Kitobni o'qish: «25 удивительных браков. Истории из жизни известных христиан»

Name: 25 удивительных браков. Истории из жизни известных христиан
Author: Уильям Дж. Петерсен
ISBN: 978-5-88869-288-2

Уильям Дж. Петерсен

Shrift:

William J. Petersen

Originally published in English under the title

25 Surprising Marriages

by Baker Books

a division of Baker Book House Company

P.O. Box 6287, Grand Rapids, MI 49516-6287

Введение

Читая эти страницы, вы, возможно, много узнаете об истории церкви. И все же церковная история в этой книге не главное. Книга эта о супружеских отношениях.

Когда мы читаем о чьем-нибудь браке, то видим обычных людей – мужчин и женщин, – а не каких-то выдающихся деятелей. Я ни в коем случае не стремлюсь принизить их значимость. В ярких свершениях этих людей Бог действительно явил Свою волю. Но люди эти – простые смертные, были у них и свои слабости, и свои недостатки. Мы увидим, как Фрэнсис Шеффер кидается цветочными горшками, а Полли Ньютон кусает ногти в ожидании допоздна задержавшегося мужа. Мы услышим, как Кэтрин Маршалл говорит, что не понимает, зачем ее мужу проводить столько времени в поездках, а Руфь Грэм жалуется на то, что ее муж не обращает на нее внимания, и обнаружим Кати Лютер взламывающей двери кабинета, в котором заперся ее супруг.

Читая эту книгу, вы обнаружите, что браки этих выдающихся христианских руководителей слагались из такой же повседневности, какая лежит в основе и всех прочих браков. Их семейные проблемы в точности таковы, как те, с которыми приходится сталкиваться и вам самим. И у многих из них были отнюдь не столь счастливые семьи, как ваша.

Вам, вероятно, браки этих духовных вождей представлялись идеальными. Думалось, Господь избрал их потому, что в семье они представляли собой пример величайшей добродетели. Но дело также и в том, что они боролись за то, чтобы брак их стал таким, каким браку быть надлежит.

И в самом деле, браки известных христианских руководителей полны гораздо более серьезных проблем, чем «средний» брак обычного христианина. Если вдуматься – не так уж это и удивительно. Выдающиеся способности часто порождают трудности в семейной жизни. Ведь руководители всегда находятся под пристальным вниманием. Кроме того, те же самые качества, которые превращают человека в руководителя, могут сделать его очень тяжелым в общении, когда он выступает в роли мужа или жены.

Я не задавался целью подробно рассказать о духовных достижениях этих людей. Это прекрасно описано их многочисленными биографами. Но я надеюсь, что рассказанное мной об этих избранных служителях Божьих подвигнет читателей к тому, чтобы узнать о них больше. Краткая библиография в конце каждой главы поможет вам в этом.

Мне были особенно интересны именно те составляющие, из которых слагались все эти браки. Потому я и уделил большое внимание родителям этих людей, их отношениям в период ухаживания, изменению взаимоотношений в их семьях, тому, как пересекались, сталкивались и сливались воедино столь недюжинные характеры. Возможно, у вас создастся впечатление, будто я не воздал должного духовному величию того или иного христианского руководителя, – заранее приношу свои извинения. Во многом это обусловлено недостатком места. Возможно, покажется, что мною несколько однобоко описана жизнь таких столпов веры, как, например, Джон Уэсли, чей брак был крайне непрост. Но я писал прежде всего о семье, а не об общественном служении.

Бог, безусловно, знает, что делает, ставя нас перед решением проблем, связанных с жизнью в браке и воспитанием детей. Ибо, понуждая нас преодолевать эти трудности, Он делает нас такими, какими хочет видеть.

И отнюдь не всегда это происходит легко и просто.

Кэтрин Маршалл написала однажды: «Мужья и жены принципиально несовместимы». И все же эта несовместимость далеко не всегда заграждает путь к счастливому браку. Увидите вы и то, что нет готовых рецептов, гарантирующих семейное счастье. Надеюсь, вы многое лучше поймете и в вашем собственном браке, сумеете легче определить и проанализировать трудности вашей семьи, глядя на то, как проблемы, подобные вашим, и возникали, и разрешались в жизни других людей.

Я молюсь о том, чтобы знакомство с семейной жизнью героев этой книги помогло укрепить ваш собственный брак.

Любовь и неограненные алмазы

В мюзикле «Моя прекрасная леди» профессор Генри Хиггинс утверждает, что может из любой уличной девчонки сделать настоящую леди. Затем он встречает продавщицу цветов по имени Элиза Дулиттл. Мисс Дулиттл становится для профессора «Иггинса» – как она его называет – весьма нелегким испытанием. Но, конечно же, мюзикл стал так популярен именно потому, что профессор успешно справляется со своей задачей. И потому, что он (к своему прискорбию и изумлению) в Элизу без памяти влюбляется.

Несомненно, Элиза Дулиттл была алмазом, требовавшим огранки.

Многие браки выросли из желания юноши или девушки произвести такое же чудесное превращение в человеке, которого они полюбили. И обычно им это не удавалось.

Огранка алмазов ради получения великолепных бриллиантов – занятие рискованное. Особенно в браке.

Порой само отсутствие такой огранки и есть именно то, что привлекает в человеке. «Огранив», человека лишают самых обаятельных его черт. И любовь уходит. Иногда полировка или, что чаще случается, грубая сточка острых углов и вовсе разрушает взаимоотношения.

Но иногда, и в особенности если полирование происходит подспудно и ненавязчиво, результат получается замечательный. Прямо как в этом бродвейском мюзикле.

Описанные в этом разделе истории трех браков – хрестоматийные примеры полировки необработанных алмазов. На страницах этой книги вы найдете и другие похожие случаи. Мартин Лютер во многом был грубым камнем, но со временем Кати выровняла его. Билли Санди и Билли Грэм – оба женились на девушках из гораздо более утонченной среды, чем та, из которой вышли сами. И это пошло им на пользу.

Но все же три главных действующих лица именно этого раздела заслуживают особого внимания. Это Джон Ньютон, вечно сквернословящий моряк; Дуайт Мооди, малообразованный сын каменщика-пьяницы; и Чарлз Сперджен, неотесанный деревенский парень, не умевший даже одеться как следует.

Читая эти главы, задумайтесь над тем, почему браки этих людей оказались счастливыми. Почему этих мужчин не возмущало то обстоятельство, что жены их были гораздо утонченнее и образованнее их самих. Однажды Д. Л. Мооди сказал: «Я никогда не устану удивляться тому, что сумел завоевать любовь женщины, превосходящей меня во всем, женщины с совершенно другим темпераментом и происхождением». Эмма Мооди, подобно Генри Хиггинсу, полюбила алмаз, требовавший огранки. И добилась успеха.

1. Мой рассудительный советник
Джон и Полли Ньютон

Можно ли предположить, чтобы работорговец был идеальным мужем?

Он не является домой месяцами, а иногда и годами. Он обращается с рабами, как с животными. Единственное, что его интересует – это останется ли большинство из них в живых во время переправки через Атлантику.

Другое дело священник, особенно добросердечный священник, который дает добрые советы и пишет трогательные гимны, такие, как «Удивительная милость Бога».

Полли была замужем как за работорговцем, так и за священником, и оба они были Джоном Ньютоном. Некогда неразборчивый в связях, вечно сквернословящий неверующий моряк, Джон стал чутким пастором, очень любившим писать письма, и близким другом одного из самых известных поэтов Англии.

История брака Джона и Полли – одна из самых нежных историй любви. Но также и одна из самых неожиданных: ведь они были такими разными.

Внешне Джон казался мирским человеком, повидавшим в этой жизни все, но в присутствии представительниц аристократических кругов он терялся. Полли, напротив, чувствовала себя с ними совершенно естественно. В отличие от Джона, она всегда точно знала, что и когда именно нужно сказать.

Внешне Полли казалась спокойной, хладнокровной и собранной, однако внутренне она была робкой и не очень уверенной в себе.

Он очень любил ее, и их брак был счастливым.

Голливуд пока не открыл для себя историю жизни Джона Ньютона. Но это великая история любви, полная изумительных поворотов и неожиданностей, а также удивительной милости Бога.

* * *

Джону было семнадцать, и он мечтал о блестящем будущем. Отец его был капитаном. Он продумал всю дальнейшую жизнь Джона, и если бы тот следовал планам отца, то к тридцати неизбежно превратился бы в состоятельного человека, а к сорока стал членом парламента.

Джон не возражал.

План был таков. Предполагалось, что Джон отправится из Англии на Ямайку и устроится работать на плантации надсмотрщиком. Через несколько лет он заработал бы на приобретение собственной плантации. Впоследствии можно было бы вернуться в Англию, купить поместье и войти в парламент.

Все выглядело просто.

Однако всего за несколько дней до отплытия Джон неожиданно получил письмо от одной из подруг его матери. Поскольку мать умерла за десять лет до того, а подруга эта никогда ранее не присылала писем, – событие было явно неординарным.

В своем письме Элизабет Кэтлетт приглашала Джона в гости, если он когда-либо окажется неподалеку от той местности, где они жили. Но поскольку семья Кэтлетт жила в Эссексе, а Джон собирался отбыть в противоположном направлении – на Ливерпуль, а затем на Ямайку, маловероятным казалось, что он воспользуется приглашением миссис Кэтлетт, даже если бы ему и захотелось этого. Ему и не хотелось. Поездка на Ямайку привлекала его гораздо больше, чем визит к старой подруге матери.

Но вот отец попросил его съездить по одному поручению. По странному совпадению, Джон оказался в полумиле от дома семьи Кэтлетт и решил ненадолго к ним заглянуть. В семье Кэтлетт было шестеро детей, начиная с тринадцатилетней Мэри (которую все называли Полли) и кончая младенцем в колыбели. Джон сразу почувствовал себя как дома. Семейство было очаровательным. И Полли показалась ему самой очаровательной изо всех.

Она выглядела старше своих тринадцати, может быть, потому, что была старшей среди детей и нередко занималась домашним хозяйством. Ее отличала то ли застенчивость, то ли сдержанность – Джону трудно было решить что именно, – но она, несомненно, была уже леди. Ее нельзя было назвать красавицей, но когда она улыбалась – а это случалось довольно часто, – ямочки на ее щеках были на удивление привлекательными.

Джон влюбился без памяти. Прежде с ним ничего подобного не случалось. Он едва понимал, что с ним происходит. В ее присутствии Джон терял дар речи. Невероятно, чтобы тринадцатилетняя девочка могла так ошеломить юношу семнадцати лет, собиравшегося сколотить состояние на другом краю света.

В доме Кэтлеттов он так и не сказал, что готовится отплыть на Ямайку. Они же предложили ему погостить еще несколько дней. Находясь в состоянии почти гипнотическом, Джон с радостью согласился.

Девять лет спустя в письме к Полли он вспоминал эту первую их встречу: «Сперва я не понял, что меня так окрылило. Я мучился, когда тебя не было рядом. А в твоем присутствии едва решался поднять глаза. Когда я пытался говорить, меня охватывала дрожь, и я совершенно терялся. Любовь оглушила меня. Мысль об отъезде казалась невыносимой».

Домой Джон отправился лишь спустя три недели. Его отец и мачеха очень волновались: Джон не сообщил им ни о том, где находится, ни о причине своей задержки. Да и сам он вряд ли знал, почему так поступил.

Корабль на Ямайку давно отплыл, и отец Джона был в сильном гневе. Он и представить себе не мог, до чего безответственным может быть его сын, который будто и не собирался думать о будущем, увязнув в нелепом щенячьем романе. А Джон не мог забыть Полли. Он писал ей: «После того как я впервые увидел и полюбил тебя, ты три месяца снилась мне каждую ночь».

Когда Джон в первый раз встретил Полли, мало что в его жизни предвещало их будущую совместную жизнь. К тому времени он уже испытал гораздо большее, чем большинство семнадцатилетних парней.

Джон, единственный ребенок капитана Джона Ньютона и Элизабет Ньютон, родился в 1725 году. Капитан Ньютон был моряком старой школы. Его уважали в своем кругу и боялись в кругу его подчиненных, к которому относились и его жена с сыном. Ему нравился стиль жизни морского волка, и он всецело отдавался этой роли. Временами его солидность переходила в напыщенность, поскольку ему казалось, что морской волк должен быть слегка чванлив и развязан. Он не проявлял и намека на эмоции – ни на борту судна, ни в семье. Безусловно, капитан Ньютон любил и жену, и сына, хотя совершенно явно не хотел, чтобы они знали об этом.

Он чувствовал себя несколько виноватым в связи со своими длительными поездками, в особенности из-за плохого здоровья жены. Из года в год капитан Джон Ньютон вместе с грузом специй и шелков привозил из путешествий также и безделушки для семьи. Хотя религиозные убеждения и не были ему свойственны, он все же был человеком, имевшим твердые принципы. Элизабет была набожной, ласковой и неглупой женщиной. Друзья отзывались о ней как о «благочестивой, сведущей христианке». Но она была больна туберкулезом и большую часть дня проводила на кушетке, кашляя в испанскую шаль – подарок мужа.

В эмоциональном же плане такой шалью был для нее сын. «Почти единственным ее занятием, – писал Джон позже, – была забота о моем воспитании». Джон вспоминал: «Когда мне было четыре года, я уже хорошо читал почти любую книгу. Она вложила в мою память… множество ценных пассажей, глав и отрывков из Писания и катехизиса, а также стихов и гимнов».

Когда Джону исполнилось шесть лет, мать решила, что пора ему браться за латинский язык. Она хотела, чтобы сын ее стал проповедником. Хотела этого так же горячо, как ее муж хотел, чтобы Джон стал моряком, капитаном – как он сам.

Весной 1732 года состояние здоровья Элизабет ухудшилось. Капитан Ньютон был в море, и не было никакой возможности отправить ему весточку. Поэтому соседи взяли на себя заботы о шестилетнем Джоне, а Элизабет, которой было тогда только тридцать, отправилась к супругам Кэтлетт, у которых был загородный дом.

Джон так больше и не увидел свою мать. Через несколько недель она умерла.

Капитан Ньютон вскоре снова женился, а сына отослал в частную школу, директор которой был «тираном трости и розги».

Формальное образование Джона длилось недолго. Едва ему исполнилось одиннадцать, отец забрал его на борт судна, чтобы преподать другое образование – научить жизни в море. За шесть последующих лет тот побывал с отцом в шести морских походах по Средиземному морю. Отец выковывал из него первоклассного моряка.

Несмотря на то что капитан Ньютон прилагал большие усилия к его воспитанию и ждал от него очень многого, Джон все же не был старательным учеником. Когда ему исполнилось шестнадцать, отец отправил его в море под командой другого капитана. И опасения капитана Ньютона подтвердились: для хорошего моряка, Джон был слишком мечтателен. Он очень любил читать, любил делиться с другими своими мыслями. Сам Джон писал: «Мне нравилась жизнь созерцательная, полная грез. Я питал отвращение к упорству и озабоченности делового мира». Отец полагал, что это либо рассеянность, либо лень, а может быть, и то, и другое вместе.

Тогда он решил, что лучшим путем для сына, раз уж он непригоден для моря, будет борьба за место в парламенте. Этот путь лежал через ямайские плантации.

И вот отцовские планы вновь расстроены. Джон, забыв о деле, пробыл в семье Кэтлетт три недели вместо предполагавшихся трех дней.

Отец наказал Джона тем, что отправил в рейс на Средиземное море простым матросом. На этот раз Джон взялся за дело всерьез. И когда они с отцом встретились вновь, тот наконец поверил, что сын его повзрослел. Капитан Ньютон добился для Джона офицерской должности на корабле, уходящем в дальнее плавание.

До отплытия оставалось достаточно времени для того, чтобы позволить себе повидаться с Полли. Но, как и в прошлый раз, Джон не нашел в себе сил расстаться с любимой. Полли была ему много милее офицерской фуражки.

Когда Джон вернулся, отец был близок к тому, чтобы отречься от него. Для него было очевидно, что сын решил растоптать свое будущее. Джону грозило нечто гораздо более серьезное, чем потеря офицерской должности на корабле. На сей раз он вынужден был отправиться не на Средиземноморье, а матросом в британский военно-морской флот. Англия была в состоянии войны с Францией, а морские сражения – вещь по-настоящему опасная.

Благодаря своему опыту через несколько месяцев Джон получил звание корабельного гардемарина. Но его душевное состояние было, видимо, очень тяжелым. Он как-то заметил: «Тогда единственным времяпрепровождением, в котором я находил удовольствие, были злые выходки». Постепенно он отошел от религиозных убеждений, воспринятых им в свое время от матери, и вскоре совершенно перестал скрывать, что он атеист, сознательно подталкивающий других к неверию.

Джон принял участие только в одном сражении и к Рождеству снова был в одном из английских портов. Это была хорошая новость. Плохая новость заключалась в том, что через несколько дней его корабль уходил в Вест-Индию. Это означало пять лет вдали от дома. Для Джона это значило – пять лет вдали от Полли, а у него еще не было подходящего случая объяснить ей, как она ему дорога.

Итак, Джон отпросился на берег на один день. Естественно, когда он приезжал к Полли, день его «растягивался» до недели. Но даже если бы он вдруг и отнесся с полной ответственностью к своим обязанностям военного моряка, добраться до дома Кэтлеттов и возвратиться обратно в течение двадцати четырех часов было просто невозможно.

На этот раз семейство Кэтлетт не могло не заметить и не принять близко к сердцу серьезных намерений Джона относительно их старшей дочери. Джону было тогда девятнадцать, Полли – пятнадцать. Не то чтобы Джон не нравился Кэтлеттам, но они дважды оказались свидетелями его безответственности. В нем не было той зрелости, которую им хотелось бы видеть в своем зяте. Кроме того, он был моряком, и с каждым визитом его отрицательное отношение к религии проявлялось все ярче, хотя он, конечно же, старался вести себя в этом доме как подобает христианину.

Джон знал, что, если он уйдет в море на пять лет, Полли до его возвращения безусловно выйдет замуж. Потому этот его визит был для него решающим.

Но для Джона он оказался полным разочарования. «Ни малейшей ясности», – писал Джон об этом визите позже. Ему никак не удавалось высказаться, объяснить Полли, как горячо он любит ее. Полли, казалось, все время держала его на дистанции. Когда же он намекал на то, что влюблен, она не реагировала на его намеки и не позволяла ему объясниться прямо. Джон не встретил в тот раз «ни одобрения, ни отказа».

В конечном счете все это привело к тому, что Джордж Кэтлетт, отец Полли, отказал ему от дома и настоятельно порекомендовал более не пытаться увидеться с его дочерью, пока он не даст ему на то разрешения. Элизабет Кэтлетт, хотя и была согласна с решением мужа, сказала, что если Джон возьмется за ум и они будут твердо уверены в будущем дочери, то она не станет препятствовать их помолвке. Но до тех пор ему нельзя будет даже писать Полли. Тогда Джон и Полли договорились о тайных встречах.

Двадцатичетырехчасовая увольнительная Джона обернулась недельным отсутствием, что было неудивительно. Удивительным было то, что со стороны капитана судна не последовало сурового наказания.

Возможно, Джон надеялся, что корабль отплывет в Вест-Индию без него. Но шторм задержал корабль в порту еще на много недель. Ежедневно Джон думал о Полли и о мрачной перспективе пятилетней разлуки с ней.

Наконец, когда судно готовилось к отплытию из Англии, Джон ушел. Если быть точным – дезертировал. Он был не в силах расстаться с Полли на такой долгий срок. Возможно, если бы он сумел добраться до отцовского дома, то отец нашел бы какой-нибудь выход из сложившейся ситуации. Капитан Ньютон был человеком, способным разрешать самые трудные вопросы.

Но спустя два дня Джон, так и не успевший повидаться с отцом, был арестован в пригороде Девона. Он дезертировал, а обычным наказанием за дезертирство в военное время тогда была смерть.

И тем не менее его не приговорили к смертной казни. «Я провел два дня на гауптвахте, – вспоминал Джон позднее, – потом меня отправили на борт моего корабля. Какое-то время я провел в кандалах, затем меня раздели и публично высекли, после чего я был разжалован. Всем сослуживцам запретили давать мне хоть малейшее послабление и даже просто разговаривать со мной».

Джону казалось, что в его положении смерть была бы лучшей участью. Он всерьез задумывался о самоубийстве. «Несчастья угнетали меня с каждым днем все больше и больше». Теперь речь шла уже не о пяти годах разлуки с Полли. Теперь он был уверен в том, что никогда больше ее не увидит.

«Как вне, так и внутри себя я видел только мрак и страдание… Не могу передать, с какой горечью и отчаянием я смотрел на берега Англии. Я не отрывал от них взгляда, пока они не скрылись за горизонтом. Когда они исчезли из виду, я с трудом сдержал себя, чтобы не броситься в море».

Самоубийство казалось ему единственным выходом. «Это разом положило бы конец всем моим мытарствам».

Джон не знал, почему так и не покончил с собой. Позднее он размышлял: «Рука Бога удержала меня от этого».

Примерно через месяц корабль, на котором находился Джон, встретился в море с работорговым судном, направлявшимся в Африку. Капитан, как представитель военно-морского флота, потребовал у работорговца двух человек. Однако тот был согласен лишь на обмен. Услышав об этом, Джон взмолился, чтобы его обменяли. И через полчаса из военного моряка он превратился в работорговца.

Такие корабли отправлялись из Англии с грузом тканей, огнестрельного оружия и безделушек, которые на западном побережье Африки обменивались на рабов. Затем рабов отвозили в Вест-Индию для продажи на невольничьих рынках. На вырученные деньги корабль загружался сахаром и ромом для продажи в Англии.

Джон Ньютон, которому тогда еще не было и двадцати, погрузился в новые глубины порока. Он издевался над чернокожими. Приблизительно треть рабов обычно составляли женщины, и вот что пишет Джон Поллок, биограф: «Джон Ньютон пребывал во власти похоти». Сам Джон так описал тот период своей жизни: «Мне доставляло наслаждение то, что я мог теперь быть настолько развращенным, насколько мне только вздумалось бы, без каких-либо ограничений… Я не только сам погряз в грехе, но упорно совращал и других при малейшей возможности».

Джон начал склонять других матросов к неподчинению и вновь оказался в довольно шатком положении. И при встрече с каким-нибудь военным кораблем его бы, скорее всего, вновь обменяли. Такой вариант Джона совершенно не устраивал.

И Джон сошел на африканский берег. Устроился он управляющим к одному из крупных работорговцев в Сьерра-Леоне. На бумаге это сулило большие выгоды. Однако то, что Джону казалось большой удачей, привело его к новым, еще большим несчастьям.

Хозяин торгового дома жил с чернокожей женщиной. Та возненавидела белого чужака, поскольку заподозрила Джона в том, что он собирается разбогатеть за их счет. Едва только муж уезжал куда-либо, она всячески старалась навредить Джону. И когда тот заболел тропической лихорадкой, она решила, что получила наконец-то шанс навсегда избавиться от него. Его отнесли в хижину раба и надолго оставили без воды и пищи. По ночам Джон выползал наружу и ел сырые коренья, от которых ему становилось еще хуже.

Но Джон все-таки выздоровел. И когда работорговец вернулся из поездки, Джон рассказал ему о случившимся. Но тот не поверил. Напротив, он во всем обвинил самого Джона. Вскоре Джон оказался в кандалах и стал прислугой у рабов.

Сперва он попал в «плавучее рабство». Прикованный к палубе корабля, он «находился под непрерывным дождем с резкими порывами ветра в течение двадцати, тридцати и даже сорока часов, пока хозяин находился на берегу». Впоследствии он работал на лимонной плантации под наблюдением раба.

Поначалу рабы издевались над ним, потом стали жалеть. Один из домашних рабов даже раздобыл для него письменные принадлежности. Благодаря этому Джон смог написать письма отцу (фактически это был сигнал бедствия) и Полли, которую он так и не смог забыть. Раб, давший ему бумагу, вложил его письма в стопку почтовых отправлений своего хозяина.

В лучшем случае помощь могла прийти к Джону лишь через несколько месяцев. Он понимал это. Но понимал он также и то, что надежда на спасение была крайне слабой.

Но прежде чем помощь пришла из Англии, она вдруг явилась в лице работорговца, жившего по соседству. Тому показалось, что Джон ему может пригодиться. И вновь люди с легкостью избавились от Джона.

Но на этот раз он очень постарался сдружиться с работорговцем, на которого стал работать. Располагаясь в сотне миль от основной базы, «мы жили как нам хотелось, дело процветало и хозяин был мною доволен», – писал он позднее. Джон спал с африканками сколько и когда хотел и начал понемногу воспринимать местный образ жизни как вполне естественный. Через три месяца у него уже не было ни малейшего желания возвращаться в Англию.

Корабль, посланный отцом ему на выручку, курсировал вдоль побережья. Джона искали. А он тем временем собирался в поездку вглубь страны. Лишь случайность задержала его на несколько дней. Капитан посланного отцом корабля также собирался взять обратный курс. Лишь позже Джон осознал, что рука Бога помогла этой их встрече.

Но тогда он вовсе не был уверен в том, что хочет вернуться в Англию. «Появись у меня возможность возвратиться домой, когда я был болен и голодал, – вспоминал он, – я бы радовался этому, как возможности вернуться в мир живых из мира мертвых, но теперь мне было все равно».

Чтобы убедить его вернуться, капитан корабля выдумал историю о том, что якобы некий дальний родственник Джона оставил ему в наследство огромное состояние.

Несмотря на это, Джон все-таки сомневался в том, что хочет назад в Англию. Жизнь в Африке пришлась ему по вкусу. Он жил как князь. У него была любовница. И делал он все, что хотел.

И вдруг он вспомнил о Полли. Ведь если история о наследстве оказалась бы правдой хотя бы отчасти – он смог бы жениться и жить с ней в достатке.

Воспоминания о Полли убедили его принять предложение капитана. Позже Джон писал ей: «Если б я не встретил тебя, то, вероятно, никогда не увидел бы берегов Гвинеи. Но я более чем уверен, что если бы я не встретил тебя, то никогда бы оттуда и не вернулся».

Хотя Джон и возвращался в Англию, к Полли, это был все тот же Джон. «Я изменился не более, чем тигр, который стал смирным из-за сильного голода».

Корабль, на котором Джон находился, скупал золото, слоновую кость, воск и ценные породы дерева. Он продолжал свой путь вдоль берегов Африки еще почти год, прежде чем был взят обратный курс на Британские острова. Присутствие Джона на борту угнетало всех. Его грязные ругательства шокировали даже самых грубых матросов. Если кто-то из команды проявлял хотя бы какое-то стремление к вере, Джон не оставлял от этих усилий камня на камне. Он высмеивал Евангелие и издевался над Иисусом Христом. Когда в пьяном угаре он чуть было не свалился за борт в воды Атлантики, капитан всерьез задумался над вопросом – не был ли Джон Ионой, которого следовало швырнуть китам, чтобы спасти жизнь всему экипажу.

Однажды вечером, когда корабль уже взял курс на север, Джону попал в руки перевод Фомы Кемпийского «Подражание Христу». Он прочитал там следующие слова: «Жизнь коротка, и неведомо, когда ей будет положен предел… Сегодня человек силен… завтра же его срубят, вынесут, и он будет выброшен вон».

Как Джон ни старался избавиться от этих слов, они вновь и вновь звучали в его ушах. В ту ночь разразился свирепый шторм. Джон услышал крики моряков. «Корабль тонет!» – кричали повсюду. Джон бросился вместе с другими к помпам. Много часов подряд они работали, выкачивая воду, затыкая пробоины в трещавших бортах, стремясь спасти и собственные жизни, и ту часть груза, которую еще не смыло за борт.

Изможденный работой и уже потерявший надежду на спасение корабля, Джон в отчаянии воскликнул: «Ничего не помогает! Смилуйся, Господи, над нами!» Когда он осознал, что, собственно, он произнес, это поразило его. Не осталось никакой другой надежды, и он призвал Бога и просил Его о милости.

На следующий день никто не мог понять, что происходит с Джоном. Весь день он простоял за штурвалом и старался как можно лучше править кораблем. После работы за помпой он чувствовал себя разбитым. Но его терзала мысль о том, может ли столь низко падший грешник, каким он был, получить милость у Бога. Он пытался припомнить стихи Писания, говорившие о прощении и мире, но вместо этого ему в голову приходили отрывки, в которых шла речь о суде. «Я со страхом и нетерпением ожидал проклятия и осуждения».

Однако постепенно его мысли обратились к Иисусу Христу и распятию. Он вспомнил, что Иисус Христос умер не за свои грехи, что Иисус умер за грехи других. Единственный вопрос, который мучил теперь Джона, – не зашел ли он слишком далеко, чтобы все еще входить в число этих «других».

Эти двенадцать часов за штурвалом стали решающими часами для Джона. Позже он писал: «Двадцать первое мая – это день, который мне всегда следует помнить. Я отмечаю эту дату, начиная с 1748 года». Ему тогда не исполнилось еще и двадцати трех лет. Пока корабль пробивался по бурному морю обратно в Англию, Джон начал читать Новый Завет. Его особенно растрогала история о блудном сыне. «Никто и никогда не был лучшей иллюстрацией этой притчи, чем я».

По возвращении Джон не ощутил ни восторга, ни даже радости. Он переживал внутреннюю борьбу, пытался понять и увидеть милость Бога по отношению к нему. Но он уже не сомневался в том, что Бог призвал его. «Я не вижу причину, по которой Господь решил явить мне милость Свою… разве только Он хотел показать на еще одном поразительном примере, что для Него „ничего невозможного“ нет».

Сбившийся с курса и практически лишенный управления корабль наконец причалил в Северной Ирландии. Сойдя на берег, Джон хотел сразу же написать Полли, но заколебался. Его жизнь в Африке была до такой степени развратной, что он сомневался, сможет ли он когда-либо стать достойным девушки, о которой мечтал столько лет.

Сперва он написал письмо отцу, прося у него прощения. Ответ пришел быстро. Капитан Ньютон радовался и тому, что Джон остался в живых, и тому, что он наконец одумался.

Тогда Джон написал письмо не Полли, а ее тетушке, бывшей всегда посредником в их тайной переписке. В письме он спрашивал тетушку, возможна ли его встреча с любимой девушкой.

