегодня в одиночестве обедать дома». Так и создавался тип высококлассного паразита, «тени», человека больших амбиций и ловкого остроумия, который хватался за любую возможность вклиниться в число приглашенных на обед и был готов платить за самое скромное место в триклинии своей готовностью сносить любые грубые шутки или потешать обедавших своей способностью проглатывать пирог с сыром в мгновение ока.

Обычное число обедающих – девять гостей. В былые времена в Афинах на банкетах «царило восхитительное отсутствие формальностей». Количество приглашенных почти никогда жестко не устанавливалось, и было вполне возможно посадить за стол в последнюю минуту еще двух-трех человек. Римляне серьезно относились к таким вещам – в этом они более методичны и, так сказать, заурядны. Общепринятое количество обедающих было постоянным – девять человек. Три ложа, на каждом находились три человека, – вся эта группа располагалась вокруг одного комплекта сервировочных столов, и каждый мог запросто участвовать в общем разговоре.

Разумеется, разрешалось собирать меньшее число гостей, но вершиной неприличия считалось расположение более трех человек на одном ложе. По случаю какого-либо знаменательного события хозяин дома должен был организовать два, три и даже больше триклиниев – 18 или 27 и т. д. участников пира. В отличие от Афин женщины благородного происхождения могли принимать участие в обеде смешанного общества гостей (но не в той свободной и непритязательной попойке, которой завершался обед). Женщины, как представляется, должны были возлежать на ложах с отменной благопристойностью и скромностью. Тем не менее обеды только для мужчин считались совершенно обычным делом. Именно такой «мальчишник» и устроил Кальв в честь своего друга Манлия, отправлявшегося в качестве proquaestor (помощника правителя) в Африку.

Подготовка обеда и приглашение гостей. Почти всех гостей на этот обед Кальв пригласил лично, встретив их на форуме или в термах Траяна, за исключением одного, в дом которого был отправлен раб-посыльный. Однако два места на ложах оставались намеренно пустыми. Они предназначались для тех, кого Манлий мог пригласить по своему выбору – это была прерогатива почетного гостя. Прием этот считался строго благопристойным мероприятием, поэтому начинался не ранее десяти часов (четыре часа пополудни). Если бы Кальв хотел устроить обычную пирушку, то начал бы ее в три часа пополудни, с тем чтобы вечером иметь побольше времени для долгого и буйного веселья; но «ранние обеды», как правило, вызывали тогда изрядное недовольство у римлян, как и «поздние обеды» в будущем.

Рано утром, когда старший повар на кухне гонял свою команду стряпух и поварят, создавая шедевры кулинарии, управляющий, глава над всеми домовыми рабами, стоя с плетью в руках перед строем своих подчиненных, отдавал приказания подобно армейскому центуриону: «Вымыть и начистить мостовую перед домом; отполировать колонны; убрать всю паутину по углам; одному из вас начистить всю серебряную посуду, а другому – резные блюда!» Начиналась тщательная уборка всего особняка, поскольку даже самое малое пятнышко грязи, замеченное пришедшим на обед гостем, расценили бы как вопиющую небрежность.

К десяти часам триклиний привели в полный порядок. Три элегантных ложа, обтянутые фиолетовой тканью с золотой нитью, были расставлены вокруг стола великолепной работы из лимонного дерева. Поверх обивки лож покоились небольшие подушки, обозначавшие для гостей их места и на которые те могли опираться локтями во время обеда. Вскоре вся улица перед вестибюлем оказалась забитой свитами восьми гостей, прибывших на обед в своих паланкинах. Кальв встречал и приветствовал каждого из приглашенных в атрии, а большая часть пришедшей вместе с ними прислуги вернулась домой, чтобы появиться здесь снова с горящими факелами, когда обед закончится. Но каждый из гостей входил в дом в сопровождении своего слуги, в обязанности которого входило снять сандалии своего господина, как только тот расположится на ложе в триклинии, а затем стоять у него за спиной, помогая слугам Кальва обихаживать собственного хозяина. Поэтому триклиний в тот момент становился довольно людным местом – ведь кроме пирующих в нем находились восемь их личных рабов-слуг и прислуживавшие рабы Кальва – самые красивые и умелые.

