Kitobni o'qish: «Моя московская миссия. Воспоминания руководителя национальной делегации в СССР о мирных переговорах двух стран после Зимней войны 1939–1941»

JUHO KUSTI

PAASIKIUI

MEINE MOSKAUER MISSION

1939–1941

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2026

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2026

Введение

За пятьдесят лет национальной независимости Финляндия трижды оказывалась на краю пропасти. Но каждый раз благосклонная судьба дарила этой стране спасителя от беды – генерала, победившего внешнего врага, народного вождя, победившего врага внутреннего, и государственного деятеля и дипломата, спасшего финский народ от его собственного ослепления.

Первым спасителем Финляндии из беды стал Маннергейм, вторым – Таннер, третьим – Паасикиви. Значение Паасикиви для его страны – и, как мы полагаем, не только для его страны – становится понятным лишь на фоне двух его предшественников.

Генерал, впоследствии маршал, барон Карл Густав Эмиль фон Маннергейм, швед по происхождению, офицер Российской Императорской гвардии, по традициям и наклонностям был первым главнокомандующим Финляндии. В так называемой Войне за независимость (1917–1918 гг.) он при поддержке немецких частей под командованием генерала фон дер Гольца сорвал попытку финских и русских коммунистов превратить Финляндию в Российскую Советскую Республику. Хотя сама Красная армия в эти бои не вмешивалась и победы Маннергейм одерживал прежде всего над финскими «красногвардейцами», то есть своими соотечественниками, истинным противником в этой гражданской войне был великий восточный сосед.

Такое название России – старинный финский обычай. Отчасти в нем – поддельное уважение, отчасти – боязнь «называть дьявола своим именем».

Еще одно название этого «дьявола» – традиционный враг!

В 1917–1918 годах необходимости «рисовать дьявола на стене» не требовалось. Он был вполне реален. Победа «красных» лишила бы страну только что обретенной национальной независимости. Военный опыт Маннергейма как царского генерала в Первой мировой войне и храбрость его добровольческих частей помешали этой победе.

Независимость Финляндии удалось спасти, но дорогой ценой: в стране началась охота на всех «красных». Этот террор омрачил победы над «внешним внутренним врагом» на поле боя. В течение многих лет он отравлял политическую атмосферу и поддерживал враждебность между «белыми» и «красными».

Тем не менее решение в пользу Финляндии как независимого государства и против Финляндской Советской Республики было принято – раз и навсегда. Отныне даже для проигравших в гражданской войне финских рабочих настоящей столицей был уже не Петербург и не Москва, а Хельсинки. Маннергейм также спас их от участи – хотели они этого и благодарили его или нет – стать советскими гражданами.

Однако роль Маннергейма как защитника страны от внешних бедствий этим не исчерпывалась. Благодаря его настойчивым советам и предложениям была укреплена ахиллесова пята Финляндии – открытая граница на юго-востоке. Поперек Карельского перешейка была создана цепочка бункеров и противотанковых заграждений, так называемая линия Маннергейма. Она была закончена лишь наполовину и была далеко не так прочна и современна, как хотелось Маннергейму, когда разразилась Вторая мировая война.

В этой войне финская армия под командованием Маннергейма воевала дважды: в 1939–1940 и 1941–1944 годах. Первый раз для отражения русского нападения, второй – чтобы вместе с гитлеровским вермахтом вернуть то, что Финляндия потеряла в первой войне, и по возможности отвоевать и присоединить Восточную Карелию.

В первом случае Маннергейма можно обвинить, что он не сделал больше для сохранения мира (пойдя на оправданные уступки Сталину), а во втором – что сделал слишком много, чтобы война стала возможной (пойдя на слишком большие уступки Гитлеру). Но как бы строго или снисходительно ни судили политические ошибки Маннергейма, они свойственны не только ему. Их с ним разделяло подавляющее большинство финского народа.

Это касается и войны-продолжения, как принято называть второй финско-русский конфликт. Слишком глубоко в сердцах финнов было ощущение поражения 1940 года, а боль из-за понесенных в результате территориальных потерь слишком велика.

Перед лицом таких чувств поблекли даже опасения по поводу «братства по оружию» с Гитлером.

В этих двух войнах Маннергейм проявил себя и как полководец. Он одержал блестящие победы над значительно превосходящим противником. Но что еще более важно, успел, пока не стало слишком поздно, понять, что войну выиграть невозможно. К счастью для Финляндии, Маннергейм не принадлежал к тому клану воинов, которые скорее пожертвуют своей страной, чем своей полководческой славой.

В победах и поражениях он во второй раз спас свою страну. Его мужество в поражении принесло ему множество горьких упреков: со стороны соотечественников, не осознавших серьезности положения, и со стороны союзников, полных решимости продолжать борьбу – до последнего финна. В 1940 году это были англичане и французы, в 1944-м – немцы.

Маннергейм никогда не был особенно дружелюбно настроен к Германии. Его симпатии были больше на стороне других западных держав. Как союз с фон дер Гольцем (1917–1918), так и союз с Гитлером (1941) были для него «браком по расчету». Тем не менее как для офицера старой закалки и страстного противника коммунистов ему вряд ли за всю его жизнь приходилось принимать столь тяжелое решение, как изгнание из Финляндии немецких товарищей по оружию, а при необходимости их расстрел, как того требовал Договор о перемирии 1944 года.

Ситуация в Финляндии в 1944 году чем-то напоминала ситуацию в Пруссии 1812 года. В обоих случаях стоял вопрос, кому следует сохранять верность – союзнику-узурпатору, чья звезда закатывалась, или своей стране. «Предательство» Маннергеймом Гитлера было не предосудительнее, чем отступничество генералов Йорка и Дибича от Наполеона. Если бы Финляндия продолжила боевые действия или не выполнила соглашение о перемирии, то проиграла бы. Приказав обратить оружие против собственных союзников, Маннергейм спас свою страну как от победившего врага на востоке, так и от врага этого врага на юге, полного решимости продолжать безнадежную борьбу.

Социал-демократ Вяйнё Таннер имел очень мало общего с маршалом Финляндии, вплоть до языка. Для Маннергейма родным был шведский, для Таннера – финский. Кроме того, Маннергейм всю свою жизнь был правым, даже крайне правым, а Таннер – левым. Во время Гражданской войны 1917–1918 годов он был одним из красных, то есть врагом Маннергейма в военном, а не только политическом смысле. Когда в апреле 1918 года немецкие военно-морские орудия обстреляли штаб-квартиру финских социал-демократов в Хельсинки, Таннер мог оказаться среди жертв бомбардировки. В этом случае история Финляндии пошла бы по другому пути: либо Финляндия, несмотря на все победы Маннергейма, со временем стала бы коммунистической, либо годами жила бы в состоянии латентной гражданской войны. Во внутреннем мире страна нуждалась так же, как и во внешнем мире. И человеком, который принес ей этот мир, победив внутреннего врага без применения силы оружия, был Таннер.

Тонкий шведский высший класс Финляндии, в руках которого находилась большая часть экономической власти, был одновременно классовым и национальным врагом финских рабочих. Ненависть к «эксплуататорскому классу», таким образом, исходила из двух источников: социального и национального. Если бы финские рабочие и мелкие земледельцы, шведские помещики и богатые граждане не имели бы общего врага в лице России, открытая война, вероятно, разразилась бы еще до 1917 года.

Хотя внешне гражданская война положила этой борьбе конец, разрешение социального и национального конфликтов, грозивших развалом нации, отодвинулось дальше, чем когда-либо прежде. В течение многих лет в Финляндии существовало то, что коммунисты называют «революционной ситуацией». Сторонники революционного решения социального вопроса по русскому образцу (хотя и не обязательно с помощью России) составляли среди финских рабочих большинство. Также у них были более известные и опытные вожди. Единственным влиятельным умеренным профсоюзным лидером был Вяйнё Таннер. Долгое время шансы на то, что ему удастся примирить рабочих с буржуазией и «белым» генералом Маннергеймом и вывести их на путь парламентской демократии, казались минимальными. Но Таннер не опускал рук. Он вступил в схватку с радикалами и после многих лет упорной борьбы за душу финского рабочего в конце концов одержал победу.

Таннер был хорошим оратором, но больше, чем доводами, он убеждал людей своим непоколебимым спокойствием, личным мужеством и данной от природы властностью. Этот народный трибун из числа финских фермеров не просто убеждал, он впечатлял. Даже его оппоненты неохотно оказывали ему уважение, когда он, как скала в огне, выдерживал нападки радикалов на партийных собраниях и часто даже вступал в рукопашную. Случалось, он хватал нарушителей спокойствия за шиворот и собственноручно выгонял их из зала.

Таннеру не удалось привлечь на свою сторону всех левых финнов. Но он не позволил им броситься в объятия Коминтерна и повел революционеров по пути реформ и парламентской демократии. Два крыла старой социалистической или, как ее еще называли, социал-демократической партии превратились в две партии: социал-демократов и коммунистов. Таннер был бесспорным лидером социал-демократов.

Коммунисты упорствовали в своей старой революционной программе. Они бойкотировали выборы в парламент Финляндии и продолжали лелеять идею прихода к власти «через баррикады». Инструкции они продолжали получать из Москвы и от Коминтерна. Особенно после запрета партии в 1924 году. Нелегальное положение любой коммунистической партии делает ее лояльнее к Москве. Когда перестают поступать членские взносы, оплачивает счета и устанавливает курс – Москва! Так финские коммунисты лишились возможности найти «свой путь к социализму».

В течение 20 лет нелегального существования коммунистическая партия Финляндии практически стояла на месте. Лишь после ее повторной легализации в 1944 году диалог между «баррикадными» и «парламентскими» коммунистами смог развиваться свободно.

В 1948 году под впечатлением от переворота чешских товарищей финские коммунисты вновь попытались применить насилие. Однако попытка сорвалась, и не в последнюю очередь потому, что министр внутренних дел – коммунист Лейно, на которого возлагали надежды революционеры, сам разуверился в революции. И ему больше не хотелось идти на баррикады.

Тем не менее потребовалось еще 18 лет (почти столько же, сколько партия была запрещена), прежде чем финским коммунистам снова разрешили войти во власть. Весной 1966 года лидер социал-демократической партии Рафаэль Паасио принял в свое правительство трех коммунистов, или народных демократов, как они стали себя называть. Западные политики и газеты увидели в этом «левый поворот» Финляндии. На самом деле это был поворот коммунистов вправо, причем самый значительный со времени ссоры с социал-демократами и запрета коммунистической партии 40 лет назад.

Избирательный бюллетень восторжествовал над баррикадами, реформа – над революцией.

Для Финляндии обуздание коммунистов является событием не менее важным, чем успешная борьба Таннера с радикалами в 1920-х годах и после повторной легализации коммунистов в 1940-х. Этот поворот ультралевых вправо, которого сам Таннер не увидел, сделал его победу над «внутренним врагом» полной.

Однако сам Таннер так не считал. Как только он провел разделение между коммунистами и социал-демократами, ему оставалось только одно: уничтожение своего противника. Ни во внутреннюю трансформацию коммунистов, ни в примирение или перемирие с врагом внутри собственного дома он не верил. Тяжелые бои в первые годы существования Финской Республики навсегда оставили в нем след. И свои чувства к отечественным коммунистам он перенес на Советы и их вождей.

Они искренне ответили на его чувства взаимностью. Когда в 1944 году Финляндии во второй раз пришлось просить мира, они потребовали, чтобы Таннера предали суду как «пособника войны». Во имя мира это желание Советов было исполнено. Но пять лет, которые Таннер провел в тюрьме как «военный преступник», не сделали его снисходительнее к коммунизму – как внутреннему, так и внешнему.

После освобождения он вновь окунулся во внутриполитическую борьбу, причем с такой непримиримостью и напористостью, что это едва не привело к распаду его собственной партии. Противники Таннера в рядах социал-демократов учредили собственную партию после того, как стало очевидно, что ни свергнуть Таннера, ни сдержать его антикоммунистический пыл невозможно. Большинство членов партии осталось верным Таннеру, но при этом практически исключило себя из власти. Сторонники Таннера в правительстве создали бы слишком большую напряженность в отношениях с Советским Союзом. Только смерть Таннера спасла его дело от опасности быть уничтоженным им самим.

Весной 1966 года преемник Таннера Рафаэль Паасио предложил коммунистам (народным демократам) три места в своем правительстве. Когда некоторое время спустя Хельсинки посетил его советский коллега Косыгин, он демонстративно протянул ему руку примирения и пригласил с ответным визитом в Москву. Смертельная вражда между большевиками и меньшевиками в Финляндии была похоронена или, точнее, трансформировалась в демократическое согласие и сосуществование.

Пессимисты скажут: это иллюзия, потому что даже в демократической овечьей шкуре коммунист остается коммунистом. Именно так говорил и думал на протяжении всей своей жизни Таннер. В этом вопросе он был непоколебим до упрямства. Пока коммунисты стремились к власти силой, упрямство Таннера выполняло функцию сохранения государства. В отрыве от этой задачи оно стало проблемой. Таннер никогда не считал, что коммунизм можно ненавидеть больше необходимого. Это не умаляет его заслуг в том, что он в нужный момент правильно поступил и спас свою страну от внутренней угрозы.

Однако победы Таннера и Маннергейма над внутренними и внешними врагами были бы напрасны, Финляндия была бы сегодня Советской республикой или народной демократией, если бы глаза финскому народу на самого себя не открыл Паасикиви.

Как два национальных поэта Финляндии Рунеберг и Топелиус в 1808 и 1809 годах воспевали войну против России – героически, пафосно и с наивным патриотизмом, – так на протяжении поколений финны видели самих себя и свои отношения с «восточным соседом».

Ни один народ не лишен национального самомнения. Оно варьируется от «безобидной» ксенофобии до убежденности в своей «избранности». Если народ понимает свою национальную самобытность как дополнение к многообразию человечества, то в этом нет ничего плохого. Но если он хочет быть избранным не вместе с другими, а перед другими, или даже кем-то одним, то вступает на путь гордыни пред падением.

Нет на земле народа без этого греха, но и нет народа, возлюбившего того, кто его в этом грехе обвиняет. Финны не исключение из этого правила. «Проповедника покаяния» Паасикиви не слушали – до самого последнего часа!

Сам Паасикиви был настолько финном, насколько это вообще возможно. Он даже в возрасте 17 лет, уже после смерти отца, отказался от своей шведской фамилии Хелльстен и заменил ее или перевел как Паасикиви. Потому что Паасикиви означает то же, что и Хелльстен, а именно – «камень». Неплохое имя для человека, который и в хорошие, и в плохие времена твердо стоял обеими ногами на почве реальности и внешне и внутренне напоминал кусок древней финской скалы.

Паасикиви родился 27 ноября 1870 года в деревне недалеко от промышленного города Тампере. Учился в средней школе в Хямеэнлинне и изучал историю и право в Хельсинки. В 33 года был директором департамента министерства финансов, а в 44 – генеральным директором одного из крупнейших коммерческих банков Финляндии – Национального акционерного банка.

Еще студентом он живо интересовался политической жизнью тогдашнего Великого княжества Финляндского. Писал статьи для консервативной газеты «Ууси Суометар» (впоследствии «Ууси Суоми») и дружил с лидерами «старых финнов»¹. Эта партия, несмотря на все трудности с правительством в Петербурге и российскими властями в стране, всегда выступала за разумный компромисс с Россией. Она хотела вести переговоры, а не сражаться.

Паасикиви оставался «старым финном» на протяжении всей своей жизни. Когда его обвинили в слишком глубоком понимании русской точки зрения, он сказал: «Мой характер заставляет меня видеть все с обеих сторон».

Большинство финнов не хотели об этом слышать. Тот, кто не ненавидел всей душой представителей царской власти, не был в их глазах патриотом. Паасикиви тоже возмущали постоянные нарушения царским правительством закона, и мысль, что Финляндия может быть «русифицирована», то есть стать русской провинцией, управляемой из Петербурга, была для него невыносима. Но он просто понимал, что ненависть – это не политика, особенно когда ты слабее.

В мае 1918 года Паасикиви стал членом первого свободного финского правительства, которое два года спустя отправило его в Дерпт для переговоров о мирном договоре с Советским Союзом. Мир был заключен, но финская общественность была разочарована. Она считала, что Восточную Карелию также следовало «освободить», то есть отобрать эту провинцию у ослабленных революцией и интервенцией Советов. Не в последнюю очередь из-за этой критики Паасикиви за ведение переговоров в Дерпте он в последующие годы почти полностью отошел от активной политики и с энергией и успехом посвятил себя работе директора Национального акционерного банка. В 1934 году в возрасте 64 лет он вышел в отставку.

В межпартийную борьбу он вмешался лишь однажды, когда консерваторам, пришедшим на смену «старофиннам», грозила опасность быть поглощенными финскими правыми радикалами, «людьми Лаппо».

В 1936 году финское правительство попросило отставного менеджера банка поехать посланником в Стокгольм. Паасикиви в течение трех лет успешно занимал этот важный для Финляндии дипломатический пост, пока не получил от своего правительства телеграмму, изменившую его жизнь. С этой телеграммы начинается эта книга.

Из нее читатель узнает, как в 1939–1941 годах было «на самом деле». Узнает от участника событий и человека, которому не нужно ничего скрывать или приукрашивать потому, что за него говорят факты, и потому, что события последовательно доказали его правоту. Тот, кто хочет знать, как делается политика, хорошая и плохая, и кто хочет научиться отличать одну от другой, найдет в Паасикиви несравненного учителя.

Паасикиви переносит читателя на самые тайные совещания и позволяет ему принять участие в самых конфиденциальных беседах. Для него не закрыта ни одна дверь или сейф. Но также он позволяет читателю заглянуть в мастерскую своих мыслей, взвесить доводы и контрдоводы, делится своими надеждами и сомнениями.

Поэтому нам не кажется преувеличением утверждать, что со времен «Государя» Макиавелли не написано лучшего учебника по политике. Книга уникальна своей непосредственностью. А если говорить о честности, то в сравнении с «Московской миссией» Паасикиви мемуары других государственных деятелей кажутся рекламной брошюрой рядом с реальным товаром.

Кроме того, читатель, которого Паасикиви берет с собой в свои поездки в Москву, узнает, насколько драматичной и захватывающей может быть политика.

Заметки Паасикиви, из которых в Финляндии опубликована лишь часть, не утратили свежести и актуальности за прошедшие со дня смерти автора годы.

Паасикиви никогда не скрывал того факта, что учился у Бисмарка, для него Бисмарк был образцом для подражания как мыслитель, а не как политический практик. Интерес к Бисмарку проснулся еще у молодого студента-историка, но даже пожилым государственным деятелем он любил цитировать слова Бисмарка об AugenmaB² как важнейшем качестве политика. Он всегда употреблял это немецкое слово.

И все же было бы совершенно неверно называть Паасикиви «финским Бисмарком». С одной стороны, «государственное разумение» великой державы отличается от «государственного разумения» малой страны (что не обязательно говорит в пользу великих держав), с другой – как политику демократической эпохи Паасикиви гораздо больше, чем Бисмарку, приходилось считаться с общественным мнением, с «человеком с улицы». Объяснение пределов возможного во внешней политике «человеку с улицы» было самой большой проблемой Паасикиви, даже более серьезной, чем разъяснение финской точки зрения людям в Москве. Как бы он ни относился к общественному мнению в своей стране, для проведения успешной внешней политики его он использовать не мог. Однако, чтобы сделать то, что должно было быть сделано, ему пришлось плыть против течения общественного мнения, пока наконец ему не удалось придать этому течению другое направление. Тем самым он «спас финский народ от него самого».

Опубликованные в этой книге заметки Паасикиви заканчиваются летом 1941 года, когда Финляндия во второй раз вступила в войну против Советского Союза. Воспоминания описывают попытки Паасикиви дважды предотвратить войну – и заканчиваются его поражением.

Личный успех пришел к Паасикиви только после второго военного поражения Финляндии в 1944 году. После которого там наконец отреклись от самих себя и снова вспомнили о нем, передав ему – в ноябре 1944 года – правительство.

Задача, поставленная перед ним, была сверхчеловеческой. Целью было преодолеть глубоко укоренившееся недоверие к Советам и вселить в свой народ новую веру в будущее. Паасикиви, которому было за семьдесят, без колебаний взялся за эту задачу. Он не боялся никаких рисков и «экспериментов». Он взял в свое правительство коммунистов и отказал американцам, когда они предложили ему план Маршалла.

Вряд ли какая-либо страна Европы нуждалась в этой помощи так остро, как Финляндия! Ей пришлось иметь дело не только с причиненным войной материальным ущербом, включая снабжение, компенсацию и размещение 400 тысяч переселенцев с потерянных в войне с Россией территорий, ей также пришлось выплатить победителю несколько сотен миллионов долларов военных репараций. Кроме того, разгорелись опасные для страны трудовые споры, в которых коммунисты и социал-демократы пытались перещеголять друг друга требованиями заработной платы, не думая о стабильности валюты. Ситуация вряд ли могла быть серьезнее, и, к счастью, в Финляндии также был первоклассный экономист Паасикиви, который в течение 20 лет возглавлял крупный коммерческий банк. Экономическое чудо, которого Финляндия достигла после Второй мировой войны – заметьте, без помощи американского плана Маршалла! – не стоит бояться сравнивать с политическим чудом Паасикиви.

В марте 1946 года Маннергейм ушел с поста президента по состоянию здоровья, и его преемником был избран Паасикиви. Сначала парламентом на последние годы легислатуры Маннергейма, а потом в 1950 году на 6 лет финским народом. В Финляндии президент имеет больше власти, чем глава правительства. Его положение аналогично положению американского президента.

Паасикиви был президентом Финляндии 10 лет – с 1946 по 1956 год. Когда в 1956 году должны были состояться новые выборы, он больше не хотел баллотироваться, но был снова выдвинут буржуазными партиями в качестве кандидата, противостоящего Урхо Кекконену, человеку от Аграрной партии, которого осуждали как слишком «просоветского». Голоса коммунистов разделились между социал-демократом Фагерхольмом и аграрием Кекконеном. Для них Паасикиви был и остался «буржуазным». Кекконен был избран в третьем туре с преимуществом в один голос. Паасикиви выбыл уже во втором туре голосования.

Но это последнее «поражение» Паасикиви оказалось удачей. Он привел к власти человека, который из всех финских политиков обладал наилучшей квалификацией для продолжения своего дела. Уже после десяти лет президентства Кекконена в финской политике говорили не только о линии Паасикиви, но и линии Паасикиви – Кекконена. Однако в первые годы своего правления Кекконен столкнулся с такими же трудностями и таким же сопротивлением «общественного мнения», как некогда Паасикиви.

Паасикиви дожил до того момента, когда его политика принесла плоды. Советы простили Финляндии часть военных репараций (1952) и вернули Финляндии военно-морскую базу Порккала (1955).

После возвращения Порккалы Паасикиви выступил с речью, в которой отчетливо чувствуется удовлетворение конечным успехом работы по финско-русскому примирению. «Мы отмечаем, – сказал он, – что политическая атмосфера по отношению к Финляндии очень благоприятна и симпатии (Советского Союза) велики. Но я также обнаружил, что финско-русские отношения рассматриваются и оцениваются с разумной и объективной точки зрения».

У Паасикиви наконец появилась возможность быть довольным Советами и своим народом.

Через год и три месяца после подписания договора о возвращении Порккалы, 24 декабря 1956 года, Паасикиви скончался.

Гёста фон Икскюль

Часть первая
Зимняя война

Глава 1
Подготовка в Хельсинки

Вечером 5 октября – я уже лег спать – мне позвонили из министерства иностранных дел в Хельсинки. В то время я находился в Стокгольме, где работал посланником. Мне задали вопрос, могу ли я приехать в Хельсинки на следующее утро. Я ответил «да». По телефону я не узнал, о чем идет речь. На следующее утро я вылетел в Хельсинки. Через несколько дней за мной последовала жена.