Ожидая окончания ремонта корабля, Джон получил второе письмо от отца. Капитан Ньютон, назначенный губернатором Форт-Йорка в Хадсон-Бей, должен был вскоре отплыть из Лондона, чтобы вступить в новую должность. Зная, что не вернется в Англию ранее чем через три года, он решил помочь сыну. И потому он заехал к Кэтлеттам, чтобы поговорить о возможном союзе между его сыном и их дочерью. Он поспешил обрадовать Джона, сообщив, что с их стороны возражений нет.

Конечно же, Джон был рад узнать об этом. Ведь в последний раз, когда он виделся с семьей Кэтлетт, ему запретили даже переписку.

Это действительно была хорошая новость. Тем не менее Джон пишет в своей автобиографии: «Тогда я понял, что мне осталось получить согласие лишь одного человека. И относительно этого согласия я пребывал в такой же неуверенности, как и в первый день, когда я увидел ее».

Он ожидал новостей от тетушки Полли, но ответа все не было. Согласие родителей мало что значило, если сама Полли оказалась бы против. Молчание тетушки он мог истолковать только как отсутствие малейшего интереса к нему со стороны Полли. Он старался отвлечь свои мысли от нее настолько, насколько это было возможным. Джон пишет тетушке: «Поскольку я прекрасно понимаю, что никогда не добьюсь внимания со стороны предмета моего обожания, я приложу все усилия… к тому, чтобы никогда более не беспокоить ни вас, ни ее».

Позже он написал: «Я полагал, что разрыв – это лучший выход для нас обоих».

Но вскоре он получил ответ. Семья Кэтлетт некоторое время будет находиться в Лондоне, и Полли будет рада увидеть его там, если он сам этого хочет.

Корабль Джона отплывал в свой родной порт – Ливерпуль, поэтому Джон без колебаний принял приглашение.

Встреча в Лондоне была удивительной во многих отношениях. Полли почти не изменилась за те четыре года, которые он не виделся с ней. Как пишет Поллок, она была все такой же «очаровательной, доброй и уравновешенной молодой женщиной, такой же непринужденной, как и тогда, когда она овладела его сердцем». Внешне Джон тоже очень мало изменился. Он все так же краснел и терял дар речи при ней, как и прежде.

Безусловно, он очень многое повидал в Африке. Он перенес очень тяжелую болезнь, голодал и предавался разврату. Смерть там была обычным явлением, а жизнь ценилась крайне дешево – жестокость, зверство и насилие случались ежедневно. И он прошел от глубины отчаяния и мыслей о самоубийстве к возрождению в Боге через Иисуса Христа.

Но при Полли он терялся. Джон не просто был молчалив, но – несмотря на все его приключения – довольно-таки скучен. Ему даже как-то сказали: «Полли всегда веселая и оживленная, а ты так зануден и мрачен».

Несмотря на свою веселость и оживленность, Полли была довольно-таки сдержанна, и Джону очень трудно было понять, что она на самом деле думает. Она была в хорошем расположении духа, но было ли это обусловлено его присутствием? Он просто не знал, как понимать ее настроение. «Я был крайне неуклюж, пытаясь добиться ее расположения», – писал он. Когда срок его малоутешительного визита пришел к концу, он спросил ее, не будет ли она против, если он продолжит писать ей.

Она дала согласие, но и ничего более.

Несколько дней спустя он написал ей трогательное письмо. Он напомнил, как часто писал ей, будучи на флоте и в Африке, а она никогда ему не отвечала. Он просил прислать хоть какие-нибудь «крохи». Он умолял дать ему «хотя бы немного милости, хоть чуть-чуть, ради Бога, пока я совсем не погиб от голода».

Не имея ни гроша в кармане, Джон не мог позволить себе ехать в экипаже и прошел пешком сто пятьдесят миль, размышляя о том, любит его Полли или нет.

Он уже принял предложение стать первым помощником капитана на работорговом судне (поскольку полагал, что не был пригоден ни для какой иной работы) и решил, что, если до его отплытия от Полли не будет никаких вестей, он постарается забыть ее.

Но вести от нее пришли. «Ее ответ, хоть и очень осторожный, был для меня достаточным». Вообще говоря, что касается Полли, то она вовсе не хотела, чтобы этот ответ оказался достаточным для Джона. Это были именно «крохи». Но чем больше Джон перечитывал эту короткую, сдержанную записку, тем больше эти крохи превращались для него в целый хлеб.

Несколько недель спустя, когда его корабль отплыл из Ливерпуля, Джон почувствовал, что жизнь налаживается. Он определенно был всем доволен. Он чувствовал себя близким Богу. Был первым помощником капитана судна, занимавшегося работорговлей, и ему было обещано, что в следующее плавание он пойдет уже капитаном своего корабля. О чем еще мог мечтать юноша, которому было едва за двадцать? Он не чувствовал ни малейшего отвращения к такому явлению, как рабство, и будущее казалось ему чарующе счастливым.

Однако он пробыл в таком умиротворенном, благодушном состоянии всего несколько недель. К тому времени, когда корабль прибыл к западному побережью Африки, он, по его словам, «был почти так же скверен, как и прежде». Джон перестал читать Библию, мало внимания уделял молитве и практически не общался с христианами. «Враг приготовил для меня целый ряд соблазнов, и я легко стал его добычей. В течение месяца он так убаюкал мою совесть, что я оказался втянут в такие дела, о которых еще несколько месяцев назад и подумать не мог».

В трюме корабля везли обнаженных девушек-рабынь. Для офицеров доступ к ним был открыт. Какое-то время Джон боролся с соблазном, но затем вновь оказался в его цепях. У него не было никаких сил сопротивляться. И он спустился в трюм и изнасиловал одну из девушек.

Вне корабля к его услугам всегда были «темнокожие девушки для удовольствий». Его образ жизни быстро стал прежним. «Если я и пытался бороться, то безрезультатно».

И вновь его свалила болезнь. Он вспомнил о своей прежней болезни в Сьерра-Леоне и о пороках, в которых он тогда погряз. Не повторялось ли прошлое?

Сперва он отчаялся получить у Бога прощение; «дверь надежды», казалось, была закрыта. Потом он напишет, что тогда, почти в бреду, испытывая страшную слабость, он не рассуждал более, а положился на Господа и предоставил Ему себя, чтобы Он свершил с ним все, что пожелает. И прощение пришло. Возвратился и мир. «Хоть я и часто огорчал Его Дух и в безумии отрекался от Него (увы, когда же я буду мудр?), Его благодать отвратила меня от мерзких наклонностей, которым я предавался».

Это был еще один поворотный момент в жизни Джона Ньютона.

Отплыв из Африки и доставив рабов на невольничий рынок в Чарлстон (Южная Каролина), Джон вернулся в Англию, к Полли, после чуть более чем годичного отсутствия.

Он был хорошим первым помощником, и потому владелец корабля подтвердил свое предложение Джону занять должность капитана, как только тот будет снова готов выйти в море. Хоть Джон и начинал осознавать жестокость, сопровождавшую торговлю рабами, он все еще не видел, что зло – в самой ее сути. Он видел только работу, которая могла гарантировать доход, достаточный для того, чтобы они с Полли могли пожениться и вести такой образ жизни, который был для Полли привычным.

Теперь ему было двадцать четыре. Ей двадцать. Во время второй половины последнего путешествия он регулярно писал ей. В разлуке любовь его стала еще сильнее. Поллок так пишет об этом: «В Полли он видел невинность и мягкость. В мире, который для него, как работорговца, был полон жестокости и лжи, она была чиста. Только ради Полли он был в состоянии побороть в себе похоть. Ее любовь была для него той тихой гаванью, в которой могла бросить якорь его беспокойная, бездомная душа».

Во время этой встречи с Полли он наконец сумел, пересиливая в себе робость, с огромным трудом, но все же сделать ей предложение. Он намекал на это в своих письмах, но все еще не знал, что она ответит.

И все же он был ошеломлен, когда она сказала: «Нет, и никогда более не просите меня об этом».

Сохранилось мало писем Полли. Поэтому трудно сказать, что творилось в ее душе, но, вероятно, очень многое повлияло на ее решение.

Он очень нравился ей, но быть женой капитана… это была вовсе не та жизнь, о которой можно мечтать. Жизнь Джона была полна опасностей. Полли очень переживала за него, когда он уходил в море. Знала она и о том, какая жизнь была у матери Джона.

Друзья советовали ей порвать с ним отношения. Все видели, что Джон был ее противоположностью, и, хотя они могли испытывать друг к другу влечение, их брак не мог быть счастливым.

Но было и другое. Она понимала, что Джон наделен блестящим умом. Он читал взахлеб. Хотя его образование было и недостаточным, он самостоятельно выучил древние языки. Джон не просто читал – он находил огромное удовольствие в чтении греческих и римских философов. Полли не писала ему часто потому, что чувствовала его превосходство в интеллектуальном плане. Она могла прекрасно вести поверхностную беседу, но написать серьезное письмо было для нее довольно сложным делом.

Хотя Джон и был ошеломлен отказом, он, странным образом, вовсе не чувствовал отчаяния. Отступив, он перестроился и решил попробовать вновь. Джон посоветовался со своим ближайшим союзником – тетушкой Полли. Затем поговорил с матерью Полли. И заручился поддержкой обеих.

И тогда он еще раз попытался добиться победы.

Она опять отказала, но Джон почувствовал, что Полли уже не была столь непреклонной.

И он взялся за дело в третий раз. Она выслушала его, затем стала спорить, а потом заговорила спокойнее. Она сказала, что привыкла к счастливой жизни в семье, что друзья называют ее «счастливой Полли Кэтлетт». Не будет ли союз с моряком означать конец ее счастью?

Джон постарался уверить ее, что они смогут быть счастливы вместе. Они говорили и говорили. Наконец она позволила ему взять себя за руку. Для него это было ответом. Позже он так вспоминал этот момент: «Я сидел ошеломленный и безмолвный несколько минут, и, думаю, моя неуклюжесть поставила тебя в неловкое положение. Мое сердце было так переполнено, что я просто не находил слов».

Вскоре после помолвки они поженились, накануне двадцать первого дня рождения Полли.

Медовый месяц не был наполнен романтикой. «Жили они в доме ее родителей, – пишет Поллок, – и Полли была так осторожна и сдержанна, что едва ли походила на ту возлюбленную, о которой он мечтал». Что же касается Джона, то он также не ощущал большого эмоционального подъема. Но любовь их все же крепла. И когда Полли начала проявлять свои нежные чувства к нему, Джон тоже перестал быть неуклюжим в выражении своих чувств.

Но в их взаимоотношениях было одно затруднение, с которым Джон едва ли предполагал столкнуться. Иисус Христос и общение с Ним стало для него жизненной необходимостью, а вера Полли была довольно-таки формальной. Хотя Джон и понимал, что в духовном смысле он был еще младенцем, он сомневался – достигла ли Полли хотя бы даже и этого.

Джон тревожился. Он не знал, как это скажется на их будущем. Он боялся полюбить ее более, чем самого Бога. «Я наслаждался обретенным даром и забывал Того, Кто дал мне этот дар».

Джон хотел бы найти иную возможность содержать семью, нежели работа капитаном работоргового судна. Но у него не было никакой другой профессии. Сначала он рассчитывал получить наследство от какого-нибудь родственника, но из этого ничего не вышло. Затем у него появились долги, поскольку он занимал деньги, чтобы купить билеты национальной лотереи. Он надеялся на то, что в случае выигрыша ему не придется разлучаться с Полли. Он пишет: «Мысль о расставании была страшна для меня, как смерть».

Но другого пути не было. Джону пришлось возвращаться в Ливерпуль и принимать командование предложенным ему работорговым судном.

Это был тяжелый отъезд. Джон не хотел уезжать, а Полли не хотела, чтобы он уезжал. Оба боялись, что он уже не вернется. «Трудно, очень трудно было уезжать, особенно сознавая, насколько я заслуживал того, чтобы мы снова увиделись».

Неделю спустя в письме он просил ее описать свой день. «Когда будешь отвечать, напиши, в котором часу ты обычно встаешь, завтракаешь, обедаешь, ужинаешь, ложишься спать, чтобы я мог согласовывать мой день с твоим, по крайней мере мысленно».

В письме она заверила его в своей любви, и он признался ей: «Теперь я столь же уверен в том, что ты любишь меня, как и в том, что я люблю тебя».

В этой поездке Джон не развратничал, как это бывало с ним раньше. «Когда-то я стремился к подобным удовольствиям ничуть не меньше, чем они (его товарищи по команде), – писал он Полли, – но теперь, благодаря тебе, мой вкус стал настолько утонченным, что никто, кроме тебя, не может доставить мне удовольствия». Хотя у него и была возможность вступать в связи с рабынями, мысль о Полли удерживала его от этого.

Он писал ей два-три письма в неделю. В основном он писал о том, как любит ее и какое это счастье для него – быть любимым ею. После четырнадцати месяцев в море он вернулся к Полли, в дом Кэтлеттов, на шесть месяцев, которые у него оставались до следующей поездки.

В ее день рождения он писал ей: «Я встал до рассвета, чтобы молиться и благодарить Бога, который даровал мне тебя».

Характерным замечанием в другом письме было следующее: «Я нашел новую причину любить тебя еще сильнее».

У него был с собой карандаш, который она ему подарила: «Я часто смотрю на него и разговариваю с ним».

Джон продолжал надеяться на то, что его следующее путешествие станет последним, но ни одна из его поездок не обеспечила финансового успеха. Он писал Полли: «Возможно, мы не будем богаты – ну и пусть. Мы богаты нашей любовью. Мы действительно богаты, если обещания Бога и Его провидение – наше наследие».

Джону было двадцать девять, Полли – двадцать четыре, когда он вернулся из своего третьего путешествия. Каждая новая разлука с Полли казалась еще более тяжелой, чем предыдущая; и каждый раз, когда рабов загоняли в трюм его корабля, Джон впадал во все большее уныние. «Меня угнетала работа, связанная с цепями, засовами и кандалами». И он молился о том, чтобы Господь, когда это будет Ему угодно, дал ему более человечное занятие.

Джон был готов отплыть в новое путешествие. По крайней мере, внешне он казался готовым. Команда набрана, груз находился на борту. Корабль должен был отплыть через два дня.

Джон и Полли беседовали за чаем. Все было как будто в порядке. И вдруг Джон, потеряв сознание, упал к ногам Полли. Она закричала, призывая на помощь. Вбежала хозяйка комнат; вызвали врача.

Джон находился без сознания около часа. Затем он открыл глаза и очнулся.

Его мучили продолжительные головные боли. Иногда без видимой причины начинало шатать. Врачи не рекомендовали отплывать в море до полного исчезновения этих симптомов, и Джону пришлось распустить команду. (Кстати, следующее путешествие этого корабля оказалось трагическим. Человек, заместивший Джона, большинство офицеров и многие набранные Джоном люди погибли в море.)

Причина этого приступа так никогда и не выяснилась. Некоторые из его биографов предполагают, что это было результатом накопившихся переживаний.

На время болезни Джона супруги Ньютон поселились в доме родителей Полли. Но вскоре после приезда заболела и Полли. Врачи не понимали, в чем дело. Джон думал, что, вероятнее всего, это было реакцией на шок. Беспокойство, которое мучило ее во время поездок Джона, достигло пика, когда ее муж потерял сознание у нее на глазах. Она держалась, пока не привезла его под надежный кров родительского дома. Но тогда силы и оставили ее. «Она слабела буквально на глазах. Она была настолько слаба, что едва могла вынести чье-либо присутствие в своей комнате». Полли была прикована к постели одиннадцать месяцев.

Для Джона это по многим причинам было страшное время. Он был не только обеспокоен здоровьем жены, но и не знал, как сможет содержать ее. Он не имел ни малейшего представления о том, что предначертал ему Бог в будущем, но не терял надежды и молился, чтобы Господь не разлучил его с Полли. Чтобы быть готовым к чему бы то ни было, он изучал латинский, французский, математику и погрузился в Библию.

Особенно загадочным в состоянии здоровья было то, что временами Полли казалась почти совершенно здоровой, и он был уже почти уверен в ее выздоровлении. Но через несколько дней ей вновь становилось очень плохо, и казалось, что она вот-вот умрет.

Джон чувствовал себя достаточно выздоровевшим для того, чтобы снова отправиться в море. Но он не знал, как ему поступить. Он молился о разрешении своих колебаний и наконец получил письмо от ливерпульского судовладельца, на которого раньше работал. Тот сообщал, что вскоре освобождается должность инспектора таможенного департамента в Ливерпуле. Судовладелец рекомендовал Джону как можно скорее туда прибыть.

Он получил эту работу. В качестве таможенного инспектора Джон контролировал торговлю. Он принимал прибывавшие в Ливерпуль корабли, искал спрятанные товары, устанавливал размер акциза. На время болезни Полли ему пришлось оставить ее дома, с родителями, но теперь он был всего лишь на другом конце Англии, а не на другом конце света.

Едва появлялись время и деньги, как Джон отправлялся к ней через всю страну. «Я выехал из Лондона в субботу около десяти, – писал он Полли, – но вскоре обнаружил, что моей лошади все безразлично. И хотя я объяснил ей, с каким нетерпением стремлюсь к моей милой, она и не подумала передвигать ноги быстрее».

В Ливерпуле на Джона огромное впечатление произвели проповеди Джорджа Уайтфилда. В одном из писем он делится с Полли своим воодушевлением. Вскоре Джон получил ответ. Полли писала не только о том, что чувствует себя намного лучше, но также и о том, что впервые в жизни молилась от всего сердца и почувствовала, что Бог услышал ее молитву.

Для Джона не могло быть новости лучше этой.

Растущую веру Полли, несмотря на ее сомнения, можно проследить по ее письмам. Когда она пишет, что боится обнаружить в себе лицемерие, Джон отвечает: «Это лучший признак отсутствия лицемерия». А она отвечает ему: «Я наслаждаюсь и восхищаюсь каждым словом и каждым делом моего возлюбленного Джона, но как же я холодна к Тому, Кто так много сделал для нас и Которому мы обязаны друг другом».

Наконец Полли почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы отправиться к Джону в Ливерпуль. Впервые за шесть лет брака у них был свой дом, где они жили вместе. Тем не менее ее многое беспокоило. Привычной для нее была состоятельная жизнь, и она боялась, что в Ливерпуле ей придется общаться с посудомойками. Мало того что Ливерпуль не славился ни культурой, ни людьми высокого социального статуса, прошел слух, будто Джон сдружился с методистами, а тетушка Полли методистов презирала.

И все же Полли была готова ехать в Ливерпуль даже под угрозой встречи с кем-нибудь из методистов. А вот посудомойки ее решительно пугали.

Джону было уже за тридцать, а он до сих пор все не мог определиться с карьерой. Ничего отталкивающего в работе таможенного инспектора не было. В округе это была вполне уважаемая должность. Но он чувствовал, что Бог не хочет, чтобы он всю жизнь был таможенным инспектором. Джон помнил, что его мать видела в нем будущего священника. Но он ни разу в жизни не читал проповеди, хотя однажды и попробовал свидетельствовать. После этой единственной попытки он пришел к выводу, что, вероятнее всего, Бог не хочет, чтобы из него вышел проповедник.

Но однажды, когда они с Полли путешествовали по деревушкам Йоркшира и люди просили его рассказать им историю своей жизни, он не смог отказать. И чем чаще он рассказывал, тем больше чувствовал, что может проповедовать.

Проведя свой тридцать третий день рождения в молитве и посте, он принял решение стать священником. Решение это было трудным. Оно было связано с выбором между диссентерами (к которым принадлежала его мать) и официальной англиканской церковью (с которой была тесно связана семья Кэтлетт).

Джон склонялся к диссентерам. На него произвели большое впечатление те независимые церкви, в которых он побывал, и, как ему казалось, получить там рукоположение было бы для него много проще. Но, с другой стороны, если он хотел оказывать влияние на большие массы людей, то гораздо лучшим путем была бы англиканская церковь. И вот, после длительной внутренней борьбы, он подал прошение о рукоположении архиепископу Йоркширскому. Ему отказали, поскольку у него не было ни оксфордского, ни кембриджского диплома.

Независимая церковь в Йоркшире пригласила его стать пастором. Джон отказался. Джон Уэсли хотел, чтобы Ньютон стал проповедником в методистской церкви, но у него и к этому не было склонности. И когда друзья стали советовать Джону основать в Ливерпуле собственную независимую церковь, тот был близок к тому, чтобы пойти на это.

Джон и Полли уже проводили дома воскресные вечерние службы. Реорганизовать такое служение в независимую церковь не представляло большого труда. Джону нравилась эта идея, а Полли – нет. А поскольку Полли она не нравилась, он и не воплощал эту идею в жизнь. Позже он писал: «Я думаю, никто, кроме Полли, не смог бы в течение двух лет удерживать меня от шага, в котором я, вероятнее всего, вскоре бы раскаялся». Он писал также: «Она сдерживала меня, пока не пришло назначенное Господом время дать волю стремлению сердца. Время Господа – это как прилив, ни один человек не может ни ускорить, ни задержать его. Пока оно не пришло, его нужно терпеливо ждать».

И он ждал. Ждал до 1764 года, более пяти лет после того, как принял решение стать священником, пока англиканская церковь не согласилась наконец на его рукоположение. Ему было около тридцати девяти лет, когда его направили в церковь маленького торгового городка Олни.

Возможно, другие священники и вовсе не сочли бы такое назначение почетным. Прихожане в Олни были бедны. Многие из них страдали легочными заболеваниями. Расположенный на полпути из Ливерпуля в Лондон, этот городок выделялся лишь тем, что служил удобным остановочным пунктом.

Но Джон и Полли были счастливы.

Для Джона это было началом нового поприща. И в течение последующих шестнадцати лет, возможно лучших лет их совместной жизни, Ньютоны служили в этом приходе. Джон приходил к больным и старым и разделял с ними все их горести. Священническое одеяние он надевал только по воскресеньям. В другие же дни Джон носил свой старый капитанский китель, который и стал для него чем-то вроде отличительной «марки».

Во времена, когда, в общем-то, никто не занимался молодежным служением, Джон учредил еженедельные детские собрания. Он говорил, что все, чего он хотел, это «проповедовать, рассуждать, беседовать с ними и объяснять Писание на доступном им языке».

Примерно тогда, когда он принял это служение, его убедили изложить на бумаге историю его молодости. Когда книгу под заголовком «Из глубин» опубликовали, Джон стал знаменит. «Люди с изумлением смотрят на меня, и, наверное, не зря. Я и сам себя изумляю; и больше всего меня изумляет то, что во мне ничего не осталось от того прежнего человека».

На его книгу приходили отклики со всей страны, но самым примечательным стало письмо тридцатидвухлетнего поэта Уильяма Купера, пережившего последствия двух сильнейших нервных расстройств и трижды пытавшегося покончить с собой. Пребывая в глубочайшей депрессии, он убедил себя, что спасение, обещанное Богом, никогда не будет ему даровано. Однако, читая свидетельство Джона, он обрел надежду. Джон и Полли пригласили его в Олни, и он жил у них пять месяцев. Затем он купил собственный дом неподалеку от них.

Как и Джон, Купер обожал поэзию, длительные прогулки и веселые шутки. Как и Полли, он обожал цветы. Сад Купера почти примыкал к участку Полли, и они довольно часто делились своими садоводческими находками.

Джон полагал, что лучшим душевным лекарством для его друга будет написание гимнов. Давно уже они подталкивали к этому друг друга, хотя Джон никогда и не предполагал, что его поэтические пробы могут хоть в чем-то сравниться со стихами Купера.

Вскоре Олни стал знаменит гимнами, которые писали друзья, и, конечно же, прихожане были счастливы от того, что у них есть возможность спеть эти гимны первыми.

Уильям Купер написал такие гимны, как «Источник крови Твоей святой», «О, ради хождения в Боге моем», «Иисус, где бы народ Твой ни встречался» и «Бог движет всем неведомо для нас», а Джон – «Как сладко имя Христа звучит», «Душа моя, ходатайствуй», «Как утомительны, скучны часы», «Еще одна неделя прожита», «Твое величие все славят, о Господь» и, конечно, «Удивительная милость Бога». Позже, опубликовав сборник песен, озаглавленный «Гимны Олни», Джон говорил, что этот сборник стал «памятником, увековечившим крепкую и теплую дружбу».

Однако, несмотря на все усилия Джона, нервные расстройства Купера вновь дали о себе знать. Джон и Полли подолгу бывали у него, опасаясь новых попыток самоубийства. Затем он переехал в дом Джона, и тот всячески старался приободрить его шутливыми стихами, но ничего не помогало.

Это было тяжким бременем для Джона и Полли. Джон не мог писать, когда его друг был в таком состоянии. «Моя скорбь была очень велика. Я повесил мою арфу на ветви ивы и долгое время полагал, что без него я не стану ничего сочинять». Спустя примерно год тяжелейшей депрессии Купер улыбнулся одной из шуток Джона; и вскоре он почувствовал себя значительно лучше.

Хоть годы и шли, взаимная любовь Джона и Полли не убывала. Иногда Полли нужно было ездить к стареющему больному отцу, и в это время Джон очень часто писал ей.

В его письмах было много мыслей о Библии, юмора, новостей, преданной любви и теплого участия. Вот несколько выдержек из разных писем:

«Любовь – это ребенок, который крепнет с возрастом».

«Я ощущаю на расстоянии твою головную боль».

«Дом пуст без тебя, в каждой комнате я скучаю по тебе».

«Без тебя я всегда немного неуклюж. И это говорит не смиренный раб, а муж. И говорит он это не в медовый месяц, а на двадцать третьем году брака».

«Я вовсе не хочу, чтобы ты меньше меня любила, но мне часто хочется, чтобы ты меньше за меня переживала».

«Ты всегда была для меня божеством, и, боюсь, это и сейчас так. Как трудно избежать недооценки и переоценки даров Божьих».

«Благословение Господне обратило за тридцать пять лет пылкость любви в надежную и очень нежную дружбу. Я никогда не смогу выразить, до какой степени я тебе обязан, как сильно я люблю тебя, даже половины того, о чем трепещет мое сердце, когда я ставлю здесь мою подпись.

Твой преданный и нежно привязанный к тебе муж».

Здоровье Полли – как физическое, так и эмоциональное – всегда было непрочным. С того самого времени, когда она слегла после обморока Джона, она часто чувствовала себя нездоровой. Много раз она «была прикована к постели по пять-шесть месяцев», и порой казалось, что Полли вот-вот умрет. Джон говорил, что примерно четверть всего времени она была больна, но когда она чувствовала себя хорошо, то вела вполне естественный образ жизни.

Джон и Полли думали, что до конца дней своих будут жить в Олни. Он отказывался от предложений других церквей и даже не захотел возглавить колледж в Саванне (Джорджия).

Однако, как отмечает живший неподалеку священник, «он был слишком близок к людям, чтобы они уважали его». Церковь раздирали противоречия нескольких соперничавших групп, и Джон был бессилен остановить их. После страшного пожара, уничтожившего несколько кварталов Олни, Джон предложил городским властям отменить праздничные фейерверки. Хотя отцы города и одобрили это решение, толпа пьяных гуляк решила, что Ньютоны испортили им праздники. С шумом прокатившись по Мейн-стрит, они повалили к дому Джона. Один из его друзей, увидев происходящее, бросился к нему, чтобы предупредить, – там было около сорока-пятидесяти человек, «одурманенных злобой и винными парами». Если бы они ворвались в дом, это могло окончиться очень плохо.

Полли была в ужасе. Джон не хотел уступать толпе, но еще менее хотел подвергать Полли опасности. Тогда он вышел навстречу заводиле и дал ему денег, чтобы тот увел дебоширов. Позже Джон говорил: «Мне стыдно за то, что там произошло».

Вскоре после этого церковь Св. Марии в Лондоне пригласила его к себе, и он согласился. «Лондон – это то место, куда я менее всего хотел бы отправиться, если бы мог выбирать», – заметил он. Но он понимал, что его служению в Олни пришел конец. В Лондоне, как и в Олни, дом Ньютонов превратился в пасторский центр. «Мое время делится на то, чтобы ходить смотреть на других, – писал он своему другу Куперу, – и на то, чтобы другие приходили и смотрели на меня, как на ручного слона».

В 1788 году, когда Полли исполнилось пятьдесят девять лет, ее стали мучить странные боли. Без ведома Джона она обратилась к врачу, который поставил диагноз: рак груди. Это не стало для нее неожиданностью. Главной ее заботой был Джон. Такая новость стала бы для него катастрофой. Поэтому Полли решила прооперироваться втайне, когда Джон будет в отъезде. Но врач отказался. Раковая опухоль уже дала метастазы. Правда была такова, что Полли оставалось жить менее двух лет.

Поначалу Джон воспринимал происходящее гораздо тяжелее, чем Полли. Стараясь смириться с волей Бога, он «метался как бешеный бык, на которого набросили сеть», как сам он признался позже. Некоторое время Полли, напротив, переносила все стоически.

Но только некоторое время.

Когда болезнь стала прогрессировать и боли усилились, Джон мог только в бессилии наблюдать. А Полли, всякий раз, почувствовав себя немного лучше, старательно изучала Библию. Позднее Джон писал: «Ее Библия всегда со мной (я не обменял бы ее и на половину ватиканского собрания манускриптов), и в ней практически все важные места, от начала и до конца книги, отмечены ее собственноручными карандашными пометками на полях». Джон гордился Полли.

Но потом «рассудок Полли затуманился, мысли стали путаться; и постепенно она потеряла всякий интерес не только к поискам истин, заключенных в Библии, но и к самой Истине. И, кроме того, она испытывала невероятное отвращение к смерти… Видеть это было очень и очень тяжело».

Вместе с тем и ее привязанность к Джону утратила свою силу. «Она, разговаривая со мной, была полна безразличия».

Хотя Джон и переносил эти перемены с огромным трудом, он все же не усомнился ни в ее любви к Богу, ни в любви к нему самому. «Утверждать, будто Полли утратила веру, – значит утверждать, что она не любила мужа все последние сорок лет».

Пробыв в таком «страхе и смятении» примерно две недели, Полли вновь обрела свое прежнее душевное состояние. Но ее здоровье быстро ухудшалось.

Незадолго до рождества 1790 года Полли умерла. Ей был шестьдесят один год.