Расстановка лож и расположение гостей. Пришедшие на обед, облаченные в свободные и яркие synthesis или в другие праздничные одежды, предвкушали веселое времяпрепровождение и с охотой следовали указаниям важного nomenclater, красивого и опытного раба хозяина дома, который указывал каждому из гостей его место на том или ином ложе. Это распределение пирующих являлось чрезвычайно важным моментом всего мероприятия. Какие социальные поединки рождались из-за грубых ошибок, сделанных при этом! Так, если среди гостей оказывался общественный деятель, обладавший правом занимать определенное почетное место даже во время обеда, и ему вдруг предоставлялось место обычного гостя, то это могло привести даже к судебному разбирательству⁹¹. Три ложа для пирующих были установлены с трех сторон от стола с яствами, а четвертая оставалась свободной для перемены блюд. Если считать с этой открытой стороны, то правое ложе расценивалось как первое (summus), за ним следовало среднее (medius) и, наконец, левое (imus).

1.Имеется в виду Тит Флавий Веспасиан (старший) (лат. Titus Flavius Vespasianus, 17 ноября 9 г. – 24 июня 79 г.), вошедший в историю под именем Веспасиан, – римский император с 20 декабря 69 г. (провозглашен войсками 1 июля) по 79 г., основатель династии Флавиев, один из наиболее деятельных и успешных принцепсов в римской истории I в. (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иного.)

2.Pax Romana (Пакс Романа, лат. Римский мир) или Августов мир – длительный период мира и относительной стабильности в пределах Римской империи эпохи Принципата. В переводе с латыни термин означает «римский мир». Происхождение этого названия связано с тем, что жестко централизованная администрация и римское право «утихомирили» регионы, которые ранее переживали беспрестанные вооруженные конфликты (например, перманентные войны греческих полисов между собой).

3.Имеется в виду Антонинов вал (более северный и более поздний) либо Адрианов, оборонительное укрепление длиной 120 км, построенное римлянами при императоре Адриане в 122–126 гг. для предотвращения набегов пиктов и бригантов с севера и по которому в 208 г. император Север установил северную границу Римской империи.

4.Рома (др. – греч. Ῥώμη, лат. Roma) – богиня, олицетворение города Рима как повелителя Вселенной.

5.Базилика Максенция и Константина – самое большое здание, когда-либо построенное на Римском форуме; заложено в 308 г. императором Максенцием, а закончено его преемником – Константином в 312 г.

6.Префект города (лат. Praefectus urbi) – римское должностное лицо, которое назначалось для управления Римом (позже и Константинополем) в отсутствие консулов или, позднее, императора. Должность возникла в царский период, существовала во времена Республики и Империи.

7.Античное название Mount Soracte, современное Монте-Соратте.

8.Античная Пренестре, во времена расцвета Римской империи была известным местом отдыха богатых римлян и в этом качестве упомянута Горацием.

9.Альба-Лонга (лат. Alba Longa) – древний латинский город в Лацио к юго-востоку от Рима. По преданию, Альба-Лонга основана около 1152 г. до н. э., через 30 лет после Лавиниума, Асканием, сыном Энея, принявшим позднее имя Юл и ставшим родоначальником рода Юлиев. Около начала I тыс. до н. э. являлась центром Латинского союза, в VII в. до н. э. (при царе Тулле Гостилии) была разрушена римлянами, жители ее переселены в Рим, но находившееся в Альба-Лонге святилище Юпитера Лациариса осталось священным центром союза. Альба-Лонга является легендарной родиной Ромула и Рема.

10.В настоящее время, разумеется, представляющие собой заброшенные пустоши, очень редко заселенные и являющиеся рассадником малярии. (Примеч. авт.)

11.Во времена Империи холмы были много выше. (Примеч. авт.)

