Kitobni o'qish: «Мифы и загадки Октября 1917 года»

© Емельянов Ю.В., 2017

© ООО «ТД Алгоритм», 2017

Вместо предисловия

Первый праздник Октября, который я запомнил, был в 1940 году. Окна нашей московской квартиры на четвертом этаже выходили на улицу Горького и оттуда были хорошо видны люди, которые несли в руках плакаты, флаги, портреты Ленина, а также Сталина и других тогдашних советских руководителей. Несмотря на то, что мне было три года, я, как и многие советские дети, знал, как зовут людей, изображенных на портретах, и поэтому время от времени радостно оповещал своих родителей и сестру, что «опять несут Микоянова», или какого-то другого вождя. Позже в первом классе школы я заучил стихи, описывающие этот праздник: «День седьмого ноября – красный день календаря./ Посмотри в твое окно:/ все на улице красно…/ Весь народ, и стар, и млад/ празднует свободу/ И летит мой красный шар/ прямо к небосводу!».

Годовщины Октябрьской революции стали отмечаться в Советской стране через год после 7 ноября (25 октября) 1917 года. На каждом листке распространенных тогда отрывных календарей указывался текущий год Великой Октябрьской социалистической революции. В честь юбилеев революции называли новые заводы, фабрики, колхозы, совхозы, поселки, улицы, площади. Одна из станций столичного метрополитена была названа «Октябрьской». Центральный остров архипелага Северная Земля, впервые исследованный в 1930–1932 гг. географической экспедицией под руководством Г.А. Ушакова, получил название «Октябрьской революции». В стране был учрежден орден Октябрьской Революции. Детишки младших школьных возрастов распевали: «Мы – веселые ребята./ Наше имя – октябрята./ Так назвали нас не зря/ в честь победы Октября».

Главный праздник страны продолжался 7 и 8 ноября. Утром 7 ноября в столице СССР, а также в столицах союзных республик и ряде крупных городов страны происходили военные парады, а вечером – салюты. Во время демонстраций, которые проходили днем 7 ноября во всех городах, селах и других населенных пунктах огромной страны, звучали радостные песни и бодрая музыка. Годовщине Октября посвящались концерты, театральные постановки, передачи по радио и телевидению.

С детских лет советские люди приучались воспринимать Октябрьскую революцию как величайшее событие в истории.

Для многих поколений советских людей вождь Октябрьской революции и основатель Советского государства Владимир Ильич Ленин был самым дорогим и уважаемым человеком. С 1925 г. вечером 21 января в Москве проводилось торжественное собрание, и его участники чтили его память минутой молчания в час его кончины – в 18.50. С 1954 г. такие торжественные собрания стали устраивать в день рождения Ленина. Тело Ленина было забальзамировано и помещено в Мавзолей на главной площади столицы – Красной.

В честь Ленина во всех концах Советской страны были воздвигнуты памятники. Со знаменами, на которых был изображен Ленин, советские воины разгромили гитлеровскую Германию. Изображение Ленина было на советских денежных ассигнациях и на вымпелах, находившихся в космических кораблях. Высшим орденом страны был орден Ленина. Премии, которые присваивали за наилучшие достижения в науке и культуры, были «Ленинскими». Фамилия Ленина стала частью названий пионерской и комсомольской организаций, членами которых за годы Советской власти были сотни миллионов детей, юношей и девушек.

С первых лет Советской власти в страны были сооружены также памятники основоположникам коммунистической теории – Марксу и Энгельсу, а также героям Гражданской войны. Их фамилии, а также фамилию Ленина и его сподвижников присваивали улицам и площадям, городам, горным вершинам. Им были посвящены художественные произведения, живописные полотна, спектакли. В Советской стране были созданы фильмы о Ленине в Октябре и 1918 году, Свердлове, Дзержинском, Чапаеве, Щорсе, Котовском, Пархоменко, а также о героях, действовавших в тылу белых, таких как «адъютант его превосходительства» и «неуловимые мстители».

В советских песнях прославляли тех, кто шел на защиту Советской власти в «боевой восемнадцатый год», участников сражений под Каховкой, Иркутском, Орлом, Варшавой, Волочаевкой. В песнях воспевались «красные кавалеристы», которые «гордо и смело» шли в бой, и выражалось пожелание, чтобы «наш паровоз» летел вперед до остановки в «коммуне». В одной из песен рассказывалось про разлуку комсомольца и комсомолки, которых по приказу направляли в разные концы Советской страны на ее защиту.

Печальные песни рассказывали о геройской гибели матроса Железняка и комсомольца из «буденовских войск, о том, как 16-летнего «Орленка» «вели на расстрел».

К сожалению, преобладание эмоций при освещении Октябрьской революции и Гражданской войны, уместных в песнях, художественных фильмах и театральных спектаклях, было характерно и для оценок в учебниках для школ и вузов, а также книг по истории. К тому же стремление авторов этих произведений всемерно подчеркнуть роль классовой борьбы и изображать деятельность большевистской партии безупречной сопровождалось невниманием к другим важным факторам революционного и предреволюционного времени. Фактически игнорировалось острое соперничество внутри правящих верхов царской России, а затем внутри контрреволюционных сил, противоречия между белыми генералами и лидерами национал-сепаратистов. Недостаточно глубоко раскрывались разногласия среди империалистических держав.

Упрощенно и схематично изображалась жизнь в большевистской партии. Замалчивались случаи злоупотребления властью тех, кто в бурные революционные годы был вознесен к управленческим постам Советской республики, но явно не соответствовал своему высокому положению. Историки зачастую закрывали глаза на беспринципную борьбу за власть некоторых видных деятелей Советского правительства. Умалчивая о многих проблемах, возникших в первые годы Советской страны и сводя к минимуму «теневые стороны» революции, советские историки вольно или невольно создавали «белые пятна» в изображении событий тех лет, сбиваясь на упрощенное, романтизированное описание революции и Гражданской войны.

Распространенное в Советской стране восторженное отношение к Октябрьской революции и героям Гражданской войны исключало иные оценки этих исторических событий и их участников. Создавалось впечатление, что эти чувства разделяют поголовно все советские люди, а также наши зарубежные друзья, число которых часто преувеличивалось. Тогда казалось, что даже наши идейно-политические иностранные противники испытывают уважение к Октябрьской революции. Это представление подкреплялось содержанием первых страниц центральных газет страны 7 и 8 ноября, на которых публиковались приветствия по случаю годовщины Октябрьской революции от глав государств и правительств всех стран мира, с которыми СССР имел дипломатические отношения.

Отправляясь в научную командировку в США осенью 1977 г., я знал, что в этой стране, власти которой ежегодно направляли официальное поздравление нашим руководителям в день 7 ноября, далеко не все положительно относятся к СССР и Октябрьской революции. В этом я лишний раз убедился в том году, когда в течение месяца пребывания в США я мог не раз увидеть антисоветские телепередачи о событиях советского прошлого, но был лишен информации о текущих событиях в нашей стране. Американское телевидение лишь бегло упомянуло о принятии 7 октября 1977 года новой конституции СССР. Ни слова не было сказано о торжественном собрании во Дворце съездов, на котором Л.И. Брежнев в докладе рассказал о 60 годах советской истории и обозначил цели дальнейшего развития страны. Лишь оказавшись в день 60-летия Октябрьской революции в Сан-Франциско, я смог увидеть короткий репортаж из Москвы. Правда, в этом сюжете были показаны только танки, которые в парадном строю мчались по Красной площади.

7 ноября 1977 г. в Москве было морозно и мела поземка. Тревожным тоном диктор сообщал: «На парад вышли танки Т-72, которые недавно были взяты на вооружение всеми странами Варшавского договора». Крупным планом были показаны танкисты, возвышавшиеся над танковыми башнями. Поравнявшись с Мавзолеем Ленина, танкисты разом поворачивались к советским руководителям, стоявшим на трибуне. В тот день в Сан-Франциско было 20 градусов тепла, а из окна моего гостиничного номера были видны деревья, украшенные пышными желтыми цветами. Как выяснилось позже, моим калифорнийским знакомым, посмотревшим репортаж с Красной площади, казалось, что они видят приближение к их благодатному краю армады из танковых машин и людей-роботов, которым нипочем ни морозы, ни вьюги, ни расстояния. «Сегодня они еще в Москве, но завтра они будут в Париже, а потом доберутся и до нашего штата, – считали те американцы, которые были до смерти запуганы возможностью нападения на их страну «советской Империи Зла». Создавая устрашающий образ Советской страны, пропагандисты «холодной войны» старались убедить американцев и народы других стран мира в том, что советские праздничные мероприятия скрывают правду о мрачных событиях 1917 года и бесчеловечной державе, стремившейся навязать свою тиранию странам «свободного мира».

Тогда, почти 40 лет назад, трудно было бы представить, что подобное отношение к советскому строю и Октябрьской революции возобладает в нашей стране. Оценки Октябрьской революции стали меняться в СССР с конца 80-х годов. Преувеличенное внимание к «белым пятнам», которые в советских публикациях скрывали теневые стороны революционных событий, быстро сменилось огульным отрицанием позитивного значения Октября. После свержения Советской власти в 1991 г. военные парады и праздничные салюты в день 7 ноября были отменены. А с 2005 г. этот день перестал быть праздничным.

В учебниках, по которым школьники изучали историю, теперь говорится, что события в октябре 1917 года – это лишь часть «Великой российской революции», начало которой «положил переворот 23 февраля – 3 марта». Октябрьскую же революцию авторы учебников называли «октябрьским переворотом». В учебниках утверждалось, что хотя «свой захват власти большевики поспешили объявить социалистической революцией», на самом деле ничего из построения социализма у них не получилось.

В других же школьных учебниках и материалах средств массовой информации оценка 7 ноября 1917 года как великой победы народа сменилась еще более радикальным образом. В них утверждалось, что тогда с Россией произошла величайшая беда в ее истории.

Издавались книги и появлялись телепередачи, авторы которых доказывали, что никаких оснований для свержения дореволюционного строя не было, а революции с 1905 по 1917 года были организованы честолюбивыми и кровожадными маргиналами, зачастую оплаченными зарубежными врагами нашей страны. Разрушение советских представлений об Октябрьской революции и Гражданской войне сопровождалось появлением множества мифов, вопиющим образом искажавших факты.

Несмотря на засилье в средствах массовой информации сочинений, построенных на грубой фальсификации прошлого, защитники исторической правды все активнее выступали против искажения истины. В идейных боях с фальсификаторами честные исследователи находили новые аргументы, отказываясь от преобладавших в советское время упрощенных и романтизированных описаний Октябрьской революции и Гражданской войны. После же того, как добросовестные историки получили доступ к архивам, которые долгое время были закрытыми, они извлекли из них немало достоверной информации об этих событиях. Знакомство с этими материалами позволило обнаружить лживость многих сочинений, созданных в угоду политической конъюнктуры конца 80-х – начала 90-х годов людьми с буйным воображением, явно невежественными и нередко не слишком честными. Кроме того, непредвзятое изучение исторических материалов позволило понять, что не все загадки Октября и Гражданской войны еще раскрыты.