Джон писал: «Когда моя жена умерла, весь мир умер вместе с ней». Но еще до ее смерти Джон начал бороться с отчаянием и психологической агонией. Он рассказывает об этом так: «За два или три месяца до ее кончины, когда я ходил взад и вперед по комнате, произнося обрывки молитв, а сердце мое разрывалось от тоски, меня неожиданно поразила одна мысль: „Вне всякого сомнения Господь поможет мне, если только я сам захочу принять эту помощь“». Он не хотел погрузиться в длительные, «не имеющие смысла переживания».

После ее смерти у него появилось больше дел, чем когда-либо. Он уплотнил свой день. «Я боялся, что запру себя дома, погрузившись в размышления о своей утрате. Поэтому уже на следующий день я встретился с несколькими друзьями». – «У меня не было права жаловаться. Я относился к Полли как к займу, который в любой момент мог быть востребован Тем, Кто дал мне его». Джон продолжал проповедовать в своей лондонской церкви более чем до восьмидесятилетнего возраста. Один из друзей, советовавший ему уйти на покой, услышал в ответ: «Я не могу остановиться! Вы думаете, старый африканский богохульник умолкнет? Он будет говорить до тех пор, пока не лишится дара речи!»

Спустя семнадцать лет после смерти Полли, в 1807 году, Джон умер. Он сам написал себе эпитафию: «Джон Ньютон… бывший атеист и распутник, прислуга рабов в Африке, был милостью Господа и Спасителя Иисуса Христа возрожден, прощен и направлен проповедовать истину, которую он долго пытался сокрушить».

Бывший атеист и распутник получил великое благословение в своем браке. После смерти Полли Джон опубликовал книгу «Письма к жене». В этой книге он пишет: «Она была приятным собеседником, самым близким другом и моим рассудительным советником. Я очень редко, если и вообще когда-либо, раскаивался в поступках, совершенных по ее совету. И редко бывало так, что, не послушав ее, я впоследствии не осознавал своей неправоты».

Библиография

Newton, John. Cardiphonia. Philadelphia: Presbyterian Board of Education, n. d.

Newton, John. Letters of John Newton. Edinburgh: Banner of Truth, 1960.

Newton, John. Letters to a Wife. London: W. Oliver, 1793.

Newton, John. Out of the Depths. Reprint. New Canaan, Conn.: Keats, 1981.

Newton, John. The Works of John Newton. New Haven: Nathan Whiting, 1826.

Pollock, John. Amazing Grace. San Francisco: Harper and Row, 1981.

2. Превосходившая меня во всем
Дуайт и Эмма Мооди

Многие знают Дуайта Л. Мооди, которого можно назвать Билли Грэмом XIX века. Удивительный, неутомимый проповедник, он избороздил Атлантику, приводя сотни тысяч людей к Иисусу Христу.

Да, вы, вероятно, знаете Дуайта Л. Мооди. Но я все же думаю, вы вряд ли когда-нибудь слышали об Эмме Мооди, его жене, которая всегда предпочитала оставаться в тени.

Мне кажется, вам стоило бы узнать о них обоих несколько больше. Возможно, вас удивит то, каким Дуайт был дома. Возможно, многое вас удивит и в Эмме. Именно в тот момент, когда вам покажется, что вы поняли ее, вы обнаружите нечто, что откровенно изумит вас.

Но каким же был брак между мужчиной, по темпераменту напоминавшим Лютера, и этой «скромной и сдержанной» женщиной? Многое в этом союзе вам покажется удивительным.

* * *

«Единственным человеком в мире, который действительно знал Д. Л. Мооди, была его жена», – пишет биограф Дж. К. Поллок. Может быть это и так, но вряд ли кто-нибудь – даже сам Д. Л. Мооди – действительно знал Эмму Мооди.

Д. Л. (он редко пользовался именем Дуайт Лаймен) и Эмма были противоположностями. Их сын Пол сказал: «Вряд ли можно найти двух других людей, которые представляли бы собой более яркий контраст… Когда они познакомились, он был импульсивным, несдержанным, авторитарным оппозиционером и не слишком образованным человеком. Она же была консервативна и свято соблюдала все условности, была гораздо лучше образованна, очень начитанна, с безупречным вкусом, но держалась при этом исключительно скромно».

И очень хорошо, что они были такими разными. Ни один дом не был бы достаточно велик, чтобы вместить двух таких людей, как Д. Л. Мооди.

Но не подумайте, будто бы Эмма Мооди была в этой семье малозначащим дополнением. Она была яркой самостоятельной личностью. Д. Л. Мооди никогда не оценивал ее качества и не определял ее роли. Эмма оценивала свои качества и определяла свою роль сама. И эта роль всегда была за сценой, вдали от огней рампы. Она, например, отказывалась появляться рядом с мужем во время его проповедей перед огромными аудиториями, и ее осуждали за это. Но в начале его карьеры она была замечательным помощником в его работе. «Когда я сталкиваюсь с особенно трудной задачей, – сказал однажды Д. Л., – я поручаю ее моей жене. Она способна обратить человека к Христу, воздействуя на такие струны его души, которые мне просто недоступны». Один из самых известных обращенных Мооди, Э. П. Браун, издатель журнала и воинствующий атеист, стал христианином благодаря усилиям «скромной и сдержанной» Эммы Мооди.

Достижения Мооди как проповедника по обеим сторонам Атлантики стали легендой. Он проехал миллион миль, проповедовал ста миллионам людей и был свидетелем обращения семисот пятидесяти тысяч человек. Он совершил революцию в подходах к проповеди Евангелия и основал то, что сегодня мы знаем как Библейский институт Мооди – первую библейскую школу такого рода.

Большой человек, ростом пять футов десять дюймов и весом в двести пятьдесят фунтов, он стал больше и шире за годы своего служения, как внешне, так и в характере, и масштабе своего служения. И все это очень во многом благодаря именно Эмме.

Дуайт Мооди родился в 1837 году в Нортфилде, Массачусетс. Отец его, по профессии каменщик, пил и умер банкротом, когда Дуайту было всего четыре года. Бетси Мооди осталась с девятью детьми, включая Дуайта.

В Нортфилде Дуайт мало учился, мало читал Библию, зато много и тяжело работал. Когда Дуайту исполнилось семнадцать, ему опротивел захолустный Нортфилд и он отправился в Бостон, где устроился на работу к дяде в обувной магазин. Он ночевал на третьем этаже, над магазином. В то время он писал так: «У миня комнота на третим етаже и кагда я аткрываю акно там три бальшых дома и там такие красивыи девушки и они там раятся как папугаи». В письме он также рассказывает и о столовой, где он кормился: «Там двадцать пять чилавек прислухи и много девушик и нам весило». Очевидно, что у Дуайта с девушками отношения были гораздо лучше, чем с орфографией.

В течение нескольких месяцев он посещал воскресную школу в бостонской церкви конгрегационалистов Маунт Вернон. Там преподавал тридцатилетний галантерейщик Эдвард Кимбелл. Однажды Кимбелл зашел к Мооди в обувной магазин и призвал парня обратиться к Христу. Мооди был не против. Но когда через пару недель он захотел стать членом церкви, ему отказали. «Ты плохо понимаешь, в чем заключается суть спасения», – сказали ему.

Год спустя, поссорившись с дядей и испытывая сильное недовольство своей церковью, он потратил пять долларов на железнодорожный билет и отправился искать счастья в Чикаго. Чикагские возможности вскружили ему голову. Матери он пишет: «Тут я могу заработать гораздо больше, чем в Б.» (то есть в Бостоне). И своему брату Джорджу: «Вот где деньги делать надо».

Хотя он и был принят чикагской конгрегационалистской церковью, он посещал также баптистскую и методистскую церкви. Его никогда особенно не волновали ярлыки деноминаций. Как-то раз в баптистской миссии он обратил внимание на Эмму Рэвелл – ей тогда было около пятнадцати. Эмма вела занятия в Миссии Уэлс-cтрит. На Мооди произвело большое впечатление и то, как она преподавала, и то, как она выглядела. У нее были черные волосы и темные глаза. Она выглядела очень необычно и женственно. В ее манере держаться было столько изысканности, что двадцатилетний Мооди просто не мог оторвать от нее глаз, тем более что у него самого с изысканностью дела обстояли не блестяще. Лично сам Мооди не преподавал. Баптисты хотели, чтобы он стал учителем воскресной школы, но он сказал, что учить – это не по его части. Тогда ему дали поручение ходить по улицам и «зазывать учеников», с чем Д. Л. справлялся блестяще.

Неплохо он справился и с другой задачей – сумел попасть к Эмме в гости. Там он познакомился с отцом Эммы, Флемингом Рэвеллом, кораблестроителем. Его предки были гугенотами, и он перебрался из Лондона в Чикаго всего за восемь лет до этого, поскольку шел слух, что Чикаго скоро станет крупнейшим центром кораблестроения.

Д. Л. нравилась Эмма, но не ее воскресная школа. В ней было слишком много формального. И вот в 1858 году Дуайт открывает свою школу. Сначала ее собрания проходили в кузове старого грузовика, а потом в заброшенном баре. В течение года, благодаря «зазыванию», которым занимался Д. Л. на улицах, количество учеников достигло шестисот, а еще через год – полутора тысяч.

Преподавать оборванцам, собранным Мооди, было, понятное дело, не сахар, но юная Эмма стала одним из первых учителей-добровольцев. Д. Л. не оставлял без внимания ни одну из своих преподавательниц, но к Эмме он всегда относился особо. Причем в ухаживаниях старался придерживаться приличий, разумеется, как он их понимал. В дом Рэвеллов он всегда приходил, взяв с собой двоих парней. Отчасти из-за того, что у Эммы было две сестры. Отчасти же потому, что так он чувствовал себя гораздо свободнее в этом довольно-таки консервативном доме.

В 1860 году состоялась помолвка. Д. Л. объявил об этом на собрании преподавателей воскресной школы. Сделал он это примерно в следующей форме: «Ну, все, хорош. Надоело шляться к девчонкам в гости. Нечего. Я обручился с Эммой Рэвелл». Вот тогда для Д. Л. и настало время больших решений. В 1859 году ему было двадцать два года; его комиссионные торгового агента составляли около пяти тысяч долларов. А это было время, когда механик зарабатывал полтора доллара в день. Целью Д. Л. было зарабатывать сто тысяч долларов в год. И он, безусловно, добился бы этого. Генри Драммонд говорил: «Я практически не сомневаюсь, что он мог бы стать одним из самых богатых людей в Соединенных Штатах». Но Д. Л. начал терять интерес к деньгам. Его воскресная школа требовала все больше времени и внимания. Он часто сотрудничал с АМХ¹. Но вскоре стало очевидно, что он не может эффективно работать в бизнесе, продолжая заниматься воскресной школой и АМХ.

Три месяца он мучительно размышлял над выбором. «Это была борьба», – говорил он. Этот выбор означал: откладывать или не откладывать свадьбу. Продолжать спать где-нибудь на скамеечке и питаться сыром и крекерами в дешевом ресторанчике (а покушать Мооди любил) или поменять образ жизни. Но он все-таки решил бросить работу. Он стал секретарем в приемной АМХ за грошовое жалованье. Свадьба может и подождать, решил он.

Когда разразилась Гражданская война, АМХ учредил комитет, и Мооди направили к солдатам. Он раздавал сборники гимнов – и раздал их более ста двадцати пяти тысяч, хотя у него самого совершенно не было слуха. Он ходил от барака к бараку, проводя по десять собраний за ночь, и вот что это были за собрания. «Я видел умиравших людей, раненые беспрерывно стонали», – вспоминает он. Сторонники запрещения продажи спиртных напитков критиковали его за то, что он давал умиравшим бренди, чтобы они пришли в себя и чтобы он мог рассказать им о Христе.

Иногда его называли «сумасшедший Мооди», потому что он вечно куда-то торопился. Его дядя говорил: «Мой племянник Дуайт совершенно ненормальный, просто чокнутый». Его брат был с этим согласен: «Дуайт носится с раннего утра до позднего вечера. У него даже поесть времени нет».

У него и в самом деле почти ни на что не было времени. «На учебу у меня нет и пяти минут в день, – признавался Мооди, – и поэтому я разговариваю так, как умею».

На свадьбу у него тоже не было времени. Но Эмма, девятнадцатилетняя учительница, продолжала его ждать. В жизнеописании Мооди его биограф Дж. К. Поллок пишет: «Эмма Рэвелл, полюбившая преуспевающего торгового агента, обрученная с проповедником, занимавшимся с подростками, которой предстояло выйти замуж за ветрогона, раздумывала над тем, что будет дальше».

Они поженились в четверг, 28 августа 1862 года. Дуайту Мооди было тогда двадцать пять лет. Его мать была категорически против брака с девушкой, родившейся в Англии и принадлежавшей к баптистской церкви. Она даже не знала, что из этого было хуже. Д. Л., конечно, сообщил ей о помолвке: «Дорогая мама, я думаю, что ты полюбишь Эмму, если ты получше узнаешь ее. Я уверен, что так оно и будет. Она – добрая христианка». Но, поскольку мать так плохо отнеслась к его помолвке с баптисткой из Англии, он не очень торопился сообщать ей о свадьбе. Он сделал это лишь спустя два месяца. Дальше же все пошло так, как он и предполагал. Эмма отреагировала на сложившуюся ситуацию с присущим ей хладнокровием. Она написала свекрови: «Неважно, к какой деноминации мы принадлежим, если наши сердца открыты Богу». Еще несколько писем и личных встреч – и Эмма со свекровью стали добрыми друзьями.

Эмма умела разрешать трудные вопросы. Д. Л. часто просто не замечал всего того, что она делает. Она была практична и любила порядок. Она заставила мужа регулярно есть, выбросила его «особые» рубашки, которые, как он утверждал, можно было не стирать неделями. Она предпочитала оставаться в тени, хотя ее считали талантливым учителем. В воскресной школе Мооди ее группа состояла примерно из сорока человек средних лет.

Однажды Мооди сопровождал важного посетителя, осматривающего школу, и тот обратил внимание на необычный класс: «А эта леди не слишком молода, чтобы учить этих людей?» – спросил посетитель. Мооди ответил, что учитель прекрасно справляется со своими обязанностями. Его собеседник согласился, но добавил, что все-таки выглядит это немного странно.

В конце концов Мооди сказал не без гордости: «Сэр, это моя жена».

В середине 1860-х годов воскресная школа Мооди стала церковью. Она была связана с конгрегационалистами, но была независимой. По настоянию Эммы он устроил при церкви баптистерий, где крестили погружением в воду, а также купель для крещения младенцев. Мооди не был рукоположен, поэтому служение в его церкви вели другие. Тем не менее это не мешало ему регулярно читать там проповеди, так что ни у кого не возникало сомнений в том, чья это церковь.

В своих ранних проповедях Д. Л. делал акцент на Божьем гневе. Эмма говорила, что она порой вздрагивала, когда он повышал голос. Но затем характер проповедей Дуайта изменился, и во многом благодаря Эмме. Большое влияние оказал на него и английский проповедник Гарри Мурхауз, обращенный вор-карманник. Мурхауз проповедовал в церкви Мооди, когда тот был в отъезде, и по возвращении Дуайт спросил Эмму, как он справился со своей задачей. Она ответила: «Он проповедует не так, как ты. Он проповедует о том, что Бог любит грешников». Мооди не понимал, к чему клонит Эмма. Но она продолжала настаивать на том, чтобы он послушал проповеди Мурхауза. «Я думаю, он убедит тебя. Все, что он говорит, основано на Библии».

С тех пор Мооди не только стал больше говорить о любви Бога, но и начал гораздо внимательнее изучать Библию, а это сразу сказалось на его проповедях. Эмма была также ответственна и за служение Д. Л. на Британских островах. Однажды, когда зима выдалась особенно суровой и Эмма почувствовала себя значительно хуже, чем обычно, из-за приступов астмы, врачи посоветовали ей покинуть Чикаго. Ей было всего двадцать четыре года. Дуайт хотел, чтобы она ехала в Англию, где жила ее старшая сестра. Эмма была человеком весьма хрупким и, помимо астмы, страдала еще от головных болей. У нее также было больное сердце. Мооди, напротив, обладал очень крепким здоровьем и казался неутомимым. Его регент, Айра Сэнки, молилась: «Боже, сделай так, чтобы Мооди устал или же даруй всем нам сверхчеловеческие силы».

Мооди был рад отвезти жену в Англию. Ему и самому требовалась смена обстановки. Кроме того, он жаждал встретиться там с тремя людьми, которыми заочно восхищался. Это были Джордж Уильямс, возглавлявший АМХ, Чарлз Сперджен, проповедник лондонской церкви «Скиния», и Джордж Мюллер, занимавшийся бристольским детским приютом. Было ли путешествие в Англию благотворным для состояния здоровья Эммы – трудно сказать, но оно, вне всякого сомнения, сыграло важную роль в открытии нового континента для проповеднической работы Дуайта.

Со временем Д. Л. начал осознавать, какую жену дал ему Господь. В одной из своих проповедей Мооди сказал: «Думаю, моя жена удивилась бы, если бы я сказал ей, как сильно я любил ее в первый год нашего брака и как я счастлив был тогда». Он говорил также: «Я никогда не устаю удивляться двум вещам: тому, что Бог решил использовать меня, несмотря на все мои недостатки, и тому, что я сумел завоевать любовь женщины, превосходящей меня во всем, с совершенно другим темпераментом и происхождением».

К 1871 году тридцатитрехлетний Мооди был уже настоящим семьянином. В их чикагском доме родилось двое детей, и Эмма сумела сгладить многие острые углы характера мужа. Иногда ему даже удавалось быть обходительным. Он уже научился сдерживать свой гнев, хотя временами ему все еще приходилось публично извиняться. В это время он находился на распутье. В Чикаго у него была церковь, он работал в АМХ, а проповедническая деятельность требовала от него все больше времени и усилий. Требовала она и длительных поездок. Мооди чувствовал, что Бог направляет его именно проповедовать, но он сопротивлялся.

Пожар в Чикаго решил все.

Ночью 8 октября 1871 года полицейские постучали в дверь дома Мооди и сообщили, что нужно немедленно уходить. Город пылал. Эмма спокойно разбудила детей и сказала: «Если вы обещаете не хныкать, я вам покажу кое-что такое, чего вы никогда не забудете». Пока она одевала их, они смотрели на бушевавшее за окном пламя.

Чикаго сгорел практически дотла. Сгорела и церковь Мооди. Сгорело и отделение АМХ. В Чикаго не было человека, готового дать деньги на то, чтобы Мооди заново все отстроил. Итак, он отправился в Нью-Йорк, а затем в Филадельфию в качестве миссионера. Денег на жизнь не хватало. Проблемы с постройкой новой церкви убедили его всецело отдаться проповеднической деятельности. И он вновь отправился в Англию с Эммой, сыном Уилли, которому было тогда четыре года, и с восьмилетней дочерью, которую назвали Эммой, как мать. Один из биографов пишет об этом периоде его жизни: «Когда трудности стали почти непреодолимыми, он все бросил и начал с нуля».

Никто в Англии не знал о его приезде, кроме главы Лондонского отделения АМХ. Но за двадцать месяцев чета Мооди взбудоражила всю Англию. В Шотландии они остановились в доме Питера Маккиннона. Миссис Маккиннон, близко сдружившаяся с Эммой, восхищалась обоими супругами. Она пишет: «Мне очень нравилось в мистере Мооди сочетание серьезности и бесшабашности… Он так прост в общении, так любит детей и так весело шутит со всеми, кто готов разделить его радость! Он очень веселый человек».

Об Эмме Джейн Маккиннон пишет: «Одного дня было достаточно, чтобы понять, сколько она делает для мужа. Чем больше я общалась с ней, тем больше я понимала, сколько она делает для служения мужа; и не только благодаря той работе, которую она брала на себя, освобождая его от забот о корреспонденции, но и благодаря своему характеру. Независимость ее мышления, спокойствие, с которым она все воспринимала, были поразительны. Она была так невозмутима, терпелива, умна, сдержанна… Редко можно встретить столько достоинств в одном человеке».

Кампания Мооди на Британских островах началась очень скромно, а завершилась взрывом триумфа. От Северной Ирландии и до Корнуолла все говорили только о Мооди.

Возвратившись в Америку, Мооди обосновался в Нортфилде (Массачусетс), где жила его мать, которой тогда уже было около семидесяти. Д. Л. ждали в Нортфилде. В воскресенье он читал в церкви проповедь и увидел, что его мать встала и молится. Тогда он сошел с кафедры, сел на переднюю скамью и разрыдался.

Их дом в Массачусетсе располагался в очень живописной местности. Джеймс Финдли пишет: «Поблизости была дорога на Нортфилд, и оттуда открывался прекрасный вид на реку Коннектикут». Это был просторный фермерский дом, и впоследствии задняя его часть стала приютом для слушателей Нортфилдской школы Мооди. Дома Д. Л. расслабился. Он отпустил бороду, носил потрепанную одежду, занимался огородом и наслаждался ролью сельского жителя. Он обожал лошадей и держал их четырнадцать штук. Он не любил спорт, зато обожал прогулки в кабриолете, причем гнал лошадей с такой бешеной скоростью, что пассажиры едва не теряли рассудок от страха. Только когда рядом была Эмма, он ездил сравнительно медленно.

Дома Эмма занималась консервированием, делала запасы, ходила в гости к соседям и принимала у себя старых друзей. Она также работала с корреспонденцией и занималась финансами. Однажды Д. Л. заявил: «Я никому никогда не дам повода говорить, будто мы делаем деньги на проповеди Евангелия». И бухгалтерские книги перешли к Эмме. Эмма также занималась домом и детьми. Чувствуя себя ответственной за духовное воспитание сына и дочери, она изучала с ними Писание и беседовала об основах христианской веры. Хотя она и посещала вместе с мужем церковь конгрегационалистов, ее религиозные убеждения остались баптистскими до конца жизни.

В отличие от мужа, который читал только по необходимости, она обожала чтение. Когда дети стали подрастать, она взялась вместе с ними за латинскую грамматику, а потом вновь принялась и за французский, который учила в молодости. Единственное, что по-настоящему выводило Эмму из себя, так это когда кто-нибудь пытался обмануть ее мужа. Сын вспоминает: «Попытка нечестно использовать его была в ее глазах непростительным грехом. О таких вещах она никогда не забывала, но никогда и не упоминала. В этом она была непреклонна».

Д. Л. и Эмма часто выезжали в кабриолете на прогулки в леса и на холмы, лежавшие вокруг. «Они были веселы, будто это был их второй медовый месяц», – вспоминает их сын.

Мооди часто отказывался от предложений отправиться в путешествие, поскольку «не хотел уезжать от жены». Но он не отказывался от предложений поехать куда-либо с проповедями. Часто такие поездки длились месяцами, и обычно Эмма с детьми сопровождала его. Вот как Эмма пишет Джейн Маккиннон о своих ежедневных заботах во время шестимесячной кампании мужа в Балтиморе: «Муж занят подготовкой к лекциям и встречам, дети в школе, а я занимаюсь всем понемногу: отвечаю за Дуайта на письма, принимаю посетителей, помогаю ему всем, чем могу. Дел вроде бы немного, но к ночи я чувствую себя очень усталой». Она сильно уставала еще и потому, что была беременна. Следующей весной родился их третий ребенок, Пол Дуайт Мооди. Он был на десять лет младше старшего сына, Уилла.

Дети подросли, у Дуайта и Эммы появились новые причины для беспокойства. Например, когда Уилл уехал учиться в колледж при Йельском университете, Д. Л. запрещал ему играть в футбол. «Мне кажется, полчаса веселого бега не стоят риска на всю жизнь остаться калекой». Но больше всего их беспокоила духовная жизнь детей. Эмма писала: «Если Бог сделает наших детей Своими чадами, это будет самое лучшее, о чем мы только можем просить Его». Мооди очень тревожило, что Уилл, старший сын, был равнодушен к духовным вопросам. Однажды он написал Уиллу большое письмо: «Я мало говорил с тобой о вере, поскольку боялся, что ты отдалишься от Того, Кого я люблю больше, чем этот мир. И если я когда-либо сделал что-то неподобающее отцу и христианину, я прошу у тебя прощения… Я всегда полагал, что если мать и отец – христиане, а их дети – нет, то что-то со всеми нами не так. Я и сейчас так думаю… Если я плохо заботился о моих троих детях, то лучше бы мне умереть». Эмма тоже говорила Уиллу о своих опасениях, ее беспокоило, что он «остался вне жизни во Христе, будучи в колледже…» Она написала: «Я знаю, что папа молится о том, чтобы Дух Господень привел тебя к Христу. Я тоже молюсь об этом». Спустя год Уилл открыто исповедал свою веру в Христа. Когда Дуайт узнал об этом, он написал ему: «Я думаю, когда у тебя будет собственный сын, ты поймешь, до какой степени я счастлив теперь».

Младший сын, Пол, гораздо больше общался с матерью, чем с отцом. Пол считал, что именно Эмма была в их доме тем человеком, на котором держалось все: «Если наша семья и казалась идеальной, то исключительно благодаря матери». Эмма сыграла значительную роль также и в основании Библейского института Мооди в Чикаго. Дуайт был президентом Чикагского евангелического общества, которое собиралось открыть школу. Однако между советом директоров и молодыми специалистами возник конфликт. Мооди, который долго оставался нейтральной стороной, наконец решил, что с него достаточно. Он сложил с себя президентские полномочия, и это было воспринято как довольно-таки резкий жест с его стороны. Кроме того, это могло помешать открытию школы. «Мне все это надоело, я устал», – написал Дуайт.

Когда Эмма узнала об этом, она написала письмо на девятнадцати страницах, обращаясь ко всем, кто был связан с проектом. Вскоре она переубедила и Д. Л., и тот послал телеграмму, в которой отменял свое решение об отставке.

Вскоре Чикагский библейский институт был открыт.

Мооди работал очень много, как и прежде, несмотря на возраст и избыточный вес. Однажды в течение трех месяцев он посетил девяносто девять мест, часто проповедуя по три-четыре раза за день. Ничто не угнетало Дуайта больше, чем безделье.

1899 год стал трудным годом для семьи Мооди. Д. Л. было тогда шестьдесят два, а его рабочий график был все таким же плотным. Внезапно умерли два его внука, и их родители были убиты горем. Тяжело переживали это и Дуайт с Эммой.

Д. Л. очень хотел поехать в Филадельфию. «Если Богу будет угодно, я обращу этот город за зиму. Как бы я хотел это сделать перед смертью!» – говорил он.

По дороге в Канзас-Сити, где он организовал евангелизационную кампанию, Дуайт заехал в Филадельфию. Там он собирался навестить Джона Ванамакера и подготовиться к проповедям, которые ему предстояло произнести. Он был потрясен, когда узнал, что его старый друг Джон Ванамакер живет с любовницей.

Он отправился дальше, но две недели спустя сильные боли в груди вынудили его оставить служение и вернуться домой, в Нортфилд.

Через месяц, в декабре 1899 года, он умер.

После того как Дуайта похоронили, Эмма потеряла интерес к жизни. Это отразилось и на ее здоровье. Она страдала от нефрита и не могла больше писать правой рукой. Два последних года своей жизни она училась писать левой. Это очень хорошо показывает, как Эмма Мооди преодолевала трудности. Однажды Д. Л. Мооди сказал репортерам: «Никого не переоценивают в Америке больше, чем меня». И он мог бы добавить, что никого не недооценивали больше, чем его жену. Уилл Мооди писал: «Для Дуайта Мооди его жена всегда была надежной опорой. Советом, сочувствием и верой эта женщина поддерживала его во всех его трудах, и каждое его усилие удесятерялось ее рассудительностью, тактом и самопожертвованием».

Эмма восполняла то, чего не хватало Дуайту, и он знал это и ценил. Она не любила огней рампы, она предпочитала оставаться в тени. Но это вовсе не значит, будто она ничего собою не представляла. Вовсе нет. Она сформировала Дуайта и как личность, и как служителя.

Библиография

Bradford, Gamaliel. D. L. Moody, A Worker in Souls. New York: Doran, 1927.

Curtis, Richard K. They Called Him Mr. Moody. Garden City, N. Y.: Doubleday, 1962.

Findlay, James J., Jr. D. L. Moody, American Evangelist. Chicago: University of Chicago Press, 1969.

Moody, Paul D. My Father. Boston: Little, Brown, 1938.

Moody, William R. The Life of D. L. Moody. Old Tappan. N. J.: Fleming H. Revell, 1900.

Pollock J. C. Moody. New York: Macmillan, 1963.

3. Она называла его «Тиршата»
Чарлз и Сьюзи Сперджен

Что нашла Сьюзи Томпсон в этом невысоком, полном и неуклюжем молодом человеке?

Она отличалась образованием и происхождением, а этот деревенский увалень не умел ни одеться должным образом, ни подобающе держаться в обществе.

Назначая свидание, он приглашал ее послушать его проповедь. А однажды он и вовсе забыл о ее присутствии. Из-за этого их помолвка едва не была расторгнута. Но все обошлось.

Вне всякого сомнения, все это подготовило ее к испытаниям, которые начались после свадьбы. Чарлз был настолько погружен в свои пасторские обязанности, что нетрудно было представить, как однажды утром в воскресенье он протянет ей руку и скажет: «Доброе утро, мадам, как вы поживаете?» – будто впервые в жизни видит ее.

Чарлз Хэддон Сперджен – князь среди проповедников, куривший сигары кальвинист, яркий и дерзкий характер, сделавший Библию истинно живой для своей паствы, вовсе не был «находкой», по лондонским меркам. Но Сьюзи любила его и сделала все, чтобы брак ее стал прекрасным и прочным союзом.

Он называл ее Сьюзи, а она в шутку называла его «Тиршата», персидским словом из Писания, означающим «почитаемый». Сьюзи решила, что «Тиршата» будет самым лучшим обращением, раз уж Чарлз так не любил, когда его называли «преподобный».

«Тиршата» стал величайшим проповедником века. Он основал колледж, сиротский приют, дом престарелых, издавал журнал и написал сто сорок книг.

Кое-что получилось и у Сьюзи. Она организовала международный Фонд книги, через который ежегодно рассылались тысячи изданий, Фонд помощи пасторам, помогавший нуждавшимся священнослужителям, и столовую для бедных. Еще она вырастила двоих сыновей и помогала Чарлзу в его исследованиях. И каким-то образом брак этих двух выдающихся и, в общем-то, весьма разных людей оказался очень счастливым. Каким же образом?