12.Необходимо раз и навсегда оговорить, что при описании уличной жизни римлян многие совершенно обычные для них вещи для наших современников были бы настолько отвратительны, что любые упоминания о них намеренно опущены. Античная жизнь включала в себя изрядное число социальных отбросов и грязных извращений. Нет необходимости уделять внимание подобным вещам, хотя не следует забывать и об их присутствии. (Примеч. авт.)

13.Простонародный говор (лат.).

14.Фаларис – тиран города Акрагаса (ныне Аргидженто) на о. Сицилия, правивший в 570–552 гг. до н. э.

15.Претор (лат. praetor, от prae-ire – идти впереди, предводительствовать) – государственная должность в Древнем Риме; в ходе исторического развития государства функции исполнявшего эту должность менялись.

16.Если на пути магистрата встречался верховой, последний также был обязан сойти с коня и стоять на земле во время прохода магистрата. (Примеч. авт.)

17.Если претор исполнял обязанности консула, то перед ним шли бы шесть ликторов, а не всего лишь два – когда он вершил правосудие в городе.

18.Тускул, или Тускулум (лат. Tusculum), – один из важнейших городов древнего Лация. Стоял в Альбанских горах, в кальдере потухшего вулкана, на высоте 670 м над уровнем моря, откуда открывался прекрасный вид на Рим, расположенный в 24 км к северо-западу. Соединенный с Римом дорогой Via Latina, Тускул, как и Тибур, при Поздней республике и в период принципата привлекал множество состоятельных римлян, которые строили здесь виллы. На одной из таких вилл Цицерон написал «Тускуланские беседы».

19.Дворня, челядь, рабы (лат.).

20.Корпус вигилов ведал пожарной охраной Рима и отвечал за порядок в ночное время.

21.Фракиец – в данном случае имеется в виду не этническая принадлежность гладиатора, а его специализация на арене: фракийцы имели большой шлем, закрывавший всю голову, украшенный стилизованным грифоном на лбу или на передней части гребня (грифон был символом богини возмездия Немезиды), маленький круглый или приплюснутый щит (parmula) и две большие поножи. Их оружием был фракийский кривой меч (sicca, длиной около 34 см).

22.Мурмиллон носил шлем со стилизованной рыбой на гребне (от лат. murmillos – «морская рыба»), а также доспех для предплечья (манику), набедренную повязку и пояс, поножу на правой ноге, толстые обмотки, закрывавшие верх ступни, и очень короткие латы с выемкой для набивки наверху ступни.

23.Надписи на стенах, приведенные здесь и далее, найдены в основном при раскопках Помпей. (Примеч. авт.)

24.Эти данные относятся к IV в. н. э., но нет никаких оснований считать, что жилищные условия в Риме сколько-нибудь значительно изменились по сравнению с II в. (Примеч. авт.)

25.В первоначальном значении «остров».

26.Законы двенадцати таблиц (лат. Leges duodecim tabularum; 451–450 гг. до н. э.) – кодификация государственного закона от народа (lex publica) в Древнем Риме. Эти законы – плод специально созданной комиссии из 10 человек (децемвиры с консульской властью) представляли собой свод законов, регулирующих практически все отрасли права. Правовые нормы изложены подряд, без отраслевого деления; представляет собой первый писаный источник права Древнего Рима.

27.Марк Витрувий Поллион (лат. Marcus Vitruvius Pollio; I в. до н. э.) – римский архитектор и механик, ученый-энциклопедист, автор «Десяти книг об архитектуре».

28.Стоимость аренды недвижимости в Риме для всех классов помещений была необоснованно высока, если сравнивать ее с относительной стоимостью других предметов первой необходимости; такая же ситуация складывалась и в более поздние времена – в Нью-Йорке, Париже и других крупных городах. (Примеч. авт.)

29.Хирон – кентавр, сын Кроноса и океаниды Филиры, втайне от Реи сочетавшихся в браке. Хирон родился полуконем-получеловеком, так как Кронос, застигнутый Реей, принял вид коня. Хирон, в отличие от других кентавров, выделяется мудростью, благожелательностью и является воспитателем героев (Тесея, Ясона, Диоскуров); как лекарь обучал врачеванию Асклепия.