С одной стороны, автор данной книги попытался доказать абсурдность наиболее распространенных мифов о причинах революций начала ХХ века и первых годах советской истории. С другой стороны, он хотел обратить внимание читателей на еще сохраняющиеся загадки этого важнейшего, переломного времени в прошлом нашей страны. Но, прежде всего, для того, чтобы понять, что же произошло сто лет назад, надо разобраться в том, что предшествовало событиям 1917 года и почему Октябрьская революция стала неизбежной.

По пути к 1917 году

«Ты и убогая, ты и бессильная…»

Апологеты дореволюционных порядков уверяют, будто Россия могла обойтись без революционных преобразований, а революции, происшедшие в нашей стране в начале ХХ века, были спровоцированы или даже организованы внешней агентурой. При этом полностью игнорируются глубокие противоречия в общественном развитии, которые назрели еще до первой русской революции 1905–1907 гг.

С одной стороны, после ликвидации крепостного права экономика России быстро развивалась. С 1860 по 1900 год объем промышленной продукции в России вырос более чем в 7 раз. Выплавка чугуна в стране возросла с 1870 по 1900 год в 8 раз, добыча каменного угля – в 23 раза. За 20 лет – с 1870 по 1890 год добыча нефти в стране выросла в 140 раз. Если в 1860 году в России было лишь 1500 километров железных дорог, то в 1892 году – 31,2 тысячи. Завершенная в 1892 году до Иркутска Сибирская железная дорога открыла путь для людей и товаров от Балтийского моря до Байкала. Вскоре железная дорога достигла Тихого океана. Бурное развитие промышленности и транспорта способствовало росту городов. С начала 60-х до конца 90-х годов городское население России выросло в 2 раза. Одновременно страна переживала демографический взрыв. С 1870 по 1900 год население страны увеличилось с 84,5 до 132,9 миллиона человек, то есть более чем в 1,5 раза.

С другой стороны, быстрое развитие промышленности и транспорта не привело к качественным переменам в экономическом и социальном состоянии страны. По характеру производства и демографическому составу Россия оставалась аграрной страной. Доля сельских жителей среди населения страны составляла 82 %. Несмотря на ликвидацию крепостного права в России сохранялось господство помещичьего землевладения. По данным переписи, к 1897 году на долю 30 тысяч дворянских семей России приходилось 70 миллионов десятин земли, в то время как 10,5 миллиона крестьянских семей (около 50 миллионов человек) обладали 75 млн десятин. Поэтому многие крестьяне были вынуждены арендовать землю у помещиков. В качестве платы за арендуемую землю они обрабатывали помещичью пашню. Такая система «отработок», которая фактически представляла форму барщины, была распространена в 17 из 43 губерний Европейской России.

Крестьяне были вынуждены ежегодно расплачиваться за обретенную ими землю после освобождения. Если бы выплаты за землю, полученную после реформы 1861 году, продолжались в таком же темпе, что и до 1917 года, то крестьяне России расплатились бы за полученные ими наделы после ликвидации крепостной зависимости лишь в 1956 году.

После освобождения крестьян от крепостной зависимости условия их жизни существенно не улучшились. Хотя рост урожайности возрос (с 29 пудов с десятины в 1861–1870 годах до 39 пудов в 1891–1900 годах), а общее поголовье скота в стране увеличилось, но в расчете на душу населения количество сельскохозяйственной продукции неуклонно сокращалось.

Производительность земледелия оставалась крайне низкой. У многих крестьян не было никакой возможности закупать более совершенные орудия труда, и они были столь же архаичными, как и много веков назад. В сборнике очерков «Крестьянин и крестьянский труд», опубликованном в 80-х гг. XIX века, Г.И. Успенский писал: «Хуже той обстановки, в которой находится труд крестьянина, представить себе нет возможности, и надобно думать, что тысячу лет назад были те же лапти, та же соха, та же тяга, что и теперь. Не осталось от прародителей ни путей сообщения, ни мостов, ни малейших улучшений, облегчающих труд… Все орудия труда первобытны, тяжелы, неудобны».

Условия труда и быта усугублялись суровым российским климатом. Подавляющая часть территории России находится в зоне устойчивого снежного покрова в течение нескольких месяцев. Поэтому строительство жилья и других помещений требовало дополнительных затрат и человеческих усилий по сравнению со строительством в более теплых регионах мира, окружавших Россию. Одежда и средства передвижения должны были быть приспособлены для летнего и зимнего времени. Хотя Россия не является единственной страной, расположенной в северных широтах, по численности населения она давно опередила другие северные страны. В регионах других стран, столь же сильно приближенных к Северному полюсу, плотность населения в несколько раз меньше, чем в соответствующих областях России. Число дней в году с минусовыми температурами на территории России, умноженное на количество ее населения, позволяет говорить о том, что народы нашей страны являются «самыми промороженными в мире».

Вегетационный период в значительной части нашей страны до предела сокращен. В то же время таяние обильных снегов после наступления весны и осенние дожди делали непроходимыми дороги, превращали на несколько недель пахотную землю в непролазное болото. Даже небольшие речки, разливаясь по окрестным лугам, становились непреодолимыми водными преградами. При этом постоянно повторявшиеся паводки разрушали дороги и переправы через реки. Погодные условия до предела ограничивали время полевых работ и могли превращать трудовую операцию в изнурительную пытку. Рассказывая об условиях жизни сибирских крестьян, А.П. Чехов подчеркивал, что местный крестьянин «девять месяцев не снимает рукавиц и не распрямляет пальцев: то мороз в сорок градусов, то луга на двадцать верст затопило, а придет короткое лето – спина болит от работы и тянутся жилы».

В отличие от расположенных к югу от России азиатских стран, на подавляющей части нашей страны было невозможно организовать поливное земледелие. Выращивание теплолюбивых культур в России ограничено, а урожаи не могут быть столь обильны, как в Южной Азии, расположенной в низких широтах, или в Западной Европе, обогреваемой Гольфстримом. В отличие от значительной части стран Западной Европы и восточной части США, Россия постоянно страдала от неравномерности в осадках, а поэтому и в урожаях.

Следствием перечисленных выше обстоятельств были голодовки, которые повторялись в России приблизительно раз в 3–4 года. Особенно грандиозными были голодовки 1891 и 1911 гг. Голод 1911 года охватил 20 губерний с населением около 30 миллионов человек. В начале ХХ века в России продолжали повторять слова Н.А. Некрасова: «Где народ, там и стон…» И. Бунин в своей повести «Деревня», написанной уже в начале ХХ века, устами своего героя Тихона Ильича размышлял: «Господи Боже, что за край! Чернозем на полтора аршина, да какой! А пяти лет не проходит без голода. Город на всю Россию славен хлебной торговлей, – ест же этот хлеб досыта сто человек во всем городе».

Вспоминая свое крестьянское детство, генерал армии И.В. Тюленев писал: «Лишения и невзгоды, голод и холод постоянно стучались в дверь… Семья у нас, Тюленевых, была большая: шесть человек своих ребят да четверо оставшихся от дяди после его смерти. Отцу с матерью надо было трудиться не покладая рук, чтобы прокормить такую ораву… Земли было мало. Крохотный надел не мог досыта прокормить столько ртов».

Маршал Советского Союза Г.К. Жуков, который был моложе И.В. Тюленева на четыре года и так же, как и он, рос в крестьянской семье, вспоминал, что зима 1902 года «для нашей семьи оказалась очень тяжелой. Год выдался неурожайный, и своего зерна хватило только до середины декабря. Заработки отца и матери уходили на хлеб, соль и уплату долгов. Спасибо соседям, они иногда нас выручали то щами, то кашей». Летом будущий маршал ловил в речке рыбу и «делился рыбой с соседями за их щи и кашу».

Голодание способствовало распространению болезней, что усугублялось низким уровнем развития медицины в деревне. Герой повести Бунина рассуждал: «А ярмарка? Нищих, дурачков, слепых и калек, – да всё таких, что смотреть страшно и тошно, – прямо полк целый!». Низкий уровень гигиены лишь увеличивал число хронических инвалидов и умерших во время периодически повторявшихся эпидемий. Описывая в той же повести ужасающую антисанитарию деревенской жизни, Бунин писал, что зимой в деревне неизбежно начинались «повальные болезни: оспа, горячка, скарлатина».

В поисках избавления от тяжелой крестьянской участи многие люди уходили в города, пополняя ряды растущего рабочего класса. Бурное увеличение экономического производства в России сопровождалось не менее быстрым развитием классовых противоречий между растущими классами – буржуазией и пролетариатом. К концу XIX века в России насчитывалось около 10 миллионов наемных рабочих, которых старались максимально эксплуатировать хозяева фабрик и заводов. В середине 80-х годов XIX века лишь на 10 % фабрик продолжительность рабочего дня была меньше 12 часов. На 44 % фабрик она составляла 13 и 13,5 часа, а на 5,4 % фабрик – 15 часов и более. Женщины и дети работали столько же, сколько мужчины. В 1900 году рабочий день составлял в России в среднем 11,2 часа, однако циркулярами министерства финансов разрешались сверхурочные работы, и поэтому средний рабочий день зачастую достигал 14 или 15 часов.

Заработная плата рабочих в среднем составляла 48 рублей 50 копеек, что не покрывало минимальных расходов. В середине 70-х годов дефицит рабочего бюджета составлял 10 %, шахтера и заводского рабочего Урала – 20 %. Исследователь Е.М. Дементьев писал, что заработок рабочего Московской губернии представлял собой «минимум, обеспечивающий от голода», дающий возможность существовать «полуголодной жизнью». К тому же предприниматели заставляли рабочих покупать продукты в фабричной лавке по грабительским ценами, взыскивали высокую плату за место в тесных и грязных бараках, взимали штрафы, доходившие подчас до половины заработка. На текстильных фабриках в 80-х годах штрафы составляли от 5 % до 40 % заработка.

Условия труда многих рабочих были невыносимо тяжелыми. Рассказывая А.И. Куприну и его спутнику о Юзовском заводе, их случайный попутчик говорил: «Как отбарабанили дневные рабочие свою упряжку, двенадцать часов кряду, сейчас их ночные сменяют. И так целую неделю. А на другую неделю опять перемена: дневные ночными становятся, а ночные – дневными».