* * *

Чарлз Сперджен подумал, что это какая-то ошибка, когда лондонская церковь на Нью Парк-стрит вдруг предложила ему стать пастором. Чарлзу было всего девятнадцать, и он никогда не учился в семинарии. А церковь эта была одной из самых влиятельных среди независимых (не англиканских) церквей в Лондоне. По крайней мере, раньше была. Но в последние несколько лет дела в церкви шли все хуже и хуже. Церковь могла вместить тысячу двести человек, но по воскресеньям туда приходило не более восьмидесяти – ста. Двое дьяконов церкви поняли, что им нужен энергичный молодой человек, способный изменить ситуацию. Тогда и пришла им в голову мысль написать Чарлзу.

Юность Сперджена не была радужной, но тягу к служению он испытывал давно. Он родился в очень маленьком городке, в семидесяти пяти милях к северо-востоку от Лондона. Его отец был мелким служащим, а по выходным исполнял обязанности священника в церкви конгрегационалистов. Его мать, которой было девятнадцать лет, когда родился Чарлз, родила потом еще шестнадцать детей, девять из которых умерли в детстве. Поскольку родители жили очень бедно, Чарлз провел первые шесть лет своей жизни у дедушки с бабушкой.

Поскольку дед тоже был священником-конгрегационалистом, он оказал сильное влияние на Чарлза. Бабушка пообещала ему давать по пенни за каждый выученный им гимн Айзека Уоттса. И он их выучил столько, что бабушке пришлось снизить вознаграждение до полпенни.

Когда Чарлз вернулся в родительский дом, ему дали лучшее образование, какое только могли. Он был способным учеником. Его брат говорил: «Чарлз постоянно занимался. Я держал кроликов, цыплят, поросят и жеребенка, а он все время держал в руках книгу».

Те серьезные книги, которые он читал – «Увещевание нераскаявшихся грешников» Джозефа Аллена и «Призыв к нераскаявшимся» Ричарда Бакстера, – произвели на него огромное впечатление. Почти пять лет он терзался, размышляя о том, спасена его душа или нет. Проповеди, которые он слышал, и молитвы только усугубляли эту внутреннюю борьбу. Позже он говорил: «Дети часто многое скрывают от родителей… Так было и со мной. В периоды духовных переживаний я обратился бы с вопросами о вере к кому угодно, только не к родителям». А потому, как он вспоминает, его «печальной участью было глубокое осознание своей греховности без понимания величия милосердия Божьего».

И вот в первое воскресенье января 1850 года он пошел в церковь, но в это время началась снежная буря. Он укрылся в маленькой скромной методистской часовне. Там было не более двенадцати – пятнадцати человек. Даже священник не явился. Тогда «то ли сапожник, то ли портной поднялся на кафедру и начал проповедь». «Человек этот был глуп, – вспоминает Чарлз, – он говорил что-то вроде: „Взгляните на меня и спаситеся, все концы земли“. Он страшно коверкал слова».

Непрерывно повторяясь в течение десяти минут, проповедник осознал, наконец, что больше сказать ему нечего, когда вдруг заметил подростка, вошедшего в часовню. Тогда он сказал: «Молодой человек, вы выглядите очень несчастным, и всю жизнь вы будете несчастным, если не примете то, что я говорю. А если примете прямо сейчас, в этот момент, то спасетесь». Именно в таком неожиданном толчке Чарлз и нуждался. Его сердце открылось для Христа-Спасителя. «Именно в тот момент тучи развеялись и тьма расступилась». Четыре месяца спустя баптистский священник, служивший в церкви, располагавшейся неподалеку от школы Чарлза, крестил его.

Через полтора года, когда Чарлзу исполнилось семнадцать, он принял приглашение на пасторское служение в общину городка Уотербич, насчитывающую около сорока человек. Уотербич был известен пьяницами и богохульниками. И вот, два года спустя, Чарлз получил приглашение в Лондон.

Накануне своей первой проповеди на Нью Парк-стрит он ночевал в пансионе округа Блумсбери. Его соседи по пансиону не поверили Чарлзу, когда он сказал, где будет проповедовать. Он узнал о выдающихся проповедниках других лондонских кафедр и о тех, кто прежде проповедовал на Нью Парк-стрит. Глядя на Чарлза, его собеседники едва сдерживали смех. На шее он носил огромный черный сатиновый шарф, а в нагрудном кармане у него красовался не меньших размеров синий платок в белый горошек. Он был непричесан, и его манеры выдавали в нем сельского жителя.

Чарлз не спал всю ночь. Как он сам пишет: «Я был в таком состоянии, которое очень мало располагает к спокойному сну». Угнетающим показался ему и город. «Безжалостен был грохот кэбов на улице, безжалостна теснота комнаты, в которой едва хватало места, чтобы преклонить колени, безжалостны были даже моргавшие в декабрьской тьме газовые фонари. В этом городе, полном живых существ, я был совершенно одинок». Ничего не желал он в тот день сильнее, чем немедленно уехать из этого города. Он чувствовал себя здесь совершенно чужим.

На следующее утро Чарлз впервые увидел церковь. Он описывает ее так: «Это было огромное и величественное сооружение, казавшееся выстроенным для состоятельных и уверенных в себе людей, совсем не таких, какими были мои простые прихожане, которым мое служение казалось Светом и Истиной». Утреннюю службу посетило всего около восьмидесяти человек, а на вечерней народу было уже гораздо больше.

Именно тогда Сьюзи Томпсон впервые увидела Чарлза. Хотя вся ее семья отправилась на утреннюю службу, Сьюзи с ними не пошла. Но днем к ним зашел дьякон церкви и посетовал на то, что утром было столько незанятых мест. «К вечеру надо собрать побольше прихожан, иначе нам его не заполучить». Без сомнения, дьякон относился к делу очень серьезно, и ему удалось организовать приличную аудиторию. «Малышке Сьюзи тоже надо пойти», – добавил он на прощанье. Малышка Сьюзи, которая и в самом деле выглядела скорее подростком, чем двадцатидвухлетней девушкой, не очень-то была рада тому, что ее назвали «малышкой». И ей не очень понравилось то, что она успела услышать о новом молодом проповеднике. Ей нравились представительные священники, и она вряд ли стала бы относиться уважительно к служителю, который был моложе ее. Тем не менее «ради друзей», как она вспоминала позже, она отправилась в церковь вместе со всеми.

Ее первое впечатление не было благоприятным. «Красноречие молодого оратора мало меня тронуло… Его провинциальные манеры и речь вызывали скорее сожаление, чем почтение». Запомнилась ей вовсе не проповедь, а «огромный черный сатиновый шарф, нечесаные волосы и синий носовой платок в белый горошек, торчавший из нагрудного кармана». Как она деликатно выразилась: «Все это выглядело довольно забавно». Синий платок был плох сам по себе, но когда он вытащил его посреди проповеди и взмахнул им в воздухе, это уже было откровенно нелепо. Но, несмотря на все это, молодой проповедник произвел впечатление на аудиторию.

Вскоре церковь на Нью Парк-стрит официально обратилась к Чарлзу с предложением стать пастором. «Мне не требуется долгих раздумий, – ответил Чарлз, – Я СОГЛАСЕН».

Тогда же дьяконы подарили Чарлзу дюжину белоснежных носовых платков, чтобы он никогда больше не появлялся на людях с синим в белый горошек.

Но эти платки не сделали Чарлза Хэддона Сперджена изысканнее. Чарлз всегда одевался небрежно и заботился более об удобстве, чем о внешнем виде. Вещи, которые он носил, очень подчеркивали его телосложение. А телосложением он напоминал цистерну. Голова его казалась непропорционально большой. Если он не улыбался, то лицо его казалось невыразимо мрачным. Но когда его солнечная улыбка озаряла все вокруг (а улыбка никогда не исчезала надолго), то под влиянием ее тепла и света все таяло.

Его коллега-священник сказал: «У него необычная голова и необычное лицо. Голова очень ярко иллюстрирует упрямство: большая, массивная и крепкая. Лицо широкое и грубое, но освещенное ясными, веселыми глазами, а обаятельная и очень любезная улыбка смягчает его выражение». Через несколько лет Чарлз отпустил бороду, которая значительно скрадывала грубые черты его лица.

Но Сьюзи привлекла в Чарлзе не внешность. Основной причиной их сближения было духовное состояние Сьюзи. Примерно за год до встречи с Чарлзом Сьюзи совершила обряд покаяния, но после этого она стала «холодна и безразлична ко всему, что связано с Богом». Когда же девятнадцатилетнего сельского проповедника в январе снова пригласили на три недели, Сьюзи все же пришла послушать его.

Она была дочерью состоятельного торговца, в ней были воспитаны сдержанность и достоинство. Одним из принципов ее воспитания было то, что ей запрещали читать газеты и участвовать в разговорах о мирских происшествиях. А среди таких людей о некоторых вещах говорить не принято, и в частности – о своих духовных переживаниях.

А Сьюзи все больше и больше беспокоило то, что она отдаляется от церкви. В это же время Чарлз Сперджен, молодой священник, дарит ей книгу «Путешествие пилигрима». Она была удивлена этим. На форзаце книги было написано: «Мисс Томпсон, с пожеланиями прогресса в благословенном деле пилигримов». Так начались их отношения, которые продолжались до конца жизни.

Поначалу Сьюзи опасалась беседовать с Чарлзом. Вероятно, здесь было больше сдержанности, чем страха. Сьюзи было трудно выносить на обсуждение свои духовные проблемы. Но ее тронули участие и заинтересованность, которые проявил Чарлз. Его наставления принесли свои плоды. Сьюзи так описывает это: «Он деликатно привел меня… к животворящему кресту, к миру и прощению, в котором так нуждалась моя душа».

В июне 1854 года, спустя шесть недель после того, как Чарлз подарил ей «Путешествие пилигрима», они со Сьюзи и с несколькими другими прихожанами отправились на открытие нового выставочного зала. Все шутили, смеялись и были слишком увлечены беседой, чтобы заметить, как серьезно Чарлз беседовал со Сьюзи. Он показывал ей какую-то книгу. Это была «Философия в притчах» Мартина Таппера.

«Я недавно прочел эту книгу», – тихо сказал Чарлз. Сьюзи, казалось, это было неинтересно. Для разговора о философии место было малоподходящим.

Чарлз открыл книгу в том месте, которое заранее отметил. «Что вы думаете об этом рассуждении писателя?» Она взглянула на отмеченный отрывок. Глава называлась «О браке». Она прочла: «Ищи себе добрую жену в Боге, ибо жена – лучший дар Его провидения… Думай о ней и молись о ней». Сьюзи была так смущена, что даже не могла взглянуть на Чарлза. Потом она услышала, как он сказал ей на ухо: «А вы молитесь о том человеке, который станет вашим мужем?» Она покраснела и ничего не ответила, опасаясь сказать что-нибудь неподобающее леди. Вскоре началась торжественная программа открытия зала, но она «почти не обращала внимания на шумное и бессмысленное представление». Действительно ли он имел в виду то, что он, по всей видимости, имел в виду? Или она истолковала его слова неверно?

После торжественной части Чарлз предложил ей пройтись по выставке. «И с этого момента, – пишет Сьюзи, – наша дружба стала перерастать в самую нежную любовь».

Два месяца спустя «в маленьком старомодном парке» Чарлзу уже не нужно было прибегать к помощи книг, чтобы объясниться в любви. «Я уже знала об этом, – вспоминает Сьюзи, – но совсем другое дело – услышать от него».

Вечером она написала в своем дневнике: «Невозможно описать все, что случилось сегодня утром. Я могу лишь в молчании преклониться перед милостью Бога и славить Его за все Его дары».

В январе 1855 года, спустя год после их первой встречи, она приняла крещение от своего жениха. Для Сьюзи, которой трудно было раскрыть перед людьми свой духовный мир, это было очень тяжелым испытанием. Ей пришлось пройти собеседование перед исповеданием веры, а также изложить свои взгляды письменно. Чарлз гордился тем, как она держалась, а ее письменная работа содержала в себе много неожиданного; Чарлз увидел в ней глубину мысли, о чем раньше мог только догадываться.

С того времени по утрам в понедельник Чарлз обычно приходил к Сьюзи домой, «принося с собой текст проповеди, чтобы готовить его к печати». А Сьюзи «приходилось привыкать к тому, что, когда он занят, его нельзя беспокоить».

Воскресные проповеди Чарлза стенографировались; затем рано утром в понедельник их отдавали в набор, после чего гранки передавались Чарлзу на редактирование. Он обладал редким умением полностью сосредоточиться на своем деле, не обращая внимания на окружающее, даже если Сьюзи была частью этого окружающего. И иногда это очень сильно задевало ее. Особенно ярко это проявлялось перед его утренней воскресной службой, когда он был полностью погружен в предстоящую проповедь. Когда Сьюзи входила в церковь, он мог встать и пожать ей руку, сказав «доброе утро» с таким видом, точно она была совершенно посторонним человеком… И это происходило постоянно. После службы он подшучивал за это над собой. Сьюзи тоже училась относиться к таким вещам с юмором. Когда Чарлз понимал, что допустил бестактность или проявил невнимание к Сьюзи, он обычно говорил, что дело Бога для него важнее всего. К счастью, Сьюзи была очень терпеливым человеком.

Их помолвка длилась довольно долго, во-первых, потому, что отец Сьюзи раздумывал, давать ли дочери благословение на брак с Чарлзом. Чарлз имел фантастическую славу проповедника, но ему было всего двадцать. Во-вторых, в церкви на Нью Парк-cтрит происходило столько всего, что трудно было найти время для брачной церемонии.

С каждой неделей церковь все больше наполнялась людьми, летом там стало невыносимо душно. Чарлз убеждал людей остаться дома из-за сильной жары, но люди приходили. А поскольку окна открыть было невозможно и дьяконы ничего не могли с этим поделать, то как-то раз Чарлз просто взял палку и выбил стекла. Он знал, что предстоящий ремонт позволит еще до холодов сделать новые окна, которые можно будет открывать.

А когда реконструкция здания началась, община арендовала для своих собраний Эксетер Холл. Этот зал вмещал четыре с половиной тысячи человек.

Общественность Лондона была шокирована. Аренда такого здания для богослужений была неслыханным делом. На молодого проповедника с критикой обрушились все газеты. В одной из них писали: «Пока в его церкви идет ремонт, он каждое воскресенье проповедует в Эксетер Холле. В зале теснота, люди задыхаются. Его речи являются образчиком дурного вкуса, вульгарны и фальшиво-театральны. И тем не менее сюда стекается столько народу, что если вы не явитесь за полчаса до начала, то вообще не сможете попасть внутрь».

В другой статье проповеди Чарлза характеризуют следующим образом: «Его речь напыщенна и вульгарна… Он с невероятной грубостью, невежеством и неуважением обращается со всеми наиболее важными таинствами нашей религии».

Чарлз делал вид, будто не замечает этих нападок. Он пишет отцу: «Что ж, я рад. Сатана торжествует, церковь ослаблена, а я рад, что мне выпала честь пострадать за Христа». В тот период он неделями не мог заснуть. По воскресеньям на проповеди ему не хватало силы голоса, поскольку аудитория была огромна. Напряжение было страшным. Сьюзи пишет: «Его голос, казалось, вот-вот сорвется». У него сильно болело горло, и он всегда держал стакан уксусной настойки на кафедре. Спустя годы Чарлз шутил: «У меня горло вымощено щебнем».

Реконструкция церкви на Нью Парк-cтрит не решила всех трудностей. Количество прихожан быстро увеличивалось, и здание было не в состоянии вместить всех приходящих. Однажды пришлось провести собрание за городом, на открытом воздухе. Пришло около десяти тысяч человек.

Тем летом Чарлз отправился проповедовать в Шотландию. Ему нужна была смена обстановки, и он хотел, чтобы эта поездка стала своеобразным «рабочим отпуском». Это была его первая разлука со Сьюзи, и он очень тосковал по ней, хотя его проповеди встретили горячий отклик шотландцев. Он пишет ей: «Любовь моя, я и раньше знал, что люблю тебя, но теперь я начинаю осознавать, до какой степени ты мне необходима. Когда я вернусь, я буду более внимателен к твоим чувствам и так же нежен, как прежде».

Тысячи людей стремились услышать проповеди Чарлза и не могли попасть на собрания из-за нехватки места. Но сам он не чувствовал себя счастливым. Он пишет Сьюзи: «Молись за меня. Боюсь, я уже не так полон любви к Богу, как прежде. Моя духовная жизнь оскудела. Возможно, другим это незаметно, но сам я слишком ясно осознаю это… Что значит слава… и даже любовь такой удивительной девушки, как ты, если я отпаду от Бога и от путей Его? Головокружительные высоты, на которые я оказался вознесен, заставляют меня трепетать. Я жажду снова стать никому не известным».

Спустя несколько месяцев из печати вышел первый том проповедей Чарлза. Он подарил Сьюзи экземпляр с дарственной надписью: «Через несколько дней я уже ничего не смогу подарить мисс Томпсон». Он имел в виду, что через несколько дней мисс Сюзанна Томпсон станет миссис Чарлз Сперджен.

Их бракосочетание состоялось 8 января 1856 года. Чарлзу был двадцать один год, а Сьюзи – почти двадцать четыре. Церковь была переполнена. Тысячи людей толпились на улицах, все хотели взглянуть на новобрачных. Полиция с трудом поддерживала нормальное уличное движение в близлежащих кварталах. Церемония была очень скромной, как того хотели жених и невеста.

Медовый месяц они провели в Париже. Раньше Сьюзи часто там бывала и жила по многу месяцев, изучая французский язык. И во время их совместного путешествия она была его гидом. Они посетили Версаль, Лувр, побывали в Соборе Парижской Богоматери.

Рассел Конуэлл, биограф, пишет: «Для такого человека, как мистер Сперджен, который осознавал пробелы в своем образовании и знал, что его манеры оставляют желать лучшего, такая образованная и терпеливая жена была огромным благом… Она удерживала его от поступков и слов, которые могли быть восприняты как проявление дурного тона, исправляла его ошибки в речи и пробелы в знаниях и вообще всегда старалась мягко критиковать мужа, если была уверена, что это пойдет ему на благо. Он ценил это и всегда просил ее наблюдать за ним, чтобы впоследствии он мог что-нибудь исправить в своем поведении. Она была весьма и весьма здравомыслящей и начитанной, так что никто другой, кроме нее, не справился бы с такой трудной задачей».

Возможно, Конуэлл немного преувеличивает, но Сьюзи, безусловно, очень много делала в этом направлении. Конечно же, Чарлз не был неучем, но ему не хватало изысканности, той утонченности, которой ожидали от священнослужителя одной из крупнейших церквей столицы Англии. Сьюзи оказывала на мужа серьезное влияние, однако для окружающих это было совершенно незаметно.

Несмотря на занятость Чарлза, супруги все-таки находили время друг для друга. Одной из таких возможностей были воскресные вечера, когда Чарлз возвращался с богослужения. Обычно он приходил очень усталым, опускался в кресло у камина, а Сьюзи садилась на низкую мягкую скамеечку у его ног и читала ему стихи. Иногда Чарлз просил почитать ему богословские книги. Вообще в их доме было что почитать. Библиотека Спердженов насчитывала около тысячи двухсот томов.

Чарлз редко готовил утренние воскресные проповеди в субботу до поздней ночи. Субботними вечерами они со Сьюзи обычно приглашали друзей на чай. После чая выделялось время на совместную молитву. Было принято, чтобы к семи гости расходились. В это время Чарлз садился за работу. Иногда дело шло с трудом. Чарлз признавался: «Я сижу часами и молюсь, ожидая, что в голову мне придет тема для проповеди». Свои вечерние воскресные проповеди он готовил в воскресенье днем. Как-то он составил конспект для вечерней службы уже по дороге в церковь.

Однажды в субботу вечером Чарлз просидел несколько часов над чистым листом бумаги, молился, просматривал богословские комментарии, начинал делать записи и понимал, что начатая мысль не ведет никуда. Он отчаивался все больше и больше. «Мне было так же плохо, как и ему, – вспоминает Сьюзи, – но я не могла ему помочь… По крайней мере, я не знала, чем бы я могла помочь».

В конце концов Сьюзи посоветовала ему лечь спать и встать на следующий день рано утром. Она пообещала разбудить его на рассвете. На свежую голову будет легче что-то написать, решила она.

Однако рано утром следующего дня Сьюзи услышала, что Чарлз разговаривает во сне. Она прислушалась и поняла, что это не было бессвязным бормотанием. «Вскоре я уловила тему… Она была изложена внятно, с большой силой и свежестью… Если бы я запомнила основные моменты, он без труда смог бы развить и расширить их». Лежа в постели, она «повторяла снова и снова необходимые отправные точки рассуждения». И в конце концов она заснула, как раз около того времени, когда должна была разбудить Чарлза.

Он проснулся, узнал, который час, и очень рассердился на Сьюзи. «Ты обещала разбудить меня на рассвете. Взгляни на часы! Я проспал все на свете. Не представляю, что теперь делать». Перспектива провести богослужение без проповеди в присутствии огромного количества прихожан вовсе не представлялась Чарлзу заманчивой.

Тогда Сьюзи рассказала ему, что она слышала ночью. «Ты хочешь сказать, что я проповедовал во сне? – он просто не мог поверить в это. – Но ведь это именно то, что нужно!» Набросав план со слов Сьюзи, Чарлз произнес в этот день одну из самых сильных проповедей в своей жизни.

Сьюзи – помощник пастора – была также и образцовой матерью. Спустя девять с половиной месяцев после свадьбы в семье появились близнецы, которых назвали Чарлз и Томас. Для Сьюзи это было трудное время. Роды прошли тяжело, и несколько недель она не находила сил подняться с постели.

Тяжелым временем это было и для Чарлза. Он не мог найти подходящего помещения для своего растущего прихода.

Три тысячи человек набивалось в здание церкви на Нью Парк-стрит, которое было рассчитано не более чем на полторы тысячи. Биограф Эрнест Бэкон свидетельствует: «Извозчики конок на том берегу Темзы зазывали пассажиров криком: „Едем за реку, к Чарли“».

В июне вечерние службы снова стали проводиться в Эксетер Холле, вмещающем четыре тысячи пятьсот человек, но и это здание было слишком мало. Единственным подходящим вариантом оставался Мюзик-холл Сэррей, вмещавший двенадцать тысяч человек, в котором устраивались выставки, концерты, цирковые программы. Но если пресса так обрушилась на Сперджена, когда он арендовал для богослужений Эксетер Холл, что будет в случае с Мюзик-холлом Сэррей?

Вечер 19 октября 1856 года Чарлз помнил до конца своих дней. Это была его первая служба в Сэррей. Там присутствовало двенадцать тысяч человек; еще десять тысяч толпилось у входов.

Посреди службы, во время молитвы, кто-то крикнул: «ПОЖАР!» На другом конце зала раздалось: «Хоры рушатся! Разбегайтесь!» Часть людей была охвачена паникой и бросилась к дверям. Несколько человек упало на лестнице. Семеро погибло, двадцать было искалечено, множество ранено.

Но никакого пожара не было. Хоры не рушились. Провокаторов так и не нашли, но они сделали свое дело.

Чарлз попытался успокоить присутствующих. С кафедры он прекрасно видел, что все было в порядке. Двадцатидвухлетний священник добился тишины, люди расселись по местам, и он начал проповедовать. Но кто-то снова стал кричать о пожаре, поднялся шум, и собрание было сорвано. Отойдя от кафедры, Чарлз потерял сознание. Его перенесли в служебное помещение.

Сьюзи была дома, с близнецами, которым не было еще и месяца. Она молилась о собрании, и особенно о муже. Вдруг она услышала, что к дому подъезжает кэб. Она взглянула на часы. Было слишком рано, это не мог быть Чарлз.

На пороге появился дьякон церкви. Он рассказал о случившемся в Мюзик-холле. Вскоре привезли и Чарлза. По словам Сьюзи, «выглядел он ужасно. Один час невыносимых душевных страданий резко изменил его».

Чарлз был на грани нервного срыва. «Его гнев был так силен, что мы думали – он никогда больше не будет проповедовать».

На следующий день по настоянию дьякона он перебрался в его дом. Там был большой тихий сад. Ему нужно было восстановить душевное равновесие и «порвать оковы, державшие в глубокой тьме его дух». Но ничего не помогало. Днем он все время плакал, а ночью его непрерывно мучили кошмары.

Для Сьюзи это было тяжкое испытание. Сможет ли Чарлз пережить это потрясение? Если да, то вернется ли он на кафедру? Вместе они неторопливо гуляли по парку. Вдруг он остановился и посмотрел на нее. «Как же я глуп! Если Господь прославлен, что мне во всем остальном? Он велик, и пусть Его воля свершится надо мной. Милая, теперь я вижу, как все обстоит на самом деле».

После всего лишь недельного отсутствия Чарлз снова вернулся в церковь.

Пресса обвиняла в случившемся его. Его обливали грязью, обзывали напыщенным шарлатаном, кричали, что он совращает с пути истинного легковерных простаков. Не обращая ни малейшего внимания на газеты, толпы людей продолжали приходить на его проповеди. Вышло так, что благодаря происшедшей трагедии имя Сперджена стало известно всей Англии.

Строительство новой церкви «Скиния» продвигалось медленно, и Чарлз продолжал служить в здании Мюзик-холла, приняв меры против провокаторов. Людей впускали по билетам. Достать такой билет считалось великой удачей. (Билеты распространялись бесплатно и были мерой безопасности, так как предотвращали давку из-за слишком большого количества пришедших.) Вскоре весь Лондон, включая лордов, графов, мэра, шерифов и даже членов королевской семьи, приходил слушать молодого проповедника.

Ему не исполнилось еще и двадцати пяти, когда он стал центром огромной империи. Помимо огромной церкви «Скиния», Чарлз основал еще и Школу проповедников, которая разрасталась с каждым годом. Большинство его слушателей были бедны и не могли платить за обучение, так что финансовое бремя Сперджена было очень тяжелым.

В семье деньгами управляла Сьюзи. Помимо жалованья Чарлза, продажа сборников его проповедей стала приносить значительные доходы. Благодаря Сьюзи, Сперджены сумели покрыть все расходы на содержание Школы проповедников. На строительство новой церкви Чарлз и Сьюзи сумели выделить пять тысяч фунтов стерлингов. Организовав благотворительную ярмарку, Сьюзи смогла добавить к этой сумме еще тысячу двести фунтов. Вместе это составляло около двадцати процентов от всех расходов на строительство.

Вскоре был основан также и сиротский приют на пятьсот детей. Была организована служба распространения книг, и около ста книгонош разошлись по дорогам Англии, стучась в каждую дверь, предлагая приобрести религиозную литературу или Библию.

Чарлз проповедовал в очень многих лондонских аудиториях. Но часто он отправлялся и в другие города. Сьюзи всегда старалась сопровождать его. Она тяжело переносила разлуки. Но в 1868 году, когда Сьюзи было тридцать шесть, «дни ее путешествий закончились». Она, по ее выражению, «стала пленницей больничной палаты».

Чарлз продолжал уезжать из дома и подолгу проповедовать. Расставания были тяжелы для обоих. Собираясь в очередную поездку, он обычно спрашивал ее: «Что тебе привезти, милая?» Она отвечала: «Ничего. У меня все есть, кроме здоровья».

Здоровье к ней так и не вернулось. Это были тяжелые дни для Чарлза и Сьюзи. Она пишет: «Для мужа и жены это мрачное время. Я тяжело болела, и ничто не помогало мне от постоянной изматывающей боли». Она отправилась на морской курорт в Брайтон, но там ей стало еще хуже. Требовалась операция, и сэр Джеймс Симпсон, изобретатель хлороформа, безвозмездно предложил свои услуги. Операция была успешной в том смысле, что боли уже не мучили Сьюзи так сильно. Но она осталась инвалидом.

Пока она была в Брайтоне, состоятельные друзья Чарлза предложили ему полностью перестроить дом, в котором они жили со Сьюзи. Дом был переделан от подвала до чердака. Чарлз очень ждал возвращения больной жены. Он пишет ей:

«Моя милая, дорогая страдалица!

Сегодня весь день я верчусь как белка в колесе. Сперва к Фенсбери, за шкафом – это просто чудо… Потом к Хьюлетту, за подсвечником для столовой. Нашел вполне в моем и твоем вкусе. Потом к Негретти и Замбра, купить барометр. Но это уже моя собственная причуда. По дороге удалось раздобыть пресбургского печенья, а в коробке отсылаю тебе и эту записку, и, надеюсь, она очень скоро к тебе попадет. Печенье очень-очень сладкое от моей любви и молитв о тебе».

Хотя Чарлз и был крайне занят, он все же очень скучал по Сьюзи. Он заметил однажды: «И я, и кот (старина Дик) бродим вверх и вниз по лестнице, мяукая и тоскуя по хозяйке». Чарлз был перегружен работой. Церковь, Школа проповедников, приют, организация новых приходов, журнал, книги, которые он писал, – это отнимало все больше и больше сил. Он писал: «Иногда мне кажется, что я создал огромную машину, которая все мелет и мелет и вот-вот перемелет меня самого».

Возможно, так оно и случилось. Год спустя, когда Сьюзи уже была дома, здоровье Чарлза резко ухудшилось. Он был болен подагрой, очень тяжелой формой ревматического артрита. Чарлзу было тогда тридцать пять, и остаток жизни он сильно страдал из-за этой болезни. Иногда ему становилось легче, но сырость и холод зимы провоцировали новые тяжелые приступы. Он писал своим прихожанам: «Я все еще пылаю, точно в топке. С тех пор как я в последний раз проповедовал вам, мне стало значительно хуже. Боль разрывает мою плоть, а отчаяние охватывает мой разум… Я с трудом пишу эти строки, лежа в постели, перемежая стоны с песнями надежды».

Для человека, у которого всегда было очень много обязанностей, бездействие означало глубокую депрессию. Но физическая боль была страшнее. Врачи советовали зимой почаще уезжать к теплу и солнцу Средиземного моря. Сьюзи, не имевшая возможности ехать с ним, понимала, что другого решения нет, даже если это означало разлуку на долгие недели и даже месяцы. Она пишет: «Эти расставания были очень болезненны для наших нежно любящих сердец».

Проведя довольно долгое время на юге Франции, Чарлз почувствовал себя достаточно окрепшим для того, чтобы вернуться к своим пасторским обязанностям в Лондоне. Дел там не становилось меньше. «Никто не знает, какой груз забот мне приходится нести, – однажды написал он, – нужно заботиться о приюте, о церкви в четыре тысячи прихожан, о еженедельной проповеди, об издании журнала „Меч и мастерок“ и о том, как ответить на пятьсот писем в неделю».