По прибытии я отправился к министру иностранных дел Эркко. Он зачитал мне телеграмму, отправленную накануне нашим посланником в Москве бароном Ирьё-Коскиненом. В ней содержался отчет о его беседе с народным комиссаром иностранных дел Молотовым.

Правительство Советского Союза, сказал Молотов посланнику, приветствует стремление финского правительства углубить политические и экономические связи между двумя странами. Учитывая изменившуюся в результате войны международную обстановку, Советский Союз также стремился к обмену мнениями с финским правительством.

В ответ Ирьё-Коскинен пояснил, что финское правительство часто выражало желание улучшить политические отношения с Советским Союзом. Однако в последнее время на переговорах обсуждались только вопросы экономических отношений.

Молотов ответил, что сейчас речь идет об улучшении политических отношений. Конкретной темы переговоров Молотов не назвал, но сказал, что советское правительство надеется, что переговоры удастся начать как можно скорее. Он попросил правительство Финляндии дать ответ «по возможности уже послезавтра». Переговоры с Латвией и Литвой идут полным ходом и завершатся через несколько дней. Министр Эркко спросил меня, готов ли я поехать в Москву в качестве представителя правительства для ведения переговоров.

Только теперь узнав, в чем дело, я сразу понял, что ситуация серьезная. Однако насколько серьезная, я тогда еще не осознавал. Взяв сутки на размышление, я сообщил Эркко, что готов ехать в Москву.

С русскими я и раньше часто вел переговоры. Сначала в царские времена, потом при Временном правительстве 1917 года и, наконец, с вождями большевиков в 1920 году в качестве представителя финской делегации на мирных переговорах в Дерпте. Русский язык я выучил еще в молодости, студентом, и какое-то время жил в России, чтобы усовершенствовать свои языковые навыки.

Следующие несколько дней прошли во встречах с министром иностранных дел и правительством по поводу составленных для меня директив. К ним я вернусь позже.

В те дни у меня также состоялись подробные беседы с фельдмаршалом Маннергеймом. В один из дней я обедал с ним и генералом Вайденом. Маннергейм, ощущавший бремя ответственности как председатель Совета обороны (и будущий главнокомандующий) и к тому же знавший, как опытный солдат, что такое война, был тогда и на протяжении всей осени глубоко обеспокоен. Он считал, что действовать следует осторожно и войны с Советским Союзом избегать. Из его слов явствовало, что на войну он смотрит пессимистично. Он неоднократно подчеркивал, что мы должны с уважением отнестись к требованиям безопасности России и, по возможности, их выполнять. Хотя Молотов говорил лишь об «обмене мнениями», Маннергейм опасался предъявления Финляндии ультиматума, аналогичного предъявленному Молотовым странам Прибалтики. Мы посмотрели на карте острова в Финском заливе, которые могли быть переданы Советскому Союзу, разумеется, за компенсацию.

Маннергейм также считал, что в Москву мне следует ехать как можно скорее, потому что, по его сведениям, русские начали переброску войск к нашей границе.

7 и 8 октября у меня также была возможность поговорить с бывшим президентом Свинхувудом³, который случайно оказался в Хельсинки. Среди прочего мы думали, стоит ли Свинхувуду ехать в Германию заручиться для нас дипломатической поддержкой. (Уезжая из столицы, я услышал, что одна газета в Хельсинки узнала от своего берлинского корреспондента, что Германия настолько поглощена собственной войной, что ничего не может для нас сделать.)

Однажды поздно вечером в отеле «Камп», где я остановился, меня посетил бывший премьер-министр, а затем посланник в Берлине профессор Кивимяки⁴. Он также был очень обеспокоен и подчеркнул, что мы не должны полностью отметать предложения русских, но должны с пониманием отнестись к их требованиям безопасности. Я с ним полностью согласился. Прощаясь, Кивимяки сказал: «Ты отправляешься в самое трудное путешествие в своей жизни». Он был прав.

8 октября министр Эркко беседовал с советским посланником Деревянским, который был «возмущен» промедлением с ответом Москве. Эркко ответил, что финское правительство ни в коем случае не медлило – ответ был отправлен сразу после окончания обсуждений. Следует отметить, что Ирьё-Коскинен разговаривал с Молотовым в четверг, 5 октября, и его телеграмма прибыла в Хельсинки в тот же вечер. Правительство Финляндии ответило в субботу, 7 октября. Беседа Деревянского и Эркко состоялась в воскресенье, 8 октября, всего через три дня после разговора с Молотовым. Деревянский также раскритиковал Финляндию за то, что она отреагировала на российское приглашение иначе, чем страны Прибалтики, что могло пагубно повлиять на ход событий. «Серьезность ситуации в мире требует скорейшего решения касающихся Финляндии и Советского Союза вопросов. Обладает ли Паасикиви достаточными полномочиями?»

Эркко ответил, что мои полномочия простираются настолько далеко, насколько это возможно в данных обстоятельствах. Я не мог принять никаких решений, поскольку дело было таким важным, что требовалось согласие правительства и парламента.

В ходе разговора Деревянский сказал: «Советский Союз желает, чтобы обстановка в регионе Балтийского моря сложилась таким образом, чтобы ни ему самому, ни соседним с ним странам не угрожала опасность быть втянутыми в войну». Советский Союз не намерен предпринимать ничего, что могло бы поставить под угрозу независимость и безопасность Финляндии. «Понимают ли в Финляндии важность переговоров? Нельзя ли изменить состав делегации?»

Деревянский не преминул отметить «успешные» переговоры со странами Прибалтики. Эркко: «Немыслимо, чтобы Финляндия согласилась на урегулирование, подобное тому, которое предусмотрено для этих стран». Наконец Деревянский спросил, когда я выезжаю. Эркко ответил, что скорее на следующий день, 9 октября.

Заявления Деревянского раскрыли планы Советского Союза на Балтийском море. Они стремились обеспечить Советскому Союзу сильную, даже доминирующую военную позицию в Балтийском море.

Во второй половине дня состоялось совместное совещание с президентом и правительством, на котором директивы были одобрены. После встречи у меня состоялся разговор с президентом Каллио. Он был обеспокоен и подавлен. Насыщенный событиями день завершился официальным визитом к посланнику Советского Союза. Наш разговор ограничился обменом обычными банальностями.

Я сел на ночной поезд в Москву. Меня сопровождали полковник Паасонен и советник Никопп. Оба ранее работали в посольстве в Москве и говорили по-русски. На вокзал меня сопровождал премьер-министр Каяндер. «Перед вокзалом, на вокзале и на перронах попрощаться с отъезжающими, собралась тысячная толпа, – писала газета „Ууси Суоми“. – На лицах людей читалась серьезность и ответственность момента, а также решимость и твердая воля». Толпа пела патриотические песни и хорал Лютера «Град крепкий – Бог наш!». В заключение прозвучал гимн Финляндии. Это была чистая и искренняя любовь к родине, разбуженная суровой действительностью.

Глава 2
Ситуация 1939 года – директивы для переговоров

Я должен отметить, что отношения между Финляндией и Советским Союзом с самого начала нашей независимости были не такими, какими они должны были быть. Недоверие существовало с обеих сторон. После Дерптского мира 1920 года отношения были «нормальными», но неудовлетворительными. События 1918 года не стали благоприятной отправной точкой для хороших отношений. Во всяком случае, Финляндии не удалось сформировать их так, чтобы они соответствовали нашему положению соседа великой Советской державы. Причин для этого было несколько. С финской стороны существовало опасение, основательное или безосновательное, что Советский Союз, представляющий важнейшую внешнеполитическую проблему Финляндии, может поставить под угрозу нашу независимость. Трудности создавала и разность государственных и экономических систем двух государств, и различия идеологий, идеалов и народных обычаев. Взгляды на жизнь у нашего народа скандинавские, то есть существенно отличающиеся от взглядов народов Советского Союза. Если не считать угрожавшей нам с незапамятных времен русификации и стремления России к экспансии, сближение затруднял господствовавший в Советском Союзе агрессивный коммунизм. Мы опасались усилий Советской России, направленных на изменение нашей социальной системы. Поощряемая Советской Россией пропаганда, в которой активно участвовали эмигрировавшие туда финские коммунисты, как и осуществляемый Россией шпионаж, были направлены на поддержание нервозности и волнений в нашей стране. В результате наша позиция по отношению к восточному соседу стала слишком негативной.

Недоверие к нам испытывала и Советская Россия. Оно усилилось вместе с растущим страхом перед намерениями Германии, когда к власти там пришли национал-социалисты. Как это ни покажется непостижимым, но Кремль еще в 1935–1937 годах подозревал нас в заговоре, даже союзе с Германией с целью подготовки нападения Германии на Советский Союз через Финляндию и при ее участии с целью завоевания территории Восточной Карелии. Поэтому Советский Союз был вынужден укрепить границу с Финляндией и эвакуировать приграничное население. В 1937 году эти обвинения были предъявлены нам официально и Комиссариатом иностранных дел, и Высшим военным командованием Советского Союза. В ноябре 1936 года на Всероссийском съезде Советов влиятельный руководитель коммунистической партии Жданов выступил с речью, воспринятой граничащими с Советским Союзом малыми государствами как предупреждение не предоставлять свои территории Германии в качестве опорных пунктов для нападения на Советский Союз. В сентябре 1937 года тогдашний посол США в Москве Джозеф Э. Дэвис, вероятно основываясь на слухах в московских кругах, заявил, что «можно с уверенностью предположить, что Финляндия будет союзником Германии, если Ленинград подвергнется нападению с севера». Однако после визита в Хельсинки и переговоров с премьер-министром Финляндии, министром иностранных дел и некоторыми членами правительства Дэвис написал в Вашингтон, что Финляндия намерена «сделать все, что в ее силах, чтобы ни в коем случае не превратить страну в поле битвы, что привело бы к уничтожению его политической и экономической свободы и его независимого процветания».

Особо отмечу, что это относилось уже к середине 1930-х годов, и необходимо вспомнить, каковы были тогда государственные отношения и государственные границы в Центральной и Восточной Европе. Однако в некоторых кругах (особенно среди молодежи) стали заметны чуждые реальности фантазии о Восточной Карелии и «Великой Финляндии». В защиту молодежи, однако, следует сказать, что эти плоды воображения основывались на столь настойчиво отстаиваемых Й.В. Снеллманом идеях, что части народа, говорящие на одном языке, рано или поздно должны будут объединиться.

Утверждение Снеллмана было одной из его многочисленных полуправд. Но все же вопрос Восточной Карелии, хотя и был не имеющей под собой никакой реальной основы фантазией, нанес нам серьезный вред в наших отношениях с Советским Союзом. Он усилил недоверие к нам и вызвал в Советском Союзе больший резонанс, чем мы могли себе представить. Помимо прочего, события в Восточной Карелии после 1919 года описывались русско-советской пропагандистской литературой, которая продолжала способствовать разжиганию ожесточения и недоверия к нам. Тем не менее все это были всего лишь фантазии, которые доказывали, что люди в Советском Союзе не знали о финских условиях. Большинство финского народа думало только о сохранении своей независимости и защите собственной страны. Позиция России, вероятно, была также вдохновлена бежавшими в Россию финскими коммунистами. Кремль обвинил нас в сотрудничестве с Германией, хотя мы добросовестно следовали политике Лиги Наций и основывали на ней свою безопасность. Кроме того, хотя это и раньше уже было нашей политикой, мы в 1935 году совместным решением высших государственных органов торжественно пообещали придерживаться скандинавской политики нейтралитета. В 1937 году президентом был избран Каллио, а министром иностранных дел стал Холсти, наш представитель в Лиге Наций. В том же году Холсти совершил официальную поездку в Москву, цель которой было улучшение отношений с Советским Союзом и снижение возможной напряженности между двумя странами. В Финляндии на эту поездку возлагались некие надежды, но попытка не увенчалась успехом. Весной 1939 года мы отвергли предложение Германии о заключении пакта о ненападении, в результате чего вызвали недовольство Финляндией в Германии. Но в августе 1939 года Советский Союз и Германия заключили договор, по которому, как предполагалось и впоследствии выяснилось, в том числе и Финляндия передавалась в сферу влияния Советской России. В конце ноября 1939 года Советский Союз под защитой этого договора на нас напал. Нашу судьбу можно назвать поистине трагической.

События в Центральной Европе начали развиваться тревожным образом в 1938 году. Германия произвела аншлюс Австрии, но это можно было объяснить как меру по объединению этнического немецкого населения с целью создания общего национального государства. События в Чехословакии 1938–1939 годов были более опасными, поскольку объединение этой страны с Германией больше не оправдывалось немецкой национальной идеей, а показало гораздо более широкие устремления Германии.

Идеи немецкой национальности защищаются, поскольку раскрывают далеко идущие стремления Германии. Развивающийся исторический кризис отбрасывал тень.

В том же 1938 году Советская Россия довольно сенсационно обратилась к финскому правительству. В апреле советское посольство в Хельсинки связалось с тогдашним министром иностранных дел Финляндии и сообщило, что Москва убеждена, что следует ожидать далеко идущих планов нападения Германии на Советский Союз. Были опасения, что левый фланг немецкой армии может высадиться в Финляндии и оттуда начать наступление на Россию. Советское посольство спросило, как поведет себя в таком случае Финляндия. Также был поднят ряд других вопросов. Контакт поддерживался все лето и осень 1938 года, но никаких результатов не дал. Судя по всему, с нашей стороны вопрос не был должным образом решен. Когда в марте 1944 года я вместе с министром Энкелем обсуждал в Москве варианты мира, Молотов упомянул об этом контакте, который рассматривал как свидетельство, что советское правительство пыталось достичь с Финляндией соглашения. Тогда я об этих переговорах 1938 года ничего не знал, хотя эти знания были важны для оценки политической ситуации в последующий период. Только сейчас, когда это пишу, я получил о них больше информации. Эти переговоры 1938 года позволяют пролить свет на политику Советского Союза в отношении Финляндии и показать, насколько она была последовательной.

1939 год был для Финляндии периодом непрерывной угрозы, кульминацией которого стало нападение Советского Союза 30 ноября.

В начале года Россия продолжила начатые годом ранее переговоры и предложила уступить ей некоторые острова в Финском заливе. Правительство Финляндии вести переговоры отказалось, что вызвало недовольство в Кремле. Когда весной 1939 года в Совете Лиги Наций обсуждался Аландский договор между Финляндией и Швецией, Советская Россия против него возражала, и дело провалилось, хотя державы, подписавшие Генеральное соглашение по Аландским островам 1921 года, с нашим предложением согласились, а Советский Союз по этому вопросу права голоса не имел. Реальный баланс сил оказался сильнее формального закона.

В конце зимы начались переговоры с Советским Союзом Англии и Франции. Они должны были коснуться и нас, поскольку Советский Союз требовал причислить нашу страну к числу малых государств, на которые должны распространяться гарантии великих держав. Это был опасный знак. Договор между западными державами и Советским Союзом заключен не был, потому что они с требованиями Советского Союза не согласились. Вместо этого 23 августа 1939 года Германия и Советский Союз заключили вышеупомянутый судьбоносный договор, о секретных положениях которого достоверных сведений не было.

А вот в Финляндии явно обеспокоены не были. Там проходили выборы в парламент, в ходе которых шли ожесточенные избирательные баталии, отметавшие всякие мысли о грядущей реальности. Из моего дневника от 24 июня 1939 года: «Люди оскорбляют друг друга. Люди спорят о мелких внутриполитических вопросах, о том, какая партия больше сделала для сельского хозяйства и т. д. И это происходит именно сейчас, в то время, когда большие вопросы стоят у нашего порога, когда Россия хочет втянуть нас в свою сферу влияния! Наши жизненно важные вопросы обсуждаются в Москве. Речь идет о независимом статусе Финляндии. Но об этом, видимо, никто не думает. Это как в 1453 году, когда у стен Константинополя стояли турки, а в городе спорили о богословских догматах, пока турки не вошли в город и не выгнали спорщиков».

Наши отношения с Россией действительно вызывали тревогу. 28 июня 1939 года я писал частным образом из Стокгольма министру иностранных дел Эркко: «Один из важнейших вопросов нашей внешней политики состоит в том, можем ли мы каким-либо образом улучшить эти отношения (с Советской Россией) и, прежде всего, уменьшить недоверие между нами и Россией. Какое бы ни было наше мнение о России, факт остается фактом: мы не можем избежать ее соседства. Аландский вопрос достаточно ясно показывает, что факты могут оказаться сильнее, чем несомненное право, которое мы имеем как суверенное государство, особенно в этом случае, когда Советский Союз не имеет никаких прав, на которых он мог бы основывать свои возражения. Я все еще надеюсь, что нам удастся избежать участи эвакуации с Аландских островов. Однако доказательства того, насколько сильны реальные факты, неопровержимы. Это поднимает вопрос, можем ли мы улучшить наши отношения с Россией и как это сделать. Разве это не достаточная причина серьезно подумать о том, что делать?»

17 июля 1939 года я написал из Стокгольма своему старому другу, лидеру социал-демократической партии и тогдашнему министру финансов Вяйнё Таннеру:

«Дорогой друг! Поскольку я от природы склонен воспринимать все чрезвычайно серьезно, то не могу отделаться от мыслей и день и ночь размышляю о наших внешнеполитических делах и нашей независимости. Я пишу тебе с просьбой рассмотреть изложенные ниже вопросы, хотя предполагаю, что ты тоже о них уже думал. Большинство их я письменно или устно задал Эркко, но это письмо адресовано только тебе.

1. Наши отношения с Россией и гарантии, которые требуют русские.

Прежде всего, я хотел бы выразить свою радость по поводу того, что об этом в прошлую субботу написала „Суомен сосиалидемократти“⁵. Это была хорошая статья.

Я очень обеспокоен, что наши отношения с Россией плохие. Пусть они и „корректные“, но требуется нечто большее. Я считал, что назначение Холсти министром иностранных дел может быть оправдано доводом, что он, возможно, способен улучшить наши отношения с Россией. Потому что вряд ли можно предположить, что русские опасались, что Холсти задумает войну против России. У него также были отношения с Литвиновым, с которым он встречался в Женеве. Но теперь стало очевидно, что он ничего в этом направлении не добился. Что бы мы ни думали о России, мы не исходим из того, что она является нашим великим соседом. Принцип „старых финнов“ заключается в том, что в отношениях между народами необходимо учитывать насильственно-военные политические факторы и руководствоваться данным Богом здравым смыслом. Этот принцип по-прежнему имеет силу.

Первый вопрос таков: Каковы намерения русских в отношении Финляндии?

Маннергейм, которого очень беспокоят требования России о гарантиях, заявил, что, по его мнению, русские явно намерены завладеть побережьем Финского залива, чтобы тем самым иметь возможность доминировать в этом районе. Кроме того, надо помнить старый тезис, что Россия стремится к Атлантическому океану. Эти намерения могли бы объяснить стремление России изолировать Финляндию от скандинавских стран. Что еще может возразить Россия против скандинавской политики Финляндии? Или у русских действительно ограниченные цели, или они обеспокоены собственной безопасностью, например тем, что на них нападут через Финляндию? Однако в последнем случае непонятна попытка помешать сотрудничеству между Финляндией и Швецией.

Однако, если у России есть более широкие цели, она, разумеется, их не афиширует. В любом случае одной из важнейших задач является не только установление некоего сосуществования между Россией и нами, но и улучшение наших отношений с Россией. В шведских правительственных кругах это также считается очень желательным.

Мудро ли мы поступили прошлой зимой, когда русские подняли вопрос об островах в Финском заливе? Малые острова, кроме Суурсаари⁶, для нас никакого значения не имеют, а для России, как мне сказали эксперты, они имеют лишь оборонительное значение. Я не могу судить, можно ли было тогда заключить с Россией какое-либо соглашение (в том числе по Аландским островам) ради улучшения отношений.

Вопрос в том, что можно сделать, чтобы улучшить наши отношения с русскими и завоевать их доверие, чтобы прояснить намерения России по отношению к нам?

У тебя есть и определенные каналы связи с русскими. Не мог бы ты что-нибудь предпринять? Что ты об этом думаешь?

2. (К вопросу об Аландах.)

3. Мы хотим проводить независимую политику нейтралитета вместе с другими Скандинавскими странами. Но если это невозможно (это зависит от России) и приходится думать о военном конфликте, то неизбежно и автоматически встает вопрос о военной помощи. Но добиться этого мы можем только от противника России. Получим ли мы ее – это другой вопрос. Все, что я хотел бы здесь сказать, – это то, что будет необходима полная переориентация нашей политики, если нынешняя независимая политика скандинавского нейтралитета, которую я всем сердцем поддерживаю, станет для нас невозможной. А это именно то, что вряд ли совместимо с интересами России и их пониманием. Так что на данный момент русская политика по отношению к нам прямо противоположна той, какой она должна быть, потому что она, несомненно, должна была бы поддерживать нашу скандинавскую политику.

Мне кажется, у нас было бы много тем для разговора с русскими, если бы мы имели возможность с ними что-то обсудить. Пожалуйста, подумай, можешь ли ты каким-то образом донести до них эту точку зрения. Мы должны что-то предпринять».

26 июля 1939 года Таннер мне ответил, что он согласен со мной, что отношения между Финляндией и Советским Союзом не всегда были такими, какими могли бы быть. С нашей стороны не было сделано ничего, что могло бы привести к улучшению. Мы часто вели себя прямо вызывающе, писали и говорили о Советской России пренебрежительно. Этому необходимо положить конец. Русские также говорили о неприкрытом дружелюбии к немцам, которое проявлялось в нашей прессе, в выступлениях представителей общественности и особенно во время визитов военных в Германию. Следствием этого было то, что русские считали нас ненадежными и обвиняли в том, что мы – союзники Германии. Он, со своей стороны, сказал Таннер, твердо убежден, что нынешняя Россия думает не о завоевании, а только о собственной защите. Это касается и отношения России к Финляндии. Переговоры, продолжавшиеся год, были нацелены на небольшие острова в Финском заливе. Если бы эти требования были удовлетворены, Россия заплатила бы хорошую цену в виде торгового соглашения, а также предоставила бы нам еще одну территорию у границы. По мнению Таннера, исполнение пожеланий России относительно островов было возможным, даже если бы общественность подняла довольно большой шум. «Я верю в дальнейшее существование независимости Финляндии и не верю, что ей угрожает опасность, – писал в заключение Таннер. – Главный вопрос заключается в том, как в сложившейся ситуации следует себя вести. Когда приходит война, экономика, естественно, становится ее жертвой. Однако в войну я не верю. Мир не может быть таким глупым».

В своем ответе от 5 августа 1939 года я сказал, что в целом разделяю это мнение, только оцениваю ситуацию несколько пессимистичнее: «Я не настолько, как ты, верю в отсутствие у России захватнических намерений. Во всяком случае, последние события показали, что Россия хочет превратить нас, как Латвию и Эстонию, в своеобразное вассальное государство, а это дело уже серьезное. Почему Россия хочет вмешиваться в наши дела со Скандинавскими странами?

Развитие событий последних лет показывает явную тенденцию против малых государств. В предыдущие годы маленькая Швеция могла играть большую роль, но теперь этому пришел конец. После Первой мировой войны, казалось, началось новое развитие. Возникло множество новых малых государств. Но теперь, после участи, которая некоторое время назад постигла Грузию и Азербайджан, завоеванные большевистской Россией, недавно с карты исчезли еще четыре государства – Абиссиния, Австрия, Албания и Чехословакия, а ряд других уже являются вассалами или рискуют таковыми стать. Сегодня в политической сфере малым государствам слово не предоставляется, потому что большие делают с ними все, что хотят. Московские переговоры это достаточно ясно показывают. Трудно сказать, в какой „протекторат“ превратятся малые государства, если так будет продолжаться.