Объясняя, что означала изнурительная работа для рабочего, герой повести А.И. Куприна «Молох» (1896 г.) инженер Бобров, обращаясь к врачу Гольдбергу, говорил: «Работа в рудниках, шахтах, на металлических заводах и на больших фабриках сокращает жизнь рабочего приблизительно на целую четверть. Я не говорю уже о несчастных случаях или непосильном труде. Вам, как врачу, гораздо лучше моего известно, какой процент приходится на долю сифилиса, пьянства и чудовищных условий прозябания в этих проклятых бараках и землянках… Вспомните, много ли вы видели рабочих старее сорока – сорока пяти лет? Я положительно не встречал. Иными словами, это значит, что рабочий отдает предпринимателю три месяца своей жизни в год, неделю – в месяц или, короче, шесть часов в день… У нас, при шести домнах, будет занято до тридцати тысяч человек… Тридцать тысяч человек, которые все вместе, так сказать, сжигают в сутки сто восемьдесят тысяч часов своей собственной жизни… Двое суток работы пожирают целого человека… Вы помните из Библии, что какие-то там ассирияне или моавитяне приносили богам человеческие жертвы? Но ведь эти медные господа, Молох и Дагон, покраснели бы от стыда и от обиды перед теми цифрами, что я сейчас привел».

Инженеру Боброву один из хозяев шахт и заводов Донбасса, Квашнин, представлялся как новый Молох, «окровавленное, уродливое и грозное божество, вроде тех идолов восточных культов, под колесницы которых бросаются во время религиозных шествий опьяневшие от экстаза фанатики». Упоенный своей неограниченной властью над десятками тысяч людей, Квашнин вещал: «Не забывайте, что мы соль земли, что нам принадлежит будущее… Не мы ли опутали весь земной шар сетью железных дорог? Не мы ли разверзаем недра земли и превращаем ее сокровища в пушки, мосты, паровозы, рельсы и колоссальные машины? Не мы ли, исполняя силой нашего гения почти невероятные предприятия, приводим в движение тысячемиллионные капиталы?… Знайте, господа, что премудрая природа тратит свои творческие силы на создание целой нации только для того, чтобы из нее вылепить два или три десятка избранников. Имейте же смелость и силу быть этими избранниками, господа!».

К этому «Молоху» обратились жены рабочих с жалобой на тяжелые жилищные условия. Окружив Квашнина, они голосили: «Помираем от холоду, кормилец… Никакой возможности нету больше… Загнали нас на зиму в бараки, в них нешто можно жить-то? Одна только слава, что бараки, а то как есть из лучины выстроены… И теперь-то по ночам невтерпеж от холоду… зуб на зуб не попадает… А зимой что будем делать? Ты хоть наших робяток-то пожалей, пособи, голубчик, хоть печи-то прикажи поставить… Пишшу варить негде… На дворе пишшу варим… Мужики наши цельный день на работе… Иззябши… намокши… Придут домой – обсушиться негде».

Подобные жилищные условия были обычными для сотен тысяч российских рабочих. Описывая положение питерских рабочих, священник Георгий Гапон отмечал, что многие из рабочих не имеют средств, чтобы снять отдельную комнату, «и ютятся по несколько семей в одной комнате». Гапон писал, что «положение на бумагопрядильных производствах много хуже. Обыкновенно какая-нибудь женщина нанимает несколько комнат и пересдает их, так что часто по десяти и даже больше человек живут и спят по трое и больше в одной кровати».

Существовавшие в России условия труда и быта рабочих стали причиной многочисленных учащавшихся забастовок на промышленных предприятиях страны в конце ХIХ века – начале ХХ века. По словам возглавившего «Собрание русских фабрично-заводских рабочих» Г. Гапона, требования, которые выдвинули рабочие Петербурга в ходе начавшейся в январе 1905 г. забастовки, были следующими: «1) Цена на контрактные работы (срочные) должны быть устанавливаема не произвольным решением мастеров, а по взаимному соглашению между начальством и делегатами от рабочих; 2) Учреждение при заводе постоянной комиссии из представителей администрации и рабочих для разбора всех жалоб, причем без согласия комиссии никто не мог быть уволен; 3) восьмичасовой рабочий день: на этом пункте не настаивали, откладывая его до выработки соответствующего законодательства; 4) увеличение поденной платы женщинам до 70 копеек в день; 5) отмена сверхурочных работ, за исключением добровольного соглашения, и тогда – двойная плата; 6) улучшение вентиляции в кузнечных цехах; 7) увеличение платы чернорабочим до одного рубля в день; 8) никто из забастовавших не должен пострадать; 9) за время забастовки должно быть заплачено».

Отказ владельцев заводов удовлетворить эти умеренные требования вызвал предложение отправиться к царю и лично изложить ему жалобы столичных рабочих. Петиция, написанная Гапоном и одобренная десятками тысяч участников рабочих собраний, начиналась словами: «Мы, рабочие города Санкт-Петербурга, наши жены, дети и беспомощные старцы-родители пришли к тебе, государь, искать правды и защиты. Мы обнищали, нас угнетают, обременяют непосильным трудом, над нами надругаются, в нас не признают людей, к нам относятся, как к рабам, которые должны терпеть свою горькую участь и молчать.

Мы и терпели, но нас толкают все дальше и дальше в омут нищеты, бесправия и невежества; нас душат деспотизм и произвол, и мы задыхаемся. Нет больше сил, государь! Настал предел терпению! Для нас пришел тот страшный момент, когда лучше смерть, чем продолжение невыносимых мук».

Рабочие просили Николая II: «Повели немедленно, сейчас же, призвать представителей земли русской от всех классов, от всех сословий. Пусть тут будет и капиталист, и рабочий, и чиновник, и священник, и доктор, и учитель, – пусть все, кто бы они ни были, изберут своих представителей. Пусть каждый будет равен и свободен в праве избрания, а для этого повели, чтобы выборы в учредительное собрание происходили при условии всеобщей, прямой, тайной и равной подачи голосов. Это самая главная наша просьба; в ней и на ней зиждится все. Это главный и единственный пластырь для наших больных ран, без которого эти раны вечно будут сочиться и быстро двигать нас к смерти».

Рабочие требовали от царя также осуществить «меры против невежества и бесправия русского народа»: «1) Свобода и неприкосновенность личности, свобода слова, печати, свобода собраний, свобода совести в деле религии; 2) Общее и обязательное народное образование на государственный счет; 3) Ответственность министров перед народом и гарантии законности управления; 4) Равенство пред законом всех без исключения; 5) Немедленное возвращение всех пострадавших за убеждения».

Затем следовал список мер, которые царь должен был принять «против нищеты народа»: «1) Отмена косвенных налогов и замена их прямым, прогрессивным и подоходным налогом; 2) Отмена выкупных платежей, дешевый кредит и постепенная передача земли народу».

Последними были перечислены «меры против гнета капитала над трудом»: «1) Охрана труда законом; 2) Свобода потребительно-производительных и профессиональных рабочих союзов; 3) 8-часовой рабочий день и нормировка сверхурочных работ; 4) Свобода борьбы труда с капиталом; 5) Участие представителей рабочих в выработке законопроекта о государственном страховании рабочих; 6) Нормальная заработная плата».

Петиция завершалась просьбой к царю осуществить вышеуказанные меры: «Повели и поклянись исполнить их, и ты сделаешь Россию счастливой и славной, а имя свое запечатлеешь в сердцах наших и наших потомков на вечные времена. А не повелишь, не отзовешься на нашу мольбу, – мы умрем здесь, на этой площади, пред твоим дворцом. Нам некуда больше идти и незачем! У нас только два пути: или к свободе и счастью, или в могилу. Укажи, государь, любой из них, мы пойдем по нему беспрекословно, хотя бы это и был путь к смерти. Пусть наша жизнь будет жертвой для исстрадавшейся России! Нам не жалко этой жертвы, мы охотно приносим ее!».

По содержанию и форме петиция рабочих Санкт-Петербурга не имела прецедентов в истории России. Начинаясь как слезная жалоба, она переходила на четкий перечень важнейших политических, экономических и социальных требований, впервые открыто предъявленных самодержцу. Петиция завершалась ультимативным требованием: царь должен был явиться на встречу с участниками шествия. В противном случае демонстранты угрожали умереть на Дворцовой площади.

К этой петиции Гапон приложил письмо к императору. В нем он писал: «Государь! Боюсь, что твои министры не сказали тебе всей правды о настоящем положении вещей в столице. Знай, что рабочие и жители г. Петербурга, веря в тебя, бесповоротно решили явиться завтра в 2 часа пополудни к Зимнему дворцу, чтобы представить тебе свои нужды и нужды всего русского народа. Если ты, колеблясь душой, не покажешься народу, и если прольется невинная кровь, то порвется та нравственная связь, которая до сих пор существует между тобой и твоим народом. Доверие, которое он питает к тебе, навсегда исчезнет. Явись же завтра с мужественным сердцем перед твоим народом и прими с открытой душой нашу смиренную петицию. Я, представитель рабочих, и мои мужественные товарищи ценой своей собственной жизни гарантируем «неприкосновенность твоей особы». Свящ. Г. Гапон. 8 января 1905 г.».

В тот день Николай II записал в своем дневнике: «8 января. Суббота. Ясный морозный день. Было много дел и докладов. Завтракал Фредерикс. Долго гулял. Со вчерашнего дня в Петербурге забастовали все заводы и фабрики. Из окрестностей вызваны войска для усиления гарнизона. Рабочие до сих пор вели себя спокойно. Количество их определяется в 120 000 ч. Во главе рабочего союза какой-то священник – социалист Гапон. Мирский приезжал вечером для доклада о принятых мерах».

Из этой записи в дневнике не ясно, ознакомился ли царь с петицией рабочих и письмом Георгия Гапона, или нет. В ходе же своего доклада царю министр внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский скорее всего сообщил царю о переброске войск, которые направлялись в столицу «для усиления гарнизона». Истекали последние часы до 9 (22) января 1905 г. – дня, с которого ведет отсчет первая русская революция.

Как завели в западню первую русскую революцию

События, которые разразились на следующий день в российской столице, назревали давно. Нужды питерских рабочих, о которых шла речь в их петиции Николаю II и в письме царю от Гапона, были лишь частью множества проблем России, накопившихся к началу нового столетия. Не только революционеры, но и все мыслящие люди страны все чаще говорили о неминуемости грандиозных общественных потрясений. Своеобразным отражением этих настроений стало стихотворение Блока, написанное им 3 марта 1903 г. и открывавшееся словами: «– Всё ли спокойно в народе?/ – Нет, император убит./ Кто-то о новой свободе/ на площадях говорит».

Поражения российской армии в ходе Русско-японской войны, начавшейся в конце января 1904 года, обнажили отставание России в развитии ряда отраслей хозяйства и транспортной системы, плохую организацию вооруженных сил, вопиющее казнокрадство. Об этих и других пороках существующей системы все чаще говорили ораторы в ходе так называемой «банкетной кампании», охватившей либеральную общественность с осени 1904 года. В ноябре 1904 г. на Петербургском общеземском съезде, на котором были представлены либеральные организации «Союз освобождения» и «Союз земцев-конституционалистов», была выдвинута программа политических реформ, предусматривавшая создание народного представительства с законодательными правами, расширение гражданских свобод.