30.Известное описание подобного места сделано Ювеналом. (Примеч. авт.)

31.В маленьких провинциальных городках вроде Помпей тех людей, которые могли себе позволить жить в отдельных особняках, было значительно больше, чем в Риме. В действительности отдельное жилье считалось здесь в порядке вещей. Особняки в Помпеях были обычно двухэтажными, но гораздо меньшими по площади. В самом же Риме недвижимость стоила гораздо дороже, так что обладать особняком могли позволить себе только самые состоятельные римляне. (Примеч. авт.)

32.Этрурия (лат. Etruria, Hetruria) – северо-западная область древней Италии, граничившая на севере с Лигурией, Галлией и землей венетов, на востоке – с Умбрией по реке Тибр, на юго-западе – с Лациумом; западную границу ее составляло названное по имени жителей страны – тирренов – Тирренское, или Тусское, море.

33.Пунические войны – войны между Римом и Карфагеном (264–146 гг. до н. э.). Получили свое название из-за латинского имени финикийцев-карфагенян – пунийцев (пунов) (лат. poeni или punioit).

34.Именно такую цену Цицерон заплатил за свой городской дом, но в те времена недвижимость в Риме стоила, вероятно, куда меньше, чем во времена Адриана. (Примеч. авт.)

35.Античный писатель Петроний описал быстро разбогатевшего вольноотпущенника Тримальхиона, в особняке которого имелось четыре обычных столовых и особая столовая на втором этаже. (Примеч. авт.)

36.Имитос, или Гимет, – гора, расположенная на востоке Афин, высотой 1026 м; здесь найдены месторождения мрамора и асбеста, их разрабатывали с античных времен, а мрамор использовался для постройки памятников в Афинах.

37.Подобная система обогрева, hypocausts, использовалась гораздо чаще для римских вилл в Галлии, Рейнланде и Британии, где зимы были более суровыми, чем в Италии. В самом же Риме жители обычно использовали для обогрева в относительно краткий период года переносные жаровни на древесном угле, которые расставлялись в наиболее важных комнатах, на себя же надевали несколько дополнительных туник. (Примеч. авт.)

38.Можно было привести здесь длинный список разновидностей мрамора, постоянно используемого в Риме: белый – из Каррары, Пароса и с Пентелика, пронизанный темно-красными прожилками мрамор – из Фригии, оранжево-желтый – из Нумидии, белый и светло-зеленый – из Каристоса, серпентинит – из Лаконии, порфир – из Египта и т. д. (Примеч. авт.)

39.Говоря о количестве стенных росписей, можно привести такой пример: число фресок, найденных при раскопках Помпей, составляет много более 4 тыс.; Помпеи же были городом примерно раз в сорок меньше Рима по численности жителей. (Примеч. авт.)

40.Эней – в древнегреческой мифологии герой Троянской войны из царского рода Дарданов. Большинство сцен на римских фресках, как представляется, были хорошими копиями известных картин из древнегреческой мифологии, первоначально изображенных художниками эллинистического периода. (Примеч. авт.)

41.Публий Корнелий Сципион Африканский Старший (Publius Cornelius Scipio Africanus Maior,? 235, Рим – 183 до н. э., Литерн, Кампания) – римский полководец времен Второй Пунической войны, победитель Ганнибала, цензор с 199 г. до н. э., затем – трижды принцепс сената, консул в 205 и 194 гг. до н. э.

42.Битва при Заме – последнее сражение Второй Пунической войны, закончившееся поражением армии Ганнибала.

43.Вероятно, имеется в виду Ливия Друзилла, Юлия Августа, Ливия Августа (58 до н. э. – 29 н. э.) – жена императора Октавиана Августа, мать императора Тиберия.

44.Пропретор (лат. propraetor или pro praetore) – так назывался в последнее время Республики наместник преторской провинции, избиравшийся из окончивших годичный срок службы преторов. Пропретор имел самостоятельное командование и высшую юрисдикцию в своем районе, по объему власти ничем не отличаясь от проконсулов; только инсигнии его были ниже: шесть ликторов вместо двенадцати, менее значительная cohors praetoria и т. п.