Я по-прежнему считаю, что существование малых государств зависит главным образом от моральных факторов. Если нам не удастся убедить мир, что малые народы имеют право жить своей жизнью и что это также отвечает интересам больших народов и человечества, нас, малые государства, ничто не спасет.

Выше я говорил о защищающих малые государства моральных факторах. Но поскольку такой ситуации пока не существует, у нас, на мой взгляд, нет другого выхода, кроме как быть готовыми к собственной самообороне».

В этой связи я добавил, что внешнеполитическое положение нашей страны не только необыкновенно ухудшилось, но, по моему мнению, теперь хуже, чем когда-либо прежде, – по крайней мере, хуже, чем в 1918 году, когда Россия лежала в руинах.

«Ты в войну не веришь. Эркко, кажется, того же мнения. Я просто надеюсь, что вы правы. Жаль, ты не можешь свое мнение обосновать. Ты говоришь, что мир не может быть таким глупым. Как можно такое говорить, став свидетелем всех событий с начала этого века? Где ты видел, чтобы за последние четыре десятилетия возобладал разум?

Парламентские политики в этих вопросах часто ошибаются. Недавно я прочитал, что премьер-министр Норвегии Гуннар Кнудсен, несмотря на предупреждение экспертов, 17 февраля 1914 года заявил в норвежском стортинге: „Мировой политический небосклон сегодня безоблачнее, чем когда-либо на протяжении многих лет“ (!!). А у нас есть Брантинг, а также Стаафф, давшие оценку ситуации зимой и весной 1914 года? Помнишь, как в 1910 или 1911 году Лео Мехелен иронически спрашивал в парламенте графа Берга (тогдашнего сенатора по транспорту) во время дискуссии о Невском мосту, каких граф и сенатор ожидают крупных войн? Я сам дважды ужасно ошибся. Первый раз это произошло в 1904 году во время Русско-японской войны, о которой Витте сказал: „Бессмысленная война“, а затем с началом мировой войны в 1914 году, которую Витте назвал „Cette stupi-de aventure“.⁷ Теперь я уже не так тверд в своей вере.

Если меня не обманывает мое скромное разумение, карта Европы и мира сейчас пересматривается. Я не знаю, какой здесь верховодит гегелевский „мировой дух“. В любом случае восемьдесят миллионов немецкого народа объединились и стремятся к господствующему положению в Европе и такому же положению за пределами Европы, как Англия и Франция. Англия, с другой стороны, придерживается своей старой политики баланса в Европе и своего превосходства за пределами Европы. Проблемы такого рода мирным путем не решаются. Мы оба выросли в условиях либеральных идей капитализма и социализма, когда еще принято было считать, что решающее значение имеет разум. Вот почему нам так трудно понять нынешнюю мировую тенденцию. Единственное, что мне ясно, – это то, что все обернулось иначе, чем думали.

Никто не может сказать, будет война или нет. На мой взгляд, аргументов за войну больше, чем против нее. В этих обстоятельствах мы можем только попытаться подготовиться к худшему. Если войны удастся избежать, тем лучше. Тогда наши дорогостоящие страховые взносы исчезнут, но мы ничего не сможем с этим поделать».

Таннер также хотел выразить свою веру в бессмысленность войны и в качестве главы государственных финансов. Отсюда мой комментарий по поводу страховых взносов и моя мысль, что мы должны быть готовы к худшему. В сентябре 1939 года, защищаясь от нападок на провалы правительства, Таннер повторил в парламенте: «Никто не мог подумать, что руководители великих держав настолько глупы».

Мой друг Таннер был не единственным, кто считал, что война, вершина глупости, в цивилизованном человечестве невозможна, а следовательно, независимость Финляндии не находится под угрозой. Такого же мнения придерживалось подавляющее большинство финского народа. Среди малых цивилизованных народов, и в особенности среди скандинавов, глубоко укоренились идеи права и гуманности. Нашей природе чужды и непонятны акты насилия.

В нашем народе трогательно прочно и глубоко жили наивное доверие к злому миру, вера в закон, справедливость и правое дело, а также в разум. Среди малых наций не менее прочно, чем среди великих держав, утвердились оптимизм и убежденность в праве на собственную, независимую жизнь. Считалось само собой разумеющимся, что нам нечего бояться. Сегодня это кажется странным, когда читаешь то, что мы написали с тех пор, как стали независимыми. «После мировой войны никто больше не может сомневаться в праве малых народов на существование», – писал, правда в первом порыве энтузиазма, профессор истории и политик Вяйнё Войонмаа в 1919 году. Однако он ни в коем случае не забыл о политических трудностях. Как и другие финны, он верил в силу международного права, в Лигу Наций и в заключенный с Россией договор. Он также считал, что Россия навсегда оказалась оттесненной в самый дальний угол Финского залива. Восточную Карелию следует объединить с Финляндией и мирным путем создать Великую Финляндию – Россия на это согласится, потому что это справедливо. Мурманскую железную дорогу следует передать под международное управление.

В таком идиллическом мире фантазий люди жили не только в начале 1920-х годов, но и долгое время спустя. Профессор Ю.Х. Веннола, сыгравший важную во время нашей независимости политическую роль – он, помимо прочего, дважды был премьер-министром и один раз министром иностранных дел, – с искренней уверенностью писал: «Те империалистические элементы, которые мечтали о Великой России, не вернутся никогда. Возможности большевиков расширить свою власть в значительной мере уменьшились». В другом месте сказано: «Нам еще не хватает твердой веры и мужества, чтобы осмелиться заявить, что наша независимость – это факт, основанный на праве наций на самоопределение, и покушение на эту независимость является преступлением».

Хотя слабость Лиги Наций начала проявляться в 1930-х годах, однако в границах Старой Европы к этому относились не так серьезно. В особенности в 1920-х и даже в начале 1930-х годов у нас укреплялось убеждение, что России нечего бояться уже потому, что Красная армия непригодна для агрессивной войны. Более того, считалось, что русская история доказывала, что России с агрессивными войнами никогда не везло. Каждая такая война пагубно влияла на внутреннюю ситуацию в России. Считалось, что все это должно было удержать Россию от нападения. Таково было обоснование, опирающееся, однако, только на две войны. Для великой державы агрессивная война против небольшого государства является лишь второстепенным предприятием, на которое она может решиться вполне безопасно и с большими видами на успех. Так и произошло, когда Финляндия подверглась нападению Советского Союза в 1939 году.

У нас также не учитывалось, что два десятилетия, когда Советский Союз был по горло занят своими внутренними делами и не мог играть во внешней политике сколько-нибудь серьезную роль, был в истории России как великой державы исключительным и временным. Тем не менее мы еще в 1920-х годах слышали предостерегающие голоса. В заявлении о реорганизации нашей армии 1926 года было ясно указано, что достижением независимости мы обязаны исключительно слабости тогдашней Российской империи и только внутренние и внешние трудности Советской империи обусловили, что нам до сих пор не пришлось воевать для защиты своей независимости.

В конце 1930-х годов время кажущейся слабости России осталось позади. Советский Союз восстановил статус России как великой державы. Но в Финляндии никто изменившуюся ситуацию в расчет не принимал. Люди жили в мире грез, наивно выдавая желаемое за действительное и твердо веря в свои законные права. В этом духе были составлены директивы для моих московских переговоров. Поэтому они были весьма ограниченными. Право было на нашей стороне, но хватало ли нам также мудрости и благоразумия?

Поскольку советское правительство не объявило, какие будут обсуждаться вопросы и какие советское правительство сделает Финляндии предложения, консультации в Хельсинки до моего отъезда носили главным образом общий характер. В ходе зондажа, который по инициативе правительства Советского Союза прошел в Хельсинки зимой 1939 года, как я уже писал, речь шла об отдельных островах в Финском заливе. Кроме того, Деревянский пояснил Эркко, что Советский Союз хотел урегулировать ситуацию в регионе Балтийского моря таким образом, чтобы он мог владеть ситуацией в нем.

Директивы – они были опубликованы в финской «Синебелой книге» (часть I, с. 44–47) – начинались с замечаний общего характера. Предпосылками политического положения Финляндии были ее многовековые границы и тот факт, что одно и то же население жило в этой стране из поколения в поколение, обрабатывало эту землю и своим трудом создавало независимую финскую нацию и форму цивилизации. Целью этой констатации было доказать наше моральное право жить в мире в пределах наших исконных границ, поскольку мы не хотели никому мешать или причинять вред. Все это, конечно, было абсолютной правдой, однако в переговорах с крупными державами подобные моральные аргументы неуместны.

В директивах также говорилось, что отношения между Финляндией и Советским Союзом окончательно урегулированы и закреплены межгосударственным Тартуским мирным договором от 14 октября 1920 года. Кроме того, 21 января 1932 года между двумя странами был заключен договор о ненападении, а 3 июля 1933 года – дополнительный договор, определявший термин «нападение».

Договорные соглашения между Финляндией и Советским Союзом были совершенно ясными. В них не было никаких пробелов. Юридически и морально положение Финляндии было абсолютно безопасным.

Более того, данные мне директивы включали заявление о том, что главной целью финской внешней политики было обеспечение мира.

Это и сохранение нейтралитета, который Финляндия готова в случае необходимости защищать силой оружия. Также было заявлено, что Финляндия просто вследствие своих небольших размеров не может представлять угрозу ни для одной другой страны. Мне пришлось занять явно негативную позицию по всем предложениям, которые могли подорвать политическую позицию Финляндии или ее политику нейтралитета. Что касается любых предложений Советской России, касающихся территориальной или государственной целостности, я не имел права давать обещания, противоречащие конституции Финляндии. Следует подчеркнуть, что договор подлежал одобрению финским правительством и ратификации финским парламентом.

Если бы Советский Союз выступил с предложениями о создании баз на материковой части Финляндии или, например, на Аландских островах, то их следовало отвергнуть и отказаться от их обсуждения. То же самое касалось и изменения границы на Карельском перешейке. Не рассматривались предложения об уступке портов в любой форме. Готова Финляндия была лишь обеспечить осуществление экономических транзитных перевозок. Указывалось, что Финляндия предложила Советскому Союзу заключить торговое соглашение.

В поднятом Советским Союзом прошлой зимой вопросе об островах Финского залива Суурсаари должен был оставаться за пределами обсуждения. В качестве «крайних уступок» подлежали рассмотрению три небольших острова – Сейскари, Лавансаари и Тютарсаари – при условии, что соглашение может быть достигнуто на основе взаимности и ожидаемая Финляндией компенсация докажет в глазах мировой общественности, что это разумное регулирование.

Если Советский Союз выступит с предложением о заключении пакта о взаимопомощи, он должен осознавать, что такой пакт будет противоречить политике нейтралитета Финляндии.

Главной целью первых переговоров было выяснить, что нам предложит Советский Союз. Устно мне дали важное указание, что ни при каких условиях переговоры не подлежат срыву.

Глава 3
Советский Союз в 1939 году

В 1939 году Советский Союз был влиятельным игроком в международной политике. Обе великие державы соперничали за его благосклонность.

Но как выглядел Советский Союз на самом деле? Что за последние 22 года произошло в этой великой империи? Развивалась ли она и если развивалась, то насколько? Какова экономическая и военная мощь и внутренняя стабильность Советского Союза? За границей обо всем этом было смутное представление. В Финляндии ясное понимание этого тоже отсутствовало, хотя мы приграничные соседи Советского Союза и в силу наших старых связей знали Россию лучше большинства других народов. Создавалось впечатление, что о существовании великого неведомого хотели забыть. «Советский Союз не только в политическом, но и в экономическом отношении оставался сфинксом», – писала в ноябре 1941 года одна влиятельная немецкая газета. В силу своего рода интеллектуальной лени не удосужились точно определить, что такое Россия на самом деле. Отдельные прекрасные картины условий жизни в Советском Союзе, рисуемые преимущественно приезжими из России левыми социалистами, можно назвать преувеличенными даже после беглого изучения. Но с другой стороны, впадали в противоположную крайность. «В среде официальных и полуофициальных представителей Советского Союза воцарилась такая система лжи, подобной которой еще не видели. Если мы не хотим оказаться полными глупцами, нам надо исходить из того, что любое благоприятное изображение Советского Союза ложно». Так в 1924 году писал Вернер Зомбарт⁸.

Известно, что в России произошла революция, перевернувшая общество до основания. Поэтому считалось, что из такого хаоса, связанного с большим кровопролитием, вряд ли могло получиться что-то хорошее.

Известный швейцарский философ истории Якоб Буркхардт на основании опыта старой и новейшей истории в своих лекциях 1868 и 1870–1871 годов, только после его смерти изданных отдельной книгой «Размышления о всемирной истории», описал ход революций следующим образом: «Необходимость в такие времена добиться успеха любой ценой вскоре приводит к полному безразличию к средствам и полному забвению принципов, о которых говорилось вначале, и, таким образом, мы приходим к… терроризму, который, как правило, в самом начале использует для своего оправдания популярный предлог внешней опасности, в то время как сам он рождается из взвинченной ярости против почти неуловимого внутреннего врага, так же как и из потребности в получении легких средств управления и, конечно же, из растущего осознания численного превосходства его противников… В дальнейшем существование террора становится само собой разумеющимся, поскольку в случае его ослабления сразу же последует воздаяние за все уже совершенное. Для такого искаженного взгляда на вещи полное уничтожение противника кажется единственным спасением, и не должно быть пощады ни детям, ни наследникам, colla biscia muore il veleno⁹. Когда всех охватывает настоящая жажда охоты за призраками, уничтожению подвергается определенная категория людей в соответствии с установленным принципом их отбора. В то же время величайшие массовые бойни, анонимные и осуществляемые наугад, дают только ограниченный эффект, поскольку проводятся от случая к случаю, а названные выше казни повторяются и могут быть бесконечными»¹⁰.

В общих чертах эта схема Буркхардта, по-видимому, применима как к русской революции, так и к французской.

Большевистская революция по своему размаху была масштабнее и глубже французской, потому что всколыхнула общественные отношения до самого основания. Однако ход большевистской революции трудно осудить резче, чем ход Великой французской революции, с которой тем не менее начинается новый отрезок истории.

Не во всех странах прогресс сопровождался такими кровавыми жертвами. Революции в Англии были довольно незначительными по сравнению с французской и русской революциями. Однако Англия, как никакая другая страна, всегда была в авангарде человеческой цивилизации. Там тоже были внутренние войны и, во времена Кромвеля, Великая революция, на полтора столетия опередившая французскую. Английский историк пишет: «Как кавалеры¹¹, так и круглоголовые¹² выгодно отличались от идейных эмигрантов и якобинцев времен французской революции. Английская гражданская война¹³ означала не окончательный крах обветшалого общества в атмосфере хаоса, порожденного классовой ненавистью и алчностью, а борьбу политических и религиозных идеалов, которая разделяет каждое сословие в социально здоровой и экономически процветающей стране»¹⁴.

Некоторые историки считают гениальными те народы, которые совершают великие и кровавые революции по примеру французского и русского народа¹⁵. Возможно, с равным успехом можно считать гениальными народы, способные революций избегать и найти какой-то изъян у тех, кто не смог организовать свою жизнь без чрезмерных потрясений.

В результате революции в России, как нам известно, появилась «марксистская, коммунистическая система и диктатура пролетариата». Согласно либеральным воззрениям, такая система, в которой «экономические законы» по большей части отодвинуты на второй план, неустойчива. Она должна рухнуть в силу своей невозможности. Рано или поздно следует ожидать краха или постепенного изменения, которое приведет к длительному периоду ослабления, «обуржуазивания». «Огромная империя на Востоке готова пасть», – убеждал Гитлер в своей книге «Майн кампф». Это убеждение провозглашалось видными политиками Запада еще в конце 1920-х годов. В любом случае с помощью такой системы Советская Россия ни в коем случае не сможет создать сильную экономику и крепкое государство. Эта точка зрения, по моим наблюдениям, была довольно распространенная во многих странах.

Кроме того, известно, что Россия – страна многонациональная. Так что противоречия и слабость заложены на национальном уровне. В результате наряду с предполагаемой социальной и экономической слабостью должна была проявиться и национальная неустойчивость. К тому же вожди вели между собой ожесточенную борьбу («чистки»). Таким образом, Советская Россия не могла быть ничем иным, как хрупким государством – так называемым «колоссом на глиняных ногах».

Но большевики смогли удержаться. Советский Союз не развалился. Ленин спас революцию, а Сталин, строитель империи, снова поставил Россию на ноги и сделал ее могущественной. Еще в 1922 году Советская империя простиралась от Северного Ледовитого океана до Черного моря и от Балтийского моря до Тихого океана. После нападения Германии Советская Россия продемонстрировала необычайную военную мощь, несравненно большую, чем у царской России. Мир с удивлением наблюдал за эпической борьбой Советской России. Как это объяснить? В литературе, с которой мне удалось ознакомиться, я удовлетворительного объяснения не нашел. Со стороны невозможно было даже проследить за развитием событий, чтобы получить ясное представление о достигнутых Советской Россией успехах. Хотя у многих больших и малых государств были в Москве официальные представители, общая неверная оценка русско-советских условий и силы страны не позволила дипломатам дать удобоваримые отчеты. И то ужасное положение 1939 года, когда мир в полном отчаянии оказался перед лицом неописуемой кровавой бойни, едва ли можно считать удовлетворительным свидетельством дипломатических и внешнеполитических способностей.

Даже такой знаток России и русской души, как Томаш Масарик, будущий президент Чехословакии, не смог правильно оценить Россию большевиков. В апрельском меморандуме 1918 года он выдвинул правильное мнение, что большевики останутся у власти дольше, чем полагали их оппоненты, но предполагал, что они падут из-за своего «политического дилетантизма». Неверными оказались и другие мысли и пророчества Масарика¹⁶.

Бывший посол США в Москве Джозеф Э. Дэвис, который не был кадровым дипломатом, в 1937–1938 годах заявил, как показывают его опубликованные отчеты, что экономическая, социально-политическая и военная мощь Советского Союза намного больше, чем в целом принято считать. Однако его главное объяснение этого успеха, заключающееся в том, что Советский Союз во многих случаях фактически отказывался от принципов коммунизма, вряд ли является достаточным. Ни одна экономическая система, даже либеральная, на практике не предстает в абсолютно чистом виде, отличаясь от теоретической модели так же сильно, как система большевиков.

Я не собираюсь разгадывать здесь «загадку Советской России», например выяснять, как происходило и могло происходить строительство огромной страны и мощного государства. У меня для этого недостаточно материала. Следует лишь отметить, что, по-моему, достижения советской системы объясняют огромные природные ресурсы Советской России. В более бедных странах ситуация развивалась бы иначе. Однако, похоже, за границей, под влиянием собственных экономических догм, давали излишне одностороннюю оценку Советскому Союзу и ситуации в нем. В экономических и общественных системах меньше безоговорочного, абсолютного и больше относительного, релятивистского, чем мы привыкли считать. «С помощью советской системы было доказано, что социалистическое государство может существовать и выполнять задачи, необходимые для его существования», – сказал американский профессор экономики Келвин Б. Гувер, предпринявший в 1929–1930 годах поездку в Россию с исследовательскими целями. «Прежде обычно считалось, что социалистическое государство вообще не может решить свои задачи. Такая точка зрения больше невозможна. Совершенно другой вопрос: при каком строе – социалистическом или капиталистическом – люди живут лучше»¹⁷.

В 1920-х и даже в начале 1930-х годов Советский Союз не играл активной роли великой державы в международной политике. В то время он был занят строительством социалистической экономики и социалистического государства в своих границах на руинах, оставленных мировой и гражданской войнами. Однако из-за своих размеров и положения Советская Россия является настолько важным фактором, что ее невозможно упустить из виду. Даже в состоянии слабости она все равно доставляла достаточно неприятностей и проблем другим европейским государствам.

В мою задачу не входит здесь более подробное описание запутанных отношений Советского Союза и других государств в 1920-х годах. С обеих сторон были постоянные просчеты и ряд ошибок, причем, вероятно, даже в меньшей степени со стороны Советского Союза. Изучение этих ошибок представляет определенный интерес. С другой стороны, неудивительно, что руководители западных держав, занятые приведением в порядок хаоса, оставленного Первой мировой войной, находятся в недоумении перед новым и весьма примечательным феноменом Советской России, не понимая, как к нему относиться.

Первый этап заключался в полном разрыве отношений и отправке пусть и небольших сил на завоевание русских советских территорий, а затем в незначительной поддержке белых генералов. И то и другое было ошибкой. Затем последовал полный разворот: начались переговоры с большевиками. Считалось, что Советский Союз будет вынужден подписать продиктованные западными державами договоры, касающиеся, среди прочего, долгов бывшей России и насильственно конфискованного иностранного имущества. В целом полагали, что большевиков надо «приручить».

Новая экономическая политика (нэп), введенная Лениным в 1921 году, считалась концом революции, «термидором» Советского Союза. Все это обсуждалось на конференциях в Генуе и Гааге, но опять же выводы оказались неверными, потому что Советский Союз и не думал соглашаться на продиктованные там требования. Затем наступил еще один поворотный момент. Советский Союз был признан без каких-либо условий, и были предприняты усилия по установлению с ним торговых отношений. Считалось, что одним выстрелом убивают двух зайцев: торговля с Советским Союзом эффективно содействовала бы возрождению экономики Европы после опустошительной мировой войны, а экономические контакты с внешним миром «приручат» большевиков. Но и это оказалось просчетом: значение торговли с Советской Россией для Европы было преувеличено, и никаких признаков «обуржуазивания» Советской России не отмечалось. Напротив, коммунизм становился все более радикальным.

Руководители Советского Союза проводили собственную политику. В первые годы определяющей для их позиции была идеология необходимости мировой революции, при этом преобладало мнение, что эта революция разразится и в других странах очень скоро. Изначально политика Ленина основывалась на этом. Как только советская система будет принята другими странами, они объединятся и образуют федерацию советских государств – так, по крайней мере, думал Ленин. На III Всероссийском съезде Советов 31 января 1918 года он сказал: «Только что стоило, например, финляндским рабочим и крестьянам захватить власть в свои руки, как они обратились к нам с выражением чувства верности мировой пролетарской революции, со словами привета, в которых видна их непоколебимая решимость идти вместе с нами по пути Интернационала. Вот основа нашей федерации, и я глубоко убежден, что вокруг революционной России все больше и больше будут группироваться отдельные различные федерации свободных наций». Чтобы разжечь революцию и организовать советские государства в других странах, Ленин в 1919 году создал Коммунистический Интернационал – Коминтерн, главной целью которого было, среди прочего, образование федерации союзных советских республик. Еще на VI конгрессе Коминтерна в 1928 году, согласно утвержденному обновленному уставу, его задачей было, среди прочего, «создание всемирной федерации советских республик». «Большевики ожидали возникновения нового мира, в котором Москва будет великим Римом»¹⁸.

Эти большевистские надежды были их первым просчетом. Из революции в других странах или всеобщей мировой революции ничего не вышло. Но пропаганда Коминтерна – параллельная политика советского правительства – принесла немало проблем и трудностей. Вскоре в Кремле поняли, что «капитализм стабилизировался», а надежды оказались тщетными, хотя вера в неизбежность революции, которая рано или поздно должна произойти, никуда не делась.