Говорили о пороках существующей системы и причинах поражений русских армий и на собраниях питерских рабочих. Гапон вспоминал: «Когда выяснилась вся неспособность вождей армии и флота, все злоупотребления, вся деморализация и когда, наконец, поражения за поражением стали сыпаться на головы нашего самоотверженного войска, рабочие возненавидели войну и все смелее и смелее стали критиковать ответственное и во всем виноватое правительство… Хотя требование обществом реформ и разрасталось в колоссальных размерах, но мне казалось, что наша рабочая петиция должна быть подана только в один из критических моментов, вроде падения Порт-Артура».

Падение Порт-Артура после почти годовой осады 20 декабря 1904 (2 января 1905 г.) дало толчок для ускорения антиправительственных выступлений, и не только в Петербурге. 8 января 1905 г. в подпольной Авлабарской типографии Кавказского союза РСДРП была отпечатана прокламация, открывавшаяся словами: «Редеют царские батальоны, гибнет царский флот, сдался, наконец, позорно Порт-Артур, – и тем еще раз обнаруживается старческая дряблость царского самодержавия». Автор прокламации Иосиф Джугашвили писал: «Русская революция неизбежна. Она так же неизбежна, как неизбежен восход солнца. Можете ли вы остановить восходящее солнце?».

После того, как 9 января над Петербургом взошло солнце, десятки тысяч рабочих и членов их семей двинулись к Зимнему дворцу для встречи с царем. Они не знали, что Николай II не приехал в столицу для встречи с рабочими, а остался в Царском Селе. Из воспоминаний Гапона следует, что с самого начала демонстрации для многих ее участников стало ясно, что над ними нависла угроза кровавой расправы. Рабочие сообщали Гапону, что «весь Петербург превратился в военный лагерь. По всем улицам двигались войска: кавалерия, пехота, артиллерия, сопровождаемые походными кухнями и лазаретами. Всюду вокруг костров стояли пикеты с оружием, поставленным в козлы». Получив эти сведения, Гапон все же приказал идти к Зимнему дворцу.

Люди шли под пение молитвы «Спаси, Господи, люди твоя». Гапон выкрикивал: «Мужайтесь! Или смерть, или свобода!». У Нарвской заставы, как вспоминал Гапон, толпе путь преградили ряды пехоты, «впереди пехоты стояла кавалерия с саблями наголо… Вдруг сотня казаков бросилась на нас с обнаженными саблями… Раздался крик ужаса, когда казаки обрушились на нас… Я видел, как подымались сабли, и мужчины, женщины и дети падали как подкошенные… Вдруг, без всякого предупреждения, раздался выстрел». Сотни рабочих и членов их семей были разрублены или расстреляны.

После установления Советской власти 22 января (9 января по старому стилю) стал ежегодно отмечаться как день памяти жертв Кровавого воскресенья. (Потом этот же день стал одновременно днем памяти Ленина, скончавшегося 21 января 1924 г.) Этот день был выходным, но траурным. На улицах вывешивали флаги с черной траурной полосой. Хотели этого организаторы этой традиции, или нет, но траур в честь погибших питерских рабочих невольно символизировал трагическую судьбу первой русской революции, которая была обречена на поражение с первого же ее дня.

9 января 1905 года в западню попала не только процессия, возглавлявшаяся Гапоном, но и первая русская революция. Хотя весть о кровавой расправе вызвала возмущение в рабочей среде, кое-где в столице рабочие захватывали оружейные склады и разоружали полицейских, а на Васильевском острове даже воздвигли баррикады, восстания в столице империи не произошло. Хотя после Кровавого воскресенья на многих предприятиях страны прошли стачки, эти выступления не переросли во всеобщее восстание против существовавшего строя. Нет сомнения в том, что миллионы людей в России были потрясены рассказами о бесчеловечной расправе, но они не желали испытать судьбу питерских рабочих, которые были брошены под удары сабель или выстрелы из винтовок. В то же время последующие события показали, что расхожее представление о том, что 9 января была расстреляна вера народа в царя, было преувеличенным. Поэтому ошибочными были ожидания сторонников революции скорого свержения самодержавия.

О том, что царское правительство ощущало уверенность в прочности своего положения после Кровавого воскресенья, свидетельствовала речь Николая II перед депутацией рабочих, которую он принял в Царском Селе 19 января. Признав, что «жизнь рабочего… не легка», что в ней «много надо улучшить», царь призвал слушателей иметь терпение. Он пообещал сделать «все возможное к улучшению быта» рабочих. Однако он тут же объявил: «Мятежною толпою заявлять мне о своих нуждах – преступно». Он винил рабочих, которые пришли 9 января на Дворцовую площадь и были расстреляны, в том, что они «дали себя вовлечь в заблуждение и обман изменниками и врагами нашей страны». Вместо того чтобы осудить жестокую расправу, наказать ее организаторов или хотя бы выразить соболезнование жертвам, их родным и близким, Николай II заявил: «Стачки и мятежные сборища только возбуждают безработную толпу к таким беспорядкам, которые всегда заставляли и будут заставлять власти прибегать к военной силе, а это неизбежно вызовет и неповинные жертвы». В конце речи Николай II милостиво прощал «вину» рабочих, которые приняли участие в шествии 9 января.

В этой короткой речи царь фактически отверг требования рабочих, которые были изложены в их петиции. О созыве Учредительного собрания, избранного в ходе всеобщих, прямых и тайных выборов, гражданских свободах, 8-часовом рабочем дне, обязательном государственном образовании для всех и многом другом царь не сказал ни слова. Даже туманное обещание царя позаботиться об улучшении быта рабочих умерялось его призывом «быть справедливым… к вашим хозяевам и считаться с условиями нашей промышленности». Одновременно царь продемонстрировал готовность по-прежнему действовать так же жестоко, как действовали его войска 9 января.

До сих пор неизвестно, когда правительство приняло решение осуществить резню в центре столице империи, продемонстрировав свое нежелание считаться с правовыми нормами, законом, моралью и человечностью по отношению ко всем, кто выступал за осуществление насущных политических, экономических и социальных преобразований. Вероятно, кое-что мог бы разъяснить на этот счет Георгий Гапон. Ведь он не только был причастен к подготовке петиции, в которой были перечислены основные требования революционных сил. Гапон мог бы рассказать, кто помог ему собрать эти требования, соединив их с ультимативными приказами (в частности, чтобы император явился на встречу в определенный час и дал клятву об исполнении всех перечисленных в петиции реформ). Приказной тон петиции был удобен правительству для предъявления участникам шествия обвинений в мятеже. Этим и воспользовался император в своей речи 19 января. Гапон мог рассказать о том, кто посоветовал ему повести шествие 120 тысяч человек в заранее заготовленную ловушку.

Вскоре после Кровавого воскресенья священник бежал за границу и там выпустил автобиографическую книгу «Моя жизнь», в которой постарался изобразить себя в наиболее благовидном свете. В то же время в этой книге Гапон не скрыл своего знакомства с начальником московского охранного отделения С. В. Зубатовым. Известно, что еще в 1901 г. по предложению Зубатова в стране стали создаваться рабочие организации, выступавшие в защиту своих экономических требований, но одновременно сохранявшие преданность царской власти. Зубатов стал активно использовать Гапона в деятельности создаваемых им рабочих организаций. Хотя в своих воспоминаниях Гапон утверждал, что он стремился сохранять самостоятельность в своих действиях, он признал, что после многочисленных встреч с Зубатовым он «стал организовывать группу будущих вожаков, частью из зубатовцев, частью из своих людей, и подготовлять их путем частых собеседований к будущей деятельности».

Хотя летом 1903 г. зубатовские рабочие организации были ликвидированы, а сам Зубатов был отстранен от должности, историки Б. К. Эренфельд и Ю. И. Кирьянов утверждали в «Советской исторической энциклопедии», что создание в 1904 г. «Собрания русских фабричных рабочих Санкт-Петербурга» во главе с Г. Гапоном было «рецидивом зубатовщины». Как протекал этот «рецидив», историки не поясняли. Между тем есть веские основания полагать, что «Собрание» Гапона и он сам находились под неусыпным контролем полиции. Не исключено, что отказ от «зубатовщины» был вызван ростом революционных настроений в рабочей среде, которые уже не могли быть сдержаны проповедями классового мира. Поэтому полиция посылала своих агентов в ряды революционных организаций не только для того, чтобы получать о них информацию, но и направлять их деятельность.

Полицейские агенты становились членами созданной в конце 1901 года партии социалистов-революционеров (эсеров). Таким был Евно Фишеливич Азеф. В 1901 году он возглавил только что созданную партию эсеров вместе с Г. А. Гершуни, В. М. Черновым, М. Р. Гоцом. Объединив в своем составе немало бывших народников, партия эсеров отрицала классовую борьбу, противопоставляя ей идеи «единства народа». Подобно тем народническим организациям, которые возводили в культ террористические методы борьбы, эсеры осуществляли теракты якобы во имя победы «социальной революции». Помимо дискредитации идей революции среди широких народных масс, теракты эсеров (как это было и в ходе терактов народников) нередко служили для сведения личных счетов, а то и для устранения с помощью полицейской агентуры лиц, неугодных властям или противоборствовавших правящим группировкам.

Для осуществления террористических актов в партии эсеров была создана Боевая организация. Возможности использования террористических методов для разгрома революционных сил существенно возросли, когда во главе эсеровской Боевой организации встал Евно Азеф. Последующие события показали, что Азеф не был единственным сотрудником полиции в рядах эсеров.

Между прочим, в своей автобиографии Гапон сообщал, что в его окружении постоянно находились эсеры. Вместе с ними он шел к Зимнему дворцу в роковой день 9 января. Хотя почти все участники шествия не были вооружены, эсеры, по признанию Гапона, имели с собой револьверы. Сам Гапон стал свидетелем того, как после начала расправы над демонстрантами два офицеры были убиты. Скорее всего, в них стреляли вооруженные эсеры. Очевидно, что подобные лица должны были провоцировать расправу, если бы войска не стали стрелять в народ.

После тайного возвращения из-за границы в Россию Гапон был схвачен эсерами, а затем 28 марта 1906 г. был подвергнут их судилищу в дачном доме в местечке Озерки под Петербургом. Руководивший «судом» эсер П. Рутенберг обвинил Гапона в связях с полицией. По приговору трибунала, собранного из эсеров и их сторонников, священник был повешен. Так был устранен важнейший свидетель, который мог бы рассказать немало о том, как и кем была организована чудовищная бойня в центре российской столицы, а заодно раздавлена первая волна русской революции 9 (22) января 1905 г.