45.Консул (лат. consul) – высшая выборная магистратура в эпоху Республики в Древнем Риме.
Должность консула являлась коллегиальной, т. е. консулов было сразу двое, избирались они на один год в центуриатных комициях. Коллегию двух консулов учредили, согласно античной традиции, после изгнания царя Тарквиния Гордого.
Согласно римской истории, консулы сначала выбирались только из патрициев, но в результате борьбы плебеев с патрициями с 367 г. до н. э. один из консулов стал избираться из плебеев. Консулы обладали высшей гражданской и военной властью, набирали легионы и возглавляли их, созывали сенат и комиции, председательствовали в них, назначали диктаторов, производили ауспиции и т. д. В чрезвычайных обстоятельствах сенат наделял консулов неограниченными полномочиями.

46.Необходимо заметить, что римляне довольно редко использовали постоянную обивку своих лож и кресел. Гораздо шире они применяли съемные подушки и явно не знали металлических пружин. (Примеч. авт.)

47.Лаомедонт – в древнегреческой мифологии царь города Трои.

48.Нестор (царь Пилоса) – один из активных участников Троянской войны.

49.Это было запрещено для всех практических целей вскоре после 14 г. (Примеч. авт.)

50.Имеются в виду суфражистки (или суфражетки, фр. suffragettes, от suffrage – избирательное право) – участницы движения за предоставление женщинам избирательных прав в конце XIX – начале XX в. Также суфражистки выступали против дискриминации женщин в целом в политической и экономической жизни, считали возможным вести борьбу, применяя радикальные акции.

51.Цензор (от лат. censor, от censere – «оценивать») – должностное лицо в Древнем Риме, осуществлявшее главным образом проведение ценза. Должность была первоначально учреждена в 443 г. до н. э. для регулирования податей и военной службы.

52.Гений (от лат. genius – дух) – в римской мифологии духи-хранители, преданные людям, предметам и местностям, ведающие появлением на свет своих «подопечных» и определяющие характер человека или атмосферу местности.

53.В качестве самого известного примера можно привести случай с Корнелией, матерью Тиберия и Гая Гракхов. Мы будем ссылаться еще на множество других примеров. (Примеч. авт.)

54.Читатели Плутарха вспомнят историю о том, как Аппий Клавдий, будучи тогда принцепсом сената, на вечернем банкете в коллегии авгуров предложил Тиберию Гракху жениться на его, Клавдия, дочери. Молодой Гракх тут же согласился, и пожилой аристократ, будучи в совершенном восторге (Тиберий был изрядной «добычей»), поспешил домой. Едва войдя в свой дом, Клавдий громко сообщил жене: «Антистия, я нашел мужа для Клавдии!» – «Ну и чего ты так торопился, – отвечала его жена, – если, конечно, это не Тиберий Гракх?» Антистия явным образом должна была первой узнать эту новость, тогда как их дочери добрую весть сообщили куда позже. (Примеч. авт.)

55.Этот анекдот и все цитаты взяты из письма Плиния Младшего к его другу Маурицию, в котором Плиний советует адресату (в соответствии с запросом консула) просить у Минуция Анкиллиана руки его племянницы. (Примеч. авт.)

56.Гаруспик (лат. haruspex, от hirae (этрусск. harus) – кишки, внутренности и лат. specio – наблюдаю) – жрец в Древней Этрурии, позже – в Древнем Риме, гадавший по внутренностям жертвенных животных, особенно часто по печени. Лучшими гаруспиками в Риме считались этруски, от которых и заимствовали этот вид гадания.

57.Весь шелк импортировался по чрезвычайно длинным караванным путям из Китая. Если эта вуаль и в самом деле была соткана из чистого шелка без примеси хлопка, то стоимость ее была неимоверно высока.

58.Верховный понтифик (лат. Pontifex Maximus, буквально великий строитель мостов) – верховный жрец, глава понтификов; первоначально пожизненная высшая жреческая должность в Древнем Риме.