Точно так же как «буржуазные» государства переоценивали важность торговли с Советской Россией в 1920-х годах, так и советские руководители полагали, что Европа и мир не смогут экономически существовать без Советской России. На основе этих рассуждений они вначале думали, что могут потребовать от западных держав крупные кредиты. Это была ошибка. Хотя с экономической точки зрения богатая природными ресурсами Россия и была важным и полезным фактором, но отнюдь не незаменимым. Четверть века это доказала. Остальные государства отвергли требования советского правительства. Напротив, Советский Союз в своем развитии получал экономическую поддержку от частных иностранных компаний, главным образом из Германии и США: с одной стороны, специальные знания, привезенные с собой техническими экспертами, и с другой – кредиты. Однако вскоре большевистские вожди осознали, что достаточный иностранный капитал даже отдаленно невозможно получить на приемлемых для них условиях. Приходилось работать с расчетом на собственные силы и средства. Этим они и занялись, жестко и последовательно снижая уровень жизни русского народа, а сэкономленные деньги направляя на создание основ промышленности. Такое строительство Советской страны, осуществлявшееся преимущественно собственными силами, содействовало поднятию уровня самосознания руководителей и народа.

Большая работа по коммунистическому развитию Советского Союза в 1920-х и первой половине 1930-х годов предполагала, что государство будет избавлено от военных конфликтов. Это придало советско-русской внешней политике последовательность. Для построения марксистско-социалистического экономического и общественного порядка и укрепления власти государства – «коммунизма в одной отдельно взятой стране» – условием выживания было поддержание внешнего мира. В этом и заключалась цель политики Кремля. В русле этой политики были и усилия советского правительства по снижению градуса противостояния, заметные уже в 1920-х годах. Конечно, Коминтерн разжигал пламя коммунизма в других странах. Но, видимо, после того, как мировая революция откладывалась на более длительную перспективу, возникло желание использовать подстрекательство рабочих других стран для предотвращения возможного нападения на Советский Союз и поддержки благосклонной к Советской России политики. В этом отношении русская советская пропаганда дала результаты. Что, однако, не распространялось на пропаганду в неопасных для Советской России малых государствах, где она преследовала другие цели, особенно в соседних с Россией странах и в регионе ее старых экспансионистских устремлений – на Балканах. Революционные порывы первых лет вызывали общественный переворот и в крупных странах, когда почва для этого казалась благоприятной, как в Италии в 1920 году и в Германии в 1923 году. Тем не менее в Англии, например, безнадежность революций была очевидна, даже если Кремль считал, что сможет победить Британскую империю, подстрекая народы Азии.

Большевики крайне подозрительны. В Кремле укоренилось убеждение – возможно, еще с первых лет революции, во времена интервенции западных держав, – что буржуазные государства постоянно вынашивали и готовили нападение на Советский Союз с целью уничтожения коммунизма. Это тоже было ошибкой. В буржуазных странах таких намерений не существовало, если не считать упомянутой выше весьма слабой и плохо организованной поддержки русских «белых генералов» в первые годы советской власти, особенно в 1919 году, а также помощь Франции Польше в 1920 году. Согласно господствовавшим в то время в западных странах либеральным взглядам, каждый народ имел право на жизнь по собственным представлениям о счастье, и вмешательство в его внутренние дела не считалось верным ни в теории, ни на практике. Европейские государства были настолько заняты отчасти своими делами, отчасти взаимными спорами, что у них не было времени на крупные зарубежные экспедиции. Также в 1920-х годах считалось, что гигантский эксперимент Советского Союза потерпит неудачу и Советская Россия рано или поздно рухнет или «обуржуазится». Между прочим, начиная с 1922 года Советский Союз был связан договорными обязательствами с Германией¹⁹ и поддерживал с ней определенный уровень сотрудничества, посредством которого Германия надеялась обезопасить себя от западных держав и пересмотреть Версальские соглашения. Эта надежда, конечно, оказалась необоснованной.

В 1920-х и первой половине 1930-х годов внимание Советской России было полностью сосредоточено на внутренних проблемах. Во внешней политике она все еще переживала период бессилия. Хуже всего, что эта продолжавшаяся более десяти лет слабость внешней политики породила за рубежом мнение, что такое положение представляет собой нормальное состояние Советской России и считаться с Советским Союзом в международной жизни следует лишь как с распространителем коммунистической пропаганды. Не понимали, что эта слабость была временным этапом в истории России.

В 1930-х годах ситуация изменилась. К середине 1930-х годов Советская империя в значительной степени развила свою экономику, в особенности тяжелую промышленность и основывающуюся на ней военную промышленность (пятилетки), провела реорганизацию вооруженных сил. Все это еще больше увеличило значение Советского Союза, поскольку на рубеже десятилетий и в последующие годы Европе и остальному миру пришлось бороться с серьезным экономическим кризисом. Советский Союз уже был не тем, что в 1920-х годах. Уинстон Черчилль, описывавший в своей книге о войне Советскую Россию как «замерзшую в вечной зиме под властью нечеловеческих доктрин и сверхчеловеческой тирании», уже в 1932 году считал ее «одним из наиболее гигантских факторов в мировой экономике и в мировой дипломатии». Наконец в 1933 году Соединенные Штаты, с которыми Советский Союз долго стремился выстраивать отношения и с которыми он уже с 1920-х годов через отдельные американские компании находился в достаточно широких и полезных для себя связях, приняли решение о его правовом признании. Самосознание кремлевских вождей и народа Советской России, ощущение силы великой державы и гордость за нее еще больше выросли. «В наше время со слабыми не принято считаться – считаются только с сильными», – заявил Сталин на съезде партии в январе 1934 года.

Рядом с коммунистической идеологией все больше поднимал голову русский патриотизм. Изначально Ленин был безразличен к русскому национализму. Он был марксистом-интернационалистом. Но не был лишен русского патриотизма, касавшегося, разумеется, только социалистического отечества. В 1918 году, после Брестского мира, который он воспринял весьма болезненно, он заговорил о «защите отечества», «отечественной войне» и о том, что большевики решили – он употребил старое слово «Русь», – «чтобы Русь перестала быть убогой и бессильной, чтобы она стала в полном смысле слова могучей и обильной». «Мы оборонцы с 25 октября 1917 года. Мы за защиту отечества», – сказал он. «Любовь к советскому отечеству», «патриотизм» становились в 1930-х годах все более привычными словами. Период слабости Советской России уходил в прошлое.

У великих держав, похоже, свой особый закон развития. Руководящим принципом их поведения служит политика силы. Империализм присущ не только Советскому Союзу. Все великие державы являются или по крайней мере до сегодняшнего дня были империалистическими. Кажется, это часть их сущности. Империализм, по определению, – это жадное стремление народов и правителей ко все большей доле мирового господства. Считается, что это проявление неудовлетворенности и постоянного стремления человеческого сердца, олицетворяющее новую страсть больших народов после того, как прежняя, национальная идея обрела воплощение. Поэтому особенно удивляться империализму Советского Союза не приходится.

В первой половине 1930-х годов в Европе появился новый фактор, заставивший Советский Союз отказаться от прежней изоляции и окунуться в активную внешнеполитическую деятельность, возможно несколько преждевременно, не полностью освободив руки от внутреннего коммунистического строительства. Этим фактором стал подъем в Германии нацизма и окончательный захват им власти в 1933 году. Кремль осознавал, что это очень серьезная опасность для Советского Союза. В европейской политике началась новая эра. Гитлер хотел добиться гегемонии Германии в Европе и завоевать «жизненное пространство» на Востоке. Нет сомнения, что Москва была проницательнее и дальновиднее Лондона и Парижа. В январе 1934 года Сталин отметил, что к власти в Германии пришла «новая политика», «напоминающая то направление, которое угрожало России в Первой мировой войне и которое отличалось от прежней политики, закрепленной в договоре между Советским Союзом и Германией». Западные державы – Англия и Франция – согласились с требованием Германии исправить наиболее тягостные для нее положения Версальского договора (возвращение Саарской области и повторная оккупация Рейнской, восстановление вермахта и даже аншлюс Австрии). И наконец, в Мюнхенском договоре они согласились на расчленение Чехословакии и объединение южногерманских территорий с Германией, что означало серьезное нарушение территориального единства и независимости Чехословакии. Западные державы заключили с Гитлером Мюнхенский договор, чтобы сохранить в Европе мир. Результат этого рокового договора оказался прямо противоположным.

Кремль сделал выводы со своей точки зрения ранее, сразу после прихода к власти национал-социалистов. Ему было тем легче определиться со своей позицией, так как Гитлер открыто заявил в своей книге «Майн кампф», что его цель – завоевать для Германии новую территорию на Востоке, то есть в Советской России. В этой книге также был установлен принцип, который был сомнительным для Советского Союза, согласно которому Германия не могла терпеть рядом с собой какую-либо другую крупную континентальную державу. С этого времени идея безопасности России перед лицом опасности, исходящей от энергично перевооружающейся Германии, похоже, оказалась на переднем крае политики Кремля. «Дело явно идет к новой войне», – заявил Сталин на съезде Коммунистической партии в январе 1934 года, потом многократно возвращаясь к этой мысли.

Первоначально Советский Союз намеревался вместе с другими государствами предотвратить опасность, которую предугадывал. После того как в 1934 году стал членом Лиги Наций, Советский Союз принял лозунг «коллективной безопасности» и усердно работал над объединением членов Лиги Наций в единый фронт против Германии. В следующем году Советский Союз заключил с Францией и Чехословакией соглашение о помощи. Но Мюнхенский договор, который в 1938 году уменьшил размеры Чехословакии и не принял во внимание Советский Союз, похоже, убедил Кремль в неэффективности Лиги Наций и сильно встревожил его. Он считал себя изолированным и оставленным один на один с немецкой опасностью. Неизвестно, есть ли правда в том, что Германии была предоставлена свобода действий для завоеваний за счет Советского Союза и что немцы воспользовались этими уступками западных держав на московских переговорах 1939 года. Это хорошо соответствовало бы современным политическим процедурам. В любом случае Кремлю было сильное недоверие. «Никто уже не верит в елейные речи, что мюнхенские уступки агрессорам и Мюнхенское соглашение положили будто бы начало новой эре „умиротворения“», – заявил Сталин на съезде Коммунистической партии 10 марта 1939 года. В той же самой речи, где он не пощадил фашистов, западным державам высказывалось глубокое недоверие, что они сознательно хотели сделать Советский Союз объектом агрессии со стороны Германии. Что касается завоеваний «государств-агрессоров», то есть Японии, Италии и Германии – Японии в Китае, Италии в Абиссинии, Германии в Австрии и Судетской области, – Сталин сказал, что главная причина такого развития событий «состоит в отказе большинства неагрессивных стран, прежде всего Англии и Франции, от политики коллективного отпора агрессорам, в переходе их на позицию невмешательства, нейтралитета»… «Пусть каждая страна защищается от агрессоров, как хочет и как может, наше дело – сторона, мы будем торговать и с агрессорами, и с их жертвами». «В политике невмешательства сквозит стремление, желание не мешать агрессорам творить свое черное дело, не мешать, скажем, Японии впутаться в войну с Китаем, а еще лучше с Советским Союзом, не мешать, скажем, Германии увязнуть в европейских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны глубоко увязнуть в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и истощить друг друга, а потом, когда они достаточно ослабнут, выступить на сцену со свежими силами – конечно, „в интересах мира“ и продиктовать ослабевшим участникам войны свои условия».

«Или, например, взять Германию, – продолжил Сталин. – Уступили ей Австрию… уступили Судетскую область, бросили на произвол судьбы Чехословакию, нарушив все и всякие обязательства, а потом стали крикливо лгать в печати о „слабости русской армии“, о „разложении русской авиации“, о „беспорядках“ в Советском Союзе, толкая немцев дальше на восток, обещая им легкую добычу и приговаривая: вы только начните войну с большевиками, а дальше все пойдет хорошо». Сталин также упомянул, что английские, французские и американские газеты писали, что немцы скоро захватят Советскую Украину: «Похоже, этот подозрительный шум имел цель поднять ярость Советского Союза против Германии, отравить атмосферу и спровоцировать конфликт с Германией без видимых на то оснований».

Далее Сталин заметил, как некоторые политики и деятели прессы Европы и США пишут и говорят, что «немцы жестоко их разочаровали», так как вместо того, чтобы двинуться дальше на восток, против Советского Союза, они, видите ли, повернули на запад и требуют себе колоний. «Можно подумать, – сказал Сталин, – что немцам отдали районы Чехословакии как цену за обязательство начать войну с Советским Союзом, а немцы отказываются теперь платить по векселю».

«Необходимо, однако, заметить, что большая и опасная политическая игра, начатая сторонниками политики невмешательства, может окончиться для них серьезным провалом», – заключил Сталин.

Сказано довольно ясным языком – более ясным, чем тот, которым обычно изъясняются политики крупных держав. Эти слова были произнесены 10 марта 1939 года, то есть еще до начала переговоров с западными державами. У Сталина была более твердая точка зрения, более ясное представление о политической ситуации в Европе, чем у лидеров западных держав.

Весной и летом 1939 года произошел «переворот союзов». Этот прыжок с одной стороны на другую, эта внезапная дружба вчерашних врагов, когда у немецких и советских газетчиков каждое слово застревало в горле, когда им пришлось в один день полностью менять тон сообщений, – все это было бы интересно и даже забавно, не будь по своим последствиям столь губительно для всего человечества. Лишь будущее покажет, кто в итоге был умным, а кто глупым в этой сумятице, кто выиграл, а кто проиграл.

Весной 1939 года стало ясно, что Мюнхенский договор Германию не устраивает. Ее стремления шли гораздо дальше. Германия захватила всю Чехословакию. Западные державы увидели, сколь значительно изменилось соотношение сил и пошатнулось равновесие. Они поняли, что войны не избежать, и принялись искать поддержки у Советского Союза, который год назад постыдно проигнорировали.

Положение стран Запада было незавидным. Их представители в 1939 году месяцами безуспешно вели в Москве мелочный торг о заключении соглашения. Результата достигнуто не было. Западные державы, насколько нам известно, не приняли требования Советского Союза, предусматривавшие, в частности, что сопредельные Советской России государства, в том числе Финляндия, должны рассматриваться как своего рода плацдармы и внешние укрепления, входящие в зону действий армий стран-участниц договора.

Одновременно с этими переговорами советское правительство, очевидно, уже вело другие с Германией.

Многие годы в мире уверяли, что национал-социализм и большевизм – непримиримые антагонисты. С обеих сторон раздавались взаимные угрозы и оскорбления этих заклятых врагов. И вдруг было объявлено, что 23 августа 1939 года в Москве Риббентроп и Молотов подписали пакт о ненападении и дружбе. Он означал полный разворот в отношениях между двумя государствами.

Гитлер хотел избежать войны на два фронта и, опираясь на Москву, получить свободу действий на Западе, уладив прежде вместе со Сталиным незначительное дело: уничтожение и раздел Польши. Как только Сталин осознал, что Женевская коллективная безопасность – это пустые слова, лишенные реального содержания, то понял, что Советская Россия может полагаться только на себя. После Мюнхена недоверие Кремля к планам западных держав усилилось. Литвинов, сторонник коллективной безопасности, политика которого потерпела крах, был уволен с поста министра иностранных дел, и его место занял Молотов, задачей которого было руководить внешней политикой Советского Союза так, как того требовали новые, изменившиеся условия. Советский Союз боялся нацистской Германии. Он чувствовал себя в одиночестве и опасался нападения Германии. Пакт августа 1939 года опасение устранял. Кроме того, давал много других результатов. Согласно немецкой теории, которую Советский Союз, вероятно, охотно принял на вооружение, вся Восточная Европа рассматривалась как «естественное частное пастбище» новых союзников. Остальные великие державы становились в этом регионе «посторонними», лишенными права голоса. Грабеж жертв и раздел добычи, для обозначения которого употреблялось выражение «восстановление порядка», были в той части Европы единственным делом этих двух приятелей. Как выяснилось впоследствии, добычей Советского Союза стала почти половина Польши, страны Прибалтики, часть Финляндии и две румынские провинции – Бессарабия и Северная Буковина.

Но августовский пакт 1939 года имел и совершенно другие последствия.

Благодаря ему Советский Союз окончательно встал на путь новой политики. Его авторитет, выросший за последние годы, значительно укрепился. Пробудился от спячки дремавший русский империализм. Возросло ощущение силы, собственной значимости, инициативы и величия. Советскому Союзу открылись двери в Европу, и он как действующий игрок смог вступить в свои права великой державы при решении европейских дел. «Московский договор 23 августа 1939 года перевернул все до основания, принес в жертву идею самой Европы и повлек за собой войну», – писал бывший министр иностранных дел Румынии и посол в Москве Г. Гафенку, внимательный наблюдатель, имевший возможность непосредственно следить за развитием событий²⁰. Он также отметил, что сотрудничеству между Германией и Советской России способствовало сходство систем и мировоззрений этих государств: та же авторитарная, бесконтрольная форма правления, то же влечение к простым, смело прочерченным географическим линиям, тот же культ силы и насилия, тот же экономический романтизм, то же стремление ниспровергнуть установившийся порядок и «удивить богов», то же пренебрежение к малым государствам и жадное желание их поглотить, та же самая доктрина, согласно которой государство, не имеющее достаточных материальных ресурсов для защиты от великой державы, должно исчезнуть, потому что оно лишь мешает игре великих. В этих наблюдениях Гафенку есть большая доля правды. Советский Союз присвоил старое наследие и чаяния царской России. Гафенку упоминает, что немецкий посол граф фон дер Шуленбург сказал ему, что, когда обсуждались Балканы и Дунай, Молотов произнес, что решение этого вопроса будет означать для Советской России конец униженного положения, навязанного России в результате неудачной для нее Крымской войны.

В отсутствие документов трудно сказать, преследовали ли стороны договора в августе 1939 года другие, более амбициозные скрытые цели. Мог ли Гитлер отказаться от запланированного ранее захвата территорий в России и готов ли был мирно сотрудничать со своим восточным соседом в этом общем «жизненном пространстве»?

В речи 26 ноября 1941 года Риббентроп сказал, что Гитлер, «основываясь на некоторых явлениях в России и полученной оттуда информации, надеялся, что Советский Союз постепенно станет миролюбивым партнером Германии и других стран, граничивших с Россией». Или же и в этом случае Гитлер намеревался разбить своих противников по одному, повернувшись на Восток только после того, как будут решены дела на Западе. Это вполне возможно. Имелись ли скрытые мотивы у Сталина и какие? Высказывались предположения, что Кремль стремился развязать войну между Германией и западными державами, чтобы окрепший Советский Союз, не вовлекаясь в войну, занял решающее положение среди ослабленных войной великих держав – тот же самый расчет, на который, по мнению Москвы, полагались западные державы в отношении Советского Союза и Германии. Такой расчет, конечно, полностью соответствует политике крупных держав. Однако всегда существует опасность, что заранее не знаешь, как пойдет война и удастся ли остаться в стороне. Сама война, начавшаяся в 1939 году, является хрестоматийным примером сложности подобных планов – и если у Сталина и был такой расчет, то он ошибся. Однако, по моему мнению, в августе 1939 года в центре внимания Советского Союза оставались соображения обороны. Сталин, вероятно, старался сохранить мир, прежде всего потому, что это позволяло ему укрепить вооружение своей страны, а также, в соответствии с августовским договором, отодвинуть границы на запад и тем самым повысить защищенность Советского Союза от нападения.

Когда мы вели переговоры о мирном договоре в Москве в ноябре 1944 года²¹, Молотов решительно заявил, что в 1939 году Советский Союз имел в виду оборонительные соображения. Тогда он неоднократно подчеркивал, что осенью 1939 года Финляндия не согласилась на предложения Советского Союза о переносе своих границ, а когда я заметил, что в то время отношения между Советским Союзом и Германией были хорошими, а потому Советский Союз не опасался нападения, Молотов ответил: «Это правда, но нам нужно было планировать на долгосрочную перспективу. Мы всегда знали, что такое гитлеровская Германия по своей сути». В ходе наших переговоров Молотов возвращался к этому вопросу еще дважды. Он сказал, что они предложили перенести границу на Карельском перешейке, потому что опасались будущих военных действий. «Мы знали уже тогда (в 1939 году), – сказал он, – что грядет большая война. Вы и сами можете заметить, что в 1939 году мы были правы». Конечно, у этих слов Молотова, произнесенных спустя почти пять лет, не было безоговорочной доказательной силы в отношении того, что думали в Кремле в августе 1939 года.

Вполне возможно, Московский договор от 23 августа 1939 года и предшествовавший ему Мюнхенский договор когда-нибудь сочтут наиболее судьбоносными и роковыми государственными актами на мрачной скрижали новейшей истории. Вначале было неизвестно, что включал в себя августовский договор, которым, как потом выяснилось, группу малых народов и стран, в их числе и Финляндию, грубо кинули на милость великих держав. Хотя существовало подозрение, что к договору прилагались секретные статьи, на тот момент никакой дополнительной информации об этом не было. Но когда Германия и Советский Союз в сентябре напали на Польшу и разделили ее между собой, а Кремль продолжил свою интенсивную деятельность против стран Прибалтики и Финляндии, а летом 1940 года против Румынии, стало очевидно, что основу для такого хода событий заложил договор Молотова – Риббентропа.

Действия государств, в особенности великих держав, определяются ужасными и зачастую кровавыми «национальными интересами». Высшим законом выступает все, что руководители государства считают благом для своего народа. Национальные интересы служат оправданием нападения Советского Союза на Финляндию в 1939 году, обращение с Прибалтикой в 1939–1940 годах, нападения Германии на Бельгию в 1914 и 1940 годах, на Голландию, Данию и Норвегию в 1940 году, аннексию Чехословакии Германией в 1939 году, нападения Италии на Абиссинию в 1935 году, на Албанию в 1939 году и Грецию в 1941 году, оправданием нападения Германии и Советского Союза на Польшу и четвертого раздела этой страны в 1939 году. Национальными интересами покрываются все акты насилия. Это ставит руководителей государств за пределы сферы добра и зла: «Права она или нет, это моя страна».

При таких обстоятельствах и господствующих взглядах бесполезно говорить о морально-этических принципах и высших целях гуманизма в международных отношениях. Более слабым государствам совершенно бесполезно выдвигать подобные аргументы в своих конфликтах с великими державами. Финляндии вскоре пришлось это усвоить. Право малых на самостоятельное существование не признается сильными, хотя по численности населения малые и средние государства Европы в общей сложности не уступают крупным и их вклад в человеческую цивилизацию столь же весом, что и больших. Таково плачевное состояние человечества в XX веке, и не только из-за низкого уровня человеческой морали, но и, как мне кажется, из-за слабости политического разума и старомодности государственного мышления. Вопрос, возможно ли в какой-то момент создать лучшие условия, является предметом споров.

Из моего дневника от 5 мая 1939 года: «Сегодня жизнь малых государств зиждется на взаимной зависти больших, на существующем между большими соперничестве. Это соперничество сейчас очень активно. Германия предлагает странам Северной Европы и некоторым другим малым государствам договор о ненападении. Россия предлагает, чтобы Англия, Франция и она сама выступили гарантами государственной независимости всех государств, граничащих на западе с Россией, от Финляндии до Румынии. Англия и Франция гарантировали независимость Голландии и Бельгии».

«С обеих сторон усиленно навязываются гарантии малым».

«А если великие державы договорятся и поделят малые государства между собой, как произошло с Польшей в XVIII веке? Заключают „Мюнхенские договоры“».

«Настанет ли момент, когда независимость и автономия малых государств будет основываться на чем-то ином, кроме соперничества великих держав? Такой попыткой была Лига Наций, но пока не увенчалась успехом. А соперничество между великими державами – основание слишком слабое».

Осенью 1939 года у Финляндии не было даже этого сомнительного союзника, этой сомнительной защиты малых, более слабых по численности населения государств: она не выступала предметом соперничества или зависти великих держав. На основании договора от 23 августа 1939 года Германия и Советский Союз по печальному примеру царской России и старой Пруссии, Екатерины II и Фридриха Великого поделили соседние государства между собой, чем на время ликвидировали соперничество. Не было никаких сомнений, что Советская Россия имела возможность поступать с Финляндией так, как считала нужным. Наше положение на переговорах осенью 1939 года было крайне неблагоприятным, если не сказать безнадежным.