Но на курение Чарлз время находил. Несмотря на сложности со здоровьем, всю свою жизнь Чарлз много курил. Он говорил газетчикам, что «курение ослабляет боль, проясняет разум и помогает заснуть». Одна лондонская газета так описала его, направляющегося в своем экипаже в церковь «Скиния»: «Завернувшись в грубый синий плащ, в мягкой фетровой шляпе, с черным шарфом, повязанным на мощной шее, раскуривая сигару, он выглядит самым неклерикальным из всех людей, проповедующих Евангелие».

Этот «неклерикальный проповедник» всеми силами старался уделять семье как можно больше внимания, и все же основная часть забот о детях лежала на Сьюзи. Именно она изучала с ними Писание. Их сын Томас вспоминает: «Мои самые первые духовные переживания отчетливо связаны в моем сознании с ее наставлениями и безукоризненным личным примером». Воскресными вечерами она проводила дома богослужения для мальчиков, когда ее муж проповедовал в «Скинии» шести-семи тысячам человек. Оба их сына стали впоследствии священниками.

Чарлз обладал прекрасным чувством юмора и очень любил каламбуры. Верхние полки в его библиотеке были забиты муляжами книг с шутливыми названиями. Там были такие труды, как «Проветривание окон» Стоуна, «Понимание» Пэдлока, «Голова» Каффа, «Зелень» Крикета, «Через поток» Бриджа и «Только попробуй» Даннета².

Однако в целом Чарлз, конечно, относился к книгам очень серьезно. Предложив Сьюзи прочитать гранки своей новой книги, которую он назвал «Лекции моим студентам», он спросил, что она думает о книге. Та ответила: «Хотела бы отослать по экземпляру каждому священнику в Англии». Чарлз сказал: «А почему бы и нет?» Сьюзи приняла вызов. Она поднялась наверх, поискала в ящиках секретера и вернулась, держа в руках сумму, достаточную для оплаты рассылки ста экземпляров книги. Она действительно разослала их, но когда об этом стало известно, люди стали присылать ей деньги. Так был основан Фонд книги, и у Сьюзи появилось свое собственное служение.

Чарлз был рад, что у Сьюзи появилось интересное и важное занятие теперь, когда дети выросли. «Так Господь отвлек ее от ее собственных бед, наполнил жизнь смыслом и постоянным общением с Ним». В течение многих лет Сьюзи рассылала по десять тысяч книг ежегодно, прилагая к ним такое же количество изданий проповедей мужа. Но чем значительнее становился объем работы, тем больше Чарлз начинал беспокоиться. Фонд книги становился для жены слишком большой нагрузкой. Кроме сложностей со здоровьем, Сьюзи начали посещать страхи. Когда Чарлз уезжал на зиму, а иногда также и летом на лечение или с проповедями, ей оставалось полагаться только на Бога, ведь мужа рядом не было. На стене их спальни висела надпись: «Испытал тебя в горниле страдания» (Ис. 48:10). Оба они пребывали в этом горниле много лет. У обоих случались депрессии. Чарлз сказал как-то: «В Твердыне Страдания есть подземные тюрьмы».

* * *

В январе 1892 года Чарлз снова поехал на юг Франции. Но в этом году все было иначе. Врачи разрешили Сьюзи поехать вместе с ним. Ему было пятьдесят семь лет, хотя из-за болезни он выглядел гораздо старше. Чувствовал он себя очень плохо. Сьюзи сидела у изголовья его постели. Он прошептал: «Сьюзи». – «Да, Тиршата», – ответила она, склоняясь к нему и беря его за руку. И тогда он произнес свои последние слова: «Милая, как много благословенных минут я провел с моим Господом!»

Вся Англия, включая принца Уэльского и премьер-министра, носила по нему траур. На его похоронах присутствовало около ста тысяч человек.

Сьюзи продолжала заниматься Фондом книги еще двенадцать лет. Она также отредактировала автобиографию Чарлза. Она умерла в 1903 году, когда ей был семьдесят один год.

На одной свадьбе, где Чарлз произносил проповедь, он сказал: «Идеальный брак основан на чистой любви и скрепляется взаимным уважением». Его собственный брак был именно таким. «Цель супругов – жить вместе. Бывают моменты, когда они становятся настолько близкими, что никто уже не может сказать, кто здесь первый, а кто второй… Их желания совпадают, в них бьется одно сердце. Постепенно и мысли их становятся очень сходными. Они так близки друг другу, что стали друг на друга похожи. Причем до такой степени близки и схожи, что порою одни и те же слова в одно и то же время слетали с их губ. Если бы рай был возможен на земле – они были бы там».

Библиография

Bacon, Ernest W. Spurgeon: Heir of the Puritans. Grand Rapids: Baker, 1967.

Conwell, Russell H. Life of Charles H. Spurgeon. New York: Edgewood, 1892.

Dallimore, Arnold. Spurgeon. Chicago: Moody, 1984.

Fullerron, W. Y. Charles Haddon Spurgeon. Chicago: Moody, 1966.

Ray, Charles. Mrs. C. H. Spurgeon. Pasadena, Tex.: Pilgrim Publications, 1979.

Spurgeon, Charles H. Autobiography. 2 Vols. Carlisle, Penn.: Banner of Truth, 1975, 1976.

Вместе жить, преодолевать невзгоды, работать

«Поймите меня правильно. Я люблю свою жену. Но, проведя с ней вместе две недели в отпуске, я начинаю созревать для развода» – вот что обычно говорят мужья.

«Просто не знаю – что будет, когда Джон выйдет в отставку и целыми днями будет дома. У нас прекрасная семья, нам нравится проводить время вместе, у нас очень много общего. Но слишком хорошо – это уже плохо. Нельзя быть вместе постоянно» – вот что говорят в свою очередь жены.

Но некоторые супруги не устают быть вместе. Они вместе даже работают.

Другие пары – и среди них множество пасторов, миссионеров и проповедников – осознают однажды, что семья – это жизнь вместе, и тогда приходится либо учиться быть вместе, либо менять профессию.

Четыре брака, о которых пойдет речь в этом разделе, не единственные, столкнувшиеся с подобного рода трудностями. Лютер, например, заперся от семьи в своем кабинете, и кончилось это тем, что Кати просто сорвала дверь с петель. Кэлвин Стоу был недоволен тем, как его жена ведет хозяйство. Он возмущался: «Ты способна довести человека до истерики. Ты берешь мои газеты и, вместо того чтобы нормально сложить их и вернуть на место, разбрасываешь их по полу либо сгребаешь в одну лохматую груду и кладешь мне на рабочий стол, который после этого приобретает такой же вид идеального порядка, как растоптанные кишки дохлой курицы».

Супруги Бут и Санди день за днем работали бок о бок и проводили вместе гораздо больше времени, чем другие. Как это им удавалось? Как они могли быть все время рядом и не уставать от этого? Или их семейное счастье – только видимость?

Как жили супруги Брайены, ведь Мэри была и помощником в исследованиях мужа, и соавтором его речей, и его политическим советником? А Тейлоры, работавшие вместе в Китае? Мария была счастлива, хотя Хадсон очень много работал.

Билли и «Ма» Санди были совершенно разными людьми, но их таланты дополняли друг друга. А вот супруги Бут, как муж, так и жена, были очень энергичными проповедниками.

Читая следующие главы, вы узнаете, что значит для супругов быть все время вместе, постоянно вместе работать; о том, как это может быть прекрасно и как трудно.

4. Не следует утверждать, будто все люди одинаковы
Уильям и Кэтрин Бут

С проповедью, обращенной к людям, которых никто не рассматривал иначе, как отбросы общества, Уильям Бут спустился на самое дно Лондона и организовал там Армию Спасения. Эта армия прошла по всему миру, служа делу милосердия и Евангелия.

Его жена, Кэтрин Бут, почти столь же известна, как и сам Уильям. Кто из них был более блестящим проповедником – решить весьма трудно.

Каким был брак этих двух людей, каждый из которых – яркий общественный деятель? В данном конкретном случае и муж и жена были, кроме того, очень энергичны и часто бескомпромиссны. Как такой брак вообще не распался, можете сказать вы. Но посмотрите, сколько Уильям и Кэтрин сделали для укрепления своей семьи. Думаю, вы согласитесь с тем, что они – исключительные люди. Вам будет интересно познакомиться с ними поближе.

* * *

Для Уильяма это был великий день. Но день этот был гораздо значительнее, чем Уильям мог предположить. 10 апреля 1852 года было его двадцать третьим днем рождения. На этот день пришлась Страстная пятница. Но величие этого дня заключалось в ином. В этот день Уильям Бут принял решение целиком посвятить себя проповеди Слова Божьего. Прежде он семьдесят восемь часов в неделю посвящал другому делу – Уильям был ростовщиком и проповедовал только по воскресеньям. И вот он оставил работу в ломбарде одного из южных кварталов Лондона, в котором он три года фактически и жил, оставаясь там на ночь.

Один состоятельный коммерсант предложил Уильяму четыре доллара в неделю, если тот станет проповедником и будет заниматься только этим. Решение далось весьма непросто, Уильям обдумывал его не один месяц. Ему было бы крайне трудно поддерживать одинокую мать, располагая всего четырьмя долларами в неделю. И все же он решился. Он собрал чемодан и вышел на улицу в поисках нового жилья.

Неожиданно он встретился с тем самым коммерсантом, и тот пригласил его пойти в церковь на богослужение. Если бы Уильяма пригласил кто-нибудь другой, он, вероятнее всего, отказался бы. В конце концов у него хватало и других дел. Но он все же пошел. И был рад, что все сложилось именно таким образом.

Кэтрин Мамфорд тоже пришла туда. Они несколько раз встречались и прежде. Их нельзя было назвать подходящей парой. Он был высокого роста (примерно шесть футов), носил черную бороду, темный сюртук, и своей неуклюжестью немного напоминал Линкольна. У Кэтрин были темные волосы, красивые карие глаза, изящная фигура, и держалась она подчеркнуто изысканно. Она была прихожанкой методистской часовни на Уолуорт-роуд, где он часто проповедовал. Один из биографов пишет: «Несмотря на непродолжительность их знакомства, между высоким, худощавым Бутом и маленькой, темноволосой Кэтрин установились довольно тесные дружеские отношения».

Вечером той Страстной пятницы, которая стала такой значительной в жизни Уильяма Бута, он вызвался проводить Кэтрин домой. Она согласилась. Раньше ее восхищали его проповеди (она говорила, что в них был «настоящий огонь»), теперь же она начала восхищаться и им самим. «Его манера говорить показалась мне странной и неординарной». На нее также произвело впечатление и то, что «во всем, о чем он говорил, проявлялась редкая гармония мысли, чувств и воли». Кэтрин вспоминала потом: «Нам показалось, что мы давным-давно знаем и любим друг друга… Когда мы подошли к моему дому, то оба уже были уверены в том, что созданы друг для друга и что должны жить вместе». Мать Кэтрин пригласила Уильяма остаться у них на ночь. На следующее утро, покидая дом Мамфордов, он сказал, что «поражен в самое сердце». Уильям Бут был влюблен.

К сожалению, время для влюбленности было не самое подходящее. Если бы эта их встреча произошла днем раньше, когда у него еще была работа, вся их дальнейшая жизнь могла бы сложиться иначе. Но он уже стал проповедником, а четырех долларов в неделю едва хватало на пропитание лишь ему одному. Жениться в такой ситуации было просто немыслимо.

Было ли решение, которое он принял в ту Страстную пятницу, ошибочным?

И Уильям, и Кэтрин были людьми волевыми, упрямыми, настойчивыми и решительными. Оба они легко поддавались и плохому настроению, и депрессиям. Как такой брак мог быть удачным? И все же удачным он был.

Делом всей жизни Бута стала Армия Спасения, деятельность которой началась в отвратительных лондонских трущобах, а впоследствии распространилась на пятьдесят стран. Привлечение всеобщего внимания к социальным проблемам и настойчивая проповедь во всех слоях населения стали обновляющим, принципиально новаторским делом и оказали огромное влияние на состояние современного христианства. Ни одно из религиозных движений не было столь ярким примером совместной работы двух супругов, как Армия Спасения. И ни одна семья не распространяла Евангелие настойчивее и эффективнее, чем Уильям и Кэтрин Бут и их восемь детей.

Вероятно, самые серьезные разногласия накануне свадьбы возникли, когда речь зашла о роли и правах женщины. В этом споре она выиграла, но десять лет спустя именно муж подтолкнул ее к тому, чтобы стать проповедником. И очень скоро Кэтрин как проповедник стала намного популярнее своего мужа-проповедника.

Уильям и Кэтрин были очень разными людьми, но оба они происходили из несчастливых семей.

Биограф пишет: «Очень сомнительно, чтобы Мэри (мать Уильяма Бута) сильно любила Самьюэла Бута (его отца), и трудно сказать, любила ли она его вообще. Его безразличие к ней, амбициозность, крайне вульгарная речь и поведение гасили любые теплые чувства жены». Его отец, которого сам Уильям характеризовал как «жадного до наживы скрягу», был мелким подрядчиком по строительству в Ноттингеме. Он кое-как сводил концы с концами в течение долгого времени, но в 1842 году, когда Уильяму было всего тринадцать, все-таки разорился. Для Уильяма это означало конец учебы. Отец отдал его учеником в ломбард в квартале Гуз Гейт, в ноттингемские трущобы. Через год отец умер и оставил без единого гроша вдову, четырнадцатилетнего Уильяма и трех младших дочерей, одна из которых была инвалидом. Мать едва зарабатывала на жизнь, торгуя игрушками, иголками, нитками и ватой, а Уильям ничего не приносил в дом, поскольку ему самому практически не платили.

В течение нескольких последующих лет Уильям увидел такую нищету, какую многие другие не видят и за всю свою жизнь. Его семья была бедна, но, работая в ломбарде, он видел множество гораздо более бедных людей. Он был свидетелем того, как голодная толпа рвалась в здание пекарни, избивая охранявших ее солдат, чтобы добыть хоть немного хлеба. Он чувствовал на себе бремя высоких налогов и несправедливость законодательства, стоявшего на страже интересов землевладельцев. Он даже присоединился к политическому движению, стремившемуся оказать давление на британское правительство.

Но наряду с этим он стал также посещать и методистскую церковь. Однажды вечером, бредя домой после затянувшегося собрания, мучимый тяжкими раздумьями, он решил посвятить свою жизнь Иисусу Христу. Так, без сложных драм, Уильям Бут стал христианином.

Спустя шесть лет, завершив свою учебу в ломбарде, Уильям попытался найти работу, желательно не связанную с ростовщичеством. Но тщетно. Через год, не имея средств к существованию в Ноттингеме, он решил отправиться в Лондон. «Эти двенадцать месяцев стали самыми мрачными в моей жизни, – вспоминал Уильям позже. – Никому на свете я не был нужен».

Лондон не показался ему привлекательнее ноттингемского квартала Гуз Гейт. Нищета здесь была еще более ужасающей. Найти работу было делом почти безнадежным. Сам же город, как вскоре обнаружил Уильям, вонял в самом прямом смысле этого слова. Дым трех миллионов каминных труб смешивался со зловонием джина, лука, кала, жидкой грязи и сточных вод. Темзу все называли (и заслуженно) «Великой вонючкой».

Не найдя никакой другой работы, он стал ростовщиком, чего стыдился всю свою остальную жизнь. Единственной радостью в его жизни была возможность проповедовать по воскресеньям, иногда в каком-нибудь парке, а иногда – в маленькой часовне, в восьми милях от дома. Путь был неблизким.

Он хотел бы проповедовать чаще, но это было невозможно. «Проповедовать было просто негде, никто не проявлял ко мне интереса», – вспоминал он. В конце концов методисты пригласили другого проповедника (Уильям упорно не хотел прекращать свои проповеди в парке); и ему отказали даже в месте капеллана на корабле с каторжниками, отплывавшем в Австралию. Кроме того, врач сказал ему, что он представляет собой комок нервов и вряд ли проживет долго. Его начали мучить боли в желудке. Это была быстро развивающаяся язва.

И вот, в тот момент, когда он уже почти оставил все свои попытки, в его жизни возник тот самый коммерсант. Он хотел, чтобы Уильям стал священником в небольшой общине, отколовшейся от методистского движения. Вскоре после этого он и встретил Кэтрин.

Мать Кэтрин была человеком косным, ограниченным и немного истеричным. Отец был отпавшим от веры методистским священником, сменившим свое призвание на ремонт телег; за него молились и мать, и дочь. Какое-то время он принимал участие в движении за трезвый образ жизни, но в конечном счете запил сам.

Уильям Бут однажды сказал, что мать Кэтрин была «женщиной самых строгих принципов… Если она что-либо считала правильным, то так оно и должно было быть, какие бы последствия ни следовали за этим». Она запретила дочери изучать французский язык, чтобы та никогда не читала французских романов и прочей безбожной литературы. Большую часть образования Кэтрин получила дома, поскольку миссис Мамфорд опасалась, что ее дочь попадет в школе в дурную компанию. Чтобы исключить любое мирское влияние на Кэтрин, ей было запрещено иметь подруг. Поэтому со своими куклами та играла в церковь и часто проповедовала им. Разговоры за столом в их доме были всегда очень серьезными и взрослыми. Брат Кэтрин сбежал из дома, как только у него появилась такая возможность (ему тогда было шестнадцать), и отправился в Америку. После этого Кэтрин общалась исключительно с матерью.

Нервная и хрупкая, Кэтрин часто болела в детстве. В четырнадцать лет она несколько месяцев провела без движения из-за искривления позвоночника. В восемнадцать она заболела туберкулезом и провела на курорте в Брайтоне почти полтора года. Поправив здоровье, она вернулась в Лондон примерно тогда же, когда Уильям приехал туда в поисках заработка.

О Кэтрин говорили: «Две самые яркие черты ее характера – это религиозность и неутомимая жажда к спорам». Но именно это и привлекло в ней Уильяма. Раньше он не встречал людей, похожих на Кэтрин. У нее обо всем были совершенно четкие представления. В том числе и о том, каким должен быть человек, за которого она выйдет замуж. Его религиозные взгляды должны были быть сходными с ее собственными. Он должен был быть человеком умным и волевым («Я никогда не смогу уважать идиота»). Их вкусы не должны были значительно различаться. Наконец, он должен был быть совершенно непьющим. Кроме того, ей бы хотелось, чтобы он был священником. Уильям Бут подходил по всем параметрам, кроме полного и абсолютного отказа от алкоголя. Но вскоре она убедила его в том, что это крайне важно, и, таким образом, он стал для нее идеальной парой.

В течение месяца после их встречи в Страстную пятницу Бут много размышлял о своей жизни. Как проповедник он не пользовался особенным успехом; руководители различных деноминаций относились к нему с крайней холодностью; рядовые члены церкви в большинстве своем были значительно лучше его образованны. Уильям думал было пойти работать обратно в ломбард. И посоветовался об этом с Кэтрин.

В письме она ответила ему: «Какая разница – кто хмурится, если Бог улыбается? Слова „мрачность, меланхолия и отчаяние“ разрывают мне сердце. Не поддавайтесь минутному настроению. Бог любит Вас. Он поддержит Вас… Мысль о том, что я могу причинить Вам душевную боль и усилить ваше отчаяние, невыносима для меня. Мне бы хотелось, чтобы мы никогда не встретились. Постарайтесь забыть меня». Уильям подумал, что она отталкивает его. В ответ он написал неистовое письмо, полное эмоций. Она ответила: «Боюсь, Вы неправильно меня поняли. Если на то есть воля Божья, нам нужно соединиться – какие бы трудности это за собою не повлекло». Через несколько дней они обручились.

Обручение действительно состоялось быстро, чего не скажешь о свадьбе, до которой оставалось еще три года. В день обручения Кэтрин написала: «Вечер чудно тих и ясен, как и моя душа. Буря прошла, и наступившая тишь глубока и прозрачна. Все чудесно… Чем ближе ты подведешь меня ко Христу своими делами, тем большим будет мое уважение к тебе; и если возможно любить тебя сильнее, чем я люблю сейчас, я буду любить тебя сильнее».

Их переписка продолжалась, потому что в течение следующих трех лет Уильям много путешествовал. Его письма были короткими, а ее послания насчитывали по две с половиной – три тысячи слов. Один из биографов охарактеризовал их как «письма пуританской любви». Может быть это и так, но, тем не менее, в них очень много чувства.

Он пишет ей о своих тяготах: «Вчера я прошел пешком восемь миль. Надо было ехать. Сегодня утром я чувствую себя очень усталым. Болит голова, и я, кажется, совсем болен». Отвечая, она иногда бранит его: «Не вздумай засиживаться до полуночи после тяжелого трудового дня. Ни Богу, ни людям это не угодно, и не забывай, что ты себе не принадлежишь». Иногда ее тон становится поучающим: «Старайся отбросить человеческие слабости», но вскоре опять обретает мягкость: «Ты будешь прав, если решишь, что не мне давать тебе советы в духовных вопросах, ведь сама я так далеко от Бога».

Она знала, что ей не стоило за него волноваться, и все же волновалась. «Любовь сопровождают тысячи причин для беспокойства, но они бы просто не существовали, если бы не было любви. По крайней мере, я так считаю».

Уильям Нельсон, биограф, пишет: «Менее решительный человек вряд ли бы женился на Кэтрин Мамфорд. Некоторые ее письма, пожалуй, действительно смущали их читателя. Однажды она написала: «Мне следовало бы сдерживать поток чувств, когда я пишу тебе», – но все же она не хотела, как сказано далее, «охлаждать или сдерживать чувства, чтобы ты лучше узнал, какой у меня характер».

Она не боялась давать ему и пасторские советы: «Я хочу, чтобы ты был настоящим человеком и христианином. Тогда я буду довольна… Мои представления о человеке, с которым я соединюсь, таковы, что я, пожалуй, буду горше желчи, если увижу, что тот, с кем я связала свою жизнь, – человек недостойный». Вероятно, она много думала о браке родителей и о своем отце, потерявшем малейший интерес к вопросам духовности. «Бога не прославишь ни проповедью, ни поучением так, как Он прославляется святостью жизни».

Их свадьба была отложена по финансовым причинам, но были и другие сложности. Бут не мог найти деноминацию, к которой он счел бы возможным присоединиться. Незадолго до их помолвки они оба покинули методистскую церковь (вернее, их попросили ее покинуть) и присоединились к методистам-реформаторам. Но в среде реформаторов было очень много конфликтов, а их лидеры жестоко соперничали. Поэтому молодая пара покинула и эту общину. Кэтрин стала посещать церковь конгрегационалистов и побуждала Уильяма стать там пастором. Однако книги, которые ему дали, несли слишком сильный отпечаток кальвинизма и имели слишком мало общего с его собственными взглядами. Уильям и Кэтрин уже и не знали, куда податься, когда другая маленькая независимая методистская община пригласила Уильяма поехать с проповедями по нескольким церквам примерно в сотне миль от Лондона. Хотя это и означало разлуку с Кэтрин, он не мог упустить такую возможность. В одном из писем к Кэтрин он описывает свои чувства: «Я все езжу из города в город. Сегодня вечером отправляюсь обратно в Сполдинг; во вторник еду в Ринчбек; в среду – в Саттлтон; в четверг – очень важное собрание в Бостоне… Мне бы хотелось, чтобы я не писал тебе, а чтобы ты была здесь рядом, в моих объятиях. И все же меня мучат страхи. Что ждет нас? Как бы я хотел, чтобы реформаторы вошли в союз „Новое Единство“ или в ассоциацию, и вся эта суета окончилась бы… Но я всегда много переживаю из-за неприятностей, которые еще не случились. Я всегда был человеком беспокойным и неудовлетворенным жизнью, и, боюсь, так оно и будет до тех пор, пока я с миром не отправлюсь на небеса».

Пока Уильям тревожился, Кэтрин готовилась стать женой священнослужителя. «Я расширила круг своего чтения, делаю заметки и конспектирую все мало-мальски достойные проповеди. Начала изучать стенографию…»

Гораздо легче Кэтрин было писать проповеди самой. И предназначались они для ее будущего мужа. Он был так занят, переезжая с места на место, что часто отправлял ей торопливые записки, вроде следующей: «Мне нужна проповедь о потопе, одна об Ионе и одна о Страшном суде. Пришли основные мысли. Сюжет должен быть сильным и пугающим. Ничто так не волнует людей, как ужасное. Пока перед их лицами не взовьются языки адского пламени, они и с места не сдвинутся».

Кэтрин эти его просьбы исполняла, хотя время от времени и напоминала, чтобы он «старался избегать чрезмерных эмоциональных порывов во время служения… Я никогда не любила шум и суету, если только не была твердо уверена, что они являются выражением глубокой взволнованности, как плода воздействия Духа Святого; однако, любовь моя, шум в церкви ни к чему хорошему не ведет. Не думаю, что Евангелие требует столько суматохи для его проповеди. А ведь многим это покажется смешным, и тогда бесполезно будет ожидать каких-либо результатов от евангелизации».

Кэтрин выработала четыре правила их будущей совместной жизни: 1) никогда не иметь секретов друг от друга; 2) сделать общими доходы и расходы; 3) всегда высказывать свое несогласие, чтобы сохранить гармонию, и никогда не утверждать, что все люди одинаковы; 4) никогда не ссориться при детях.

То, что они собирались высказывать свои несогласия, говорит о том, что несогласия такие несомненно были, и нередко.

Одна из тем, по поводу которой они с самого начала были принципиально не согласны друг с другом, касалась женщин. Он считал, что женщины чувственнее мужчин, а мужчины – более рациональны. Она горячо спорила, утверждая, что никогда не выйдет замуж за человека, не отдающего женщине должного. Она признавала, что из-за «неправильного образования» большинство женщин «интеллектуально слабее мужчин… Но нет никаких оснований утверждать, будто они таковы от природы».

Уильям и отправлял, и получал письма с радостью. Он пишет: «Я хочу, чтобы ты слушала, критиковала и подгоняла меня. Я чувствую себя безнадежно одиноким, и это весьма меня угнетает. Я говорю, действую, проповедую, но когда день позади, я могу обсудить это только с тобой; с другими людьми я не могу говорить из опасения показаться эгоистичным или ищущим похвал; если я все же обсуждаю эти темы, то мои собеседники говорят мало, либо совсем ничего». А Кэтрин, похоже, никогда не ограничивала себя в желании высказаться.

Когда они были еще только помолвлены, порою казалось, что Кэтрин вовсе не хочет брака. Возможно, их интеллектуальная близость была для нее гораздо важнее их будущей близости физической. Однако, когда он начинал замечать это – что его, конечно, расстраивало, – она с огромным воодушевлением писала ему об их предстоящей совместной жизни: «Мы сделаем наш дом наилучшим местом на земле друг для друга, полным света и радости. Мы будем нежными, внимательными, любящими и терпеливыми… Как это будет прекрасно!»

Проведя год в поездках по окрестностям Сполдинга, расположенного в ста милях к северу от Лондона, Уильям присоединился к другому методистскому движению, союзу «Новое Единство», и на полгода вернулся в Лондон, чтобы учиться. Кэтрин поддерживала его решение, хотя и знала, что методистским священникам вступать в брак было разрешено лишь по истечении четырех лет служения. Уильям же вовсе не был рад перспективе провести шесть месяцев за книгами, в то время как тысячи людей умирали и попадали в ад. Не особенно ему нравилась и перспектива четырехлетнего испытания безбрачием. К счастью, куратор Уильяма был человеком терпимым и позволил ему во время обучения больше проповедовать, нежели сидеть в классе. Кроме того, союз «Новое Единство» сделал для Уильяма персональное исключение и позволил ему жениться по истечении всего одного года испытательного срока.

В начале 1855 года Уильям стал проповедником «Нового Единства». Ему было тогда двадцать пять лет. И снова ему пришлось часто и надолго уезжать от Кэтрин. Он чувствовал себя одиноким и несчастным. Он писал ей: «Ты знаешь меня, я человек порывистый. Я печалюсь из-за этого и ненавижу себя за это. Но вот в чем беда: в моей душе клубится мрак. Ты знаешь об этом». И все же, несмотря на депрессию, за четыре месяца проповеднической деятельности он увидел обращение к Христу одной тысячи семисот тридцати девяти человек.

В июне, когда Уильяму и Кэтрин исполнилось по двадцать шесть, они наконец поженились. Церемония была очень скромной. Присутствовали только ее отец, его сестра и священник. Их медовый месяц длился всего неделю, после чего они снова отправились в путь, на этот раз уже вместе.

Она хотела сопровождать его всюду, но здоровье не позволяло. Когда Бут уехал, оставив ее в Лондоне, она написала ему: «Я чувствую себя так, будто отсутствует часть моего существа». Несколько месяцев спустя она пишет родителям: «Он добрее и нежнее, чем когда-либо. Молитесь о нем! Он достойнее множества посредственных людей».

Через девять месяцев такого «передвижного брака» она пишет другу семьи, превозносящему проповеднический талант Уильяма: «Мой дорогой муж действительно превзошел сам себя. Он просто электризует людей. Если бы Вы видели и слышали то, что вижу и слышу я, Вы бы так же радовались и гордились им. Благослови, душа моя, Господа!»

Следующий за этим абзац написан разборчивым и крупным почерком. «Я только что вошел в комнату и увидел, что моя дорогая жена составляет сей важный документ. Завладев им, я прочел вышеизложенные восхваления. По этому поводу могу сказать только то, что буквально вчера вечером она прочитала мне длинную лекцию о том, как я туп, скудоумен и т. д., и, – батюшки! – вот что она, оказывается, пишет Вам. И тем не менее она – мое сокровище, все более и более ценное для меня, несмотря на взбучки, которые она мне устраивает».

Нимало не обескураженная Кэтрин заканчивает письмо следующими словами: «Мы немного подрались из-за того, что он тут написал, но придется отправить в таком виде, потому что у меня, к сожалению, нет времени переписать письмо. В два у меня встреча, а сейчас уже почти час. Но в свое оправдание я должна сказать, что упомянутая «длинная лекция» не касалась ни его проповедей, ни вообще чего-либо мало-мальски серьезного. Речь шла о вещах, которые нисколько не противоречат моим похвалам».