Остались скрытыми от истории и многие факты о деятельности Боевой организации, члены которой за время ее существования совершили 263 террористических акта. В ходе них были убиты 2 министра внутренних дел (Д. С. Сипягин и В. К. Плеве), 33 генерал-губернатора, губернаторы и вице-губернаторы, в том числе губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, 16 градоначальников, 7 адмиралов и генералов, а также много других представителей правоохранительных органов и высокопоставленных чиновников России. Такое количество высших чинов полиции и военачальников не сумела уничтожить ни одна из существовавших в то время террористических организаций во всех других странах мира. Возникает вопрос: почему Азеф, стоявший во главе Боевой организации, не сделал ничего для того, чтобы предотвратить эти убийства, хотя бы заранее сообщая жертвам о планах террористов? Не вернее ли предположить, что многие из этих убийств совершались с ведома определенной части полиции или правящих группировок?

О том, что стремление властей раздавить революцию сочеталось с жестоким соперничеством внутри правящих кругов, свидетельствовала борьба не на жизнь, а на смерть между председателем Совета министров С. Ю. Витте и министром внутренних дел П. А. Столыпиным. Издававшаяся с 1905 года при патронаже полиции ежедневная антисемитская газета «Русское знамя» избрала в качестве одной из главных мишеней С. Ю. Витте. Газета объявила российского премьера «главным врагом русского народа» и «главным помощником евреев». При этом обращали особое внимание на еврейскую национальность жены Витте.

Помимо словесных выпадов против Витте в печную трубу его дома осенью 1905 г. была подложена бомба, которая только чудом не взорвалась. Но неоднократные покушения предпринимались и против Столыпина. Их жертвами стали 27 человек, находившихся на даче Столыпина. Была покалечена и дочь Столыпина. Эти покушения совершали члены Боевой организации эсеров.

О том, что эта борьба достигла крайней степени, свидетельствовало покушение 1 сентября 1911 г. на премьер-министра России П.А. Столыпина. Он был смертельно ранен в Киевском оперном театре, где находился вместе с Николаем II. Убийцей был эсер-террорист Д.Г. Богров, который беспрепятственно проник в тщательно охраняемый театр, так как у него был документ, удостоверявший о его сотрудничестве с полицией.

Казалось бы, убийство главы правительства России должно было стать причиной тщательного расследования. Однако попыток установить связи между партией эсеров, в которой состоял Богров, и охранкой не предпринималось. Без внимания было оставлено и то обстоятельство, что никто из государственных чиновников не удосужился встретить премьера на вокзале, когда тот прибыл в Киев 1 сентября 1911 г., и тому пришлось брать извозчика. А ведь это ярко свидетельствовало о том, что по меньшей мере за несколько часов до убийства П. А. Столыпина с ним уже перестали считаться во властных структурах страны. (Представим себе, что нынешнего премьер-министра России по приезде в Петербург никто не встретит и он будет вынужден бегать по вокзалу и искать такси!) Нет сомнений в том, что убийство премьер-министра России свидетельствовало о крайнем обострении внутриполитической борьбы в правящих верхах, а также о готовности противоборствующих группировок прибегать к самым жестоким способам по устранению своих соперников.

Расследование же личности убийцы позволило бы поставить вопрос о коварной роли в общественно-политической жизни России партии эсеров, члены которой использовались для совершения убийств по заказу правящих кругов. Однако в начале века название партии и пламенные речи ее лидеров привлекали симпатии к эсерам миллионов людей в России, стремившихся к построению общества социальной справедливости. В годы первой русской революции мало кто ставил под сомнение «социалистический» и «революционный» характер партии, члены которой участвовали в уличных демонстрациях, забастовках и даже выступали с оружием в руках против царских министров, губернаторов и генералов.

Что порой скрывалось под знаменами марксизма

К событиям 9 января и террористической деятельности тех лет не были причастны социал-демократы. Они были идейными и политическими противниками эсеров и их предшественников – народников. Полемика между народниками (а затем эсерами) и сторонниками марксизма не прекращалась во всех подпольных кружках со времени их появления в России в конце XIX века. В ходе этой борьбы идейная эволюция привела к марксизму некоторых видных деятелей народнического движения, таких как Г. В. Плеханов, В. И. Засулич, П. Б. Аксельрод, Л. Г. Дейч, В. Н. Игнатов. Эти бывшие народники создали в 1883 г. первую российскую группу марксистов «Освобождение труда», которая затем стала организатором Российской социал-демократической партии в 1898-м.

В 1900 г. после завершения своего пребывания в сибирской ссылке за границу прибыл В. И. Ульянов (Ленин), который встретился в Швейцарии с Плехановым, Засулич, Аксельродом и другими членами группы «Освобождение труда». Хотя на первых порах Плеханов отверг предложение Ленина о создании массовой марксистской газеты, он и другие ветераны российской социал-демократии в конечном счете вошли в состав редакции вновь созданного центрального органа РСДРП, получившего название «Искра». Рассматривая «Искру» как рычаг, с помощью которого можно будет превратить рабочее движение России в могучую революционную силу, Ленин говорил: «Газета – это не только коллективный пропагандист и коллективный агитатор, но также и коллективный организатор».

В российской полиции сразу же обратили внимание на появление нового влиятельного марксиста. В секретной переписке с начальством Зубатов в декабре 1900 г. подчеркивал, что «крупнее Ульянова сейчас в революции нет никого», и предлагал немедленно организовать его убийство.

С помощью «Искры» РСДРП вела активную работу по распространению идей марксизма в России и готовила среди рабочих страны будущих участников революции. Однако на состоявшемся за полтора года до начала первой русской революции II съезде РСДРП произошел раскол на большинство во главе с В. И. Лениным (большевики) и меньшинство во главе с Ю. О. Мартовым, В. И. Засулич, П. Б. Аксельродом и другими (меньшевики). Фактический руководитель партии Г. В. Плеханов на съезде поддержал В. И. Ленина, но затем присоединился к меньшевикам. Особенно острый характер приняла дискуссия о первом параграфе устава партии. В.И. Ленин настаивал на том, чтобы член партии не только признавал программу РСДРП и поддерживал ее в материальном отношении, но лично участвовал в деятельности одной из партийных организаций. Против формулировки Ленина выступил Мартов. Хотя к этому времени Ленина поддерживало большинство, при голосовании формулировка первого параграфа в ленинской редакции была отвергнута, а был принят вариант Мартова. Дискуссия по этому вопросу вскрыла глубокие идейные разногласия между большевиками, исходившими из того, что партия должна быть готова к революционным боям, и меньшевиками, не верившими в революционные возможности российского пролетариата.

Разногласия между большевиками и меньшевиками продолжали углубляться. Характеризуя расстановку сил между большевиками и меньшевиками на состоявшемся в 1907 г. V съезде РСДРП, один из его делегатов Джугашвили (впоследствии принявший псевдоним «Сталин») писал: «Выяснилось, что большие группы меньшевистских делегатов посылаются главным образом крестьянскими и ремесленными районами: Гурия (9 делегатов), Тифлис (10 делегатов), малороссийская крестьянская организация «Спилка» (кажется, 12 делегатов), Бунд (громадное большинство – меньшевистское) и, как исключение, – Донецкий бассейн (7 человек). Между тем как большие группы большевистских делегатов посылаются исключительно крупнопромышленными районами: Петербург (12 делегатов), Москва (13 или 14 делегатов), Урал (21 делегат), Иваново-Вознесенск (11 делегатов), Польша (45 делегатов)».

Из этих данных Джугашвили делал такой вывод: «Очевидно, тактика большевиков является тактикой крупнопромышленных пролетариев, тактика тех районов, где классовые противоречия особенно ясны и классовая борьба особенно резка. Большевизм – это тактика настоящих пролетариев. С другой стороны, не менее очевидно и то, что тактика меньшевиков является по преимуществу тактикой ремесленных рабочих и крестьянских полупролетариев, тактикой тех районов, где классовые противоречия не совсем ясны и классовая борьба замаскирована. Меньшевизм – это тактика полубуржуазных элементов пролетариата», – утверждал Джугашвили.

По мнению Джугашвили, «не менее интересен состав съезда с точки зрения национальностей. Статистика показала, что большинство меньшевистской фракции составляют евреи (не считая, конечно, бундовцев), далее идут грузины, потом русские. Зато громадное большинство большевистской фракции составляют русские, далее идут евреи (не считая, конечно, поляков и латышей), затем грузины и т. д.».

Джугашвили так объяснял распределение этнических групп среди двух противоборствовавших фракций РСДРП: «Очагами большевизма являются главным образом крупнопромышленные районы, районы чисто русские, за исключением Польши, тогда как меньшевистские районы, районы мелкого производства, являются в то же время районами евреев, грузин и т. д.».

Несмотря на существенные идейные разногласия, члены противоборствующих фракций обращались к положениям общей для них марксистской теории для обоснования своей правоты. Доказывая ненужность союза с крестьянством в революционной борьбе (на чем настаивал Ленин), Плеханов обвинял большевиков в отказе от марксизма и подмене его бланкизмом и утопизмом. Обосновывая же курс меньшевиков на сотрудничество с либеральной буржуазией, Плеханов ссылался на «материалистическое понимание истории» и доказывал, что политические интересы пролетариата и буржуазии могут совпадать в борьбе «с пережитками добуржуазного общества».

Помимо двух главных противоборствующих фракций в РСДРП существовало и немало мелких группировок. При этом некоторые члены партии не раз меняли свои взгляды, но всякий раз провозглашая себя подлинными «марксистами». Одним из таких деятелей РСДРП был Лев Троцкий (Лейба Бронштейн).

С самого начала вступления Бронштейна в революционное движение прочность его марксистских взглядов вызывала сомнения у ряда его коллег по «Южно-русскому рабочему союзу». Они знали, что еще недавно в студенческом кружке города Николаева этот сын богатого одесского зерноторговца был яростным пропагандистом учения британского предпринимателя Иеремии Бентама, который был убежденным апологетом капиталистического строя. Однако в последний день 1896 года Лейба Бронштейн неожиданно объявил себя марксистом.

Хотя Лейба активно готовил листовки «Союза» и распространял их, после своего ареста в начале 1898 г. он не стал, по примеру его коллег, штудировать в тюремных камерах труды Маркса, Энгельса и их продолжателей, а в течение нескольких месяцев пребывания в заключении прилежно конспектировал литературу о масонстве. Более того, Бронштейн убеждал своих сокамерников в том, как полезен опыт конспиративной работы масонов для всех революционеров. Видимо, опыт тайной организации, имевшей своих агентов в различных политических партиях и государственных структурах, интересовал Бронштейна больше, чем марксистская теория. (В то же время попытки доказать впоследствии принадлежность Троцкого к масонской организации ни к чему не привели.)

Не смог заставить себя Бронштейн одолеть труды Маркса и в течение двухлетнего пребывания в сибирской ссылке. А поэтому в первый день своего знакомства с Лениным Бронштейн (который к этому времени взял в качестве псевдонима фамилию свирепого тюремщика Троцкого) больше всего боялся, что его собеседник начнет экзаменовать его по марксизму. Нет оснований полагать, что в дальнейшем Троцкий занялся всерьез изучением марксистской теории. Возможно, что к этому времени Троцкий утвердился в своем решении полагаться не на научные теории, а на тайные связи, которые стали помогать ему в политической карьере.