Глава 4
Первые переговоры в Москве

Мы прибыли в Москву утром 11 октября. На вокзале нас встречали начальник отдела протокола Народного комиссариата иностранных дел Барков, наш посол барон Ирьё-Коскинен, сотрудники посольства, а также шведский посланник Винтер и официальные лица шведского посольства.

Я весь день совещался с Ирьё-Коскиненом, которого знал уже давно. Мы были едины в том, что на предстоящих переговорах следует избегать конфликтов и, если возможно, достичь с Советским Союзом соглашения. В противном случае будущее Финляндии окажется в серьезной опасности. Ирьё-Коскинен позвонил в комиссариат иностранных дел узнать, когда я смогу нанести первый визит наркому Молотову. Молотов ответил, что примет меня вечером, однако позже сообщили, что «поскольку Молотов считал, что я устал с дороги», то просил меня прибыть завтра. Дело в том, что в этот день был подписан договор между Советской Россией и Литвой и Молотов устраивал обед для литовской делегации.

В четверг, 12 октября, в 17 часов состоялся первый визит и встреча в Кремле, где располагался кабинет Молотова как председателя Совнаркома. Я впервые шел в Кремль дорогой, которая потом станет мне привычной. Даже сама церемония, особенно в первый раз, была интересной. Меня, как и всегда потом, когда я передвигался по Москве, сопровождали два сотрудника службы безопасности. Но никаких проблем у меня с ними не было. Это были дружелюбные молодые люди, помогавшие мне и моей жене сориентироваться в театрах, музеях и городе в целом.

С советской стороны на встрече присутствовали Сталин и Молотов, а также заместитель наркома иностранных дел Потемкин и посланник Советского Союза в Хельсинки Деревянский. С нашей стороны, кроме меня, посол Ирьё-Коскинен, военный эксперт полковник Паасонен и заведующий отделом министерства иностранных дел Нюкопп в качестве секретаря.

Я впервые увидел и Сталина, и Молотова. Естественно, знакомство со Сталиным, властелином 170-миллионной державы, о котором было так много сказано в мировой прессе и литературе, вызывало у меня интерес. Однако в особенности теперь, после соглашения с Прибалтикой и перед нашими собственными переговорами, важность которых становилась для меня все отчетливее, момент не располагал к спокойному и объективному наблюдению за Сталиным.

О диктаторе написано много. И оценки ожидаемо очень разные. В официальных биографиях и газетах Советского Союза образ «великого Сталина», «мудрого вождя народов» и т. д. рисовали преувеличенными словами. С другой стороны, его противники употребляли самые резкие и грубые выражения, какие только имелись у них в лексиконе.

Осенью 1939 года Сталин присутствовал на семи из восьми наших заседаний. Позже, как посланник в Москве, я посетил его всего один раз. Я не пытаюсь дать здесь его подробное описание. На нем были полувоенный серый френч, застегнутый на все пуговицы до шеи, и куртка с длинными рукавами. В руке он держал трубку. Он был крепкого телосложения, густые волосы и такие же усы. Сталин занял место во главе переговорного стола, русские участники сидели по одну его длинную сторону, а я и наша делегация – по другую. Сталин принимал участие в переговорах очень активно. Иногда он вставал, ходил взад-вперед, продолжая внимательно следить за дискуссией, а потом снова садился на свое место. Он производил впечатление человека сильного, вдумчивого и объективного, говорил коротко, ясно и с юмором, что также видно из его речей и сочинений. На меня он не произвел неприятного впечатления.

Молотова, с которым мне впоследствии доводилось часто встречаться, оппоненты называли «трудолюбивой посредственностью». Внешне он не производит особого впечатления – из-за близорукости вынужден носить пенсне, – но не надо было долго говорить с ним, чтобы понять полнейшую беспочвенность такого утверждения. Он был очень трудолюбив, скромен в личной жизни, ему были чужды броские фразы. Он был истинным русским патриотом, в чьем сердце под толстым слоем марксистских предрассудков живет огромная любовь к своему отечеству и который ставит превыше всего интересы русского народа и русского государства. В личном общении со мной он всегда был вежливым и дружелюбным, но переговорщиком трудным и жестким. «Un negociateur terrible»²², – сказал о нем один иностранный дипломат.

В тот же день, когда у меня состоялись первые переговоры в Кремле, посол Соединенных Штатов Северной Америки Штейнгардт был у Молотова и передал ему личное обращение президента Рузвельта, адресованное председателю Президиума Верховного Совета СССР Калинину. В нем Рузвельт высказывал «свое глубокое пожелание, чтобы Советский Союз не предъявлял Финляндии никаких требований, которые находились бы в противоречии с сохранением и развитием дружеских и миролюбивых отношений между двумя странами, а также с их независимостью». Возможно, именно эта предпринятая Рузвельтом мера придала Штейнгардту оптимизма. «С финским вопросом все будет в порядке», – сказал он. Молотов ответил Штейгардту, что требования Советской России весьма умеренны. «Мы, несомненно, придем к результату, если правительство Финляндии займет разумную позицию». Так я и записал в своем дневнике.

Дипломатическую поддержку нам также оказали правительства Швеции, Норвегии и Дании. Лично послов Скандинавских государств Молотов в тот день не принял, но они направили ему ноты одинакового содержания. В них говорилось, что страны Северной Европы вместе следят за развитием отношений между Советским Союзом и Финляндией и уверены, что переговоры не будут ставить целью создание препятствий, которые помешали бы Финляндии как полностью независимой стране придерживаться своего курса нейтралитета, проводимого ею во взаимодействии с другими северными странами. Наконец, выражалась надежда, что переговоры будут способствовать укреплению дружественных отношений между Советским Союзом и Финляндией. С точки зрения дипломатического языка цель нот стран Северной Европы, а также послания Рузвельта была совершенно ясна.

Таким образом, дипломатической поддержкой мы заручились. Значение такой поддержки я и сам в то время был склонен переоценивать. Я записал в дневнике: «Скандинавское сотрудничество идет нам на пользу. Мы не одиноки, как страны Прибалтики. Россия понимает, что дела Финляндии интересуют и другие Скандинавские страны». Однако последующие события показали, что руководители Кремля не придали особого значения ни обращению посла Соединенных Штатов, ни предложениям правительств малых северных стран, понимая, что за дипломатией не стоит военная сила.

Калинин направил президенту Рузвельту ответ, утверждая, что Советский Союз признал независимость Финляндии свободным волеизъявлением. Он указал на существующие финско-русские соглашения и на то, что происходящие сейчас переговоры имеют цель – исключительно улучшение отношений между двумя государствами.

В обращении к Верховному Совету Молотов иронизировал по поводу послания Рузвельта и заявил, что самим Соединенным Штатам следует регулировать свои отношения с Филиппинами и Кубой, а не беспокоиться о Финляндии, независимость которой Советский Союз уже давно признал.

Однако вернемся к первому раунду. Обсуждение и тогда, и позже было совершенно «свободным». Мы часто вместе изучали лежащие на столе карты.

Наша переговорная позиция с самого начала была сложной. Мы имели дело с сильной в военном отношении великой державой, которой не могли противостоять оружием. Советский Союз поддерживал хорошие отношения с Германией, а Германия признавала, что Финляндия входит в зону интересов Советского Союза. Мы не могли надеяться на военную помощь ни с одной стороны, и Советский Союз это прекрасно знал. У нас были четкие договорные отношения и законное право. Но противоположной стороне этого было недостаточно. Мы не знали, в чем заключаются русские предложения, а у меня не было полномочий предлагать что-либо конкретное, кроме трех небольших островов в Финском заливе. Поэтому на первой встрече я ограничился выслушиванием требований Советской России и изложением общих деклараций.

В начале встречи Молотов пояснил, что переговоры касаются политических и экономических вопросов. Политические определяются изменением международной обстановки. Отношения между Советским Союзом и Финляндией в течение последних 20 лет были удовлетворительными, но, когда они были урегулированы, в Европе воцарился мир, тогда как сейчас шла крупная война. Такая ситуация чревата угрозами для безопасности Советского Союза и Финляндии. Советский Союз чувствует угрозу, и поэтому мы должны действовать быстро. Соглашениями с Эстонией, Латвией и Литвой Советский Союз решил вопросы безопасности в интересах обоих партнеров. Эти договоры не затрагивают ни внутренние проблемы этих стран, такие как социальные или экономические, ни их внешнюю политику. Эти соглашения укрепили независимость стран Прибалтики. Сейчас важно заключить аналогичный пакт о взаимопомощи с Финляндией. Молотов поинтересовался, какова позиция правительства Финляндии по этим предложениям. Чем такое соглашение могло бы заинтересовать Финляндию?

Я ответил, что мы хотим обсудить торговое соглашение. Однако представители Советского Союза снова предложили нам договор, подобный тому, который Советский Союз заключил со странами Прибалтики. Но наша политика – это политика нейтралитета. Мы в одной группе со Швецией, Норвегией и Данией. В сотрудничестве с этими странами мы проводим политику безусловного нейтралитета и хотели бы оставаться в стороне от всех конфликтов великих держав. Соглашение с великой державой о взаимопомощи несовместимо с нашим нейтралитетом, поскольку тогда мы рискуем быть втянутыми в конфликты великих держав. Цель нашей политики – поддерживать как можно более хорошие отношения с Советским Союзом. Мы понимаем пожелания безопасности Советского Союза, но, несомненно, они могут быть реализованы иначе, нежели сейчас предлагает русская сторона.

Затем дискуссия перешла к соглашению между странами Прибалтики и Советским Союзом, и Молотов спросил меня, что я имею в виду, говоря, что стремления России могут быть реализованы иначе. Советский Союз также хочет оставаться в стороне от всех конфликтов, и, «слава богу, пока это удается». Однако никто не знает, что может произойти. Затем я подчеркнул, что мы полны решимости обороняться, если какое-либо государство на нас нападет. Молотов: «Само собой разумеется, каждое государство готово обороняться».

Дискуссия шла в таком общем русле, пока Сталин не прервал ее вопросом: «Значит, Финляндия считает, что пакт о взаимопомощи несовместим с политикой нейтралитета Финляндии?» После моего «да» Сталин оставил пакт о взаимопомощи и перешел к другим вопросам. Показывая на карте, он сказал: «В 1919 году Юденич начал наступление на Ленинград вдоль южного побережья Финского залива. В том же году английский флот, используя в качестве базы остров Койвисто, атаковал Кронштадт, потопив два русских линкора. Мы надеемся, что сможем предотвратить подобные сюрпризы в будущем. Что бы вы сказали о пакте об ограниченной взаимопомощи по защите Финского залива? Речь идет о защите фарватера в Финском заливе и базе, подобной Гибралтару».

Я ответил, что мы понимаем требование безопасности Ленинграда и готовы обсудить пути решения этого вопроса, но идеи, затрагивающие целостность материковой Финляндии, обсуждать не можем. Сначала я не понимал, к какому договору стремились Сталин и Молотов. Но в ходе разговора выяснилось, что нам следует уступить Советскому Союзу базу на северном побережье Финского залива, а также заключить соглашение, обязывающее обе страны защищать Финский залив в случае начала войны. Я отметил, что оставление Финского залива вне зоны боевых действий отвечает интересам и Финляндии, и напомнил о Тартуском договоре, в который по нашему предложению был внесен пункт о нейтрализации Балтийского моря, а следовательно, и Финского залива. Но мы не могли принять соглашение, которое означало бы, что мы должны передать базы на территории Финляндии иностранной державе. Молотов ответил, что нейтрализации недостаточно. Аландские острова были нейтрализованы, но сама Финляндия посчитала, что этого недостаточно, и захотела укрепить острова вместе со Швецией. Оборона Аландских островов сравнима с предложенным ими договором о совместной обороне Финского залива.

Переводя широкую дискуссию на более конкретные вопросы, я напомнил, что еще в 1920 году в Тарту, а потом и в Советском Союзе вносились предложения по укреплению безопасности Ленинграда, которые касались островов в восточной части Финского залива и которые мы готовы обсудить. Но от целостности континентальной части Финляндии мы отказаться не можем. Сталин и Молотов отметили, что мы противимся «локальному соглашению», но на этот раз вопрос оставили и перешли к другим.

Молотов: «Нас интересует вопрос о том, как можно было бы эффективно обеспечить безопасность Финского залива? Можете ли вы предоставить нам в аренду на 30 лет часть вашей территории в западной части Финского залива? Вы ведь предоставили Англии никелевую концессию сроком на 99 лет в районе Петсамо на территории, полученной от России по Тартускому мирному договору». Я напомнил ему, что Финляндия получила Петсамо в качестве компенсации. «Теперь мы можем заключить бартерную сделку, – ответил Молотов. – Дайте нам концессию в западной части Финского залива, подобную той, которую вы дали Англии в Петсамо, но для военных целей. Кроме того, граница в Петсамо плохая. Мы хотим вернуть полуостров Рыбачий. Вы получите компенсацию в Восточной Карелии».

Молотов также выразил желание по соображениям безопасности Ленинграда сохранить указанную им на карте территорию на Карельском перешейке. Сталин добавил, что Советский Союз также хотел получить острова в восточной части Финского залива, включая Гогланд. Молотов пообещал в качестве компенсации в полтора раза большую территорию в Реполе²³, а Сталин тут же предложение удвоил. «Вы получите районы, где вы организовали против нас восстание», – пошутил он. Сдача Ханко в аренду Советскому Союзу не представляет для Финляндии угрозы. Туда прибудет гарнизон численностью от четырех до пяти тысяч человек. «Если разразится возможный конфликт с Советским Союзом, Финляндия, способная мобилизовать около ста тысяч человек, легко уничтожит русский гарнизон. Вы, финны, странный народ. Ваша ненависть к царской России была вполне понятна, но теперь вы перенесли свою ненависть на Советский Союз. Вы думаете, царская Россия вела бы с вами такие переговоры? Нет, даже не думайте», – сказал Сталин.

Прояснив намерения русских, я сказал, что хочу связаться со своим правительством и смогу продолжить обсуждение только после того, как получу новые указания. Молотов был готов провести следующий раунд переговоров в 11 часов того же дня – шел уже седьмой час вечера, – но я сказал, что это невозможно. О времени следующей встречи решили договориться отдельно.

Как видно из моего рассказа, русские действовали в трех разных направлениях: 1) пакт о всеобъемлющей помощи, затем превращенный Сталиным в локальный, 2) база на Ханко и 3) изменение границы на Карельском перешейке. Об этом я в тот же вечер сообщил в телеграмме в Хельсинки.

На следующий день встречи не было, поскольку Хельсинки еще не ответил. Таким образом, вторая встреча состоялась только вечером 14 октября. Тем временем наш военный эксперт, полковник Паасонен, написал меморандум, который я зачитал в начале встречи. Его целью было доказать, что оборона Финского залива всемерно обеспечена соглашением со странами Прибалтики и поэтому предложение Советского Союза необоснованно. Что касается внешних островов в Финском заливе, мы согласились обсудить их уступку в обмен на компенсацию.

Сталин счел наш документ односторонним и с советской точки зрения чрезмерно оптимистичным. Вам также придется рассмотреть худшие варианты. Молотов утверждал, что для обеспечения обороны трех внешних островов недостаточно. Соглашение со странами Прибалтики закрепляет только южное побережье Финского залива. Сейчас в Европе идет большая война. Поэтому вопрос безопасности Ленинграда невозможно игнорировать. Ленинград находится всего в 32 километрах от границы. Русское военное руководство требовало границы Петра Великого, но Сталин добавил, что военные всегда требуют слишком многого.

В ходе дискуссии Сталин и Молотов в конце концов отказались от требования пакта о локальной взаимопомощи, но настаивали на Ханко, вышеупомянутом районе на Карельском перешейке и отдаленных островах. Когда я спросил, чего на самом деле опасаются русские – Финляндия опасности не представляет, – Молотов ответил, что они ожидают нападения третьей стороны. «Поэтому, – продолжил Сталин, – Советский Союз должен иметь возможность перекрыть проход в Финский залив. Мы не просим Порккалу, потому что она находится слишком близко от столицы Финляндии, но база на Ханко важна для обороны Финского залива. На данный момент у нас с Германией хорошие отношения, но все может измениться. Англия также может послать в Финский залив большой флот. Мы ничего не можем поделать с географическим положением. В Ленинграде и его окрестностях проживает около 3,5 миллиона жителей, почти столько же, сколько во всей Финляндии. Поскольку мы не можем отодвинуть Ленинград, то должны отодвинуть границу. Мы просим 2700 квадратных километров и предлагаем более 5500. Какая-то другая великая держава поступает подобным образом? Нет! Только мы, поскольку мы настолько глупы».

Сталин: «Мы не боимся, что на нас нападет Финляндия, но Англия или Германия могут оказать давление, чтобы заставить Финляндию принять участие в нападении на Советский Союз».

Я: «Вы преувеличиваете эту опасность. Наше правительство не может согласиться на предложенную вами границу».

После этого разговор зашел о Петсамо. Тут Молотов заявил, что в России многие требуют, чтобы Советскому Союзу была возвращена вся территория Петсамо. Но можно согласиться и на меньшее. Снова обсуждались никелевые месторождения и концессия Англии. Сталин: «Англия получила концессию в районе Петсамо, а Германия пыталась ее получить. Цель обеих – атаковать Мурманск». Россия в свое время продала США Аляску, Гибралтар принадлежит Англии без ущерба независимости Испании. У России должен быть Ханко, а граница на Карельском перешейке должна быть изменена. Также вновь обсуждался вопрос об Аландах.

Сталин еще раз подтвердил, что соглашение со странами Прибалтики не содержит угрозы независимости этих стран, на что я ответил, что мы проводим такую же строгую политику нейтралитета, как и другие Скандинавские государства.

Сталин: «Вы проводите мобилизацию и эвакуируете население городов. В ваших газетах говорят о русском империализме. Мы также направили войска к границе. Такая ситуация не может долго продолжаться».

Я: «Вы же не верите, что мы хотим на вас напасть?»

Сталин: «Но все это стоит денег. Неужели это необходимо для вашей политики?»

Я еще раз пояснил, что нам крайне трудно принять русское предложение, и повторил вопрос, есть ли другие средства обеспечения безопасности Финского залива и Ленинграда.

Мы договорились, что я лично посещу правительство в Хельсинки и переговоры возобновятся 20 или 21 октября. Поэтому мы попросили получить письменное изложение русских предложений до отъезда. На третьей встрече в тот же вечер мы получили русский меморандум.

Я осведомился, можно ли отменить территориальные требования в обмен на гарантии того, что Финляндия защитит свое побережье в случае угрозы войны, но Сталин это предложение решительно отверг. Полковник Паасонен заявил, что мы вполне можем оборонять вход в Финский залив объединенными силами, без русских баз в Финляндии, на что Сталин кратко ответил: «У нас нет полного доверия к вам. В таком случае руководство военными действиями нельзя передать единому командованию». Наконец, я объяснил, что все упомянутые здесь предложения подлежат парламентской ратификации, а немедленное вступление в силу резолюции парламента требует большинства в пять шестых голосов. Сталин и Молотов пошутили: «Конечно, вы получите большинство в девяносто девять процентов, плюс к этому наши голоса».

Когда мы уходили, Сталин сказал, что нас ждут 20 или 21 октября, а Молотов добавил, что соглашение должно быть подписано 20-го числа. На следующий день он устроит в нашу честь обед.

Мы ответили: «Посмотрим, наше возвращение зависит от нашего правительства». Из Москвы мы уехали в тот же вечер. По нашей просьбе в Хельсинки нас сопровождал Ирьё-Коскинен.

Я так подробно рассказал о первых переговорах, потому что они показывают, как советские русские смотрели на ситуацию и чем они свои требования обосновывали. В дальнейшем никаких новых аргументов не выдвигалось.

Были ли объяснения и заявления русских честны? Мы в этом сомневались, полагая, а не намеревались ли они получше закрепиться в Финляндии, чтобы потом было проще на нас напасть? Таково было наше мнение.

Каковы намерения русских и сокровенные мотивы их политиков, угадать трудно. В переданном мне меморандуме был подозрительный момент. Помимо оборонительных мер по обеспечению безопасности Ленинграда речь шла об «уверенности, что Финляндия будет твердо оставаться на основе дружественных отношений с Советским Союзом». В этой фразе, очевидно, содержалась прямая программа политики Советского Союза в отношении Финляндии – программа, которую Кремль и хотел последовательно реализовать.

Следует отметить, что те же взгляды и доводы, которыми большевики объясняли свои требования в 1939 году, выдвигались гораздо раньше.

В экономическом и культурном отношении Финляндия не имела для России большого значения. Но вследствие своего географического положения она много значила для России в военном отношении и со временем становилась все важнее. Петр Великий придерживался мнения, что безопасность Петербурга требовала переноса границы вплоть до Выборга, хотя впоследствии он ради сохранения мира был готов от этого требования отказаться. При Александре I вся Финляндия оказалась под русским правлением, в то время русское правительство даже не считало необходимым оккупировать страну.

Военно-политическое значение Финляндии превратилось у русских в навязчивую идею. Ее придерживались и Куропаткин²⁴, и кадеты (члены организованной в 1905 г. демократической партийной группы), сильно отличавшиеся от него по взглядам. После Первой мировой войны, в 1919 году русские кадеты-эмигранты носились в Париже с идеями, очень напоминавшими взгляды Сталина и Молотова уже в 1939 году.

Мысль, пусть даже укоренившаяся в сознании народа, далеко не всегда верна. Желание укрепить северную границу России и оборону Ленинграда понятно. На мой взгляд, определенные изменения границ и обмен определенными же территориями вполне могли стоять на повестке дня в 1939 году. Александр I тоже считал важной лояльность финского народа во время Наполеоновских войн. Но у дела есть и другая сторона. В наше время у малых стран мало возможностей защитить свой нейтралитет и не стать полем боя в войнах великих держав. Многие малые государства десятилетиями жили в мире фантазий, и во многих из них преобладала пораженческая политика «кому от этого польза?».

Условия в разных странах разные. Менталитет народа, нужды обороны, географическое положение и т. д. не совпадают. Если бы финский народ был твердо убежден, что ему нечего бояться со стороны России, то, как я сказал Сталину, Финляндия автоматически поддержала бы Россию, если бы на нее напала другая держава, вторгшись на нашу территорию. Но Кремль не высоко ставил нашу обороноспособность. Тем не менее разгром хорошо вооруженной Финляндии – в 1939–1940 годах мы были вооружены плохо – потребовал бы достаточно большой армии. Переправить такую армию морем, через лабиринты многочисленных благоприятных для обороны прибрежных островов было бы очень трудно, особенно если великая держава, в данном случае, по мнению Кремля, Германия, сама вовлечена в крупномасштабное нападение на Советский Союз.

Я посмотрел на отношения между Финляндией и Советским Союзом с точки зрения Советской России. Я встал на позицию «реальной политики» великих держав, в которой малым народам и их интересам не придается никакого значения. Но всегда ли так должно быть? Неужели малым народам никогда не предоставляется право на собственное существование? Всегда ли к ним относятся как к второстепенным фигурам в политике великих держав? Осенью 1939 года каждый финн с горечью задавал себе этот вопрос.

Читатель может сказать: «Во внешней политике значимы только циничные аргументы – цинизм всегда считался принадлежностью дипломатии. Внешняя политика определяется эгоизмом, преимуществами, интересами». Но всегда ли эта холодная как лед и эгоистическая политика великой державы мудра?