Уильям любил свою работу, но его коллеги по «Новому Единству» по разным причинам не разделяли его энтузиазма. Поэтому в 1858 году, после трех лет напряженной и очень успешной евангелизационной работы, супругов Бут направили в очень скромный приход, состоящий из девяноста человек. Но в такой маленькой общине у Кэтрин появилась возможность самой выступить в качестве проповедника.

Несмотря на то что Уильям уже давно подталкивал ее к этому, Кэтрин очень боялась выступать перед людьми. Но в 1860 году, после рождения дочери Эммы, она почувствовала «Господне призвание» сказать несколько слов на богослужении в церкви. Она говорила, что дьявол шептал ей: «Ты будешь выглядеть как последняя дура». И она отвечала: «Раньше у меня не было такой возможности, но ради Христа я готова выглядеть как угодно».

Ее речь, произнесенная в конце утренней службы, была так хорошо принята, что ее попросили выступить также и вечером. Так началось ее собственное служение, которое порой встречало даже более горячую поддержку, чем служение Уильяма.

В газете «Путь Евангелия» так описывали ее стиль: «Она крайне опрятна в одежде. Черная соломенная шляпка украшена лишь парой синих тесемок. Черный вельветовый жакет с обтягивающими рукавами, который очень идет ей, и черное шелковое платье составляют скромную и подобающую привлекательность этой женщины-проповедника… Ее речь точна, спокойна и очень внятна, без малейшего намека на скучный формализм».

В течение четырех лет на ежегодных конференциях «Нового Единства» Уильям с надеждой ожидал нового назначения на проповедническую работу. Он ощущал призвание на дело евангелизации, и ему казалось, что деноминация противостоит воле Божьей. Он не мог понять, почему его не допускают к проповеди.

Кэтрин хотела, чтобы он вышел из деноминации; Уильям не был настроен столь решительно. Ему вообще был свойствен определенный консерватизм. Кэтрин говорила: «Я не вижу никакого другого выхода, кроме как порвать с прошлым и рискнуть всем. Но Уильям в нерешительности. Он думает обо мне и о детях. Я ценю его заботу, но верю, что Господь не оставит нас». На конференции 1861 года супруги Бут вышли из деноминации. Имея четверых детей и без каких-либо ощутимых перспектив, они положились на Бога и сделали этот шаг. Кэтрин продала пианино. И в течение следующих четырех лет она и Уильям объездили с проповедями всю Англию.

Частенько Кэтрин требовался отдых. Это было обусловлено либо родами, либо состоянием здоровья, либо необходимостью больше внимания уделять детям. Уильям также переживал периоды взлетов и падений. Однажды, когда Кэтрин была дома, в Лондоне, он написал ей: «Сегодня весь день у меня скверное настроение. Я занят темной стороной своей личности. И я уже не вижу никакой другой стороны. Я весь во тьме – умственно, физически и духовно. Господь, смилуйся надо мной! Я чувствую себя как человек, недостойный внимания ни Бога, ни людей». Он легко поддавался депрессиям. «В неудачные дни он становился резок и раздражителен, – пишет биограф, – и его дети знали, что в такие дни ему лучше не попадаться на глаза. Только с Кэтрин Бут бывал неизменно нежен».

Родив шестерых детей за девять лет, борясь с трудностями существования без собственного дома, сталкиваясь с проблемами, обусловленными ухудшающимся здоровьем, и непрерывно поддерживая Уильяма морально, Кэтрин и сама психологически надломилась. В то время она пишет: «Я знаю, что мне нельзя впадать в депрессию. Знаю, что это означает утрату надежды на Бога. Но я ничего не могу поделать с собой. Я слишком долго боролась с этим. Слишком часто я, стиснув зубы, преодолевала накатывающиеся волны потопа. А вот теперь я все глубже, глубже».

Младший из детей страдал судорогами. Ей было очень трудно оплачивать счета, которые приходили все чаще. У нее на руках была куча неугомонных детей. Ее вновь начал беспокоить позвоночник.

Тем временем Уильям радовался успеху евангелизационной кампании в Северной Англии. Он пишет ей: «Ободрись. Все будет хорошо. Что бы ни случилось, не волнуйся». Он посоветовал ей отвлечься от навалившихся проблем. Вскоре после этого она получила приглашение провести в южном районе Лондона евангелизационную акцию самостоятельно, вне всякой связи с работой мужа. Она согласилась. Собрания прошли с таким успехом, что вскоре последовали новые приглашения из других районов Лондона. Вскоре и Уильям присоединился к этому служению. Однажды на собрании «Полуночного движения падших женщин» Кэтрин проповедовала нескольким сотням проституток. Уильям в это время трудился в самых страшных трущобах города. И вот в жизни Бутов наступил решительный поворот.

«Я хорошо помню тот день, – вспоминает Кэтрин, – когда Уильям пришел домой особенно усталым и бессильно опустился в кресло. Это было между одиннадцатью и двенадцатью часами ночи. Он сказал мне: „Кейт, проходя по этим залитым джином улицам, я словно бы слышу голос: «Где еще найти больших язычников, чем эти, где твой труд может быть более нужным, чем здесь?»“»

«Я помню, – добавляет она, – какое огромное впечатление произвели на меня его слова. Они означали, что в нашей жизни начинается нечто принципиально новое». Но это означало также и новые финансовые затруднения. С другой стороны, у Кэтрин наконец появилась возможность постоянно жить дома. И, самое важное, это означало основание Восточно-лондонской миссии, которая впоследствии была реорганизована в Армию Спасения. Но это было не так-то просто.

Один исследователь пишет: «Этот худощавый, плохо образованный человек, женатый на тяжелобольной женщине, стоял на углах самых грязных улиц и проповедовал пьяницам, которые обрушивали на него потоки оскорблений, разбредаясь по кабакам и притонам». Уильям как-то взял своего старшего сына, Брэмуэлла, в одну из пивных в Ист-Энде и показал ему мир злобных мужчин и пьяных женщин. Он сказал сыну: «Это наш народ. Это народ, который я хочу спасти и привести к Христу».

Дома Уильям был очень тяжелым человеком. Его, видимо, сильно раздражало то, что ему негде было побыть с Кэтрин наедине, без детей. Боли в желудке не делали его характер мягче. Несомненно, он любил своих детей, но эта его любовь чаще проявлялась на расстоянии. Дети его раздражали. Исследователь пишет: «Его поцелуи чаще были запечатлены на бумаге, нежели на их щеках».

Биограф Бэгби полагает, что Уильям был нежен к детям, но «слишком погружен в работу, слишком терзаем тревогами и физической болью, чтобы быть в состоянии сполна делиться с ними совершенной любовью отцовского сердца».

В 1868 году Кэтрин родила их восьмого ребенка, последнего в многочисленном семействе Бутов. Со временем все их дети покаялись и принимали участие в служении. Когда Брэмуэллу исполнилось шестнадцать, его назначили ответственным за пять магазинов «Еда для миллионов», где у бедных была возможность недорого купить продукты питания. Когда ему исполнилось двадцать, он стал менеджером по персоналу в организации отца. Их второй сын, Боллингтон, в возрасте двадцати лет возглавил мужскую вечернюю школу. Их старшая дочь, Кэтти, начала проповедовать на городских улицах в шестнадцатилетнем возрасте.

Работы становилось все больше. К 1870 году было основано более десяти проповеднических центров и, кроме того, вечерние курсы для бедных, читальные залы, кассы взаимопомощи, бесплатные столовые, организации, занимавшиеся лечением нуждающихся и престарелых, и, наконец, журнал (где часто появлялись статьи Кэтрин и Уильяма), который впоследствии стал известен под названием «Боевой клич».

И тем не менее Кэтрин, которая, борясь с недугами, много преподавала и проповедовала, была также и прекрасной хозяйкой. «Она не просто латала нашу одежду. Она научила нас гордиться нашими заплатами». Один посетитель, заглянувший к ним на чай, был поражен, застав Кэтрин за штопаньем мужниных носков.

Когда боли в желудке свалили Уильяма с ног, дочь заболела оспой, а сама Кэтрин почувствовала себя хуже, чем когда-либо, депрессия снова вернулась к ней. «Моя душа онемела. Временами меня охватывает тьма отчаяния. Но среди всех несчастий я верю: Господь все устроит лучшим образом».

В 1888 году, когда супругам Бут было по шестьдесят, когда Армия Спасения стала международной организацией, а их дети понесли знамя их идеи по разным странам мира, Кэтрин узнала, что у нее рак груди. Врачи сказали, что жить ей осталось не более полутора лет. И вот что она сказала мужу: «Ты знаешь, что первое мне пришло в голову? Я поняла, что в твой последний час я не смогу ухаживать за тобой».

Для Уильяма это был страшный удар. Он писал в своем дневнике: «Мне шестьдесят лет, и вот впервые за эти долгие годы, насколько я могу охватить их взглядом, Господь в своем бесконечном милосердии посылает мне скорбь, с которой я не могу обратиться к Нему». Он не мог осознать, что происходит. Позже он напишет: «Стоять у постели любимого человека и наблюдать, как рвется тоненькая ниточка жизни, и при этом не иметь возможности ни прекратить, ни даже облегчить его мучения, когда в его глазах пылает боль, а каждый его нерв натянут страданием, которое исторгает вопли отчаяния из храброй души, – это такая мука, которую лишь очень приблизительно можно передать словами».

В те месяцы, когда Кэтрин болела, она говорила, что чувствует себя «человеком, умирающим на вокзале». Ее слова очень верно отражали реальную ситуацию. Срочные телеграммы приходили в любое время дня и ночи. Лейтенанты непрерывно приходили в дом с донесениями генералу Уильяму или менеджеру по персоналу Брэмуэллу. И Уильям, и Брэмуэлл непрерывно выходили и заходили, спеша по делам Армии. Да и сама Кэтрин продолжала активно участвовать в делах. В течение многих месяцев она продолжала проповедовать. Когда она стала слабеть, события начали разворачиваться там, где она находилась. Ричард Коллиер пишет: «Ее спальня была залом заседаний, где обсуждались и формировались все основные направления расширяющейся социальной работы Армии».

Конечно же, Уильям был очень занят. Но время шло, болезнь брала свое, и он стал стараться больше бывать дома. Он попытался сосредоточиться на работе над книгой, но это было нелегко. Иногда он просто рыдал, восклицая: «Как же так? Как же так?» Но продолжал подниматься в шесть утра, принимал холодный душ и работал два часа, которые оставались у него до завтрака. Часто завтрак состоял из вареного яйца и горячего чая без сахара.

Поразительно, с какой скоростью росла Армия Спасения. К 1890 году было организовано две тысячи девятьсот ее отделений. Были оказаны самые различные виды помощи на сумму около пятидесяти миллионов долларов. Десять тысяч офицеров Армии проводили пятьдесят тысяч собраний еженедельно. А Кэтрин к 1890 году стало совсем плохо. Она уже не могла говорить и лишь показывала на надпись над камином: «Моей благодати да будет довольно для тебя».

После смерти Кэтрин Армия продолжала бурно развиваться. Но сплоченная семья Бут распалась. У всех Бутов были непростые характеры, и именно Кэтрин всегда удерживала их вместе. «Прежде всего я твой генерал, а уж потом – отец», – говорил Уильям дочери. Хотя все они впоследствии трудились для христианства и их вера была все так же сильна, шестеро из восьмерых детей супругов Бут покинули ряды Армии Спасения и перестали общаться с отцом.

Единственным сыном, оставшимся верным Армии и Уильяму, был Брэмуэлл, менеджер по персоналу. Именно ему Уильям однажды адресовал высшую похвалу: «Брэмуэлл, ты во всем, как она, ты очень похож на мать».

Обычно от брака между людьми, чьи родители очень плохо ладили, не ждут такой любви и сотрудничества во всем, как это было у супругов Бут. Они были нужны друг другу. Иногда они спорили, но чаще поддерживали друг друга. Все дело в том, что они любили друг друга.

Армия, основанная на любви, – необычная армия. И Армия Спасения – организация воистину беспрецедентная.

Библиография

Beardsley, Frank G. Heralds of Salvation. New York: American Tract Society, 1939.

Begbie, Harold. The Life of General William Booth. New York: Macmillan, 1920.

Booth-Tucker, F. de L. The Life of Catherine Booth. Old Tappan, N. J.: Fleming H. Revell, 1892.

Collier, Richard. The General Next to God. Cleveland: Collins-World, 1976.

Nelson, William. General William Booth. New York: Doran, 1929.

5. Он зависел от нее
Билли и Нелл Санди

Остался ли Билли Санди на всю жизнь ребенком?

Почему он всегда называл свою жену, Нелл, «Ма»?

В какой степени Нелл, управлявшая его делами, контролировала его жизнь?

Билли нравились «крутые» ковбойские типы. Ведь это была эпоха Тэдди Рузвельта. Но он нуждался в жестком руководстве Нелл. Он сказал однажды: «Моя жена не получила бы первый приз на конкурсе красоты, но у нее гораздо больше крепкого здравого смысла, чем у любой другой женщины». А единственное, к чему Билли относился с уважением, было здравомыслие.

Хотя Билли все время был на виду, а Нелл оставалась за кадром, они были одной командой. На первый взгляд, Билли Санди, невероятно популярный проповедник, был очень самоуверенным человеком. Но за этой вызывающе независимой внешностью скрывались робость и неуверенность. Билли был очень живым и подвижным. Нелл была практична и настойчива. Все, кто работал с ними, любили Билли, несмотря даже на то, что его частенько заносило. Но когда начинала говорить Нелл, ей подчинялись беспрекословно.

Евангелизация в стиле Билли Санди рассматривается как бизнес, где Билли возглавляет совет директоров, а Нелл руководит исполнительным органом.

Но брак – это нечто большее, чем бизнес.

* * *

Невозможно было оставаться безразличным к Билли Санди, бейсболисту, который стал проповедником. Кое-кто называл его самым великим проповедником со времен апостола Павла. Кое-кто называл его шарлатаном.

Некоторые сравнивали его с Савонаролой, реформатором эпохи Возрождения. Другие говорили, что, если бы он сосредоточил усилия на спасении душ, а не на шумной антиалкогольной кампании, его служение стало бы намного эффективнее. Некоторые говорили, что его собрания по эффективности превзошли все когда-либо имевшие место со времен Пятидесятницы. Другие говорили, что его развязные манеры, его карьеризм и стремление к тому, чтобы все финансовые затраты были с лихвой покрыты, дискредитировали дело Христа.

Сам Санди сказал однажды: «Я бы встал на голову в луже грязи, будь я твердо уверен, что это поможет мне обратить людей к Богу». И если бы он это действительно сделал, Нелл, безусловно, была бы рядом, собирая аудиторию.

Когда они впервые встретились, Билли был методистом (по семейной традиции, а вовсе не по убеждению). Нелл была верным членом Шотландской пресвитерианской церкви. У Билли никогда не было настоящего отца; отец Нелл, состоятельный чикагский производитель мороженого, очень заботился о дочери.

В 1862 году, когда родился Уильям Эшли Санди, его отец записался рядовым в армию Соединенных Штатов. Он так и не вернулся. Его вдова осталась с тремя детьми, ни одному из которых не исполнилось еще и пяти лет. Она вновь вышла замуж, и у нее родилось еще двое детей. Но в следующие десять лет беды сыпались на нее одна за другой. Когда Билли исполнилось шесть лет, он уехал жить к деду, за несколько миль от дома матери, поскольку совсем не ладил с отчимом. Один из его братьев стал слабоумным – его ударила копытом лошадь, и травма головы оказалась очень серьезной, так что его практически перестали выпускать из дома. Обгорела и умерла его сестра – на ней вспыхнуло платье, когда она разводила костер за городом. И наконец, в самый разгар депрессии 1874 года второй муж миссис Санди бросил ее. У него явно сдали нервы.

Когда Билли исполнилось двенадцать, его вместе со старшим братом отдали в солдатский сиротский приют, где они провели два года. В приюте он получил кое-какое образование и выяснил, что он отнюдь не силен в математике, но может прекрасно драться и бегать.

В возрасте четырнадцати лет он снова поселился у деда. Но и у Билли, и у его деда были очень непростые характеры, так что вместе они представляли собой в высшей степени взрывоопасную смесь. Билли вскоре сбежал. В Неваде и Айове он приобрел три профессии: конюха, посыльного и дворника. Заработков хватало на то, чтобы оплатить учебу. В 1883 году, когда ему было двадцать, он работал в похоронном бюро в Маршаллтауне (Айова) и выступал за местную бейсбольную команду. Когда они выиграли чемпионат штата, Билли привлек внимание «Попа» Энсона, менеджера команды «Белые чулки», принадлежавшей А. Дж. Сполдингу.

Билли попал из Маршаллтауна сразу в высшую лигу. Игрок из маленького городка был потрясен этим до такой степени, что сумел отбить тринадцать мячей подряд. Со временем он стал прекрасным полевым игроком. За все время его спортивной карьеры его средний личный счет составляет двести пятьдесят девять мячей, что, в принципе, немного (хотя однажды он за один сезон отбил триста пятьдесят девять мячей), но его скорость стала в бейсболе легендой. Он был способен обежать все базы за четырнадцать секунд. Как-то за один сезон он сумел взять девяносто баз. Этот рекорд до 1962 года сумел побить только один игрок – Тай Кобб.

Спортивный комментатор писал: «Санди совершил, пожалуй, самые великие броски за всю историю игры, и это благодаря тому, что он способен достигать первой базы со скоростью молнии». Специалисты нередко критиковали его манеру игры, зато фанаты обожали его. Каждый день, возвращаясь в отель с бейсбольного поля «Белых чулок», Билли проходил мимо пресвитерианской церкви. Эту церковь посещал один из его товарищей по команде. Он пообещал Билли познакомить его со своей сестрой, если тот хоть раз появится на богослужении.

Итак, однажды воскресным вечером Билли Санди отправился на молодежное служение в пресвитерианскую церковь в Джефферсон-парке. И первое, на что он обратил внимание, была Нелл Томпсон, которая вела это собрание. (Оказалось, что Нелл и есть сестра того самого приятеля Билли.) А поскольку она была за старшего, то решила, что именно ей и следует пригласить новичка на намечавшуюся вечеринку для молодых прихожан. Так все и началось. Шел 1885 год. Нелл было семнадцать, Билли – двадцать два, и жизнь обещала быть прекрасной.

Хелен «Нелл» Томпсон исповедала Христа в двенадцатилетнем возрасте и теперь была преподавателем воскресной школы, а также лидером молодежного объединения, и ее отцу вовсе не нравилось, что она общается с неверующим, к тому же профессиональным бейсболистом, устроившимся на время отпуска работать кочегаром. Конечно же, самой отрицательной чертой Билли было то, что он не был христианином. Но, помимо этого, он был и совершенно необразован. И трудно было предположить, что он способен заняться чем бы то ни было, кроме бейсбола. Билли понимал, что для дальнейших серьезных отношений с дочерью молочного магната шансов у него очень мало. Но он не сдавался.

Первая большая перемена произошла годом позже, в 1886 году. Как-то воскресным вечером, порядком «нагрузившись», Билли и его товарищи по команде утомились и присели на бордюр. В это время по улице проходила группа музыкантов – там были трубачи, флейтисты и тромбонисты, которые играли мелодии христианских гимнов. Музыка показалась Билли знакомой. Что-то пела ему в детстве мать, другие мелодии он слышал в церкви Нелл.

К бейсболистам подошел молодой человек и пригласил их в миссию Пасифик Гарден послушать о том, как бывшие воры, пьяницы и проститутки стали верующими.

Никого это не заинтересовало. А Билли пошел. В этот вечер он вышел вперед, чтобы принять Иисуса Христа как своего Спасителя. Несомненно, что Билли думал тогда о Нелл. «Она была пресвитерианкой, что ж, я тоже пошел в пресвитерианскую церковь. Будь она католичкой, я бы обратился в католицизм». Но нет никакого сомнения и в том, что обращение Билли было искренним. Всем в команде было ясно, что с Билли что-то не так. Он бросил пить, перестал сквернословить, не хотел играть в азартные игры. Вскоре он добился изменения в контракте, которое позволило ему не выходить на поле по воскресеньям. Путешествуя с командой по разным городам, он часто приходил в отделения АМХ и рассказывал о своем обращении. Он стал членом церкви, которую посещала Нелл.

Тем не менее отец Нелл все еще сильно сомневался в том, что Билли Санди был человеком, достойным его дочери. У Нелл был и другой поклонник, юноша из хорошей семьи, который знал, чего хочет в жизни и у которого были все шансы добиться этого.

Когда отношения Билли и Нелл стали более серьезными, он решил рассказать ей о своем прошлом. В течение трех предыдущих зим он встречался с дочерью инженера на чикагской и северо-западной железной дороге, где Билли время от времени подрабатывал.

Нелл была шокирована. Она сразу сказала ему: «Надевай шапку, пальто, убирайся за дверь, на ближайшем же поезде поезжай в Айову и, прежде чем между нами что-нибудь будет, разберись с Кларой». Билли оделся и убрался за дверь.

Но неделей позже он опять стоял на пороге ее дома. Прежде чем впустить его, Нелл спросила: «Ну и что она ответила тебе, когда ты ей все объяснил?»

«Ну, – промямлил Билли, – я, в общем-то, ей пока ничего и не объяснял. Уж лучше я напишу ей». Билли и в самом деле написал письмо Кларе, но отца Нелл такое решение проблемы не удовлетворило. «Моя дочь, – сказал мистер Томпсон, – никогда не будет общаться с парнем, который три года морочил девушке голову, а потом ее бросил». Но Билли не дрогнул.

В 1887 году, когда Нелл уже поступила в бизнес-колледж, Билли почувствовал, что если у него появится какое-то образование выше среднего, то уж очень сильно оно ему вряд ли навредит, а отца Нелл, быть может, даже отчасти и впечатлит. Он попытался поступить в Северо-западный университет, но его школьный аттестат произвел на приемную комиссию угнетающее впечатление. Его пригласили стать университетским тренером по бейсболу. В результате переговоров он сумел все же добиться зачисления на подготовительные курсы. Поднатаскавшись на курсах, он смог бы, пожалуй, сдать вступительные экзамены.

Но в университет он так и не поступил. В этом отпала необходимость. Уильям Томпсон-старший сдался. Его сумели убедить в том, что Билли – добрый христианин и даже отчасти реформат, после чего мистер Томпсон с большой неохотой признал, что Билли кое-чего стоит. Кроме того, он был в курсе, что Нелл твердо намерена выйти замуж именно за этого человека, а твердые намерения Нелл были вещью, с которой обычно приходилось считаться.

В первое воскресенье сентября 1888 года, в День труда, Билли и Нелл сочетались браком в пресвитерианской церкви. Ей было двадцать, ему – двадцать пять.

Они провели медовый месяц в последнем турне годового чемпионата чикагских «Белых чулок». К тому времени Билли начал хорошо зарабатывать. Нелл часто сопровождала его и в следующем сезоне. Но с рождением ребенка она, конечно, прекратила эти поездки.

Словно бы нарочно, чтобы усложнить их семейную жизнь, Билли продали в другую команду. Большую часть лета ему пришлось теперь проводить в Питтсбурге и Филадельфии. Но на всю зиму он возвращался обратно в Чикаго и работал в АМХ. И чем большее участие он принимал в христианском служении, тем отчетливее осознавал, какой жизненный путь предначертал ему Господь.

Было очевидно, что оратор он весьма посредственный. Сам же он говорил: «Когда я только-только стал христианином, на молитвенном собрании я не мог связать и двух слов». Гораздо лучше у него получалось говорить об Иисусе Христе, когда это происходило не на публике, а в частной беседе. Они обсуждали с Нелл, стоит ли ему бросить бейсбол и пойти работать в АМХ. Проблема была в том, что он только что подписал очень выгодный контракт с Филадельфией. Раньше он высылал деньги матери и брату, а теперь надо было содержать и жену, и маленькую дочь. Действительно ли Господь хотел, чтобы он бросил бейсбол и пошел работать в АМХ за одну шестую часть того, что получал раньше, и к тому же с задержкой на полгода? Билли колебался. Он попросил Господа дать ему ясный знак. Не особенно рассчитывая на успех, он направил в Филадельфию запрос с просьбой о расторжении подписанного контракта. Он молился: «Господи, если мне не ответят до 25 марта (в это время должны были начаться тренировки), то я решу, что ты хочешь, чтобы я продолжал заниматься бейсболом».

17 марта он получил по почте подтверждение о расторжении контракта. И в тот же день «Краснокожие» из Цинциннати предложили ему очень выгодный контракт на год. Билли был мрачен, он снова не знал, что делать. Почему Господь не дал ему предельно четких указаний? Он пошел к Нелл и спросил, что она думает по этому поводу. Она всегда хорошо справлялась с решением трудных задач. И в этом деле у нее не было ни малейших сомнений. Она ответила: «Тут не о чем и думать. Ты пообещал Богу бросить бейсбол».

В течение следующих двух лет Билли и Нелл жили на нищенскую зарплату, а еще чаще – на пустые обещания. Билли изучал литературу, проводил молитвенные собрания и помогал опустившимся людям обрести «спасение и рабочие места». Это было нелегким испытанием для молодого человека, проведшего восемь лет на пике популярности.

Когда разразился финансовый кризис 1893 года, АМХ перестала даже давать обещания, и Билли снова не знал, что ему делать. И тут он получил предложение войти в команду Дж. Уилбура Чепмена, одного из самых выдающихся проповедников того времени. Билли с радостью согласился.

Перед началом евангелизационной кампании Чепмена Билли приезжал в город, создавал комитеты, собирал средства на аренду зала и на рекламу, а также организовывал работу добровольцев. Это был очень ценный опыт.

Но в 1895 году на семью Санди обрушилось новое испытание. В рождественские праздники от Чепмена пришла телеграмма. В ней сухо сообщалось, что он оставляет проповедническую деятельность и вновь возвращается к пасторскому служению. Это означало, что Билли и Нелл снова оказались без средств к существованию. Теперь у них было уже двое детей и никаких сбережений. Билли вспоминает: «Мы были в ужасе, молились и спорили о том, не начать ли мне снова играть в бейсбол».

Через несколько дней, когда никаких решений они еще не приняли, Билли предложили самому провести евангелизационную кампанию. Ехать нужно было в небольшой городок в Айове, с населением в одну тысячу человек. Но величина городка не имела значения. «Мы поняли, что это прямой ответ на наши молитвы», – говорил Билли. Но собрания должны были начаться через десять дней, а у Билли не было приготовлено ни одной проповеди. Кроме того, приехав в город, он обнаружил, что там невозможно найти человека, который мог бы руководить пением. Ему пришлось заняться этим самому, хотя, как он говорил, «медведь мне наступил на ухо задолго до этого». Результатом этой семидневной акции было обращение ста человек, и это стало началом карьеры Билли как проповедника.

В течение следующих пяти лет он провел более шестидесяти евангелизационных акций в маленьких городках Среднего Запада. Пожертвования, собиравшиеся в последний день кампании, были очень ненадежным обеспечением его существования. С каждым годом Нелл принимала все большее участие в его работе. Она занималась организационными вопросами, и вскоре все стали воспринимать ее как бизнес-менеджера Билли. Да и потом, она ведь закончила бизнес-колледж. «Он терпеть не мог заниматься финансами, а я всегда любила цифры», – просто объясняла она.

В 1901 и 1907 годах у них родилось еще двое детей, но Нелл не оставляла работу в команде мужа. Будучи бизнес-менеджером, она также проводила молитвенные собрания, преподавала в библейской школе, выступала на женских собраниях, а иногда даже руководила хором. «Детей оставляли с бабушкой, – пишет Уильям Дж. Маклафлин-младший, автор книги „Его действительно звали Билли Санди“, – а потом отправляли в частную школу».

В газете «Гражданин» в Колумбусе (Огайо) описывают такой пример: «Воскресным вечером, когда Билли Санди завершил вдохновенную проповедь в Мемориал Холле, а присутствовавшие колебались относительно принятия решения, Нелл взяла инициативу в свои руки, отдала распоряжения хору, и вот несколько сотен кающихся людей открыто признали Бога». И в этом не было никакого честолюбия: она действительно просто хотела быть хорошим помощником Билли.

Официальный биограф Санди Уильям Т. Эллис пишет: «Влияние миссис Санди на мужа было огромным. Они были дружной парой… и он полностью доверял ее мнению. Она была его главным консультантом. Он не принимал никаких важных решений, не посоветовавшись с ней. Она почти непрерывно сопровождала его, присутствовала на всех собраниях, была в курсе всех его дел и присматривала за ним самим, как любящая мать».

Через несколько лет стиль проповедей Санди начал меняться. Сначала он подражал величественности Дж. Уилбура Чепмена, но постепенно его манера стала более живой, драматичной и близкой слушателям, которым было намного интереснее слушать такого оратора. Он не был величественным ученым мужем. Он был спортсменом. Биограф называет его «акробатом во имя Христа». Бостонская газета «Геральд» писала о нем: «Это сильный, гибкий человек, иногда клоун, иногда болтун, иногда бродячий актер, иногда проповедник».

Одна из его самых известных проповедей обычно была обращена к мужчинам. Он заканчивал ее собственной версией стихотворения «Катайся, Келли». На последних словах он совершал прыжок через всю сцену и падал на колени.

Маклафлин пишет: «Подсчитано, что на каждой проповеди он проходил целую милю по сцене длиной в тридцать футов, то есть сто пятьдесят миль за одну кампанию. Собственно, это не была ходьба: он бегал, прыгал, падал, скользил, кружился и метался по всей сцене. Он не оставался на одном месте или в одной позе дольше тридцати секунд».

Отсутствие образования и скромное происхождение часто заставляли Билли чувствовать себя неуверенно. У него не было никакой богословской подготовки, и, судя по всему, это Нелл подтолкнула его добиваться рукоположения в пресвитерианской церкви. Хотя с годами он гораздо лучше стал разбираться в Писании, в его познаниях богословия и церковной истории имелись громадные пробелы. На экзамене самыми частыми его ответами были: «Это слишком сложно для меня» и «Этот вопрос я, пожалуй, пропущу».

Экзамен прекратили. Один из друзей Билли, присутствовавший в комиссии, сказал: «Бог избрал его обращать души, и он обратил их больше, чем все мы вместе взятые».