В пользу такого предположения говорит то, что некие влиятельные силы помогали рядовому члену одного из социал-демократических кружков после его побега из Сибири, где он оставил свою молодую жену и двух дочерей, выехать за счет партии нелегально за границу. Очевидно, мощная поддержка проявилась и за границей, когда по прибытии в Вену Троцкий был принят там ведущими деятелями австрийской социал-демократии, а затем в лондонской редакции центрального органа РСДРП «Искры» был взят под опеку Лениным, который помогал ему писать статьи для главного органа РСДРП. И это несмотря на то, что стиль Троцкого вызывал раздражение Плеханова.

Хотя в течение нескольких месяцев Троцкий был верным сторонником Ленина, он с необыкновенной легкостью избавился от «ленинских взглядов» в ходе II съезда РСДРП и примкнул к меньшевикам. С июля 1903 по май 1917 год Троцкий непрерывно атаковал Ленина и большевиков. При этом Троцкий, который недавно боялся, что Ленин уличит его в незнании марксизма, теперь в своей работе «Наши политические задачи» обвинял вождя большевиков в искажении диалектического метода марксизма: «Поистине нельзя с большим цинизмом относиться к лучшему идейному достоянию пролетариата, чем это делает Ленин! Для него марксизм не метод научного исследования, налагающий большие теоретические обязательства, нет, это… половая тряпка, когда нужно затереть свои следы, белый экран, когда нужно демонстрировать свое величие, складной аршин, когда нужно предъявить свою партийную совесть!». Оскорбительные заявления Троцкого в адрес Ленина не прекращались в течение 14 лет письменной полемики. При этом Троцкий обзывал Ленина «профессиональным эксплуататором всякой отсталости в русском рабочем движении».

Правда, Ленин не уступал Троцкому в резкости критических замечаний, именуя его «Иудушкой» и «тушинским перелетом». Описывая политические метаморфозы своего бывшего протеже, Ленин позже писал: «Троцкий был ярым «искровцем» в 1901–1903 годах… В конце 1903 года Троцкий – ярый меньшевик, т. е. от искровцев перебежавший к «экономистам»; он провозглашает, что «между старой и новой «Искрой» лежит пропасть». В 1904–1905 году он отходит от меньшевиков и занимает колеблющееся положение, то сотрудничая с Мартыновым («экономистом»), то провозглашая несуразно-левую «перманентную революцию».

Соавтором Троцкого в разработке осужденной Лениным теории «перманентной революции» был Израиль Гельфанд (Александр Парвус), с которым сдружился Троцкий после разрыва с Лениным в 1903 году. Общим у двух выходцев из Одессы, оказавшихся в эмиграции, было их социальное происхождение. Как и у Троцкого, отец Парвуса был богатым зерноторговцем. Схожим было и благожелательное отношение к Парвусу со стороны лидеров европейской социал-демократии, когда тот прибыл в Германию в 1886 г. К моменту их знакомства Парвус уже занимал видное место в рядах германской социал-демократической партии Германии и считался специалистом по вопросам экономики.

Парвус взял под опеку Троцкого и поселил его в своем доме в Мюнхене. Там он совместно с Троцким разрабатывал теорию «перманентной революции», которая исходила из возможности развязывания пролетарской революции в России, минуя стадию буржуазно-демократической революции. Парвус и Троцкий полагали, что главная ценность пролетарской революции в России в том, что она даст толчок для мировой, «непрерывной», или «перманентной революции». Используя революционные лозунги, Парвус и Троцкий в то же время подчеркивали, что последствием перманентной революции должна стать интеграция экономики Европы.

Ленин одним из первых обратил внимание на фальшь революционных лозунгов Парвуса и Троцкого. По его словам, «теория перманентной революции» была «несуразно левой». Одновременно Ленин указывал на практический вред этой теории для руководства русской революции. Он писал: «Троцкий на деле помогает либеральным рабочим политикам России, которые под «отрицанием» роли крестьянства понимают нежелание поднимать крестьянство на революцию». В этой теории проявлялось нежелание принимать во внимание революционный потенциал русского крестьянства.

Теоретическая работа двух друзей не была завершена, когда из России пришли вести о начале революции 1905 г. Хотя к тому времени Троцкий не примыкал ни к большевикам, ни к меньшевикам, по неизвестной причине руководство австрийской социал-демократической партии позаботилось о его переправке в Россию. На квартире руководителя партии В. Адлера у Троцкого сбрили бородку и его подгримировали. С февраля 1905 г. Троцкий нелегально жил в Киеве с паспортом прапорщика Арбузова. Лишь осенью 1905 г. Троцкий переместился в Финляндию.

Между тем не прекращавшаяся идейная борьба между большевиками и меньшевиками продолжалась и препятствовала осуществлению единых действий. Меньшевики наотрез отказались послать своих делегатов на III съезд РСДРП (апрель 1905 г.). Съезд, на котором преобладали большевики, принял решение о переходе от массовых политических стачек к вооруженному восстанию.

Тем временем власти предпринимали усилия для разъединения революционных сил по национальному признаку. Уже через месяц после Кровавого воскресенья Иосиф Джугашвили подготовил прокламацию в Тифлисе в связи с событиями в Баку, где в начале февраля произошло кровопролитное столкновение между армянами и азербайджанцами (последних в то время было принято называть татарами). Джугашвили писал: «Стоны умирающих в Баку армян и татар; слезы жен, матерей, детей; кровь, невинная кровь честных, но несознательных граждан; напуганные лица бегущих, спасающихся от смерти беззащитных людей; разрушенные дома, разграбленные магазины и страшный, несмолкающий свист пуль, – вот чем укрепляет свой трон царь – убийца честных граждан». Кровавые столкновения на межнациональной почве произошли и в других краях России.

Одновременно, стремясь расколоть революционные силы, правительство разрешило деятельность ряда политических партий и группировок, отражавших исключительно интересы этнических меньшинств. Правительство прибегало к политическому маневрированию не только на национальных окраинах, но и в масштабах всей страны. А.Г. Булыгин, возглавивший министерство внутренних дел России 22 января после отставки Святополка-Мирского, стал вести подготовку для проведения выборов в Государственную думу. Эти приготовления использовались для того, чтобы ослабить оппозиционные настроения.

Ослаблению оппозиции способствовало подписание 23 августа мирного договора с Японией, по которому Россия уступала победившей стране южный Сахалин и арендные права на Квантунский полуостров вместе с Порт-Артуром и Дальним. На эту войну Россия потратила 2,3 миллиарда рублей, потеряла около полумиллиарда рублей в виде имущества, отошедшего к Японии, а также потопленных судов. В ходе войны 400 тысяч солдат и офицеров погибли и были ранены. Несмотря на горечь утрат и поражений, дискуссии о неудачной войне стали затихать. Тем временем вернувшиеся с Русско-японской войны войска направлялись в города, чтобы быть готовым к подавлению возможных революционных выступлений.

Однако революционные силы также готовились к наступлению. 12 мая началась забастовка на текстильных фабриках в Иваново-Вознесенске, в которой приняло участие до 70 тысяч рабочих. В ходе забастовки, продолжавшейся 72 дня, впервые в России был создан общегородской Совет рабочих депутатов. Совет не ограничился решением вопросов трудового конфликта, а превратился в орган местной власти, создав охрану порядка в городе и установив контроль за ценами. Один из ивановских фабрикантов говорил, что в городе создалось «двоевластие». Совет, созданный в Иваново-Вознесенске, стал прообразом власти, установленной в ходе Октябрьской революции.

14 (27) июня произошло восстание на броненосце «Князь Потемкин-Таврический», которое продолжалось 11 дней. К осени 1905 г. революционные выступления развернулись по всей России. 6 (19) октября 1905 г. началась Всероссийская октябрьская политическая стачка, которая к 17 (30) октября привела к прекращению работы на всей железнодорожной сети страны, а также на электростанциях, городском транспорте, телефонных станциях Петербурга, Москвы и других крупных городов страны. В ходе Всероссийской стачки вспыхнули баррикадные бои в Харькове, Екатеринославе и Одессе. В результате всероссийской стачки в более чем 50 городах России, включая Петербург и Москву, были созданы Советы рабочих и Советы солдатских депутатов. В Латвии и Грузии возникли крестьянские комитеты. Городские советы и деревенские комитеты превращались в органы власти. Советы явочным порядком вводили 8-часовой рабочий день, осуществляли контроль за ценами, за работой коммунальных и торговых предприятий и нередко арестовывали полицейских.

В условиях нарастания революционной бури правительство решило вновь сманеврировать. 17 октября был опубликован манифест царя, который обещал обеспечить «незыблемые основы гражданской свободы», неприкосновенность личности, свободу совести, слова, собраний и союзов. Манифест признавал Государственную думу законодательным органом, без одобрения которого никакой закон не мог войти в силу. Манифест отвечал многим требованиям либеральной буржуазии, значительной части интеллигенции, и поэтому эти политически активные слои населения потеряли интерес к революционной борьбе.

Публикация манифеста вызвала эйфорию в обществе. На небольшом полотне Илья Репин запечатлел ликующие лица людей, вышедших на городской бульвар 17 октября. В этот день герой повести В. Катаева «Белеет парус одинокий» Петя Бачей запомнил «национальные бело-сине-красные флаги», выставленные «над всеми воротами», и то, как, читая расклеенные на тумбах тексты манифеста, люди «не стесняясь тем, что находятся на улице, кричали «ура» и целовались, как на Пасху».

Поэтому публичные выступления ряда революционеров с осуждением манифеста как лицемерного маневра не только не получали массовой поддержки, но вызвали возмущение. Росту негодования способствовали вести о свержении памятников императорам России. Из уст в уста передавали слух о том, что в Киеве «студент-еврей проткнул красным флагом царский портрет». Утверждали, что другой студент-еврей, вырезав в портрете Николая II голову, вставил свою в образовавшееся отверстие и с балкона кричал: «Теперь я – государь!». Уверяли, будто евреи хвастали: «Скоро ваш Софийский собор будет синагогой… Скоро евреи будут министрами, а ваши министры будут наливать чай нашим тряпичникам! Мы вам дали Бога, мы дадим вам и царя».