Все великие державы, точнее, их руководители, обычно сами определяют, чего требуют их национальные интересы. Здесь решающее значение имеет субъективное отношение руководителей государств, то есть то, что они считают «политически необходимым». Но результаты таких решений необходимо оценивать и с точки зрения малых стран, которые часто страдают от этих последствий больше самих великих держав. И зачастую оказывается, что за мнимыми государственными интересами скрываются крупные ошибки. Это выяснилось не в последнюю очередь во время Второй мировой войны. С чистой совестью мы, малые государства, заявляем, что не виноваты в несчастье, постигшем человечество в 1939 году. Политика великих держав часто ведет в тупик. Лидеры великих держав могут считать себя звеньями в цепи истории, но с такими взглядами человек погружается в мистический иррационализм. Определенное утешение можно найти в том, что планы, направленные на политическое господство, гегемонию, потерпели неудачу и закончились катастрофой. Но остается вопрос: хотят и могут ли политики великих держав извлечь из этого уроки?

Судьба распорядилась сделать нашу страну соседкой великой державы России. И какой державы! Великой державы в пятьдесят раз больше Финляндии населением и богаче материальными ресурсами, старого и единственного врага Финляндии, от которого мы защищались веками, великой державы, постоянно стремящейся к расширению, которой мы боялись и не доверяли. Финляндия свыше ста лет принадлежала России, имевшей совершенно иную, чем Финляндия, социальную и экономическую структуру, чуждые нам идеалы и идеологию. На самом деле всегда существовал страх, что Советский Союз стремится восстановить границы царской России, присоединить и уничтожить финское государство, и захват материковой Финляндии ускорит осуществление этого намерения.

Проблема малых государств касается не только Финляндии, но и многих других народов. Их роль в международной политике не была значительной, поскольку они были разобщены и отделены друг от друга, и солидарность между ними была невозможна. Кроме того, интересы малых государств и их отношения с великими державами различны. Но что касается человеческого прогресса и культуры, то малые народы часто вносят значительный вклад, иногда больший, чем некоторые из великих держав. И рано или поздно должно быть найдено решение проблемы безопасности и этих народов.

Между тем в 1939 году было еще далеко, чудовищно далеко от дороги права и справедливости. Тон задавала жесткая силовая политика великих держав. Человечество жило при кулачном праве. Нам не следовало об этом забывать, однако большинство из нас забыли.

Глава 5
В Хельсинки с 16 по 21 октября

В Хельсинки мы вернулись утром 16 октября. На вокзале нас встретили первый спикер парламента, премьер-министр и несколько других высокопоставленных членов правительства, шведский посол и большая толпа. По сравнению с моим отъездом в Москву число представителей иностранной прессы увеличилось почти вдвое.

После моего визита к министру иностранных дел Эркко состоялось заседание военного кабинета в составе премьер-министра Каяндера, министра иностранных дел Эркко, министра финансов Таннера и министра обороны Ниукканена. Я доложил о переговорах в Москве. После встречи я предложил премьер-министру Каяндеру, чтобы в Москву меня сопровождал Таннер, поскольку вопросы чрезвычайно трудные и серьезные. Каяндер предложение принял, принял его и Таннер. Позже я говорил об этом с Эркко, который также дал согласие.

Таннер был моим другом на протяжении десятилетий, мы работали вместе во многих областях, в 1920 году успешно сотрудничали на мирных переговорах в Тарту. Он был лидером Социал-демократической партии и влиятельным политиком. Предложение я сделал по двум причинам: переговоры были слишком важны, чтобы я мог взять на себя за них единоличную ответственность, с другой стороны, меня давно знали как человека, желавшего в первую очередь избежать конфликта с Россией и разрешать любые разногласия путем мирного урегулирования. Если бы я представлял Финляндию один, люди могли бы подумать, что на переговорах я действовал недостаточно твердо. «Лишь бы Паасикиви не сдался», – написал Эркко в письме Таннеру, которое опубликовал в своих мемуарах. Это заявление отражает мнение обо мне не только Эркко, но и многих других. Чтобы защититься от этого недоверия, я хотел, чтобы меня сопровождал влиятельный человек. Фактически мы с Таннером следовали одной и той же линии. Однако я более него был склонен к далеко идущим уступкам потому, что не верил, что мы можем решить вопросы иначе, и потому, что, в соответствии с моей осторожной натурой, я считал, что опасности войны следует избегать любой ценой. По сравнению со мной Таннер, похоже, преуменьшал опасность войны.

Однако внешняя политика, чья особенность в том, что решения редко можно базировать на достоверных фактах и только позже выясняется, обоснованными были эти решения или ошибочными, была не самой сильной стороной Таннера. Некоторая резкость Таннера и его плохое знание русского языка привели к тому, что его заявления на переговорах были сформулированы жестче, чем предполагалось. В молодости я довольно хорошо говорил по-русски – в 1892 году получил по русскому языку оценку «очень хорошо» на магистерском экзамене по философии, требовавшем хорошего владения устной и письменной речью. Но, поскольку у меня почти полтора десятилетия отсутствовала практика общения на русском, теперь мое знание языка оставляло желать лучшего. У нас, конечно, была возможность воспользоваться услугами переводчиков, но поскольку разговоры между нами четверыми носили довольно свободный характер и наши мысли и взгляды были хорошо поняты, мы сочли более выгодным обойтись без переводчиков. Когда Сталин несколько раз замечал, что я не могу подобрать нужное слово, он мне помогал.

Сразу после завтрака состоялось очередное совещание военного кабинета, в котором приняли участие фельдмаршал Маннергейм, генерал-лейтенант Эстерман, начальник Генерального штаба Ош, я и Ирьё-Коскинен. Также присутствовали наш военный эксперт полковник Паасонен и его секретарь, начальник отдела Никопп. Самыми трудными проблемами, конечно, были база на мысе Ханко и изменение границы на Карельском перешейке. В отношении островов в Финском заливе и полуострова Рыбачий в районе Петсамо решение было более вероятным, хотя передача Гогланда была деликатной из-за расположения этого острова. По общему мнению, передавать в аренду России мыс Ханко невозможно – он был важной частью материка, и размещение там сил иностранной державы представляло бы угрозу для всей страны. Другой вопрос, можно ли вообще где-либо уступить базу. Все согласились с неудобствами такой базы – независимо от того, где она будет располагаться на нашем побережье. Однако, если этот вопрос не решить, опасность могла только возрасти. Базы, похоже, играют важную роль в политике крупных держав. Как видно на карте, и в остальной Европе.

На переговорах в Хельсинки правительство отнеслось к требованиям России враждебно. Подходящее компромиссное предложение тем не менее сделать требовалось. Однако уступку мыса Ханко я тоже считал делом очень серьезным. Последующий ход московских переговоров показал, что решение в этом вопросе найти было можно.

Фельдмаршал Маннергейм также принципиально не возражал против компромисса по вопросу баз. Таннер, как выяснилось позже, тоже склонялся к этой точке зрения. Министр иностранных дел Эркко и министр обороны Ниукканен, напротив, считали компромисс невозможным. Они с самого начала и до конца резко выступали против такого решения. Эркко и другие исходили из ложного представления, что, если мы будем действовать достаточно решительно, Советский Союз отступит. Эркко считал русскую угрозу блефом: «Достаточно обсудить острова в Финском заливе, которые мы предложили. Я не понимаю, почему переговоры не могут продолжаться на этой основе». Он был убежден, что соглашение может быть достигнуто. Того же мнения, очевидно, придерживался Вашингтон. Слухи такого рода дошли до Хельсинки, в них также выражалось опасение, что мы согласимся на слишком далеко идущие требования, которые могут привести только к усилению русского влияния в Финляндии.

Эркко сформировался в мире идей «пассивного сопротивления» и поэтому придавал значение задокументированному и скрепленному законом праву в международных отношениях больше, чем, к сожалению, оно имеет. Он верил, что нас поддержит мировое общественное мнение. «Закон на нашей стороне, а соглашения между Россией и нами связывают эту страну в глазах мирового сообщества», – сказал он. Ему было трудно смириться с мыслью, что в политической реальности великие державы и малые государства не имеют одинаковых «прав». Забудь, что «Россия – великая держава» – таков был последний совет, который он дал мне в письме перед моей третьей поездкой в Москву. На самом деле ему следовало написать: «Не забывай, что Россия – великая держава».

Эркко был не одинок в своем представлении. Большинство финнов, вероятно, жило в подобных воздушных замках. Идеальное правовое положение, конечно, может стать целью на будущее, к которой должны стремиться все, и не только мы, малые страны, но и великие державы. Потому что нынешнее состояние тирании – это несчастье для всех.

Ниукканен тоже считал, что о принятии русских предложений не может быть и речи, а уступка будет означать верную гибель. Русские предложения были направлены на то, чтобы подчинить Финляндию русской власти так же, как и страны Прибалтики, а потом, как полагал Ниукканен, Россия подготовит новые атаки. Планы Ханко, предполагавшие размещение танковых частей и аэродрома, а также требование изменения границы на Карельском перешейке не оставляли в этом сомнений. Такова была точка зрения Ниукканена.

Перенос границы на Карельском перешейке примерно на 70 километров от Ленинграда, что предлагалось советской стороной на переговорах в Москве, военные не считали невозможным, хотя и в отношении этого предложения можно было сделать определенные оговорки. А в отношении островов в Финском заливе считалось, что Гогланд мог войти в компромиссное предложение. Полуостров Рыбачий в Петсамо имел меньшее значение.

Можно спросить: понимали ли в Финляндии сложность положения? Всю сложность того, о чем говорили я и наш посол в Москве Ирьё-Коскинен?

Мы не скрывали опасности и возможности войны. Ирьё-Коскинен и я сказали – согласно записям секретаря заседания, – что, если мы отклоним предложения Советского Союза, нам следует ожидать начала войны. Я среди прочего сказал: «Я не уверен, что русские отступят, и нам нужно быть готовыми к худшему. Когда Сталин говорил об обороне Ленинграда, то его слова казались логичными с точки зрения русского военного руководства. Согласие на предложение о переносе границы на Карельском перешейке затруднительно с внутриполитической точки зрения, но нам надо учитывать, что, выиграв войну с Финляндией, Россия получит гораздо больше и без компенсации». Серьезность положения я подчеркнул следующими словами: «Сталин и Молотов заявили, что они учитывали только военные соображения. Если мы можем рискнуть войной, то должны взять этот риск на себя, но оставить инициативу русским. А если мы войну проиграем, Финляндия будет расчленена». Я добавил: «Раньше коалиции великих держав находились в некотором равновесии между собой, и малые государства могли оставаться в стороне от конфликтов. История последнего времени, напротив, показала, что малым государствам приходится один на один выяснять отношения с великими державами. Судьба Австрии, Чехословакии, Литвы, Польши, Эстонии и Латвии ясно показывает это. Россия знает это и действует соответственно». Посол Ирьё-Коскинен объяснил, среди прочего, что, если бы мы могли удовлетворить вытекающие из интересов безопасности потребности России, которые вовне признаются достаточно широко, и если при этом престиж России не пострадает, то тогда не будет войны. «Тем не менее я не осмелюсь утверждать, что нам не придется ждать войны ни при каких обстоятельствах. Было бы очень важно знать, будем ли мы способны обороняться в худшем случае». Ирьё-Коскинен продолжил: «Чрезвычайно важно узнать позицию Швеции. Будет ли Швеция на деле эффективно помогать нам, если мы окажемся втянутыми в конфликт с Россией? Я считаю, что разъяснение по этому вопросу имело бы большое значение».

Фельдмаршал Маннергейм: «При планировании обороны Финляндии мы всегда предполагали, что в случае войны Россия будет воевать где-то еще. Однако сейчас ситуация иная. Германия нуждается в поддержке России, а у Англии связаны руки». Таннер: «У России свобода действий». Маннергейм: «Верно». Генерал Эстерман заметил, что мы находимся в военной изоляции и было бы важно знать, каковы наши возможности получить помощь извне. У министра обороны Ниукканена было свое представление о возможной войне: Россия не сможет сосредоточить против нас много войск. Наступление русских не будет мощным. Политическая ситуация во время боевых действий может измениться.

Итогом совещания стало то, что высшему военному руководству было поручено рассмотреть русское предложение и подготовить для него материалы.

Совещания продолжились и в последующие дни.

Свои аргументы представили юристы. Они пояснили, что территория, сданная в аренду иностранному государству, по закону остается принадлежащей первому государству. Поэтому это государство обязано, как в военное, так и в мирное время, обеспечить соблюдение международного нейтралитета и на арендованной территории. Если Ханко будет сдан в аренду Советскому Союзу в качестве военной базы, обязанность Финляндии – обеспечить соблюдение всех правил и на этой территории. Но это приведет к сложнейшим проблемам. Поскольку арендованная территория по-прежнему принадлежит государству-владельцу и поскольку, согласно статусу государства, оно самостоятельно пользуется высшей властью на своей территории, но на арендованной территории будет распоряжаться другое государство, то, по мнению юристов, государство-владельца уже нельзя в большинстве случаев считать полноправным, а только наполовину суверенным государством.

Эта аргументация показывает, в какой тупик в реальном мире может завести международное право, слепо придерживающееся теории. Юридические трудности вытекали из аренды территории. Однако русские были готовы окончательно взять территорию себе путем обмена или иным способом. Тогда юридические проблемы исчезли бы сами собой. Но, по сути, эти опасности и та же самая угроза были бы в одинаковой мере связаны с базой, которая уже окончательно была бы передана в собственность иностранного государства. Аргументы юристов показались мне, оценивая их реалистически, не особенно весомыми.

Я, со своей стороны, считал, что разумнее всего будет пойти по пути компромисса. Однако правительство было не склонно делать какие-либо предложения по поводу военной базы. Считалось, что в результате договоров с Прибалтикой стратегическое положение Советского Союза в Балтийском море и Финском заливе изменилось настолько резко, что проникновение флота противника в акваторию Финского залива считали невозможным. О стремлении же попасть туда через территориальные воды Финляндии не могло быть и речи в связи с контролем Финляндией своего нейтралитета, а также и потому, что навигация в водах Финляндии для чужих судов была бы весьма затруднительна в случае снятия морских навигационных знаков. Ханко был настолько далеко от жизненно важных районов Советского Союза, что возможный прорыв обороны Финляндии в случае нападения какого-то иного государства еще не ставил бы их под угрозу. Напротив, советские войска, размещенные в Ханко, можно было использовать для нападения на Финляндию, что давало бы постоянный повод к беспокойству.

Что касается Карельского перешейка, то правительство считало, что можно согласиться на обмен Куоккальского выступа, то есть той точки, которая выступает в сторону русской территории. Это означало, что граница была бы отодвинута от Ленинграда на 12–13 километров, то есть в общей сложности на 44–45 километров вместо прежних 32. Обсуждалась также уступка Ино, древней крепости на северном русском берегу Финского залива. Во времена Российской империи это было мощное оборонительное укрепление. По Тартускому договору Финляндия обязалась исходя из желания России уничтожить батареи Ино и не строить в восточной части Финского залива никаких укреплений, которые могли бы угрожать входу в Ленинград и русскому побережью.

Третье рассмотренное предложение заключалось в том, чтобы уступить не только крепость Ино, но и участок побережья между Ино и советской границей, чтобы у Советского Союза была прилегающая территория в восточной части северного побережья Финского залива. Две последние возможности на этот раз были изъяты из списка контрпредложений, остался лишь перенос пограничного выступа Куоккалы. Конечно, все три варианта вместе содержали значительно меньше того, что требовали русские.

Петсамо, как и полуостров Рыбачий, не имели для Советского Союза ни экономического, ни военного значения, чем могло быть мотивировано требование изменения границы. В заливе Петсамо Финляндия также имела только мирные намерения. Изменения границ, которых желала Россия, могут лишь причинить неудобства Финляндии и страдания финскому населению. Принадлежавшая Финляндии часть полуострова Рыбачий защищала вход в залив Петсамо.

С учетом этих обстоятельств готовился ответ финского правительства, в котором Советскому Союзу обещали передать в порядке обмена острова Сейскари, Пенинсаари, Лавансаари и Тютерс, а также упомянутый выше выступ в районе Куоккалы, а также пограничный выступ Куоккала.

Другие советские требования были отвергнуты как несовместимые с нейтралитетом Финляндии, но одновременно заявлялось о готовности Финляндии укрепить договор о ненападении взаимным обязательством сторон не поддерживать государство-агрессора.

Во время заседания кабинета министров, на котором были приняты эти директивы, я сделал, в частности, следующие записи, отражавшие мое настроение. Министр образования Ханнула: «Отношения между Германией и Россией охладели. Положение Финляндии за последние дни значительно улучшилось. Интересы и симпатии мира на нашей стороне. России надо учитывать это, а не пушки. Россия войну не начнет, но может возникнуть ситуация без договора. Мы выигрываем время. Политическая ситуация неплохая. О внешних островах и Куоккальском выступе можно говорить при условии, что мы получим компенсацию в Восточной Карелии, а также компенсацию за переселение населения. Следовательно: Предложение I – если не согласятся, тогда придется воевать».

Эркко придерживался того же мнения, что и Ханнула. Наша ситуация улучшилась. Это обмен не ультиматумами, а мнениями. Ниукканен также поддержал Ханнулу. «Готовность Финляндии обороняться существенно выросла».

Начиная с 9 октября, дня, когда я отправился в свою первую поездку в Москву, советские самолеты неоднократно вторгались в финское воздушное пространство. С 9 по 19 октября, то есть за время переговоров, было зафиксировано тринадцать таких вторжений. Авиационная эскадрилья пролетела так глубоко над территорией Финляндии, что это не могло быть ошибкой. Эти события также показали, как мало Россия знала об особенностях финского народа. Нарушения границы оказали на население Финляндии эффект, противоположный тому, которого, возможно, хотели достичь. Правительство обязало нас потребовать в Москве привлечения виновных в этом к соответствующей ответственности, а также немедленного прекращения подобных нарушений.

Мы получили эти директивы в качестве напутствия при второй поездке в Москву. По всем основным вопросам наш ответ на требования Советской России был отрицательным.

18 и 19 октября по приглашению шведского короля в Стокгольме встретились главы правительств Скандинавских стран. Присутствовали также министры иностранных дел. В Финляндии надеялись, что эта встреча поможет нам в нашей непростой ситуации, но результат не оправдал ожиданий. По результатам встречи было опубликовано обычное, ничего не значащее коммюнике.

После Зимней войны премьер-министр Швеции Пер Альбин Ханссон объяснил в своей речи позицию страны: «Надо помнить, что для защиты своего нейтралитета страны Северной Европы не принимали на себя никаких взаимных обязательств в военной сфере. Правда, предыдущие переговоры по обеспечению нейтрального статуса Аландских островов предполагали военное содействие Швеции, но по этому вопросу ответ был дан уже 18 октября, непосредственно после встречи глав северных стран, в ходе моего разговора с министром иностранных дел Финляндии, на котором присутствовали министры обороны и иностранных дел Швеции. Уже в то время становилась очевидной возможность конфликта на Востоке, поэтому мы сочли за благо ясно и недвусмысленно изложить шведскую позицию, состоявшую в том, что Швеция будет избегать войны и в случае военного вторжения в Финляндию не возьмет на себя никаких обязательств, которые не могут быть выполнены». Еще в середине октября финское правительство было официально проинформировано, что прямой военной помощи со стороны Швеции ожидать не приходится. Премьер-министр Ханссон также объявил, что Финляндии уже обещана другая помощь, если она Финляндии понадобится.

Таким образом, позиция Швеции была ясна. За ней стояло большинство депутатов риксдага. То, что премьер-министр Ханссон обещал министру иностранных дел Эркко в виде невоенной помощи, Швеция позже предоставила в изобилии во время Зимней войны.

Я предполагаю, что по возвращении из Стокгольма министр Эркко разъяснил позицию Швеции ведущим членам кабинета, многие из которых остались в правительстве и после начала Зимней войны. Однако я об этом никакой информации не получил. Во время войны Финляндия несколько раз обращалась к шведскому правительству с просьбой о военной помощи, так что тут у нас существовала какая-то путаница.

Глава 6
Вторая поездка в Москву

Когда 21 октября поезд отправлялся из Хельсинки, на вокзале нас провожали премьер-министр и министр иностранных дел, а также другие члены правительства, послы США и северных стран, временный поверенный в делах СССР в Финляндии и большая толпа. Мужской хор рабочих исполнял патриотические песни.

Нам сказали, что русские хотят вести с нами переговоры в полной конфиденциальности. На совещании, которое состоялось в кабинете Молотова в Кремле 23 октября в 18 часов, присутствовали только Сталин и Молотов, а также Таннер, я и заведующий отделом Никопп в качестве переводчика. Поскольку после этой встречи ни одна из сторон не пригласила секретаря, протокол не велся. Поэтому у меня нет никаких записей, кроме тех, которые я сделал в ходе встреч и после возвращения в посольство.

Приветствуя Сталина, Таннер сказал: «Я меньшевик». Учитывая, что большевики были заклятыми врагами меньшевиков, Сталину и Молотову это слово вряд ли пришлось по душе.

В начале заседания Таннер спросил, может ли он говорить по-немецки или по-английски, но Молотов ответил, что они не понимают ни одного ни другого. Поэтому Таннер сначала говорил по-фински, а переводчик переводил на русский. Но когда разговор пошел свободнее, Таннер, хотя и не очень хорошо говорил по-русски, счел за благо перейти на этот язык.

Сначала я зачитал ответ нашего правительства на российские предложения. Потом выразил протест по поводу нарушений границы советскими летчиками. Это вызвало обсуждение. Сталин сказал, что мы провели мобилизацию и «Советская Россия также сосредоточила войска на границе». Это усложняет ситуацию. Советские летчики совершали разведывательные полеты, и он признал, что в нормальных условиях перелетать границу запрещено. Однако на данный момент условия не «совсем нормальные».

Я утверждал, что между Финляндией и Советским Союзом существует мир, поэтому условия должны быть нормальными. Конечно, мы проводили сборы – мера предосторожности в критический момент. То, что чем занят Советский Союз внутри своих границ, не наше дело. Но никто не имел права нарушать нашу территориальную целостность. Я передал Сталину список нарушений границы. Он пообещал в этом вопросе разобраться. Дело дальнейшего развития не получило. Потом мы перешли к нашим ответам. Сталин и Молотов посчитали их совершенно неудовлетворительными.

Сталин, на этой встрече игравший с русской стороны главную роль, а Молотов лишь изредка вставлял возражения, сразу же высказался о Ханко и пояснил, что Ханко Советскому Союзу крайне необходим. База Ханко обсуждалась Советом обороны Советского Союза, и, по его мнению, это минимальное требование. Мы еще раз сказали, что не можем отказаться от Ханко. Размещение на нашей материковой территории вооруженных сил иностранного государства несовместимо с нейтралитетом Финляндии. Сталин отметил, что в царский период у России были военно-морские базы на Ханко, Порккале и т. д. Советский Союз готов на все, потому что база и размещение русских войск на Ханко во многом отвечают нашим желаниям. Но Советский Союз должен быть в состоянии перекрыть вход в Финский залив перекрестным огнем, это непременное требование. Мы объяснили, что Финляндия не может на это согласиться, и Таннер добавил, что ни одно правительство в Финляндии не может предложить это русское требование в парламент, потому что финский народ его не одобрит.

Затем обсуждался вопрос о Карельском перешейке. Сталин считал, что наше предложение далеко не удовлетворительно, граница все равно будет слишком близко к Ленинграду. Они вместе изучили карты, и Сталин нарисовал новую границу, которая хотя и сокращала отдаваемую территорию, но совершенно отличалась от нашего предложения. Койвисто, сказал он, обязательное требование Советского Союза. Мы ответили, что также не можем принять его предложение о новой границе. Сталин повторил несколько раз, что в целях безопасности Ленинграда Советская Россия должна иметь возможность господствовать на северном побережье восточной части Финского залива. Поскольку мы не были уполномочены обсуждать другие предложения, кроме Куоккальского залива, то не смогли вынести на обсуждение Ино или прилегающую к нему финскую часть побережья. Нам ничего не оставалось, как отклонить почти все предложения.