59.Теллус (лат. Tellus) – древнеримское божество Матери-земли, именовавшееся также Tellus Mater и призывавшееся в молитвах вместе с Церерой.

60.Пикумн научил людей удобрять поля, поэтому его иногда и называют Стеркулом. В домах, где появлялись новорожденные, для Пикумна и его брата Пилумна ставилось в атрии ложе, чтобы они стерегли дитя от всяких чар, пока оно посредством официального признания его отцом не поставлено еще под покровительство семейных богов.

61.Вероятное значение «Слава Талассе, богине брака!», но точное значение этого освященного временем клича, скорее всего, было уже давно забыто. (Примеч. авт.)

62.Примерно 264–227 гг. до н. э.

63.Примерно 56–50 г. до н. э.

64.Эвфемизм открытия наследства.

65.Корнелии (лат. Cornelii) – один из важнейших древних римских родов, из которого вышло много выдающихся государственных деятелей и полководцев.

66.Обе эти цитаты взяты из сочинений Плиния Младшего. (Примеч. авт.)

67.В октябре 43 г. до н. э. Марк Антоний, Октавиан и Марк Эмилий Лепид встретились на реке Рено близ города Бононии в Северной Италии и заключили соглашение, известное как Второй триумвират. Этот союз просуществовал до 36 г. до н. э.

68.Привычка носить именно такой тип одежды и дала известное прозвище Каракалла императору Септимию Бассиану, правившему в 212–217 гг. Галлы также носили некое подобие штанов. Это работало против них – воспринималось как символ совершенного варварства: выражение bracalae nations («народы, носящие штаны») звучало в Италии в качестве символа крайнего презрения. (Примеч. авт.)

69.«Я – римский гражданин!» (лат.)

70.Существовали, вероятно, простые и сложные виды тог. Первые, как можно предположить, имели форму неправильного полукруга. Мы слышали о чрезвычайно больших тогах (в дурном смысле), которые достигали общей длины в четыре ярда до надевания. Эксперименты в нескольких американских университетах по изготовлению тог и затем облачению в них, копируя при этом облачения многих известных статуй, с убедительностью продемонстрировали, что для гармоничной укладки этих одеяний от слуг римских аристократов требовалось незаурядное искусство. (Примеч. авт.)

71.Сатурналии (лат. Saturnalia) – у древних римлян декабрьский праздник в честь Сатурна, с именем которого жители Лацио связывали ведение земледелия и первые успехи культуры.

72.Существовали и более простые одеяния, подобные столе, разрешенные бедным женщинам и молодым девушкам. Отличительной особенностью столы, запрещенной для всех, кроме почтенных матрон, как представляется, была нижняя кайма, проходившая на уровне ступней. (Примеч. авт.)

73.Примерно 20 лет спустя после правления императора Адриана в китайских летописях было зафиксировано, что некие «римские» торговцы (греко-левантинцы?) добрались до Китая и оставили о себе память как посланцы «Антуна» (Антонина Пия) к «Сыну небес». (Примеч. авт.)

74.Батавия (лат. Batavia) – первоначально остров, населенный древним племенем батавов, потом вообще вся страна, занятая батавами в древнеримскую эпоху; затем латинское название Голландии и всего Нидерландского государства.

75.Апулей в одном из своих сочинений утверждает, что римская дама, какие бы роскошные туалеты и драгоценности ни носила, не может считаться по-настоящему красивой, если не уделяет много времени своей прическе. (Примеч. авт.)

76.Носили название luna (полумесяц), происхождение которого неизвестно, хотя делались попытки проследить его из некоторых институтов, основанных Ромулом. (Примеч. авт.)

77.Марк Фабий Квинтилиан (лат. Marcus Fabius Quintilianus, ок. 35 г., Каллагурис, совр. Калаорра, Испания – ок. 96 г.) – римский ритор (учитель красноречия), автор «Наставлений оратору» – самого полного учебника ораторского искусства, дошедшего до нас от Античности. Эту книгу изучали во всех риторских школах, наряду с сочинениями Цицерона. Квинтилиан стал не только выразителем вкусов высшего римского общества, но и реформатором литературного стиля, исследователем проблем латинского языка.