В эмоциональной обстановке, порожденной сначала всеобщей эйфорией, а затем взвинченной провокационными слухами, начались еврейские погромы. Первый погром произошел в Орле 18 октября. Затем еврейские погромы прокатились по Курску, Симферополю, Ростову-на-Дону, Рязани, Великим Лукам, Казани, Новгороду, Смоленску, Томску, Туле, Уфе, охватив 660 городов, деревень и местечек России. По разным подсчетам в ходе погромов было убито от 800 до 4000 человек и свыше 10000 ранено. То обстоятельство, что погромы почти одновременно произошли, словно по единому сценарию, в тех городах России, где до этого ничего подобного не случалось, наводило на подозрения об ответственности властей за их организацию и их готовности прибегать к самым жестким методам подавления оппозиции. Погромы терроризировали значительную часть еврейского населения, до тех пор активно участвовавшую в революционных выступлениях (описывая этнический состав левых партий России в годы первой революции, историк М.Н. Покровский замечал: «По данным различных съездов, евреи составляют от 1/4 до 1/3 организаторского слоя всех революционных партий».) Кроме того, погромы способствовали созданию среди политически неискушенных людей враждебности к революционным силам, как «инородческим».

Одновременно правительство готовило жестокие меры для разгрома революционных выступлений. В разгар октябрьской стачки 1905 г. петербургский генерал-губернатор Трепов отдал войскам приказ: «Холостых залпов не давать, патронов не жалеть!».

За два дня до провозглашения царского манифеста Троцкий под псевдонимом «Яновский» прибыл в Петербург, где, примкнув к меньшевикам, принял участие в заседании недавно созданного Совета рабочих депутатов. 17 октября новый депутат поднялся на трибуну в зале заседания Совета, держа в руках текст только что опубликованного царского манифеста. «Граждане! – воскликнул Троцкий-Яновский. – Наша сила в наших руках. С мечом в руке мы должны защитить свободу. А царский манифест – смотрите! – это лишь клочок бумаги». Очевидцы запомнили, как оратор «театральным жестом помахал манифестом перед толпой и яростно смял его в кулаке». Троцкий говорил: «Сегодня он дает нам свободу, а завтра отберет ее и разорвет в клочья, как сейчас я рву в клочья эту бумажную свободу перед вашими глазами!». Поразительным образом Троцкого, которого с июня 1902 г. разыскивали по всей России после его побега из Верхоленска, столичная полиция не смогла опознать.

Примерно в эти же дни в столице империи появился и Парвус. Удивительным образом рядовой член германской социал-демократической партии имел в своем распоряжении огромные суммы денег, позволившие ему в считанные дни открыть ряд периодических изданий, издававшихся огромными тиражами. Внезапное возвышение Троцкого в Совете, появление в Петербурге Парвуса и многие последовавшие за этим события происходили без ведома большевистского и меньшевистского крыльев РСДРП.

Купив либеральную «Русскую газету», Парвус превратил ее в «популярный орган воинствующего социализма». Одновременно Парвус организовал выпуск печатного органа меньшевиков «Начало». Хотя Мартов, поставленный у руководства газеты, не разделял взгляды Парвуса на перманентную революцию, он был вынужден пойти на пропаганду этой теории. «Мы вынуждены будем согласиться на пропаганду этой довольно рискованной идеи, не имея возможности что-либо возражать с нашей стороны», – писал Мартов Аксельроду. Мартов не объяснял, почему он не смел возражать Парвусу.

С конца октября у многих революционеров в России создавалось впечатление, что, несмотря на прекращение всеобщей стачки, революция вновь стала набирать силы. 26–27 октября восстали матросы и солдаты Кронштадта. 30–31 октября произошло восстание матросов во Владивостоке. В середине ноября 1905 г. вспыхнуло восстание матросов в Севастополе, которым руководил лейтенант П.П. Шмидт. В ожидании скорого начала решающих боев в начале ноября 1905 г. руководитель большевистской партии Ленин нелегально вернулся в Петербург. 23 ноября Ленин утверждал: «Растет восстание. Растет бессилие, растерянность, разложение самодержавного виттевского правительства». По другую сторону баррикад он видел прямо противоположный процесс: «организация и мобилизация революции».

Однако правительство в это время готовилось к нанесению сокрушительных ударов по революционным силам. 26 ноября руководство столичного Совета во главе с адвокатом Г.С. Хрусталевым-Носарем было арестовано. На другой же день 27 ноября было избрано временное председательское бюро в составе: Л.Д. Троцкий, Д.Ф. Сверчков, П.А. Злыднев. Если бы надежды революционеров сбылись, то Троцкий, превратившийся в одного из руководителей столичного Совета, мог бы стать одной из ключевых фигур в революционном правительстве России.

Вскоре после избрания Троцкого в руководство Петербургского Совета этот революционный орган власти принял 2 декабря подготовленный Парвусом «Финансовый манифест». Этот документ неожиданно переводил борьбу с правительством в совершенно иную плоскость. «Финансовый манифест» призывал население не платить налогов и податей, забирать вклады из сберегательных банков, требовать во всех случаях расплаты золотом, не допускать уплаты государственных долгов по займам, а также «разоблачить перед всем миром финансовое банкротство правительства России». Газеты Парвуса широко распространяли этот манифест. Казалось, что некие финансовые силы были заинтересованы в крахе российской валюты или хотя бы в осуществлении выгодной им спекуляции.

Сообщение о ненадежности банков и неустойчивости российской валюты вызвало массовое изъятие вкладов из сберегательных банков. Объявление же о финансовом банкротстве правительства серьезно повлияло на котировку рубля на мировом финансовом рынке. Во втором томе «Истории Коммунистической партии Советского Союза» (М., 1966 г.) отмечалось, что «Финансовый манифест получил поддержку ЦК РСДРП. В томе утверждалось, что «осуществление этого революционного призыва должно было подорвать финансовый престиж царизма».

Однако теперь через полвека можно усомниться в правильности такой оценки советских историков, а также действий ЦК РСДРП, тогда сильно преуменьшавшего силы царского правительства и преувеличившего революционные силы. Вряд ли документ, сочиненный Парвусом, продвинул вперед дело революции. Скорее напротив. Осознав всю чудовищность последствий «Финансового манифеста» для финансового состояния страны, премьер-министр С.Ю. Витте отдал распоряжение конфисковать все газеты, опубликовавшие это произведение Парвуса, и арестовать членов Петербургского Совета.

Разгон питерского Совета совпал с решением Московского Совета объявить всеобщую стачку, которая должна была перерасти в вооруженное восстание. Хотя в течение 10 дней несколько тысяч членов боевых дружин вели бои на баррикадах в ряде районов Москвы, после прибытия туда правительственных войск контрреволюция получила численный перевес, и восстание было разгромлено.

А вскоре были подавлены восстания матросов в Севастополе, Кронштадте, Владивостоке, а также восстания в Ростове, Новороссийске, Екатеринославе, Горловке, Харькове, Александрове, Красноярске, Чите, Перми, Нижнем Новгороде и других городах. Советы были разогнаны, многие их члены арестованы. Немало людей было убито в ходе подавления антиправительственных выступлений. Только в Москве было убито 1059 участников боев. По всей стране действовали карательные экспедиции. С января 1905 г. до апреля 1906 года общее число расстрелянных, повешенных и убитых достигло 14 тысяч человек. Число политических заключенных составило 75 тысяч. (В последующие годы репрессии продолжились. В 1907-09 гг. свыше 5 тысяч человек было предано смертной казни.)

Между тем обвал рубля, спровоцированный Парвусом, вынудил Россию обратиться к Франции с просьбой о предоставлении громадного займа. Несмотря на протесты зарубежной общественности, республиканская Франция предоставила заем самодержавному строю. Это существенно увеличило и без того обременительную внешнюю задолженность России.

Организаторы финансовой паники, обрушившие рубль, Троцкий и Парвус были преданы суду, хотя в ходе судебного процесса о «Финансовом манифесте» почти не было сказано. Подсудимым предъявили расплывчатые обвинения в сеянии смуты. На судебных заседаниях Троцкий произнес несколько ярких речей о революции. По приговору суда два друга были отправлены в ссылку за Полярным кругом в село Обдорск. Но Троцкий не сомневался в том, что их ссылка будет недолгой. Он был прекрасно оснащен для быстрого возвращения на волю. По словам Троцкого, «в подметке у меня был прекрасный паспорт, а в высоких каблуках – золотые червонцы». Видимо, таким же образом был подготовлен и Парвус.

В конце 1906 г. из ссылки сбежал Парвус, а в начале 1907 г. место ссылки покинул Троцкий. Друзья скоро встретились в Европе и стали совершать экскурсии по горам Саксонии, что было гораздо приятнее недавних странствий по заснеженным просторам России во время побегов из ссылки.

Возможно, что Троцкий имел личные причины, чтобы сокрушаться по поводу поражения первой русской революции. Ведь в случае ее успеха он мог бы занять один из ведущих постов в России. Не исключено, что это объясняет ту ярость, с какой Троцкий винил всех и вся в поражении революции. Даже через несколько лет после 1907 г. Троцкий в своих публикациях атаковал русское крестьянство, утверждая, что его «кретинизм» привел революцию к поражению.

Во многих своих публикациях Троцкий не переставал изливать ненависть к России. Противопоставляя Россию Западной Европе, Троцкий в своей рецензии на книгу Иванова-Разумника писал: «В цехах, гильдиях, муниципалитетах, университетах с их собраниями, избраниями, процессиями, празднествами, диспутами, сложились драгоценные навыки к самоуправлению, и там выросла человеческая личность – конечно буржуазная, но личность, а не морда, на которой любой будочник мог горох молотить… Какое жалкое дворянство наше? Где его замки? Где его турниры? Крестовые походы, оруженосцы, пажи? Любовь рыцарская? Тысячу лет жили в низком бревенчатом здании, где щели мохом законопачены, – ко двору ли тут мечтать о стрельчатых арках и готических вышках?».

Правда, в своих русофобских выпадах Троцкий не был оригинален. О «бревенчатых зданиях» писал еще П. Я. Чаадаев («Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не создавалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из бревнышек и соломы».) Другие нападки на Россию Троцкого повторяли высказывания провинциальной дворянской молодежи, которые высмеял М. Е. Салтыков-Щедрин в рассказах «Помпадуры и помпадурши» («Мы еще не достигли гражданской зрелости… Наши дела очень и очень плохи…») Дворянская молодежь осуждала тех представителей своего класса, которые норовили позорить «своего соседа» и принуждать «для потехи свихивать на сторону рыло»… Они сокрушались: «Везде была феодальная система – у нас ее не было; везде были preux chevaliers (благородные рыцари) – у нас их не было; везде были крестовые походы – у нас их не было; везде были какие-нибудь хартии – у нас никаких не было».

Выдавая за свои изобретения суждения, известные всем читающим людям в России, Троцкий исходил из того, что наша страна обречена на отсталость. В своей книге об истории революции 1917 года Л.Д. Троцкий писал: «Население этой гигантской и суровой равнины, открытой восточным ветрам и азиатским миграциям, было приговорено к длительной отсталости… Основной и наиболее неизменной чертой русской истории являются медленный темп ее развития, экономическая отсталость, примитивность общественных форм и связанный с этим низкий уровень культуры». Он уверял, что «русская культура является лишь имитацией лучших образцов мировой культуры».