Что касается безопасности Финского залива, наш Генеральный штаб подготовил меморандум, в котором ясно указывалось, что Финский залив защищен от внешних атак, – аргументация была примерно та же, что и приведенная ранее полковником Паасоненом. В ходе дискуссии я еще раз подтвердил, что мы будем защищать нашу страну и что ни один враг не сможет напасть на Россию через территорию Финляндии. Сталин ответил: «Финляндия маленькая и слабая. У вас не спросят разрешения. Вы не в состоянии, даже если бы захотели, предотвратить высадку великой державы в Финляндии». Он указал на карте рукой на Ханко: «Великая держава высаживается здесь и идет дальше, не обращая никакого внимания на ваши протесты». Я: «Вы нас недооцениваете, господин Сталин. Мы будем сражаться упорнее, чем вы думаете».

Тогда Молотов поднял вопрос о полуострове Рыбачьем и заявил, что мы ничего об этом не говорили. Я ответил, что наше правительство не понимает причин, выдвинутых российской стороной в качестве мотива изменения границы. В Петсамо мы думаем только о мирном развитии, и для нас важно владеть восточным берегом залива Петсамо. Сталин ответил, что Советскому Союзу необходимо укрепить западный берег полуострова Рыбачий, чтобы гарантировать, что ни одна великая держава, ни Англия, ни Германия, не вторгнется в залив Петсамо. Я ответил, что, по моему мнению, слова Сталина на предыдущей встрече означали, что Советский Союз согласился оставить арктическое побережье неукрепленным, как мы прописали по Тартускому мирному договору. Однако Сталин заявил, что это неверно. У Советского Союза также были военные намерения на севере.

Молотов также спросил, что мы думаем по поводу предложенной компенсации. Я ответил, что мы не обсуждали эти вопросы, потому что нам неясно, будем ли мы уступать территорию. Только когда эта проблема будет решена, можно будет говорить о компенсации.

Таннер пояснил, что Тартуский договор 1920 года окончательно урегулировал отношения между Финляндией и Россией и что этот договор должен быть основой наших отношений. Однако, по мнению Молотова, условия теперь были иными, чем при заключении мирного договора. «Вы не можете, – сказал он, – требовать, чтобы условия 1920 года и сегодня оставались достаточны и чтобы теперешняя Россия была удовлетворена договором 1920 года».

Дискуссия длилась более двух часов. Никаких новых предложений выдвинуто не было. В конце встречи было отмечено, что соглашение не достигнуто. Мы попрощались, не условившись о продолжении переговоров.

Вернувшись в посольство, где мы жили, мы составили телеграмму в Хельсинки. Но прежде чем мы успели ее отправить, нам позвонил секретарь Молотова и сообщил, что тот хочет продолжить разговор.

В 23:00 мы вернулись в Кремль к Сталину и Молотову. Молотов сообщил, что советское правительство пересмотрело русские предложения, а также наш ответ и может сделать на основе этого новые предложения. Он зачитал письменное встречное предложение, в котором, среди прочего, содержалось следующее: советское правительство заявляет, что предложения русской стороны являются минимальными требованиями, определяемыми безопасностью Ленинграда. Советский Союз отказался от требования пакта о взаимопомощи, чтобы Финляндия могла сохранить свой безоговорочный нейтралитет, по той же причине советское правительство отказалось и от требования демилитаризации Аландских островов. В целях плодотворной дискуссии между русскими и финскими делегатами советское правительство хочет заявить, что не может отказаться от требования военно-морской базы на Ханко. Однако Советский Союз хотел разместить там всего 4 тысячи человек. Отказ от пограничного регулирования на Карельском перешейке невозможен.

Услышав это, нам пришлось объяснить, что у нас мало надежды на соглашение на основе русского предложения. Мы пообещали довести это предложение до сведения нашего правительства и дать ответ как можно скорее. Теперь Сталин и Молотов хотели знать, как быстро можно будет дать такой ответ и сколько времени займет дорога до Хельсинки и обратно. Наконец Молотов спросил: «Вы хотите, чтобы это дело переросло в конфликт?» Я ответил: «Мы, конечно, хотим избежать любого конфликта, но должны учитывать и интересы Финляндии». 23 октября я записал в дневнике: «Эти переговоры последовательно в конкретной и явной форме выявляли цели, не учитывающие интересы малых государств. По моему мнению, мы должны об этом помнить. Предложить России Юссарё вместо Ханко, при условии что Россия на это согласна. На Карельском перешейке мы должны предоставить Ино и прибрежную зону между Ино и Куоккальским заливом, чтобы русские могли обеспечить оборону Ленинграда. Из полуострова Рыбачьего мы должны предложить северную часть, а также острова в Финском заливе, которые уже обещали. Если бы нам удалось договориться в этих условиях и избежать войны, это было бы хорошо. Но неясно, согласятся ли на это русские».

Я считал необходимым найти компромисс, чтобы избежать надвигающийся конфликт, который мог бы иметь для нас катастрофические последствия. Военно-морская база была для русских важнейшим вопросом, и здесь нам придется пойти на уступки. Но нам следует попытаться уйти от Ханко, было бы опасно держать русских так далеко на западе материковой Финляндии. С другой стороны, было трудно найти острова, удовлетворяющие русским требованиям и которые мы могли бы уступить без особых неудобств. Юссарё был возможен. Расположение этого острова должно было удовлетворить русских, но, вероятно, он был слишком маленьким. Остается задаться вопросом, приняли ли бы русские это предложение, особенно учитывая то, о чем они договорились по полуострову Ханко в рамках Московского мирного договора. Но в свете требований России осенью 1939 года и потерь по Московскому миру следует отметить, что разница между территорией на Карельском перешейке, которую Сталин предложил в 1939 году, и той частью Карелии, которую мы потеряли, была не так уж велика.

В ходе наших переговоров фельдмаршал Маннергейм назвал в качестве дополнительной базы еще один, более крупный остров. У нас, несомненно, была бы отправная точка, если бы мы выдвинули позитивное предложение об уступках по вопросу базы. Однако из-за нашего резко негативного отношения переговоры не сдвинулись с мертвой точки. Вполне возможно, что в ходе дальнейшего разговора мы нашли бы компромисс. Сталин, казалось, был заинтересован прийти к какому-то результату.

Глава 7
В хельсинки с 26 по 31 октября

Мы выехали из Москвы вечером следующего дня и прибыли в Хельсинки утром 26 октября. Несмотря на ранний час, на вокзале собралась большая толпа, не считая чиновников.

Сначала мы посетили президента Каллио (присутствовали также премьер-министр Каяндер и министр иностранных дел Эркко) и рассказали о московских переговорах. Я поручил полковнику Паасонену передать российское предложение фельдмаршалу Маннергейму.

Во второй половине дня состоялось заседание правительства. До этого я ходил к Эркко. Я рассказал о базах и объяснил, что мы должны сделать русским встречное предложение и предложить им Юссарё.

Из моего дневника: «Эркко по-прежнему придерживался позиции, что мы не можем уступить и Юссарё. Он заявил, что уйдет в отставку, если правительство не разделит его точку зрения. Я ответил, что уйти из правительства очень легко, но это не решит проблем. Эркко считал, что русские, наверное, откажутся от требования Ханко. Он придавал необычайное значение выражениям сочувствия, которые мы получали из-за границы. Я снова очень настойчиво высказался о Юссарё, но Эркко не согласился».

На заседании правительства мы подробно рассказали о последних переговорах. Таннер объяснил, что теперь правительство должно принять решение и передать вопрос в парламент. Он подчеркнул тяжелое и уязвимое положение малых государств, а также процитировал слова Молотова, что Тартуский мирный договор 1920 года был заключен при обстоятельствах, которые теперь совершенно изменились. «Сейчас мы должны, – сказал Таннер, – рассмотреть, что мы можем дать, а затем согласиться на это предложение или отказаться от него. В правительстве преобладало мнение, что прежде, чем продолжить переговоры в Москве, необходимо связаться с фракциями парламента и получить их одобрение. До этого правительство должно подготовить предложение.

Министр Ханнула отметил, что информация в прессе была чрезмерно оптимистичной, в том числе исходящей из министерства иностранных дел.

В тот же вечер Военный кабинет собрался в доме премьер-министра Каяндера. Кроме него, присутствовали: Таннер, Ниукканен, Эркко, фельдмаршал Маннергейм и я.

Каяндер спросил, как долго мы сможем выдержать войну. Маннергейм был настроен пессимистично: «Нам не хватает военной техники, в том числе артиллерийских боеприпасов».

Из моего дневника: «По мнению Маннергейма, мы не выдержим войну. Это вызвало удивление и недовольство Эркко. Министр обороны Ниукканен также оценивал наши оборонные возможности лучше, чем Маннергейм. По окончании этой неприятной дискуссии фельдмаршал покинул собрание.

Мы рассмотрели российские предложения.

Предложение Ханко было отклонено (Предложение А). Я дал понять, что нам следует изучить Юссарё и предложить в качестве базы этот остров.

Эркко выступил против предложения Юссарё, утверждая, основываясь на юридических заключениях, что нейтралитет Финляндии не позволяет сдавать базы в аренду. Я сказал, что не считаю заявления Эркко обоснованными. Насколько знаю, США, например, арендовали у Кубы военный порт.

Ино следует предложить в качестве важной крепости на Карельском перешейке (Предложение В). Но относительно прибрежной зоны между Ино и старой границей существовали разные мнения (Предложение С). Я придерживался мнения, что следует предложить и то и другое. Нам следует начать с работы над Предложением В, но потом, его узаконив, внести Предложение С.

Что касается полуострова Рыбачий, Эркко противился любому вмешательству. Я, с другой стороны, придерживался мнения, что мы могли бы уступить по крайней мере северную часть, хотя Сталин и заявлял, что Советский Союз хочет укрепить эту территорию».

Следующие несколько дней прошли в непрерывных переговорах. Однажды вечером министр обороны Ниукканен пригласил генерал-лейтенанта Эстермана прийти в отель «Камп», чтобы он мог «подбодрить» меня, так пессимистично относившегося к войне. Последовало долгое обсуждение втроем. Из моего дневника: «Эстерман объяснил, что войну с Россией мы проиграли бы. Без малейшего сомнения мы потерпим в войне поражение, и повторил это несколько раз. После ухода Эстермана я заметил Ниукканену, что Эстерман, похоже, тоже согласен с моим пессимизмом. Ответ Ниукканена: высшее военное руководство настроено слишком пессимистично. То есть Маннергейм и Эстерман считали, что мы войну проиграем».

28 октября: «Напряженный день». На заседании кабинета министров мы рассмотрели новые переговорные директивы, подготовленные в министерстве иностранных дел. Несколько раз подчеркивалось, что они были «окончательными» и содержали «последние, самые крайние уступки», что отражало общее настроение. Я предложил исключить подобные выражения, поскольку они затруднили бы любые новые уступки, на которые, возможно, придется пойти. Некоторые члены правительства выступили против моего предложения. В любом случае они были исключены из окончательного текста, кроме заключительных слов, в которых с уверенностью было заявлено, что финское правительство «считает, что это крайний предел, с которым можно согласиться». До того, как мы передали документ Сталину и Молотову, Таннер и я сами убрали эту фразу.

Предложение обсуждалось в тот же день на совместном заседании правительства и фракций парламента. Присутствовал также спикер парламента. Министр обороны Ниукканен заявил: «Наша армия первоклассна, но артиллерия слаба. Это касается и ПВО, и ВВС. Сухопутный фронт выдержит, но в воздухе русские могут получить опасный перевес и нанести нам сокрушительные удары. Военное руководство считает, что войны следует по возможности избегать. Но мы не можем пойти на слишком большие уступки на Карельском перешейке. Война по-прежнему предпочтительнее, чем уступки требованиям России. В противном случае нас ждет судьба Чехословакии».

Эркко впервые объявил, что несколько иностранных держав настоятельно рекомендовали попытаться разрешить конфликт с Россией. Однако он остался на прежней позиции.

Фракции парламента выступили против аренды военно-морской базы на Ханко, а также уступки большей территории на Карельском перешейке. Спикер парламента Наккила особо подчеркнул: «Малым народам не возвращают того, что они когда-то отдали».

Вечером вопросы были обсуждены на заседании комитетов парламентской группы, и позиция правительства была принята.

В воскресенье, 29 октября кабинет министров собрался снова. Председатели фракций парламента заявили, что одобрили предложение правительства. Согласно записям, которые я сделал во время встречи, представитель Социал-демократической группы Пеккала подчеркнул опасность войны в случае провала московских переговоров, а представитель Шведской группы Фуругельм решительно заявил: что мы должны избегать войны. Поэтому предложение правительства не должно быть последним словом. Премьер-министр Каяндер придерживался мнения, что при наличии веских причин избежать срыва переговоров было бы невозможно. Другие парламентские группы также подчеркнули, что в отношении Ханко и Карельского перешейка мы не должны идти на какие-либо уступки, выходящие за рамки финских предложений, – даже с риском провала переговоров. Эркко считал, что русские будут держаться Ханко до конца, но был уверен, что они не будут доводить дело до открытого конфликта, а примут наши условия.

Я высказал мнение, что русские не откажутся от своих требований по Ханко. Поэтому важно действовать таким образом, чтобы переговоры точно не провалились бы. С другой стороны, мы не должны создавать впечатление, что не придерживаемся своей позиции, потому что это ослабит нашу переговорную позицию.

30 октября я позавтракал с Эркко и записал в дневнике, что он по-прежнему настроен очень оптимистично и верит, что русские примут наше предложение.

Вечером мы с Таннером обсудили вопрос компенсации, который все еще был неясен. Мы подсчитали, что даже вдвое большая территориальная компенсация, чем предлагали русские, не будет соответствовать ценности уступленных территорий. Таннер хотел исследовать это дело.

На заседании Госсовета 31 октября директивы были окончательно утверждены. После пленарного заседания, прощаясь, я поговорил с премьер-министром Каяндером о Юссарё. Я сказал, что, по моему мнению, русские не откажутся от требования военно-морской базы. Если мы хотим достичь соглашения, нам придется выступить с встречным предложением.

Директивы, данные нам правительством, по-прежнему были совершенно негативными в отношении базы. В ответе правительства Финляндии говорилось, что оно придерживается неприкосновенности и нейтралитета Финляндии. Оно не могло согласиться на существование в какой бы то ни было форме гарнизона или военно-морской базы иностранной державы на территории Финляндии. Это несовместимо с суверенитетом Финляндии, с международным положением Финляндии, а также с безоговорочным нейтралитетом страны.

Далее правительство заявило, что готово обсудить ранее упомянутые острова в Финском заливе, а также урегулирование относительно Гогланда ради безопасности Ленинграда, как того желает российская сторона, и безопасности Финляндии.

Что касается Карельского перешейка, последнее предложение Советского Союза также не может быть принято, поскольку предлагаемая линия границы проходила бы слишком близко к одному из крупнейших экспортных портов Финляндии, который также является центром всей Восточной Финляндии. Однако правительство сможет пойти дальше своих предыдущих предложений и уступить большую территорию на северном побережье Финского залива. Это привело бы к тому, что длинная и широкая полоса северного побережья во внутренней части Финского залива отошла бы к Советскому Союзу.

Что касается полуострова Рыбачий, то правительство согласно уступить северную часть, принадлежавшую Финляндии.

В ответе также был затронут вопрос компенсации. Правительство не могло принять предложение России о демонтаже укреплений на Карельском перешейке. Строгий нейтралитет, определяющий политику правительства Финляндии, обязывает его защищать границы страны. Укрепления, построенные Финляндией, соответствовали этим принципам.

Ответ закончился так:

«Финское правительство тщательно рассмотрело это предложение. Негативная позиция, занятая финским правительством к некоторым пожеланиям советской стороны, не связана с непониманием финским правительством пожеланий Советского Союза относительно безопасности Ленинграда. Напротив, финское правительство приняло во внимание эти стремления, одобрив в определенных практических пределах предложения русского правительства.

Правительство Финляндии от имени своего единодушного народа представило Советскому Союзу положительные доказательства готовности оценить важные аспекты безопасности Советского Союза, а также показало, что зашло настолько далеко в своем намерении удовлетворительным образом регулировать политические отношения, насколько это позволяют независимость, безопасность и нейтралитет страны. Жертвы, на которые Финляндия готова пойти ради улучшения добрососедских отношений с Советским Союзом и сохранения мира, очень тяжелы для финского народа, поскольку это древний район финских поселений, который на протяжении веков был частью национальной территории Финляндии.

Правительство Финляндии в заключение сообщает, что соглашение требует одобрения парламента Финляндии в соответствии с порядком, установленным конституцией».

Задним числом я всегда думаю о том, какое настроение царило тогда в Финляндии. Нельзя отрицать, что неоднократно проявлялась бездумная спесь – не только среди молодежи, стоявшей в стороне от событий, но и в ответственных кругах. Можно было бы ожидать, что буржуазные депутаты парламента смогут увидеть положение дел таким, каково оно на самом деле. Но в этих кругах об этом не шло и речи. На заключительном этапе Зимней войны, согласно моим дневниковым записям, влиятельный член Коалиционной партии сообщил мне, что во время переговоров осенью 1939 года партия направила делегацию своей фракции к фельдмаршалу Маннергейму, чтобы выслушать его мнение. После их возвращения один из руководителей этой партии сказал, что Маннергейм уже старый боязливый человек, у которого ужас парализовал конечности и которого не нужно слушать. Конечно, среди населения и руководства была большая обеспокоенность, но в то же время и определенная фаталистическая вера. Никогда нельзя с уверенностью сказать, правильны или неправильны внешнеполитические решения. Это докажет только будущее. В голову всегда приходит мысль: возможно, все обернется не так, как ожидалось, возможно, другая сторона уступит, если ты сохранишь твердость, возможно, они просто блефуют. В нашем случае также была вера финского народа в гарантии закона, документы и договоры. Советская Россия не могла на нас напасть потому, что не имела на это абсолютно никакого права и потому, что общее мнение и симпатии мира были на нашей стороне – так по крайней мере считалось. Здесь, в Финляндии была сильна вера в победу закона. По убеждению финского народа, право, и особенно статутное право, в итоге восторжествует под влиянием господствующей в мировой истории необъяснимой и таинственной силы. В качестве доказательства этого служила история Финляндии, в особенности история последних десятилетий, из всех испытаний которой мы всегда в конце концов выходили невредимыми.

Мы и сейчас так или иначе выйдем из этого невредимыми – в этом был убежден финский народ осенью 1939 и зимой 1939/40 года.

Глава 8
Третья поездка в Москву

Вечером 31 октября мы поехали обратно в Москву. Помимо полковника Паасонена и начальника отдела Нюкоппа, нас сопровождал посол Хаккарайнен. На вокзале нас провожали финские официальные лица, послы США и Скандинавских стран, советский поверенный в делах и огромная толпа.

На следующее утро мы прибыли в Выборг и получили телеграмму от Эркко, в которой сообщалось, что накануне на заседании Верховного Совета Молотов объявил о требованиях Советской России к Финляндии. Поскольку это меняло ситуацию, Эркко попросил нас вернуться в Хельсинки. Позже пришла вторая телеграмма с отзывом просьбы о возвращении. Мы связались с Эркко по телефону, и он сообщил нам, что в три часа ночи собрался Государственный совет и большинство решило предоставить нам с Таннером самим выбирать, продолжать поездку или нет. По мнению Эркко, ее следует отменить, а ситуацию пересмотреть. Мы не видели причин прерывать поездку и считали правильным продолжить переговоры, несмотря на речь Молотова.

Накануне в Москве началось заседание Верховного Совета. На нем должны были быть приняты представители завоеванных Советским Союзом Западной Украины и Западной Белоруссии для выражения согласия на их просьбу о присоединении к Советскому Союзу народов и территорий, которые они представляли. Прежде чем заняться этими вопросами, Молотов дал отчет о советской внешней политике.

Выступление Молотова и по прошествии времени не утратило интереса. Сначала он сказал об отношениях Советского Союза с Германией. Заключенное 23 августа соглашение положило конец аномальной ситуации между двумя странами. На смену разжигаемой некоторыми европейскими государствами ненависти пришли сближение и дружеские отношения. События доказали, что новые советско-германские отношения опираются на прочную основу взаимных интересов. Советский Союз всегда рассматривал сильную Германию как необходимое условие прочного мира в Европе. Во-вторых, Молотов коснулся Польши, «этого уродливого детища Версальского договора», рухнувшей, несмотря на гарантии Англии и Франции. Население района, завоеванного Красной армией, с неописуемым ликованием встретило новую великую победу советской власти. В-третьих, Молотов рассказал о войне Германии и Англии – Франции. «Как все понимают, о восстановлении старой Польши не может быть и речи». Продолжать из-за этого войну неразумно. Идеологическая война против гитлеризма бессмысленна и даже преступна. Настоящей причиной войны Англии и Франции против Германии был страх потерять мировое господство. Советская Россия поддержала мирные усилия Германии. Позиции Советского Союза и его международное положение значительно укрепились в результате его последовательной миролюбивой политики.

Что касается стран Прибалтики, с которыми только что были заключены пакты о взаимопомощи, Молотов подчеркнул, что дружественные отношения, существовавшие между ними и Советским Союзом, создали благоприятные предпосылки для проведенных только что переговоров и подписанных договоров. Поскольку Прибалтийские страны в силу своего географического положения являлись своеобразными подступами к СССР, эти пакты предоставляют право иметь военные базы, которые обеспечивают безопасность и самих Прибалтийских государств. Договоры не предполагали какого-либо вмешательства Советского Союза в дела Эстонии, Латвии и Литвы, а, наоборот, решительно подтверждали суверенитет, неприкосновенность стран Прибалтики и принцип невмешательства. В основе договоров лежит взаимное признание государственного, социального и экономического устройства друг друга. «Наша позиция состоит в том, что договоры должны выполняться честно и точно, и мы заявляем, что разговоры о большевизации Прибалтики выгодны только нашим общим врагам и всем антисоветским провокаторам».

«Наши отношения с Финляндией носят особый характер, – продолжал Молотов. – Это объясняется главным образом тем, что в Финляндии сильнее ощущается какое-то внешнее влияние со стороны третьей державы. Однако объективно мыслящие люди должны признать, что те же вопросы безопасности Советского Союза и в особенности Ленинграда, которые обсуждались с Эстонией, являются частью переговоров и с Финляндией. Можно даже сказать, что в известном отношении вопросы безопасности Советского Союза стоят здесь еще острее, поскольку Ленинград, самый важный город Советского Союза после Москвы, находится всего в тридцати двух километрах от финской границы». Молотов тогда подчеркнул, что советское правительство, признавая принцип свободного развития наций, могло обеспечить независимость Финляндии и что никакое правительство в России, кроме советского, не может допустить существование независимой Финляндии у самых ворот Ленинграда.

Учитывая международную обстановку и войну между великими державами, повлекшую за собой большие неожиданности и опасности для всех европейских народов, Советский Союз не только вправе, но и обязан принять действенные меры для своей безопасности. Естественно, особое внимание следует обратить на Финский залив. Указав на необоснованные слухи о новых требованиях со стороны Советского Союза, он заявил, что предложения Советского Союза на нынешних переговорах с Финляндией крайне умеренные и ограничиваются минимумом.

Первоначально Советский Союз предлагал заключить с Финляндией пакт о взаимопомощи, но отказался от этого плана из-за возражений Финляндии, что заключение такого договора будет противоречить финской позиции полного нейтралитета. Потом перешли к конкретному вопросу безопасности Советского Союза и в особенности Ленинграда, предложили перенести границу на Карельском перешейке и арендовать базу в Финском заливе. «Мы не сомневаемся, – сказал Молотов, – что создание такой базы отвечает интересам безопасности как Советского Союза, так и самой Финляндии, и уверены, что руководящими финляндскими кругами будет правильно понято значение укрепления советско-финских дружественных отношений и финляндские деятели не поддадутся какому-либо антисоветскому давлению и подстрекательству со стороны кого бы то ни было».