78.В Древнем Риме были известны и алмазы, но они были настолько трудны в обработке и столь редки, что почти не присутствовали в римских украшениях. (Примеч. авт.)

79.Рассказы о жемчуге очень быстро распространялись по всему Риму: так, кроме прочего, говорили, что сын Эзопа, известный актер, получив огромное наследство, велел растворить в уксусе большую жемчужину и выпил жидкость, чтобы иметь возможность похваляться тем, что он «смог проглотить одним глотком миллион сестерциев (40 тыс. долларов)». (Примеч. авт.)

80.Еще менее возможно, как представляется, перечислить те косметические средства, которые римские женщины, подобно их сестрам других времен, наносили на свои лица. В больших количествах использовались румяна (их применяли и женственные молодые люди). Женские брови чернились сурьмой; губы подводились красной краской, и, разумеется, краски для волос уже были хорошо известны. (Примеч. авт.)

81.В Капуе довольно большая часть города – Сеплазия – была отведена специально под лавки благовоний и оптовую торговлю ими. (Примеч. авт.)

82.Вителлий был отнюдь не одинок в этом отвратительном обычае. Сенека в своих сочинениях упоминает нескольких известных обжор, которые «изрыгали съеденное, чтобы они могли есть, и ели, чтобы мочь извергнуть еду».

83.Возможно, имеется в виду Антиох III Великий (др. – греч. Αντίοχος Γ ο Μέγας; 241–187 до н. э.) – один из выдающихся правителей империи Селевкидов. В возрасте 18 лет он стал царем, в 212–205 гг. до н. э. подчинил парфян и Бактрию, в 203 г. до н. э. отвоевал у Египта Палестину; потерпел поражение от Рима в Сирийской войне 192–188 гг. до н. э.

84.Маний Курий Дентат (лат. Manius Curius Dentatus; ум. в 270 г. до н. э.) – консул Древнего Рима в 290, 284, 275 и 274 гг. до н. э. В 274 г., вновь избравшись консулом, он вел войну с луканами, самнитами и бруттийцами, продолжавшими сопротивление и после отбытия Пирра обратно в Грецию. По ее окончании Маний Курий вернулся на свою ферму в земле сабинов и посвятил себя сельскому хозяйству. К этому периоду относится история о дарах самнитов, дошедшая до нас от Аврелия Виктора. Согласно легенде, когда послы самнитов предлагали ему золото, в то время как он на очаге пек себе репу, он им ответил: «Я предпочитаю есть из глиняной посуды и повелевать теми, кто обладает золотом».

85.Трудности сохранения мяса домашнего скота после забоя сдерживали его поставки на рынок, тогда как птица продавалась живой, а каждый хозяин мог зарезать ее сам непосредственно перед употреблением. (Примеч. авт.)

86.Тунец (лат.).

87.Остия, ныне Древняя Остия – римский город в Лацио, в устье Тибра; главная гавань Древнего Рима, считавшаяся также его первой колонией; прилегающий к археологическому заповеднику район современного Рима имеет такое же название.

88.Именно poska, как представляется, и была тем самым напитком, которым римские солдаты пропитали губку, перед тем как поднести ее ко рту Иисуса, распятого на Кресте. (Примеч. авт.)

89.Длинный и курьезный список наставлений завзятых гурманов с большой долей иронии приведен Горацием в его «Сатирах». (Примеч. авт.)

90.Единственным и весьма несовершенным средством освещения, существовавшим в те времена, были масляные лампы, что делало невозможным проведение многих современных вечерних мероприятий. Античные светильники имели прекрасные формы, но в высшей степени были непригодны для освещения больших помещений, крытых театров и т. д. (Примеч. авт.)

91.Любовь к «первым местам» на празднествах, осужденная Новым Заветом, не была только еврейской страстью, греки и римляне в этом отношении ничуть не уступали жителям Востока. (Примеч. авт.)

Bepul matn qismi tugad.