Хотя он и был рукоположен как священник пресвитерианской церкви, едва ли его назвали «преподобный мистер Санди» хотя бы раз в жизни. Свои ранние собрания он проводил в церквах; к 1898 году он стал отдавать явное предпочтение собранию под навесом, возведенному где-нибудь неподалеку от центра города. Но в начале 1900-х годов он построил деревянный молитвенный дом, который и заменил навес. С тех пор он настаивал на том, чтобы в каждом городе, в который он направлялся с проповедями, возводили молитвенный дом.

Много лет Нелл удерживала мужа от поездок в большие города. Она вела статистику, которая говорила, что, если население города превышало тридцать тысяч человек, кампания проходила с гораздо меньшим успехом, чем обычно. «Если жителей так много, – говорила она, – то невозможно достучаться до каждого из них». Они стремились к тому, чтобы обратить двадцать процентов населения каждого города, в который приезжали.

За первые десять лет евангелизационной работы Билли девяносто процентов собраний было им проведено в городах с населением, не превышающим десять тысяч человек, но постепенно они стали принимать приглашения и в более крупные города. К 1914 году Билли уже выступал в таких городах, как Денвер, Питтсбург, Филадельфия, Канзас-Сити, Детройт, Бостон, Нью-Йорк, Чикаго, Вашингтон, Атланта и Лос-Анджелес. Наряду с размахом евангелизационных кампаний росла и команда. К 1917 году штат насчитывал множество сотрудников, среди которых был и Гомер Роудхивер, известный музыкант. Кроме жены Билли с ним сотрудничало еще шесть женщин. У него был и личный массажист, бывший боксер-профессионал, который ставил его на ноги после каждого из изматывающих его выступлений.

Хотя их старший сын Джордж в 1917 году и был назначен бизнес-менеджером, все решения принимала Нелл. Без ее одобрения не принималось ни одно серьезное решение. Она определяла маршрут кампании и разрабатывала график. Позже она говорила о муже: «Будучи непревзойденным в деле проповеди, во всем остальном он зависел от меня. Его трясло, если меня не было рядом. Без меня он был совершенно беспомощным».

Накануне начала кампании Билли становился непредсказуем. Иногда он в гневе набрасывался на кого-нибудь. Если он чувствовал хоть тень пренебрежения к себе, то переживал это как тяжелейшее оскорбление, запирался в комнате и дулся, как маленький мальчик. В таких случаях Нелл всегда выступала миротворцем. Как она сама выражалась: «Моя работа – быть буфером». Когда он отдыхал, никому не позволялось тревожить его. Нелл действительно была своего рода посредником между Билли и остальным миром. Биограф Ли Томас пишет, что Нелл «присматривала за ним, как курица за своими цыплятами».

С 1908 года Билли и Нелл отдавали распоряжение местным комитетам арендовать частный дом (или несколько домов) к приезду команды, где все могли бы разместиться вместе. За еду обычно садились как большая семья, и общая атмосфера за столом напоминала совещание. Билли и Нелл сидели во главе стола, слушая доклады присутствующих. Билли все называли «боссом». К Нелл обычно обращались как к миссис Санди, хотя некоторые называли ее, как Билли – «Ма».

Они оба молились очень неформально. Нелл это делала примерно так: «Отец, это Ма. Ты знаешь, что мистер Смит пригласил нас в Питтсбург. Что нам делать?» В ее молитвах, как и в молитвах ее мужа, никогда не появлялось слов вроде «еси» или «аз».

Все в команде обожали Билли. И он искренне наслаждался этим, относясь к сотрудникам примерно так же, как известный спортсмен к своим фанатам. Кроме того, он очень любил розыгрыши. Если иногда он и срывал на ком-нибудь раздражение, испытывая большие психологические нагрузки, то все это быстро забывалось и все друг друга прощали. К Нелл, напротив, относились очень уважительно, но без особенной теплоты. Она хотела, чтобы ей подчинялись, и добилась этого. Будучи очень работоспособной, она требовала того же и от других.

Куда бы Билли ни приезжал, его везде встречали как знаменитость. Когда ему было пятьдесят пять, он отправился на завоевание Нью-Йорка. Он оставался все таким же крепким, стройным и гибким человеком. Его манера проповедовать не претерпела изменений. Ростом в пять футов восемь дюймов, он очень изящно носил безупречный деловой костюм. Едва ли он был похож теперь на деревенского парня из Айовы.

Когда наступал день открытия кампании, становилось понятно, почему Билли часто бывал накануне нервным и раздражительным. Толпы народа приходили к дверям за восемь-десять часов до начала. Чтобы спокойно пройти внутрь, Билли и Нелл часто приходилось прибегать к помощи полиции. Во время кампании в Филадельфии в первый же день на его проповедь пришли семьдесят тысяч человек. Еще тридцать пять тысяч не смогли попасть в зал.

В больших городах Билли оставался по восемь-десять недель. Обычно пик интереса к его выступлениям приходился на последние дни. В Нью-Йорке, например, в день закрытия пришло на семь тысяч человек больше, чем обычно.

Каждый вечер накануне служения Билли репетировал проповедь, даже если он уже и произносил ее сотни раз в других городах.

А в начале собрания он всегда представлял аудитории свою команду. После представления ассистентов, директора, руководителя хора и солиста он обычно подзывал Нелл. «А это Ма», – говорил он. И говорил он это очень тепло, с явным обожанием.

Спорным моментом в служении Билли были добровольные пожертвования, из которых выплачивалась зарплата персоналу, равно как и самим Билли и Нелл. Суммы собранных пожертвований ими не скрывались. Никогда прежде размеры собранных пожертвований проповедниками не разглашались. Так что пресса получила уникальный шанс. На заре карьеры Санди пожертвований едва хватало на пеленки его детям. Но когда он перенес свою деятельность в крупные города, пожертвования достигли сумм, которые и сегодня кажутся астрономическими.

У Билли было разумное объяснение этому феномену. Он рассуждал так: «Многие деноминации тратят несколько сотен долларов на обращение к Христу одного человека. То, что я получаю за свою работу, составляет около двух долларов за душу, и мои доходы в пропорции на количество обращенных меньше, чем у любого другого из нынешних проповедников».

В начале своего служения, летом, когда не было евангелизационных собраний, Билли отправлялся в поездки по маленьким городкам Среднего Запада. Маклафлин пишет: «Проповедники, подобные Санди, выступали в перерывах между чревовещателями, лекторами, гипнотизерами, оперными певцами, акробатами, виолончелистами, менестрелями, актерами и колдунами. Такие представления организовывались через агентства и обеспечивали постоянную работу на все три летних месяца».

В одной из таких летних поездок Билли написал свою знаменитую «Проповедь о выпивке». Движение за принятие сухого закона тогда как раз начало набирать силу, и эта проповедь стала самой известной. Соответственно, Билли на долгие годы стал одной из значительных фигур этого движения. Трудно сказать, оказал ли он какое-либо влияние на принятие сухого закона и какова роль этой «Проповеди о выпивке» в его служении. Однако несомненно, что многие из тех, кто принял тогда решение бросить пить, не имели никакого интереса к Иисусу Христу как к Господу и Спасителю.

В 1910 году Билли и Нелл купили дом в Вайнона-Лейк (Индиана) и переехали туда жить всей семьей. Они были там в хорошем окружении. Там жил уже вышедший на пенсию проповедник Дж. Уилбур Чепмен, там же каждое лето собиралась на конференции Международная ассоциация проповедников.

Дом в Вайнона-Лейк был десятикомнатной виллой на берегу озера. Это было большое, но не вычурное здание. Билли говорил, что его постройка обошлась ему в 3800 долларов. Внутри на стенах висели портреты членов семьи Санди и картины, которые Нелл писала в молодости. Билли старался проводить как можно больше времени на воздухе, работая в саду. Кроме того, семейству Санди принадлежала плодовая ферма в Худ-Ривьер (Орегон), где они тоже часто бывали летом.

Репортер из «Трибьюн» как-то брал интервью у супругов Санди в их доме в Вайнона-Лейк. Он записл также и неформальную часть разговора между супругами. Посреди интервью Нелл повернулась к Билли и сказала:

– Папа, нам бы надо заняться рассадой, как раз дождь собирается.

– Да, пожалуй.

– Ты ее не пересаживал? (Билли молчит). Там стоит ведро. Может, стоит использовать его?

– Хорошо.

Спустя минуту умиротворенный Билли Санди пересекает газон с огромным ведром рассады. Жена показывает ему, где сажать, а сама подзывает маленького Билли (их младшего десятилетнего сына) и отправляет его на урок музыки.

Один из сыновей написал ей в письме: «Дорогая Мама, Главный Менеджер, Главный специалист по решению проблем, Главный целитель скорбей мира…» Так относились к ней близкие.

Билли любил Нелл. В этом нет сомнений. Его частные письма полны теплых фраз: «Любимая, я едва могу дождаться встречи с тобой».

Пиком карьеры Билли и Нелл стали годы с 1914-го по 1918-й. Когда окончилась Первая мировая война, успех Билли пошел на спад. Он провел евангелизационные кампании практически во всех крупных городах Америки. А теперь он снова сосредоточился на небольших городках. Пришли и печали. Лучший друг Билли, Уилбур Чепмен («Почти член моей семьи, – вспоминал Билли, – я очень любил его»), умер в 1918 году.

Потом начались проблемы и в семье. Проблемы, которые «Ма», хотя ее и считали главным специалистом по их решению, решить все же не смогла.

Старший сын, Джордж, менеджер нью-йоркской компании, в 1923 году совершил попытку самоубийства. В 1923 году его арестовали, затем выпустили на поруки, потом снова арестовали за неявку в суд и кражу автомобиля. В 1930 году он развелся с женой, а в 1933-м – выпрыгнул из окна шестого этажа, остался калекой и спустя несколько лет умер от полученных тогда травм.

Второй их сын, Билли-младший, в 1927 году развелся с женой, в 1928-м – женился вновь, а в 1929-м опять развелся. Причиной было его крайне жестокое обращение с женщинами. В возрасте тридцати семи лет он погиб в автомобильной катастрофе недалеко от Палли Спрингз (Калифорния).

Самый младший из сыновей, Пол, бежал в Европу от преследовавших его кредиторов (с которыми впоследствии расплатились его родители) и в возрасте тридцати трех лет погиб в авиакатастрофе.

Но смерть их единственной дочери Хелен стала, пожалуй, самой большой трагедией. Хелен всю жизнь отличалась слабым здоровьем. И вот, в возрасте сорока двух лет, она заболела пневмонией и умерла. Нелл говорила, что Билли был «просто раздавлен».

В тот год у Билли на нервной почве случился сердечный приступ. Он проповедовал в небольшой церкви в штате Айова. Внезапно он покачнулся, и руководитель хора бросился к нему, чтобы не дать ему упасть. Но Билли отказался остановить службу. Он попросил руководителя хора вместо него призвать людей к покаянию, а сам оперся на кафедру, чтобы не потерять равновесия. Он сказал: «Я лучше умру прямо здесь, чем уйду отсюда». Многие из присутствующих покаялись и открыто исповедовали Христа как Спасителя.

Билли оправился от этого приступа, но через два года скончался. Ему было тогда семьдесят три. Он отдал «Ма» распоряжения о своих похоронах: «В моем присутствии ни о каком трауре и речи быть не может».

Билли писал незадолго до смерти: «Мне безразлично, что обо мне пишут… Я есть и всегда был просто Билли Санди, который старался и старается исполнить волю Божью, проповедуя Иисуса распятого и воскресшего ради наших грехов».

За свою жизнь Билли проповедовал более чем ста миллионам людей и около миллиона обратил к вере. Нелл прожила почти на двадцать лет дольше мужа, почти не покидая своего дома в Вайнона-Лейк, Индиана. Брюс Локерби в своей книге о Билли Санди пишет: «Пожалуй, ни одна другая женщина в истории христианства в Америке не сыграла такой громадной роли в жизни мужа… Он зависел от нее».

Билли был звездой сцены, и его имя сияло огнями рампы. Но режиссером и продюсером была «Ма».

Библиография

Ellis, William T. Billy Sundаy: The Man and His Message. Philadelphia: John C. Winston, 1936.

Lockerbie, D. Bruce. Billy Sundаy. Waco, Tex.: Word, 1965.

McLaughlin, W. G., Jr. Billy Sundаy Was His Real Name. Chicago: University of Chicago Press, 1955.

6. Я не променяла бы тебя ни на что на свете
Уильям и Мэри Брайен

На обручальном кольце своей жены он сделал надпись: «Убедил – 1880 / Победил – 1884». Первая дата – год их помолвки, вторая – год их свадьбы.

Но сегодня Уильям Дженнингс Брайен не известен какими-либо победами. Трижды он участвовал в президентских выборах от демократической партии и трижды проиграл. При президенте Уилсоне он был Государственным секретарем и вышел в отставку перед самым началом Первой мировой войны. Он участвовал в «Обезьяньем процессе» на стороне Скоупса против Клэренса Дэрроу, и, хотя суд признал его победу, он несомненно проиграл, ибо таков вердикт общества.

Брайена-оратора высмеивают как напыщенного пустозвона, самодовольного и ограниченного. Его язвительный современник Г. Л. Менкен назвал Брайена «шарлатаном, фигляром, шутом без малейшего чувства собственного достоинства, человеком от сохи». Очевидно, что Уилл не был всеобщим любимцем. Но почитатели называли его величайшим из нерукоположенных проповедников в американской истории.

А его жена Мэри? Каково это – быть женой политика, который проигрывал гораздо чаще, чем побеждал, и которого освистала его собственная партия?

Мэри всегда «была в его углу», как тренер боксера-профессионала, ободряла его, давала советы, как действовать в следующем раунде, и «обрабатывала его раны».

Мэри принимала его таким, каким он был: прогрессивным в политике и консервативным в религии. Большинству людей было трудно постигнуть этого человека. Но Мэри, конечно, не была в составе этого большинства. Она не только прекрасно его понимала. Она помогла ему стать тем, кем он стал. И они вместе старались сохранить романтическую любовь, которая возникла между ними еще в те времена, когда они учились в колледже.

Познакомились они еще студентами. Это было в 1879 году, в день открытых дверей женской Джексонвиллской академии, которую парни из Иллинойского колледжа (ныне это Иллинойский государственный университет), располагавшегося по соседству, называли не иначе как «жуткая дыра для ангелов».

На одной стороне зала собрались девушки с высокими прическами, в кринолинах. На другой стороне – юноши. Они пожирали глазами друг друга. Между ними стоял огромный стол, на котором красовалось множество видов выпечки и огромный спиртовой чайник. Когда молодежь стала постепенно подтягиваться к центру зала, Уилл Брайен обратил внимание на красивую сероглазую девушку. Между ними оказался большой поднос с домашним печеньем (а Уилл очень любил печенье), и так завязалась беседа. Он сразу же оценил ее чувство юмора. И оценил ее внешность. Короче говоря, ему понравилось в ней абсолютно все. Уилл почувствовал, что влюблен.

Однако этого нельзя было сказать о Мэри. Об Уилле она отозвалась как о «симпатичном, высоком, широкоплечем парне». Но у него был слишком большой нос, а волосы уложены с пробором, «наводящим тоску своей безупречностью». Однако такой широкой улыбки, как у него, она никогда раньше не встречала. Кто-то заметил: «Этот парень в состоянии сам себе что-нибудь прошептать на ухо».

Но что не понравилось Мэри больше всего, так это то, что Уилл был «слишком правильным». Один биограф написал, что он «буквально светился честностью». Мэри тоже так показалось. Но потом она решила, что лучше встречаться с излишне честным парнем, нежели с таким, у которого явные сложности по этой части.

Уилл снимал комнату в доме местного врача, чья жена полагала, что ее главное жизненное призвание – быть свахой. Решив, что Мэри Бэйрд и Уилл Брайен – идеальная пара, она заочно расхвалила их друг другу и устроила им свидание в доме преподавателя, обучавшего Уилла латыни.

Когда мать Мэри заболела и отправилась в джексонвиллский санаторий, у Уилла появился достойный предлог для встреч с Мэри. Они вместе ездили навещать ее маму. И все же это обернулось неприятностями. Хотя разрешение матери у Мэри на это было, в школе, где она училась, отнеслись к этим совместным прогулкам крайне неодобрительно. Мэри временно исключили из школы.

После этого директор, считавший своим долгом лично убедиться, что никаких тайных рандеву с Уиллом Брайеном больше нет, проводил Мэри на поезд и не уходил с вокзала до тех пор, пока поезд не скрылся из виду. Чего он никак не мог предположить, так это того, что Уилл прячется в багажном вагоне. Когда поезд тронулся, юноша сразу же отправился на поиски Мэри.

Поездка эта стала для Мэри решающей в ее отношениях с Уиллом. Он любил шутить, но никогда не был к ней невнимателен. Он чрезвычайно серьезно относился к жизни. Был крайне целеустремленным. И он задавал ей очень серьезные вопросы. Спрашивал, кем она хочет стать в будущем, насколько важен для нее Христос и часто ли она молится. Никогда раньше ей не задавали таких вопросов. Сначала это казалось ей бесцеремонным вмешательством в ее частную жизнь. Но вскоре она оценила интерес Уильяма к вещам, которые действительно были важны в жизни, и его интерес к ней лично. В поезде Мэри поняла, что у них с Уильямом одна дорога.

Следующей осенью, когда Мэри позволили вернуться в школу, Уилл не терял времени понапрасну. На пятьдесят долларов, выплаченных ему в качестве премии на конкурсе ораторов, он купил кольцо и в День благодарения отправился в дом Бэйрдов просить у отца Мэри ее руки.

Ее отец, как говорила Мэри, «был джентльменом старой школы. Высоким, сдержанным и величественным». Он легко мог сбить спесь с любого двадцатилетнего юноши.

«Надеюсь, что он тебя не испугает, – пишет Мэри Уиллу накануне его похода, – хотя мне кажется, что говорить с ним будет очень тяжело». Отец ее – человек упрямый, предупреждает она, но даже если он откажет, то есть вероятность, что он еще изменит свое решение. «Есть партия, которая может его переубедить и, безусловно, займется этим», – сообщает она по секрету.

Уилл подумал, что лучше всего обосновать свои доводы каким-нибудь отрывком из Писания. «Мистер Бэйрд, – обратился он к своему будущему тестю, – последнее время я много читал Притчи, и вот что говорит Соломон: „Кто нашел добрую жену, тот нашел благо и получил благодать от Господа“».

Бэйрд знал, к чему клонит этот молодой человек, и после некоторого раздумья медленно проговорил: «Да. Соломон так говорил. Но Павел считает, что тот, кто вступает в брак, делает хорошо, а тот, кто остается безбрачен, делает лучше».

Брайен не напрасно учился в колледже ораторскому искусству. Дебаты вести он умел. Он прокашлялся и возразил: «Да. Павел так говорил. Но если имеется разногласие, касающееся какого-либо вопроса, то должно отдавать предпочтение мнению более сведущего человека. И мне кажется, сэр, что в данном случае более авторитетным следует признать мнение Соломона. Ведь Павел не был женат, а у Соломона было несколько жен».

Уилл покорил мистера Бэйрда. Но пройдет еще четыре года, прежде чем они с Мэри поженятся.

В период ухаживания общались они в основном через почту. Мэри совсем не была в восторге от эпистолярного стиля Уилла. Его тон часто звучал поучительно, слишком величаво и был далеким от обыденных проблем. Часто создавалось впечатление, что пишет священник или адвокат, но уж никак не ее жених. Мэри писала ему с гораздо большей прямотой. Если она злилась на него, то так и говорила. Если считала, что он слишком холоден с ней, – не стеснялась заявить ему об этом. К счастью, Уилл был способен принимать такой стиль общения и умел посмеяться над собой.

Иногда его письма свидетельствуют о чувстве юмора. Он пишет: «Как, ты думаешь, я выгляжу без усов? Я так долго холил и лелеял это внешнее проявление мужественности, а тут вдруг взял и сбрил. На меня произвела огромное впечатление страшная истина, гласящая: „Ломать – не строить, душа не болит“. Неделями я наблюдал за их ростом, напрягая зрение. И вот в минуту уничтожен итог всех моих усилий».

Но у Уилла были и более важные заботы, чем усы. Помолвка стала одним из трех важнейших моментов в его студенческой жизни. Двумя другими были деноминация и профессия. Поскольку отец его был баптистом, а мать – верным членом методистской церкви, Уилл, будучи еще ребенком, решил для себя, что по воскресеньям с утра будет ходить в баптистскую церковь, а вечером – к методистам. Но когда в городе проводилась евангелизационная кампания пресвитерианской церкви, он стал ходить к пресвитерианам, где и произошло его обращение. Хотя он и расценивал это событие как принятие на себя обязательств перед Иисусом Христом, оно не внесло существенных изменений в его образ жизни. «Я вырос в христианской семье. Поэтому мое обращение не изменило ни моих привычек, ни течения моих мыслей. Вряд ли я мог стать добродетельнее… Мои родители воспитывали во мне добродетель с детства».

Однако в колледже Уилл столкнулся с некоторыми трудными вопросами, касавшимися веры: с теорией эволюции, с мнением ученых о рассказе о потопе, об исторической достоверности событий, излагаемых в Библии, и прочее. Однажды он даже написал Роберту Ингерсоллу, известному философу-агностику, стремясь добиться от него ответов на эти вопросы. Но внутренняя борьба продолжалась недолго, и Уилл, веря, что «раз есть Творение, то есть и Творец», положился на авторитет Библии.

В том, что касается его призвания, Уилл тоже некоторое время колебался. Когда ему было восемь лет, он хотел стать баптистским проповедником. Но он передумал, когда осознал, что сначала ему нужно будет принять крещение погружением. Когда ему исполнилось десять, он решил, что станет фермером, но сельское хозяйство тоже вскоре перестало его привлекать. А когда ему исполнилось двенадцать, его отец принял участие в выборах в Палату представителей и недобрал всего двести сорок голосов. Захватывающая выборная кампания произвела на Уилла такое сильное впечатление, что он решил стать политиком. Предав свою жизнь Иисусу Христу в возрасте четырнадцати лет, он не оставил и своей преданности политике. Просто теперь он твердо решил стать христианским политиком.

В колледже Уилл зарекомендовал себя тем, что прыгал в длину лучше всех в округе. И тем, что произнес от своего класса прощальную речь на выпускном вечере. Уилл становился хорошим оратором.

После колледжа он поступил в юридическую школу в Чикаго, разлучившись с Мэри на два года. Он много писал ей и просил набраться терпения в ожидании их брака. До свадьбы он хотел окончить школу и устроиться на адвокатскую работу. Уилл писал, что сможет жениться не раньше, чем начнет зарабатывать пятьсот долларов в год.

Еще учась в юридической школе, он стал нотариусом. На обороте своего первого официального документа он написал: «Я, У. Дж. Брайен, нотариус округа Кук, штат Иллинойс, сим удостоверяю, что этого дня сего года, должным образом принеся присягу, торжественно заявил, что я действительно люблю Мэри Э. Бэйрд больше, чем кого-либо другого на этом свете и что я всегда буду любить ее, буду добр к ней и приложу все усилия к тому, чтобы сделать ее счастливой». Надпись, конечно, шуточная, но Уилл вкладывал в нее свои истинные чувства.

Окончив школу, Уильям вернулся в Джексонвилл и поступил на работу в юридическую фирму. 4 июля 1883 года он прикрепил на входе в офис соответствующую вывеску. Уилл всегда предпочитал совершать значительные вещи в особые, памятные дни.

За первый месяц практики он заработал девять долларов шестьдесят центов. Позже он вспоминал об этом времени так: «С каким чувством тревоги и надежды я приколачивал свою скромную табличку „У. Дж. Брайен, адвокат“ у главного входа! Я ожидал наплыва клиентов… Дни шли, и я прислушивался к шагам людей, спешивших по лестнице на второй этаж. Услыхав, как поворачивается ручка двери, я весь напрягался лишь для того, чтобы узнать, что посетитель направлялся к мистеру Брауну, мистеру Керби или мистеру Расселу».

Уилл начинал уже подумывать о том, чтобы переехать в Канзас или Нью-Мехико, где было меньше юристов и больше шансов зарабатывать достаточно для содержания семьи. Но Мэри была терпелива и полна уверенности в успехе, «как и во все последующие черные дни», – пишет биограф. «Не отчаивайся, – пишет она ему на исходе третьего года их помолвки, – ведь сейчас ты идешь по самой теснине».

Следующий, 1884 год принес несколько большие доходы, и они стали строить планы на свадьбу. «Я репетирую „И наделю тебя всеми дарами земными, которые имею“, – так, чтобы это звучало внушительно, пишет Уилл. – И только попробуй засмеяться, когда я это произнесу. В решающий момент я просто откажусь тебя поцеловать».

1 октября 1884 года, спустя четыре года после помолвки, они поженились. На обручальном кольце Мэри Уилл написал: «Убедил – 1880 / Победил – 1884».

Уилл начал строить дом в Джексонвилле для своей невесты, но закончить строительство к свадьбе он не успел, хотя с момента помолвки и прошло четыре года. И вот, после медового месяца жить им было негде. Решение Уилла? Ему следовало вернуться к своей практике в Джексонвилле, а Мэри пожила бы пока в доме родителей, в ста сорока милях к югу от города. Поскольку оба они гордились своей практичностью, то твердо решили именно это и осуществить.

Как бы не так.

Мэри выдержала четыре года разлуки с человеком, с которым была обручена, но после свадьбы – это уже было для нее слишком. Через пару недель она просто-напросто упаковала свои вещи и отправилась в Джексонвилл, к мужу. Дом все еще не был достроен, и до окончания работ они жили у друзей. Мэри была самостоятельным человеком. Курс прокладывал Уилл, но, если корабль шел на рифы, она брала управление на себя, как опытный штурман. Уилл не возражал. У его матери был очень похожий характер. Мэри не просто ассистировала, она была полноправным партнером. Планы вырабатывались совместно. Кстати, одна из первых тем, которую они всерьез обсуждали, касалась свободного времени. Друзья звали их в теннисный клуб. Но Уильям и Мэри решили учиться. Уилл посвятил себя книгам по экономике. Романтическим подарком от Мэри на день его рождения стала книга «Управление железными дорогами». Мэри начала ходить на курсы немецкого, всерьез изучала древнеанглийский, а потом взялась и за книги мужа.

По словам одного из биографов, «домашним хозяйством Мэри заниматься не любила». Зато она любила учиться и дискутировать с мужем. Но обстановка в доме Брайенов не походила на клуб интеллектуалов. По крайней мере после рождения их первого ребенка, который появился на свет за день до первой годовщины свадьбы. Вскоре к ним переехали и родители Мэри. Они нуждались в ее помощи. Мать была хронически больна, а отцу грозила слепота.

Со стороны казалось, что Уилл и Мэри Брайен обосновались в Джексонвилле всерьез и надолго. Ничуть не бывало. Уилл был неутомим. Он чувствовал, что способен на нечто большее, нежели частная юридическая практика и тихая семейная жизнь в маленьком городке на Среднем Западе. Хотя он был президентом местного отделения АМХ и преподавал в воскресной школе, ему было здесь тесно. Он рвался в политику. А боссы штата Иллинойс не ждали таких, как Брайен, с распростертыми объятиями.

И вот в 1887 году, вернувшись из деловой поездки в Линкольн (Небраска), Уилл спросил Мэри, не будет ли она возражать против переезда туда. «Ты знаешь Джексонвилл, – ответила она, – ты видел Линкольн. Если ты думаешь, что такая перемена будет к лучшему, то я с удовольствием поеду». То же сказали и ее родители. Их одобрение было очень важно, поскольку Уиллу и Мэри нужны были деньги на постройку нового дома в Линкольне, а отец Мэри мог дать взаймы без процентов.

1 октября, в очередную годовщину их свадьбы, Уилл отправился в Линкольн, оставив на время Мэри, двухлетнюю дочь и тестя с тещей. Он пообещал прислать за ними сразу же, как построит дом. Со временем такие разлуки с женой стали привычной вещью, поскольку переездов им еще предстояло очень много. В Линкольне он ночевал в офисе, на кушетке для посетителей, а питался в основном яблоками.

Вновь собравшись все вместе в Линкольне, они восстановили свои джексонвиллские занятия. Он снова стал преподавать в воскресной школе и возглавил отделение АМХ. Мэри была недовольна его активным участием в деятельности этой организации. Собрания АМХ проводились каждое воскресенье в 16 часов, а Мэри считала, что муж должен быть в это время дома, с семьей. «Эти собрания ломают весь выходной, – жаловалась Мэри, – мы, конечно, кладем эту жертву на алтарь, но с такой неохотой, что ангел, ведущий учет, вряд ли ставит галочку в своем списке». Тем не менее Уилл всегда находил время и на семейные молитвы, чтение Писания и пение гимнов.

Мэри и Уильям, которым еще не было тридцати, образовали женский и мужской дискуссионные клубы и скоро стали заметными фигурами в городе. Через несколько месяцев Уилл стал председателем местного комитета демократической партии. Его публичные политические речи делали Уилла все более и более популярным в обществе.

Он порой удивлял сам себя. Как-то утром, после произнесенной накануне речи, он сказал жене: «Ты знаешь, я очень странно себя чувствую. Вчера вечером я обнаружил, что обладаю властью над аудиторией. Я могу вести этих людей туда, куда захочу. Я знаю это. Дай-то Бог, чтобы я сумел этим воспользоваться мудро». И, стоя на коленях, они вместе молились, благодаря Бога за этот талант.

Мэри продолжала внимательно изучать книги мужа по юриспруденции. Поступив в юридическую школу, она оказалась единственной женщиной в группе из семнадцати человек. И на экзамене ее результат стал третьим.

Зачем ей понадобилось изучать право? Она хотела как можно больше принимать участие в том, чем занимался ее муж. «Если жена не проявляет ни малейшего интереса к работе мужа и не следует за ним, когда он зовет ее, вполне может случиться, что он перестанет ее звать». Изучая право, она старалась разделять интересы мужа.

В 1890 году, когда Уиллу было тридцать, он принял решение участвовать в выборах в Конгресс Соединенных Штатов. Поскольку большинство местных жителей были за республиканцев, Мэри решила, что баллотироваться от демократической партии – пустая трата времени. Кроме того, оппоненты высмеивали Уилла, утверждая, что он «кипуч, как бутылка с содовой», и «пророчит все мыслимые беды». И тем не менее он развернул очень эффективную выборную кампанию, и легко выиграл.