Сообщив о послании президента Рузвельта Калинину и его ответе, Молотов заключил: «После этого четкого ответа председателя Президиума Верховного Совета должно быть совершенно ясно, что при наличии доброй воли Финляндия должна согласиться на наши предложения».

Мягко говоря, я не могу назвать иначе как странным и несовместимым с хорошей дипломатической практикой тот факт, что предложения были обнародованы в то время, когда переговоры еще продолжались. Это оказало вредное воздействие на весь ход переговоров. Если целью этого не было поставить нас перед «свершившимся фактом» и тем самым оказать на нас воздействие, что стало бы просчетом, то в нем отразилось снисходительное пренебрежение великой державы к малому государству. За этим исключением, высказывания Молотова были взвешенными и объективными. Однако в них чувствовалось подлинное русское недоверие к влиянию третьих держав и к попыткам настроить ведущих деятелей Финляндии против Советского Союза. Эти скрытые намеки, вероятно, подразумевали крупные западные державы, с Германией же Советский Союз недавно заключил всеобъемлющее соглашение.

В прениях по докладу выступил лишь один оратор, депутат А.А. Кузнецов, представитель Ленинграда. Он сказал, что внешняя политика Советского Союза за последние два месяца стала триумфом: «Заключенный с Германией договор о дружбе и границе, помощь, оказанная народам Западной Украины и Белоруссии, пакты о помощи с Эстонией, Латвией и Литвой». Прошедшие два месяца полностью подтвердили, насколько правильно была оценена политическая значимость советско-германского сближения. Заключение советско-германского договора о ненападении не только оказалось правильным, но и позволило двум крупнейшим империям Европы продвинуться вперед по мирному пути дружественных отношений. Пакты о взаимопомощи между Советским Союзом и Эстонией, Латвией и Литвой имели величайшее политическое значение. Они еще раз подтвердили принципы советской политики в отношении малых народов и послужили делу мира. «Тем более непонятным становится поведение правящих кругов Финляндии. Я не знаю, на кого рассчитывают представители этих правящих кругов». По предложению Кузнецова внешняя политика правительства была единогласно одобрена.

В Москву мы приехали утром 2 ноября. На вокзале нас встретили начальник протокола Барков и советский посланник в Хельсинки Деревянский, а также посланники Скандинавских государств Винтер (Швеция), Масенг (Норвегия) и Болт-Йоргенсен (Дания), наш посол Ирьё-Коскинен и сотрудники нашего посольства.

Вечером нас пригласили на заседание Верховного Совета, парламента Советского Союза. Оно происходило в большом, ярко освещенном зале Кремля. Особенно ярко была освещена большая статуя Ленина в конце зала за помостом председателя. С учетом зрителей на галерее собралось около 2000 человек.

Председателей и других ведущих деятелей, в особенности Сталина, при входе в зал приветствовали вставанием и аплодисментами. Раздались радостные крики: «Да здравствует товарищ Сталин!»

На повестке дня стоял вопрос о приеме Западной Белоруссии в состав Советского Союза. Делегация из двадцати – тридцати человек вошла в зал заседаний и остановилась перед трибуной. В моем дневнике написано: «Бурные аплодисменты. Демонстрация энтузиазма всем залом. Все встали. Раздался крик: „Да здравствует освобожденный народ Западной Белоруссии! Да здравствует наш вождь, учитель и друг товарищ Сталин!“» Вопрос решался поднятием рук в каждой палате. Проголосовавших против и воздержавшихся не было. Председатель отметил, что обе палаты приняли просьбу представителей Западной Белоруссии единогласно.

Тон выступлений был необычен для слушателя из Скандинавии. Казалось, в речах употреблялись устойчивые клише, и никто из выступавших вплоть до членов правительства от них не отклонился. Восхваляли русскую советскую систему, сталинскую конституцию, «славную партию Ленина и Сталина» и т. д. Восхваляли военную мощь Советского Союза, но прежде всего в каждой речи упоминался Сталин. Скандинавы отмечали странные восхваления и тон.

«Великий вождь народов», «величайший гений человечества», «великий Сталин» были наиболее часто употребляемыми выражениями.

Обо всем этом я сообщаю только ради констатации, а не критики. Пропаганда должна приспосабливаться к особенностям и менталитету каждого народа. То, чего мы, северяне, не понимаем, может подойти другому народу. Не следует судить о других, основываясь на собственных обстоятельствах и взглядах. Употребление хвалебных слов, по-видимому, всегда было свойственно русским, независимо, были они подданными царя или большевиков. Культ личности имеет в Советском Союзе, как и вообще в странах диктатуры, значение совершенно иное, чем здесь, среди народов, воспитанных на принципах гражданской свободы. Ход событий показал, что в Советском Союзе использование присущей им мощной пропаганды позволило добиться значительных успехов. Сталин умеет оценивать значение культа личности в руководстве народами Советского Союза.

Первая встреча состоялась в Кремле вечером 3 ноября. Присутствовали Молотов и Потемкин. Молотов заявил, что Сталин присутствовать не сможет. С финской стороны были Таннер и я, а также посол Хаккарайнен в качестве переводчика.

Я зачитал наш ответ на предложения русских и передал его Молотову вместе с сопроводительными картами. Из слов Молотова было ясно, что наше предложение его не удовлетворило. Поэтому он спросил, находится ли Ино в предложенном нами районе на Карельском перешейке, на что я ответил отрицательно. Дискуссия в основном касалась Ханко и Карельского перешейка, причем высказывались те же идеи, что и раньше. Поскольку Сталина не было, дискуссия осталась безрезультатной, Молотов же не мог изменять русские предложения. Наконец он заявил: «Сейчас вопрос обсудили гражданские официальные лица. Поскольку они не пришли к соглашению, вопрос надо передавать военным».

Это были серьезные слова. Разговор, продолжавшийся около часа, завершился, причем не было даже согласовано время следующей встречи.

На следующий день мы получили приглашение в Кремль на вечер. На этот раз присутствовали и Сталин, и Молотов.

Следуя хорошим принципам ведения переговоров, Сталин начал с более легкой части – вопроса о компенсации. Он поинтересовался подробнее о значении отдельных пунктов и, получив запрошенную информацию, сообщил, что советское правительство одобрило наши предложения о выплате компенсаций. Он поинтересовался примерной суммой компенсации и отметил, что во избежание задержек при заключении договора необходимо уточнять сумму, которую Советский Союз должен будет немедленно выплатить финскому правительству. Мы ответили, что не можем делать какие-либо оценки, поскольку хотим сохранить весь этот вопрос в секрете, но к следующей встрече что-то проясним.

Тогда Сталин сказал: «Продайте нам Ханко, если не хотите сдавать его в аренду. Это будет означать, что эта территория станет принадлежать Советскому Союзу и подчиняться его суверенитету». Мы ответили, что не можем на это согласиться. В ходе разговора Сталин повторил, что Советский Союз не может отказаться от требования о базе. И еще раз подчеркнул, что Финляндия слишком мала и слишком слаба, чтобы отстаивать свой нейтралитет против великой державы. Он указал на судьбу Польши, а Польша намного больше Финляндии. Я ответил, что географическое положение Польши отличается от географического положения Финляндии. Мы обязательно защитим себя от агрессора. Он недооценивает наши оборонные возможности. Защищая нашу целостность и нейтралитет от возможного врага России, мы также будем сражаться и за Россию. Сталин сказал, что сильный Советский Союз был бы также выгоден интересам Финляндии, поскольку советская власть дала Финляндии независимость, и только СССР могли терпеть столь близко к себе независимую Финляндию. В это утверждение Сталина нам было не совсем удобно углубляться.

Поскольку мы не пришли к соглашению по вопросу о полуострове Ханко, Сталин посмотрел на карту и указал на три острова, расположенные к востоку от Ханко – Хермансё, Коё и Хестё-Бусё, – спросив, можем ли мы передать или предоставить в аренду их и якорную стоянку Лаппохья²⁵.

Мы ответили, что не обсуждали это с нашим правительством, но что эти острова находятся настолько близко к полуострову Ханко, что об их передаче, как и самого Ханко, не может быть и речи. Мы пообещали передать это предложение нашему правительству и прокомментировать его на следующем заседании.

Затем обсуждался Карельский перешеек. Сталин провел на карте линию немного южнее своего предыдущего предложения, но сказал, что остров Койвисто им необходим. Мы держались своего предложения. Сталин отказался от идеи демонтажа оборонительных укреплений на перешейке. О полуострове Рыбачий сказал: «Мы подумаем», что, возможно, указывало, что он удовлетворится предлагаемой нами северной частью полуострова. Об островах в Финском заливе речи не было, что, вероятно, указывало на возможность прийти к согласию по этому вопросу. Встреча продолжалась около часа.

Нам с Таннером было ясно, что без базы договора не будет. Следовательно, чтобы достичь прогресса в этом вопросе, нам необходимо выступить с встречным предложением. На наш взгляд, наше предложение и в отношении Карельского перешейка было недостаточным. Поэтому в телеграмме, которую мы отправили правительству с отчетом о ходе встречи, мы задали прямой вопрос: «Можем ли мы предложить Юссарё и линию Ино?»

В эти дни шведское правительство через своего посланника Винтера снова обратилось по нашему вопросу с нотой в адрес правительства Советского Союза. Молотов ответил, что переговоры между Советским Союзом и Финляндией не касаются других государств, и, прочитав ноту, вернул ее с пометкой, что он ее не принимает.

Посланники Дании и Норвегии встречались по финскому вопросу с заместителем Молотова Лозовским. Лозовский также ответил, что переговоры не касаются посторонних.

Правительства Скандинавских государств оказали нам дипломатическую поддержку, но, как я уже сказал, демарши, за которыми не стояло никакой силы, не произвели ни малейшего впечатления на Кремль.

Из моего дневника: «6 ноября мы пошли завтракать со шведским послом Винтером и его женой. Винтер сообщил, что позавчера советник германского посольства фон Типпельскирх сказал ему, что, по его мнению, если не будет достигнуто соглашение между Россией и Финляндией, Россия начнет агрессивную войну против Финляндии. Эта информация противоречила тем сведениям, которые мы получали из других источников. Винтер сказал, что слышал, что появившаяся несколько дней назад в „Правде“ статья против нас инспирирована самим Сталиным».

У нас был трехдневный перерыв, во время которого мы ждали ответа из Хельсинки на отправленную нами телеграмму. 6 и 7 ноября в Москве прошли обычные торжества в честь годовщины революции. У Молотова в бальном зале особняка на Спиридоновке был большой вечерний прием. Нас тоже пригласили, но я пойти не решился, потому что простудился. Таннер и другие финны там были.

Рано утром 8 ноября мы получили ответ из Хельсинки. Там было сказано: «Новые директивы президента, доведенные до сведения председателей политических групп, заключаются в следующем.

Аренда, продажа, обмен в Ханко или где-либо еще на финском побережье невозможны. Аналогично Лаппохья, включая Хермансё, Коё, Хестё-Бусё. Упоминание Юссарё категорически запрещено. Кроме того, он не подходит для этой цели.

На перешейке²⁶ граница по линии Койвисто невозможна. Можно предложить линию Ино, без включения Линтуланйоки – Сиесярви – Уконкорпи, которые можно обсудить в связи со спрямлением изгиба Кирьосало. Объясните, что Ино может рассматриваться только при условии, что русские откажутся не только от своего плана Койвисто, но и от своего плана Ханко. Можно поговорить о Гогланде, чтобы прояснить их позицию.

Можно передать только северную половину полуострова Рыбачий.

Сумма компенсации в специальной телеграмме. Вы можете сделать это предложение при условии, что оно будет обсуждаться как единое целое».

Действительно резкие выражения, будто за ними стояли силы великой державы.

День ушел на обсуждение между собой. Поскольку мы полагали, что на основе полученных инструкций прийти к договору невозможно, то для исключения возможных неясностей направили в Хельсинки телеграмму следующего содержания:

«Директивы получены. Если не удастся достичь соглашения по этому вопросу, можем ли мы допустить провал переговоров?»

Пришел ответ:

«Вы знаете, что в уступках [мы] пошли настолько, насколько позволяют наши безопасность и независимость. Если не будет достигнуто согласие по предложенной основе, прекратить переговоры».

Последняя встреча, на которой вновь присутствовали Сталин и Молотов, состоялась в Кремле вечером 9 ноября.

Мы согласовали с Таннером формулировку негативной позиции правительства по уступке островов к востоку от Ханко и, ради точности, изложили ее на бумаге в следующем виде:

«На прошлом заседании со стороны Советского Союза поступило предложение, что в том случае, если Финляндия не сочтет возможным предоставить Советскому Союзу военную базу в Ханко, она будет расположена на близлежащих к Ханко островах Хермансё, Коё и Хестё-Бусё, включая якорную стоянку в порту Лаппохья.

Мы представили это предложение нашему правительству, получив позже ответ, согласно которому правительство считает, что те же причины, которые препятствуют предоставлению военной базы в Ханко, касаются и упомянутых островов. Финляндия не может предоставить другому государству военные базы в пределах своей территории и своих границ. На предыдущих заседаниях мы неоднократно отмечали эти причины. Таким образом, правительство Финляндии не считает возможным пойти на это предложение».

После того как я сделал это заявление, Сталин сказал вполголоса и, как мне показалось, несколько раздраженно: «Из этого ничего не выйдет». Молотов, увидев передо мной документ, спросил, можно ли получить его, на что я ответил согласием, передав текст. А Сталин начал обсуждать базу в районе Ханко, изучил карту на столе и указал на остров Руссарё у Ханко, спросив: «А этот остров вам необходим?» Я ответил, что он – важная часть системы обороны Ханко и поэтому его передача невозможна.

Этот вопрос, а также три острова, предложенные вместо полуострова Ханко, указывали, что Сталин хотел решить дело мирным путем и был готов пойти на некий компромисс относительно базы. Это был бы подходящий момент для нас, чтобы сказать, что мы будем искать другой остров и сделаем встречное предложение. Но из-за жестких директив, которые мы получили от правительства, у нас не было другого выбора, кроме как сохранять полностью негативную позицию.

Конечно, невозможно сказать, удовлетворил бы Сталина Юссарё. Остров подходил по расположению, но слишком мал по площади, хотя и такого же размера, как отмеченный Сталиным Руссарё. Фельдмаршал Маннергейм думал и о другом предложении, и, сделав позитивное промежуточное предложение, мы могли бы продолжить разговор о базе. Однако неоднократное «нет» маленького государства гигантской державе не могло не завести в тупик.

Русские перешли к более внимательному рассмотрению вопроса о карельских землях, и, придерживаясь своего предложения о границе, Молотов снова спросил об Ино. Из-за наших директив, в которых дискуссия об Ино была связана с условием, что русские воздержатся от своих планов Ханко и Койвисто, мы и здесь не могли идти на уступки. Сталин и Молотов подчеркнули важность территории, прилегающей к форту, поэтому я спросил, какой, по их мнению, должна быть ширина этого участка. На что Сталин ответил: «Километров двадцать». Тогда мы поговорили о Гогланде и показали на карте, что можем предложить. Сталин и Молотов сказали, что это очень мало, но обсуждение этого предложения не продолжили.

В ходе разговора я, в частности, сказал, что на основе предложения финского правительства можно было бы заключить договор, который был бы выгоден Советской России, добавив шутливо, что Сталин может быть уверен, что по возвращении за договор ни мне, ни Таннеру песен не споют. Сталин: «Не сомневайтесь, они вам споют!»

Прочие вопросы на этой встрече не обсуждались. В конце встречи Таннер заявил, что разногласия настолько велики, что никакого соглашения достичь не удалось, на что Сталин заявил, что разногласия касаются двух вещей: базы на северной стороне Финского залива и карельской земли. Мы встали и попрощались со Сталиным и Молотовым. Прощание было дружеским. Отношение к нам лично во время этой встречи, как и во время предыдущих, было вежливым. О продолжении переговоров речи не шло.

По прибытии в посольство мы отправили в Хельсинки депешу с отчетом о встрече с добавлением, что считаем переговоры оконченными. На следующий день пришла телеграмма: «Правительство полностью одобряет ваше заявление».

Мы собирались покинуть Москву через два дня, но в полпервого ночи с 9-е на 10-е число секретарь Молотова неожиданно принес следующее письмо:

«Ознакомившись с переданным Вами мне сегодня (9 ноября) письменным заявлением финского правительства, я отмечаю, что оно искажает сообщение советского правительства от 3 ноября.

На самом деле 3 ноября правительство Советского Союза предложило следующее.

1. Правительство Советского Союза, считаясь с заявлением правительства Финляндии, что оно не может согласиться на нахождение гарнизона или военно-морской базы другой державы на финской территории, предложило правительству Финляндии продажу территории в районе порта Ханко. Такое решение сделало бы неуместными утверждения, что этот участок земли является территорией Финляндии, поскольку после его продажи Советскому Союзу он стал бы территорией Советской России.

2. Правительство Советского Союза далее заявило, что, если по какой-либо причине будет невозможно продать или обменять участок земли вблизи Ханко, оно предлагает правительству Финляндии продать или обменять острова Хермансё, Коё, Хестё-Бусё, Лонгскер, Фурускер, Экё и некоторые другие, кроме упомянутых выше, как это сделало правительство Финляндии, уступая некоторые острова в Финском заливе и территорию на Карельском перешейке.

На основании вышеизложенного я придерживаюсь мнения, что записка господина Паасикиви и господина Таннера от 9 ноября, которая содержит следующее встречное утверждение: „Финляндия не может предоставить другому государству военные базы в пределах своей территории и своих границ“, является необоснованным и искажает позицию правительства Советского Союза.

Ясно, что если район Ханко или острова к востоку от Ханко будут проданы или обменяны на соответствующую территорию Советского Союза, они уже не могут находиться ни в пределах, ни в границах финляндской территории.

Ввиду изложенного возвращаю Вам вашу записку от 9 ноября.

9 ноября 1939 года

В. Молотов».

Мы так и не поняли, в чем цель этого письма. Мы надеялись, что это откроет дверь для дальнейших переговоров, и 10 ноября направили Молотову следующий ответ:

«Вчера вечером мы имели честь получить Ваше письмо, которое касалось проходивших между нами переговоров и представленной на вчерашней встрече нашей записки, которую Вы вернули.

В связи с этим мы имеем честь представить следующее.

После встречи, состоявшейся 3-го (фактически 4-го) числа, мы сообщили нашему правительству, что Советский Союз по-прежнему хочет разместить военную базу на территории полуострова Ханко, территории, которая, в зависимости от желания финского правительства, может быть передана в форме аренды, продажи или обмена. Мы также сообщили, что Советский Союз предложил в качестве альтернативы и на тех же условиях передачу находящихся вблизи Ханко островов Хермансё, Коё, Хестё-Бусё, а также якорной стоянки Лаппохья. Таким образом, позиция правительства Советского Союза была разъяснена финскому правительству правильно.

8 ноября в ответ на это мы получили сообщение, что финское правительство не считает возможным каким-либо образом уступить районы Ханко или другие на финском побережье в качестве военной базы. На основе этой директивы мы сформулировали упомянутое выше краткое сообщение.

Три острова Хермансё, Коё, Хестё-Бусё, предложенные Советским Союзом на встрече 3-го (4-го) числа, окружены финскими территориальными водами, как видно по карте. Поэтому они также находились бы в пределах границ Финляндии, если бы Финляндия уступила их другому государству. Остальные острова – Лонгскер, Фурускер, Экё и др., упомянутые в Вашем вчерашнем письме и которые значительно увеличили бы рассматриваемую площадь, на совещании 3-го (4-го) числа не обсуждались.

В ответе правительства Финляндии от 3 октября 1939 года было кратко объяснено, почему правительство, принимая во внимание международное положение Финляндии, ее безоговорочную политику нейтралитета и твердое желание оставаться вне всех группировок великих держав, включая войны и противоречия между ними, не может согласиться на передачу любой иностранной державе территории Ханко или островов, вплотную примыкающих к континентальной части Финляндии.

Правительство Финляндии, которое искренне желает укреплять отношения с Советским Союзом, заявило о своей готовности пойти на большие уступки, чтобы удовлетворить пожелания Советского Союза. Однако оно не могло пойти так далеко, чтобы отказаться от жизненных интересов своей страны, что означало бы предоставление иностранной державе военной базы в горловине Финского залива.

В завершение мы не можем от имени правительства Финляндии не выразить нашего глубокого пожелания, чтобы между Финляндией и Советским Союзом было достигнуто соглашение на основе тех уступок, имеющих цель – достижение взаимопонимания и которые сделаны Советскому Союзу со стороны Финляндии.

Примите наши… и т. д.».

Мы подготовили письмо с учетом возможности продолжения переговоров. Поскольку на следующий день не было никаких новостей, то отправили телеграмму в министерство иностранных дел, сообщив, что переговоры прерваны предположительно из-за военной базы, и предложили вернуться на следующий вечер, на что получили согласие.

13 ноября мы сообщили Молотову о своем отъезде следующим письмом:

«Поскольку на наших переговорах с Вами и с господином Сталиным не удалось найти основу для планировавшегося договора между Советским Союзом и Финляндией, мы сочли целесообразным сегодня вечером вернуться в Хельсинки.

Доводя это до Вашего сведения и проявляя благодарность за оказанное нам дружеское отношение, мы выражаем надежду, что в будущем переговоры могут привести к результату, удовлетворяющему обе стороны.

Примите наши… и т. д.».

Вечером того же дня мы выехали из Москвы.

Накануне «Правда» и «Известия» опубликовали опровержение ТАСС, официального советского информационного агентства, «по поводу советско-финляндских переговоров». В нем говорилось, что английская газета «Дейли экспресс» опубликовала сообщение корреспондента Эксчейндж Телеграф из Хельсинки, что «Сталин вновь отклонил сделанные Финляндией последние уступки». Поэтому ТАСС уполномочен заявить, что сообщение «Дейли экспресс» ни в коей мере не соответствует действительности. «Никаких последних уступок финны не делали, ввиду чего И.В. Сталин не мог отклонить того, чего вообще не было. По информации ТАСС, финны не только не идут навстречу минимальным предложениям Советского Союза, а, напротив, усилили свою непримиримость. Раньше финны имели две-три дивизии на фронте Карельского перешейка напротив Ленинграда, но теперь они увеличили число дивизий, угрожающих Ленинграду, до семи, продемонстрировав тем самым свою неуступчивость». Это сообщение ТАСС также было ответом на наше письмо Молотову.

В эти дни «Правда» и «Известия» писали о статьях в финской газете «Сойхту»²⁷, представлявшей взгляды левых студентов-социалистов, а также в газете мелких земледельцев, в которых авторы выступали за принятие русских предложений. Но и в русских газетах были опубликованы статьи, направленные против Финляндии: корреспондент ТАСС в Хельсинки прислал весьма красочное представление о ситуации в Финляндии.

По возвращении в докладе министерству иностранных дел о переговорах третьей поездки²⁸ я писал:

«В ходе переговоров у меня сложилось общее впечатление, что наиболее важное разногласие касается требования о создании военной базы на северном побережье Финского залива. Судя по всему, такая база входит в общий военнополитический план советского правительства и военного командования по обеспечению господства в восточной части Балтийского моря. Сюда может относиться и попытка поставить Финляндию в определенную степень зависимости от Советской России. На мой взгляд, интересы России по отношению к Финляндии всегда носили военный (стратегический) характер, тогда как другие аспекты (торговый и культурный) никогда не играли существенной роли. Что касается другого пункта разногласий – Карельского перешейка, то я думаю, что по этому вопросу соглашение возможно. Что касается остальных вопросов (острова Финского залива, полуостров Рыбачий и компенсация), то заключение договора не кажется мне невозможным.