Но победа была лишь самым первым этапом этого пути. Иногда Мэри очень огорчалась, слыша о нападках на Уилла. Но она знала его гораздо лучше, чем критики, и понимала, что девяносто девять процентов из того, что о нем говорили, было ложью. Его прозвали «широкоротым красноречивым мальчиком». Кто-то поддакнул: «Да, в этом рту шесть миль ширины, да вот глубины на шесть дюймов». Поначалу Мэри это задевало, но по опыту нескольких политических кампаний она поняла, что принимать всерьез эти злобные нападки просто не стоит.

Их следующий переезд опять на время разлучил Мэри с Уиллом, который отправился подыскивать дом. Переезжали они в Вашингтон, округ Колумбия. И вот Уилл, Мэри, трое их детей и отец Мэри (ее мать умерла незадолго до выборов) отправились на восток на два срока, в течение которых Уилл занимал должность конгрессмена.

Луис Кениг пишет: «Брайен-политик придерживался джефферсоновских принципов, ревностно отстаивал свободу, с доверием относился к местным властям, подозрительно – к далекому Вашингтону и с уважением – к добродетелям мелкого фермера». И его убежденность делала его очень решительным. Несмотря на молодость и тот факт, что в политике его воспринимали как новичка, он вовсе не держался в Конгрессе как застенчивый студент. Он быстро обрел репутацию талантливого оратора. Когда Уилл выступал, часто можно было видеть, как Мэри, стоя на балконе, кивает, хмурится и подает Уиллу различные знаки. Мэри выучила наизусть первую большую речь, которую Уилл должен был произнести с трибуны перед всем Конгрессом, и ее губы шевелились в такт словам, которые произносил ее муж.

Мэри много помогала Уиллу в качестве ассистента по исследовательской работе. Когда утверждался график дебатов и тот или иной вопрос ставился на повестку дня, Мэри отправлялась в библиотеку Конгресса, чтобы раздобыть как можно больше сведений, которые были бы полезны мужу. Они вместе работали с корреспонденцией и часто вместе писали его речи. Что же касается домашнего хозяйства, то Мэри старалась как можно большую часть работы по дому перепоручить дочерям. Она и в самом деле была гораздо лучшим исполнительным секретарем, чем домохозяйкой. Они с Уиллом сторонились суматохи вашингтонского света, но их молодость и успех делали их популярными.

Репортеры часто донимали расспросами их старшую дочь, Руфь, не по годам рассудительную и смышленую девочку. Один из них во время общенациональной избирательной кампании спросил ее, уверена ли она, что ее отца снова изберут в Конгресс. Руфь ответила: «Не знаю, как вся остальная нация, а вот на нашей улице он точно получит много голосов».

Их вторым ребенком был Уильям-младший. Отец называл его «славным малым». Еще он говорил: «Как подобные дети остаются в живых – для меня загадка». Однажды Мэри выглянула в окно и увидела, как сын прокладывает себе дорогу по телефонному кабелю, крепко цепляясь за него руками. Когда Уилл и Мэри ходили в гости, размеренные беседы часто прерывались воплем какого-нибудь прохожего, заприметившего мальчишку, разгуливающего по крыше или мирно устроившегося на тоненькой веточке где-нибудь у самой вершины дерева. Их третий ребенок, Грэйс, была тихой трудолюбивой девочкой, она часто болела.

Мэри, у которой была масса хлопот как с детьми, так и с делами мужа, быстро привыкла к жизни в Вашингтоне. Линкольн и Джексонвилл нравились ей больше, но она всегда любила трудности. А жизнь вашингтонского политика, несомненно, была проверкой семьи на прочность. Кениг пишет: «Она была умной женщиной, хорошо разбиралась в текущих политических интригах, знала всех политиков, с которыми сталкивался Брайен, и была гораздо жестче и практичнее в их оценке. Она мало вращалась среди жен политических деятелей и, появляясь на людях, не очень заботилась о нарядах, за что ее и критиковали».

Уилл не был склонен завязывать с кем бы то ни было тесные дружеские отношения. Он любил людей «собирательно». А вот в каждом конкретном случае предпочитал держать их на приличной дистанции. Ему было всего тридцать с небольшим, но он никогда не боялся критиковать партийных боссов и даже президента Гровера Кливленда, если был уверен, что это необходимо, хотя и принадлежал к одной с ними политической партии.

Пробыв два срока в Палате представителей, в 1894 году Уилл выставил свою кандидатуру в Сенат и легко набрал в штате Небраска семьдесят пять процентов голосов. Но в 1890-х годах сенаторов избирала законодательная власть. Кандидатуру Брайена отвергли и продвинули человека, набравшего всего два процента голосов.

Такой удар Мэри было перенести гораздо труднее, чем Уиллу. После того как назначение в Сенат было обнародовано, Мэри подошла к мужу и сказала:

– Уилл, сделай мне одолжение.

– Если ты не попросишь невозможного.

Она попросила его оставить политику и вернуться к частной юридической практике.

– Мэри, – ответил Уильям, – ты попросила невозможного.

Мэри не поняла тогда, что Уилл готовился к новому витку политической карьеры – президентским выборам.

Депрессия 1893 года сделала экономику ведущей темой дня. Уилл знал, что именно необходимо нации для того, чтобы была утверждена свободная чеканка серебряной монеты и чтобы было изменено налоговое законодательство. Его приглашали выступить с освещением как этих, так и некоторых других вопросов по всему югу и западу Соединенных Штатов. Он также был назначен главным редактором газеты «Омаха Уорлд-Геральд», где он писал передовые статьи и задавал курс издания в целом.

Демократическая партия была сбита с толку и не могла принять никакого решения по кандидатуре, способной прийти на смену Гроверу Кливленду. И вот Уилл пишет письмо руководству партии, в котором заявляет, что готов выступить в качестве кандидата на высший государственный пост, если другой подходящей кандидатуры не будет найдено. Такое заявление всем показалось откровенно смешным. Тогда говорили: «Да ему нет и тридцати шести, он живет к западу от Миссисипи, и он хочет быть президентом… Абсурд!»

Уилл действительно был темнейшей из темных лошадок на Национальном конвенте 1896 года в Чикаго. Но в разгар дебатов он выходит на трибуну и произносит свою знаменитую речь «Золотой Крест». Он даже не был внесен в официальный список кандидатов, но пламенное красноречие сразу же выдвинуло его на передний план. В пятом туре жеребьевки молодой «никто и ничто» из Небраски получил право на выдвижение своей кандидатуры.

Но это раскололо партию. Нью-йоркские воротилы от демократов отказались его поддерживать и в течение всей кампании демонстративно бездействовали.

У него был шанс привлечь их на свою сторону, когда он начал кампанию на западе Штатов с выступления в нью-йоркском Мэдисон Сквэр Гарден. Лишь немногие из партийных боссов появились на этом выступлении, а вот двадцать тысяч жителей города сочли для себя необходимым поприсутствовать. Осознавая всю важность этого выступления и очень опасаясь, что репортеры с востока исказят смысл его речи, он решил попросту прочитать ее с листа, не прибегая к своей обычной эмоциональной манере. Уилл был уверен, что ему важно произвести внушительное впечатление серьезным и объемистым докладом. Когда Мэри узнала об этом его намерении, то пришла в ужас. Она умоляла его не допускать этого безумия. Но Уилл принял твердое решение. Вечер был душным. Речь Уилла длилась полтора часа, и утомленные слушатели начали пробираться к выходу задолго до ее окончания. Мэри оказалась права. И шанс Уилла стать президентом Соединенных Штатов был потерян из-за того, что он не захотел послушать совета жены.

Дальше его кампания шла все хуже и хуже. Мэри все время была рядом, помогала писать речи, поддерживала его физическое состояние, старалась сориентировать его, как вести себя с репортерами, и налаживала контакты с местными комитетами, организовывавшими его визиты. Уилл прекрасно знал, что проигрывает, но не сдавался. За четыре месяца избирательной кампании он произнес три тысячи речей и проехал восемнадцать тысяч миль. Когда бюллетени были подсчитаны, выяснилось, что он проиграл Уильяму Маккинли пятьсот тысяч голосов. Завоюй он на двадцать тысяч голосов больше в основных штатах – стал бы победителем.

Едва ли представитель демократической партии смог бы победить на выборах после окончания президентского срока Кливленда, поскольку многочисленные обедневшие и потерявшие работу избиратели решительно выступали за республиканцев. Но кампания Брайена показала, что такая победа не была уж слишком далекой от реальности.

Вернувшись домой, в Линкольн, Уилл начал писать книгу. Она называлась «Первая битва». Но этих битв тридцатишестилетнему политику впереди предстояло немало. И в этих битвах Мэри стояла с ним плечом к плечу. В пять часов утра она начинала работать с корреспонденцией, а в день приходило порой до двух с половиной тысяч писем. В семь она поднимала детей и мужа. Поскольку Уилл любил с утра плотно покушать, она готовила яичницу, сосиски и вафли. Особенно Уиллу были по вкусу вафли. Но самым его излюбленным лакомством все же был редис. Уилл мог поедать его и днем и ночью. Когда он отправлялся в поездку, то обязательно брал с собой в поезд объемистый пакет с редисом. Фигура Уилла всегда выглядела как-то странно и угловато, поскольку карманы его костюма были неизменно набиты все тем же редисом.

Тем не менее редис не единственное, чем были полны его карманы. Частенько он запихивал все туда же и скомканные пачки писем и телеграмм. По возвращении мужа домой Мэри всегда приходилось производить разгрузку его одежды. «Ну и что из того, что он рассовывает по карманам мятые телеграммы, – защищала она Уилла, – зато он ни разу не потерял ни одной». Поездки вообще представляли для Уилла массу трудностей. Ему, например, никогда не хватало чемоданов. Биограф Дж. К. Лонг пишет: «Какими бы большими ни были его чемоданы, он никогда не мог уложить в них все необходимое. Если миссис Брайен не брала упаковку вещей в дорогу на себя, то он швырял вещи кучей и прыгал на чемодане до тех пор, пока не представлялось возможным защелкнуть замки».

В сорок лет он продолжал одеваться так же, как и прежде. Он носил черный пиджак из шерсти альпака, узкий черный галстук и широкополую шляпу. Это был его фирменный стиль. Другой особой достопримечательностью был его письменный стол, вечно пребывавший в диком беспорядке. Мэри говорила, что у Уилла много общего с белками – он любил припрятать множество мелких предметов в самых разных местах на своем рабочем столе. Бумаги на нем могли представлять собою самый жуткий и беспорядочный ворох, но, если ему что-либо было нужно, «он всегда точно знал – где рыться. Он окидывал взглядом имеющиеся в наличии груды, потом точным движением запускал руку в одну из них и практически всегда выуживал нужный документ».

Мэри говорила, что насколько беспорядочно все было разбросано у него на столе, настолько идеально все было уложено и распределено у него в голове. Он мог годами держать в уме какой-нибудь факт, чтобы однажды с блеском выставить его в качестве аргумента в какой-нибудь дискуссии. Но подбор этих фактов полностью лежал на Мэри. У Уилла редко находилось время для самостоятельного исследования или хотя бы чтения. В этом он полностью зависел от Мэри. Она «продиралась через толстенные фолианты в поисках необходимой информации – материалов, которые могли бы служить основанием и подкреплением его позиции. Он был вечно занят и был не в состоянии заниматься этим сам»

За все эти годы активной политической деятельности супруги Брайен никогда не жалели средств на помощь нуждающимся. Однажды вечером, когда они жили в своем доме в Линкольне, у их двери раздался звонок. Уилл открыл дверь и с удивлением обнаружил на пороге подростка-японца. Когда они спросили его, чего он хочет, тот ответил, что хочет учиться. Прочтя одну из зажигательных речей Брайена, он отправился в Линкольн, чтобы стать помощником Брайена.

Уилл и Мэри позволили подростку остаться у них до тех пор, пока они не свяжутся с японским консулом. Но в итоге юноша прожил в их доме пять лет и закончил Небраскский университет на средства, внесенные за него Уиллом и Мэри.

Мэри говорила, что люди нередко обманывали Уилла, что он был несколько излишне доверчив. Она писала: «Его дружелюбие иногда распространялось на людей, совершенно этого недостойных, а его терпение было причиной того, что многие из тех, кого надо было гнать, продолжали быть рядом с ним». Но Мэри при этом подчеркивала, что если Уилл не всегда верно оценивал качества отдельных личностей, то крайне редко ошибался, имея дело с группами людей. Один редактор крупного издания однажды сказал жене Уилла: «Я часто вижу, как люди кружат и кружат на одном месте. Другое дело Брайен. Он встает впереди, и люди без колебаний идут за ним следом».

Уилл обсуждал с Мэри все основные пункты своей программы. Далеко не всегда они были согласны друг с другом. Иногда Мэри удавалось смягчить его позицию. Иногда Уилл продолжал твердо стоять на своем. «Тебе не кажется, что это уже крайность? – спрашивала Мэри. – Если ты будешь настаивать на этом, люди назовут тебя фанатиком или экстремистом». «Но я обязан настаивать на этом, – отвечал Уилл. – Любой прогресс достигается за счет компромисса, не компромисса вообще, но достижения некоей средней величины между наиболее и наименее радикальной позицией. Если мои взгляды будут резко крайними, то, достигнув компромисса, мы продвинемся гораздо дальше, чем было бы возможно, выскажи я более умеренную точку зрения».

Многое в его взглядах для того времени было действительно радикальным. Он высказывался за налоговую реформу, за антимонопольные меры, за право избирательного голоса для женщин, за Лигу Наций, за установление минимального размера оплаты труда и за общенациональные выборы в Сенат задолго до того, как соответствующие законы были все-таки приняты. Уилл часто цитировал то место в Евангелии от Марка, где говорится, что простой народ слушал Христа с радостью. Он и себя считал человеком из простонародья, отстаивающим права людей труда. Один из его биографов пишет: «Брайен пришел в политический лес как первопроходец: свалил деревья, выкорчевал пни, вспахал и засеял почву. Но урожай собрали другие… Брайен редко побеждал, но каждое его поражение, спустя много лет, становилось триумфом». Франклин Рузвельт говорил, что Брайен – воплощение человека, который скорее останется прав, чем станет президентом. «Он никогда не колебался – говорить ли ему то, в чем он убежден, – сказал Рузвельт. – И иначе он просто не мог».

Когда разразилась испано-американская война, Уилл пошел в армию и получил звание полковника. Он командовал полком из Небраски. С точки зрения политики, это был очень рискованный шаг, но Уилл пошел на войну не из политических соображений. Просто он считал, что если мужчине тридцать восемь лет и идет война, то этот человек должен носить форму. По окончании боевых действий Уилл вернулся, чтобы вновь стать кандидатом в президенты от демократической партии. Шел 1900 год. И вновь он проиграл Уильяму Маккинли.

Политическое влияние Мэри стало со временем ощутимее. Она часто писала передовые статьи для газеты в Омахе. Во время предвыборной кампании она отвечала за связи со средствами массовой информации, управляясь с журналистами со свойственным ей чувством юмора и невозмутимостью.

В 1905 году, через год после смерти отца Мэри, они с Уиллом отправились в кругосветное путешествие. Это путешествие полностью оплатила газетная корпорация Херста.

Их очень тепло встретили в Японии, во многом из-за того, что там слышали о том, как они «усыновили» японского студента. Пока они находились в стране, к ним пришли письма еще от тридцати двух подростков, также пожелавших быть «усыновленными». Тем не менее в Японии они несколько раз оказывались и в неловких ситуациях. Однажды, на банкете в честь победы адмирала Того над русскими, Уилл произнес в его честь тост, держа в руках бокал с водой. Японец был оскорблен. Но Уилл, никогда не терявшийся в подобных ситуациях, тут же добавил: «Адмирал Того, вы одержали великую победу на воде, и я в вашу честь пью воду. Когда вы одержите великую победу на шампанском, я выпью шампанского». Входя в дом, Уилл и Мэри всегда разувались по японскому обычаю. Но ни в одном доме не находилось тапочек подходящего размера. Уилл довольно долго ходил в носках, пока не купил самые большие тапочки, какие сумел найти. Но у тапочек все же пришлось отрезать переднюю часть.

В России супруги Брайен встречались с царем и с писателем Львом Толстым. С Толстым у них завязались дружеские отношения, которые они поддерживали несколько лет.

Когда они вернулись в Америку, для Уилла настало время участвовать в третьей президентской кампании. Его соперником стал Уильям Говард Тафт. Шел 1908 год. И в третий раз Уилл проиграл, набрав значительно меньше голосов, чем на предыдущих выборах. «Единственное, о чем я жалею, – сказал он своей дочери Грэйс, – так это о том, что твоя мать уже никогда не станет первой леди для этой страны. А ведь для меня она всегда была первой леди».

Четыре года спустя у него вновь появилась возможность выставить свою кандидатуру на выборах. Мэри всячески убеждала его сделать это, и у нее на то были серьезные основания. В республиканской партии произошел раскол, и это давало прекрасный шанс демократической партии. «Я хотела, чтобы он участвовал, – говорила Мэри впоследствии. – Я хотела, чтобы он стал президентом. Я хотела, чтобы он победил своих врагов. Ведь он так долго и так напряженно трудился».

Но Уилл, которому было уже пятьдесят два года, решил, что на этот раз в качестве кандидата в президенты должен выступить кто-то другой. И поддержал Вудро Вильсона. Его поддержка обеспечила Вильсону получение кандидатского мандата. Уилл боролся за победу Вильсона столь же яростно, как прежде боролся за свою собственную победу. Вильсон набрал больше голосов, чем его соперники – Тафт и Рузвельт, но меньше, чем набрал Брайен на предыдущих выборах.

Вскоре после этого Брайену был предложен портфель Государственного секретаря. Он согласился, но с условием, что во время отправления государственных дел, совещаний и консультаций на столе не будет появляться спиртное. Хотя Уилл и Мэри никогда особенно не ратовали за принятие сухого закона, сами они были людьми совершенно непьющими. Задачей Уилла как Государственного секретаря было препятствовать началу войны – задача нелегкая для кого угодно. Хотя Уилл и не был убежденным пацифистом, он все же был твердо уверен в том, что разрешать споры между странами путем военных столкновений – безумие. И, став Государственным секретарем, он энергично взялся за работу. При его непосредственном участии за два года его пребывания на этом посту было подписано тридцать мирных договоров.

Уилл был не согласен с мнением, что лучшим путем противодействия милитаризму является наращивание собственного потенциала. Однажды он сказал: «Те, кто утверждают, что „с дьяволом лучше бороться с помощью огня“, не принимают во внимание два очень важных фактора: 1) дьявол гораздо лучше умеет обращаться с огнем, чем любой из его противников; 2) в силу того, что он ничего не тратит на горючее, дьявол обладает экономическим превосходством в любом продолжительном столкновении».

Европа встала на путь конфронтации. Уилл выступал посредником между Англией и Германией, стараясь удержать эти страны от столкновения. Но результаты его усилий с негодованием отметались часто в президентском кабинете, а иногда немецкими и британскими дипломатами. На его глазах эти нации сползали в войну, и он с ужасом осознавал, что Соединенные Штаты тоже могут оказаться втянутыми в военный конфликт. В тот период Уиллу пришлось выдерживать невероятные нагрузки. Ночью он не мог заснуть, и к утру готовился выдержать наступающий день. Ночь за ночью Мэри тоже не ложилась спать, готовила ему чай, успокаивала его и пыталась уговорить хотя бы немного вздремнуть.

И вот «Лузитания» потоплена немецкой подводной лодкой. Президент Вильсон направляет германскому правительству ноту протеста. И Уилл понимает, что в результате Америка неизбежно будет втянута в войну. Письмо это должен был отправить Уилл. И он предпочел немедленно выйти в отставку. Вскоре Америка начала военные действия – чего и боялся Брайен больше всего. Но мир был не единственным, за что боролся Уилл. Выйдя из состава правительства, он принял участие в кампании за две поправки к Конституции. Вместе с проповедником Билли Санди он выступал за сухой закон так же настойчиво, как и за избирательное право женщин. Уилл сказал: «Я не буду выступать ни за какие привилегии, которые получу я, но не получит моя жена». Он говорил, что не может понять, почему мужчины запрещают женщинам голосовать, в то время как большую часть того, что они знают о правительстве, им известно от женщин, которые их учили в школе».

Дети взрослели, отца Мэри уже не было в живых, политические баталии остались позади и у Мэри, наконец, в возрасте пятидесяти пяти лет, появилось время заняться тем, о чем она мечтала всю жизнь. Из своего дома в Небраске она пишет: «25 июня я начала брать уроки музыки. Я давно хотела научиться играть на фисгармонии, и вот наконец получила такую возможность. Люди в любом возрасте могут научиться тому, что они действительно хотят уметь. Вопрос в том, чтобы сохранить юношеский порыв до того времени, когда представится возможность дать ему волю». Вскоре и у нее, и у Уилла начались проблемы со здоровьем. Уилл заболел диабетом – он всегда отличался неуемным аппетитом и часто ел что попало. Мэри страдала от артрита. На шестом десятке они решили переехать во Флориду. Там они наконец почувствовали, что живут спокойно, чего никогда не удавалось им прежде. Свой день они начинали с чтения какого-нибудь поэта или писателя. Затем вместе читали отрывок из Писания и вместе молились.

И вновь Уилл стал преподавателем воскресной школы. Он начал с того, что подменял заболевших или отсутствовавших. Занятия проходили в крохотной комнатушке в боковом крыле церкви. Но вскоре к нему стало приходить столько народа, что занятия пришлось перенести в церковь. А затем слушателей стало столько, что они начали собираться на располагавшемся неподалеку стадионе. Туда приходило от двух до пяти тысяч человек. Когда те из них, что приезжали во Флориду только на лето, попросили у него рукописные варианты его уроков за весь год, то эти копии стали расходиться сотнями печатных изданий по всей стране.

Уилл не терял популярности и как оратор. Каждое лето его приглашали приехать с выступлением в различные города. Он был способен произнести речь где угодно и почти на любую тему практически без подготовки. Мэри говорила, что был лишь один случай в жизни, когда Уилл не смог выступить, поскольку не нашел о чем говорить. Это было тогда, когда его попросили произнести слово о спасательной миссии в нью-йоркском порту. Он наклонился к Мэри и прошептал: «Тут идет речь о спасении утопающих. И все ради чего? Чтобы они потом снова жили среди вот этого народа. Нет, я не могу об этом говорить».

На президентской кампании 1920 года Уилл все еще был значительной фигурой в демократической партии. В 1924 году он присутствовал на ее съезде, но Мэри с ним не было. Она болела. Уиллу очень не хватало ее совета, поддержки и ласки. Когда какой-то репортер обратил внимание на то, что Уилл прибыл на съезд без жены, и спросил его о ней, Брайен заплакал. И после этого долго говорил о том, что она значила для него как жена, друг и советник. Он боялся, что она скоро оставит его, и очень не хотел ее пережить.

Для Уилла выступления в Нью-Йорке всегда оказывались крайне неудачными. И в 1924 году съезд демократической партии стал для него политической катастрофой. Когда он поднялся на трибуну, на балконах, а потом и в зале начали свистеть. Уилл сказал: «Вероятно, это последний съезд моей партии, на котором я присутствую». В толпе раздались аплодисменты. Чтобы не терять лица, Уилл добавил: «Не хлопайте. Я еще могу передумать». Его политическая карьера была окончена, и он понимал это. Он понимал и то, что его земная жизнь также близится к концу. Его отец и дед умерли, не дожив и до шестидесяти лет. Уиллу было тогда шестьдесят четыре, и он чувствовал, что эти годы дарованы ему лишь как щедрый заем.

Он все больше тревожился о здоровье Мэри. Иногда казалось, что она полна сил, но приступы артрита мучили ее все чаще. В это время она страдала от сильных болей и могла передвигаться только в инвалидной коляске. Уилл все реже принимал приглашения выступить где-нибудь с речью. Когда его пригласили поучаствовать в разворачивающейся кампании против теории эволюции, Уилл сказал, что не хочет оставлять Мэри одну. «Я обязан быть с ней и помогать ей во всем». Их любовь не остывала с годами. Когда Уиллу исполнилось шестьдесят пять, Мэри в его день рождения написала ему: «С каждым годом я люблю тебя все больше и больше. Я хочу сделать все, что только возможно для твоего счастья. Я не променяла бы тебя ни на что на свете».

Последним ярким событием на закате жизненного пути Брайена стало дело Скоупса по поводу теории эволюции, и в основном в связи с этим скандалом имя Брайена известно сегодня. Молодой преподаватель из Дейтона, Теннесси, по имени Джон Скоупс, был арестован за нарушение закона, запрещавшего преподавание теории эволюции в учебных заведениях Соединенных Штатов. Известный адвокат Клэренс Дэрроу выступил в качестве защитника, а Брайена пригласили выступить в качестве консультанта на стороне обвинения. Он с радостью согласился, поскольку к эволюционной теории относился резко отрицательно. Он считал, что она является угрозой для веры и морали нации, и был убежден в том, что суд поможет общественности это осознать.

«Обезьяний процесс», как его позже назвали, длился около двух недель. Был июль, и стояла очень жаркая погода. В разбирательстве участвовали две общественно значимые фигуры, и средства массовой информации проявляли к нему огромное внимание. Суд превратился в схватку либерализма, за который стоял Дэрроу, и христианского фундаментализма, который представлял Брайен. Журналисты сделали все для создания стереотипа христианина-фундаменталиста как фанатика, изувера, невежды и деревенщины.

Критическим моментом судебного разбирательства стал вызов Брайена на свидетельское место. Дэрроу вызвал Уилла для того, чтобы опросить его по поводу буквального понимания Священного Писания. Будучи убежденным в том, что сумеет ответить на любой вопрос, Уилл дал согласие. Это было его ошибкой. Хотя он прекрасно знал Писание, он все же не был ученым. Многие ответы Уилла были просто блестящи, но Дэрроу приготовил свои ловушки. За два часа опроса он сумел выставить Брайена ограниченным, выжившим из ума буквалистом. Фундаментализм не был уничтожен, но в глазах многих американцев он был раз и навсегда дискредитирован.

Поразительно, но некоторые ответы Уилла восстановили против него и самих фундаменталистов. Например, он говорил, что творение не произошло непременно буквально в течение шести дней; «дни» могли быть, по его мнению, шестью неопределенными периодами времени. С другой стороны, многие его ответы с научной точки зрения выглядели наивными.

Скоупс был признан виновным и приговорен к штрафу в сто долларов. Так что можно сказать, что Уилл выиграл дело. Но, тем не менее, сам Уилл и те идеалы, которые он отстаивал, потерпели поражение.

После суда Мэри и Уилл часто обсуждали эти события и в целом проблему отделения церкви от государства. Он говорил, что религиозное рвение не должно вторгаться в право личности на свободу совести. Он как-то спросил Мэри, не кажется ли ей, что с годами его вера ослабла.

– По-моему, нет, – ответила она, – но сможешь ли ты и впредь идти лишь узким путем?

– Думаю, да.

– Но сможешь ли ты быть уверенным в своих последователях?

На этот раз Уилл задумался.

– Думаю, да, – ответил он.

Спустя пять дней Уилл умер.

Причина смерти? Его последователи говорили, что он умер, поскольку его сердце было разбито. Клэренс Дэрроу парировал: «Разбитое сердце? Ничего подобного. У него разорвалось брюхо». Доктор Дж. Томас Келли считает, что Уильям Дженнингс Брайен умер от осложнений, которые повлек за собой диабет.

Мэри, до конца жизни прикованная к инвалидной коляске, вернулась во Флориду и продолжила работу над мемуарами мужа. Они начали этот проект еще вместе с Уиллом. В книге, вышедшей из печати, более половины текста было написано Мэри. И, возможно, это не случайно, поскольку Уилл, вероятно, совершил бы без нее меньше половины того, что ему удалось совершить в жизни.

Нет никакого сомнения в том, что Мэри была выдающейся женщиной. Дочь состоятельного торговца из маленького городка, она получила образование в лучшем учебном заведении штата Иллинойс. Она получила научную степень в области права, хотя у нее были маленькие дети и ей приходилось заботиться о престарелых родителях, в то время как ее муж был занят политической карьерой.

Хотя Уилл был любящим, заботливым мужем и действительно хотел, чтобы Мэри была счастлива и преуспевала в жизни, довольно часто он был невнимателен к семье и полностью погружался в свои проблемы. Он был энтузиастом, оптимистично смотрящим в будущее, и был очень похож на игрушечный самолет с пропеллером на резинке. С порывом ветра он взлетал на удивительные высоты, и полет его бывал на редкость стремительным и изящным. И неожиданно, безо всяких видимых причин, он просто падал к Мэри на колени. Затем, забыв о предыдущем падении и полный отваги, он вновь взмывал ввысь – уже в другом направлении. Мэри прекрасно понимала и ценила его гениальность. Просто иногда она возвращала Уилла с небес на твердую почву.

Примерно за два года до смерти Уилла один влиятельный и известный политик посетил их семью во Флориде. Он выразил Уиллу свое преклонение перед талантом и трудолюбием его жены.

– Ваш брак был изумительной любовной историей, – сказал посетитель.

– Почему был? – возразил ему Уилл.

Библиография

Bryan, Mary Baird. The Memoirs of William Jennings Bryan. Philadelphia: John C. Winston, 1925.

Koenig, Louis W. Bryan: A Political Biography. New York: Putnam’s, 1971.

Macartney, Clarence Edward. Six Kings of the American Pulpit. Philadelphia: Westminster, 1943.

Russell, C. Allyn. Voice of American Fundamentalism. Philadelphia: Westminster, 1976.

1.АМХ – Ассоциация молодых христиан (англ. YMCA – Young Men’s Christian Association). – Примеч. пер.

2.В английских книгах, если фамилия автора стоит перед заглавием, то после него ставится предлог on, а если заглавие идет прежде фамилии, то перед ней ставится предлог by. На этом здесь и основана игра слов, поскольку придуманные Спердженом фамилии более чем «говорящие»: Windows Ventilated by Stone можно понять как «окна проветрены с помощью камней», Padlock on The Understanding – «запор на понимании», Cuff on The Head – «удар кулаком по голове», Cricket on The Green – «крикет на лужайке», Over the Stream by Bridge – «через реку по мосту». Выражение Do It Again by Dunnet не вполне понятно. Возможно, здесь аллюзия на глагол to dun – «настойчиво требовать уплаты долга», и существительного net – «чистый доход». – Примеч. пер.

Bepul matn qismi tugad.