Хотя Парвус не занимался сочинением русофобских пасквилей, он вскоре на практике доказал свою враждебность к России, предложив после начала Первой мировой войны свои услуги кайзеру в создании прогерманских национал-сепаратистских организаций на Украине. К тому времени возможности у Парвуса для оказания помощи кайзеру существенно возросли, поскольку бывший германский социал-демократ выиграл гораздо больше Троцкого от спровоцированной им финансовой паники. В ноябре 1910 г. Парвус переехал в Константинополь, где превратился в крупнейшего поставщика вооружений и продовольствия для армии Османской империи. Его дальнейшему обогащению способствовали две Балканские войны 1912–1913 гг. Военным корреспондентом на этих войнах был его друг Троцкий, который в это время жил в Вене.

Поразительным образом обстоятельства превращения члена СДПГ в мультимиллионера и соратника кайзера оказались вне внимания многих историков, писавших о революциях начала ХХ века. Не слишком много было написано и о многолетнем сотрудничестве Троцкого с этим олигархом. Зато мимолетная встреча Парвуса с Лениным в Цюрихе в 1915 г. стала дотошным образом разобрана в книге Александра Солженицына «Ленин в Цюрихе». (Краткость встречи объяснялась тем, что вождь большевиков наотрез отказался общаться с Парвусом.)

Мнимые «загадки Кобы» и подлинная роль Сталина в революции

Умалчивая о международных финансовых махинациях, к которым были причастны Троцкий и Парвус, не уделяя внимания связям эсеров с полицией при совершении терактов, антисоветчики в своих стараниях дискредитировать большевиков и их руководителей пытались обвинить их в тайном сотрудничестве с охранкой и совершении уголовных преступлений в корыстных целях. В главе «Загадки Кобы», включенной в его биографию Сталина, Эдвард Радзинский попытался доказать, будто деятельность героя его произведения во время первой российской революции свелась в основном к террористическим актам.

Профессиональный драматург Радзинский прибег к ярким краскам при описании налета на экипаж с деньгами 26 июня 1907 года на Эриванской площади в Тифлисе: «Банда в полсотни человек», преградившая путь экипажу с деньгами, «грохот и дым», «убитые казаки, полицейские и солдаты, в клочья разорванные бомбами», «стонущие, изуродованные прохожие, валявшиеся среди разнесенных в щепки экипажей», «злоумышленники», которые «среди дыма и удушливых газов схватили мешок с деньгами».

Объясняя цель этого нападения, Радзинский писал: «Удобная жизнь эмигрантов за границей и деятельность подпольных революционеров в России – все это требовало очень и очень больших денег». Радзинский уверял, что Ленину для его «удобной жизни» в эмиграции требовались деньги, а поэтому ему «пришло в голову использовать в «бомбовой работе» преданного грузина», то есть Сталина, который в это время был известен в партии по кличке «Коба».

Как утверждал Радзинский, для исполнения плана Ленина, видимо, задуманного им для того, чтобы расплатиться по счетам лондонских и берлинских гостиниц, И.В. Сталин привлек большевика С.А. Тер-Петросяна (его партийная кличка была Камо). Радзинский писал: «Нападение на Эриванской площади… великолепный спектакль от начала до конца сочинил Коба и точно, по заданным нотам, исполнил Камо. Это был первый спектакль, поставленный Кобой, который прогремел на всю Европу». Драматург утверждал, что во время этого налета Сталин был среди нападавших и повредил себе руку. Отстаивая свою выдумку, Радзинский оспаривал широко известный факт: Сталин повредил руку еще в детстве.

Версию Радзинского подхватили и развили другие авторы. Так, автор книги «Иосиф Сталин» А.Н. Гордиенко утверждал, что с начала 1906 года «Коба активно взялся за организацию экспроприаций и вскоре стал фактическим руководителем большевистских боевиков в Закавказье», и «именно благодаря «эксам» Сталин впервые смог приблизиться к Владимиру Ульянову».

Что же было на самом деле, если рассеять дым и позволить стихнуть грохоту, созданному усилиями Радзинского? Многое, о чем Радзинский повествовал тоном первооткрывателя, было давно и широко известно в нашей стране. События 26 июня 1907 г. на Эриванской площади в Тифлисе в советское время были многократно описаны в исследовательской и художественной литературе; они были даже экранизированы. Хотя большевики категорически выступали против терактов, совершавшихся эсерами и другими, они, после того, как правительство стало прибегать к оружию для подавления революции, стали создавать боевые дружины и вооружать их. Для того, чтобы достать оружие, члены боевых дружин совершали нападения на военные склады. Порой они совершали нападения на экипажи с деньгами. Захваченные деньги, которые воспринимались как боевые трофеи революции, использовались для закупки оружия. Такие акции (их называли «экспроприациями», или сокращенно «эксами») особенно участились по мере того, как правительство стало прибегать к карательным экспедициям против Советов и расстрелам их сторонников.

Как написано в 6-м томе «Советской исторической энциклопедии», выпущенном в 1965 г., Камо «в марте 1906 выехал в Петербург, где впервые встретился с В.И. Лениным. По поручению Ленина выезжал за границу для закупки и тайной транспортировки оружия в Россию. Чтобы обеспечить партию денежными средствами, в 1905-06 гг. организовал ряд экспроприаций денег у царского правительства, в том числе в 1907 экспроприацию на Эриванской площади в Тифлисе 250 тыс. руб., принадлежавшей казначейству. Деньги были отвезены в Петербург и переданы в распоряжении партии». Одновременно Камо «в 1905-07 неоднократно доставлял из Петербурга в Тифлис оружие и боеприпасы». После того, как стало очевидно, что революция потерпела поражение, руководство большевистской партии во главе с Лениным приняло решение отказаться от «эксов».

Совершенно очевидно, что в советское время участие большевиков в «эксах» считалось делом достойным и героическим, а поэтому никто не пытался скрыть участия в подобных акциях. Особо много внимания было уделено руководителю и участнику этих акций – С.А. Тер-Петросяну (Камо). Его деяния получили широкую огласку в советское время. О нем было написано немало книг и создано несколько кинофильмов. В 1931 г. написал очерк о Камо и Максим Горький, которому тот рассказывал в 1920 г. об обстоятельствах некоторых своих «эксах», о том, как он имитировал сумасшествие в берлинской тюрьме, чтобы избежать выдачи российской полиции, разыскивавшей его после налета на Эриванской площади. Нигде ни в фильмах, ни в очерке Горького, ни в других книгах ни разу не упоминалось имя Сталина как соучастника Камо или организатора его акций.

После налета на Эриванской площади и других «эксов» российская полиция установила всех причастных к этому акту. Многие участники нападения 26 июня 1907 г. были вскоре арестованы. Аресты проходили как в России, так и за ее пределами. Этому помогло то обстоятельство, что номера 500-рублевых похищенных ассигнаций были помечены. Если большевики пытались обменять эти ассигнации за рубежом, то за ними устанавливалась слежка местной полиции, действовавшей в согласии с полицией России. Поэтому значительная часть участников нападения и их помощников были арестованы. При попытке сбыть эти ассигнации во Франции были арестованы будущий нарком иностранных дел СССР М. Литвинов, Ф. Ямпольская, Я. Мастерс, С. Равич (будущая жена Г. Зиновьева) и другие. Сам Камо был арестован в Берлине в ноябре 1907 г. В то же время после ареста в марте 1908 г. Сталину не было предъявлено обвинений в участии в событиях на Эриванской площади, хотя нет сомнений в том, что полиция старательно искала всех виновных в этом нападении. Не предъявлялось ему подобных обвинений и при последующих арестах.

Поэтому особенно абсурдным выглядело утверждение А.Н. Гордиенко, который уверял, будто из денег, похищенных отрядом Камо (при этом Гордиенко увеличил их сумму до 300 тысяч рублей), 15 тысяч рублей присвоили себе Сталин и Шаумян. Гордиенко писал: «Потребности росли, и тех 15 тысяч рублей, которые достались Бакинскому комитету РСДРП после раздела награбленного в Тифлисе, катастрофически не хватало, тем более что и Сталин, и Шаумян использовали партийную кассу в личных целях». Если даже во Франции и других странах Западной Европы сумели быстро обнаружить людей, пытавшихся реализовать похищенные деньги, то каким же образом оставались не пойманными двое людей, долго сбывавших эти меченые деньги в России сравнительно близко от места их похищения?

Как утверждал Гордиенко, «Коба… около года спокойно жил в Баку, где продолжал ругаться с Шаумяном и добывать деньги на газету «Бакинский пролетарий», нелегально выходившую на русском языке». В отличие же от Гордиенко Радзинский проявил больше фантазии. По его словам, Сталин «вместе со своими боевиками… накладывал «денежные контрибуции на нефтяных магнатов», угрожал поджогом промыслов. Иногда и поджигал, и тогда багровое зарево и клубы дыма неделями стояли над промыслами. Устраивались и забастовки, кстати, выгодные владельцам промыслов – они повышали цены на нефть, за что платили тоже…».

Вопреки фантастической версии Радзинского, Сталин, который в то время вел активную работу в рабочем движении Баку, не только не организовывал нефтяные пожары, но использовал профсоюзную печать для того, чтобы энергично осуждать стихийное бунтарство на нефтепромыслах. В статье «Экономический террор и рабочее движение», опубликованной 30 марта 1908 г. в профсоюзной газете «Гудок», Сталин говорил о бунте рабочих против орудий и средств производства как об архаическом и давно пройденном во времена луддитов этапе рабочего движения. Говоря о поджоге кочегарки в Балаханах и убийстве заведующего на почве трудового конфликта в Сураханах, Сталин решительно заявлял: «Нет, товарищи! Нам не пристало пугать буржуазию отдельными набегами из-за угла – предоставим заниматься такими «делами» известным налетчикам. Мы должны открыто выступать против буржуазии, мы должны все время, до окончательной победы, держать ее под страхом! А для этого требуется не экономический террор, а крепкая массовая организация, могущая повести рабочих на борьбу».

Не удовольствовавшись обвинениями Сталина в совершении уголовно наказуемых преступлений, антисоветчики обвиняли его в сотрудничестве с царской полицией. Вскоре после завершения ХХ съезда КПСС 23 апреля 1956 г. на страницах журнала «Лайф» бывший видный работник ОГПУ-НКВД Александр Орлов (Лев Фельдбин), давно эмигрировавший на Запад, заявил, что его коллега по НКВД Штейн якобы еще в 1937 г. обнаружил в архиве царской полиции папку с агентурными донесениями Иосифа Джугашвили заместителю директора Департамента полиции Виссарионову. Ссылаясь на рассказ тех, кто якобы знакомился с содержанием этой папки, А. Орлов утверждал, что Сталин был агентом полиции.

В том же номере журнала «Лайф» были опубликованы обвинения подобного рода против Сталина в публикации Исаака Дона Левина. Позже они более подробно были изложены в книге этого же автора «Величайший секрет Сталина», вышедшей в свет в 1956 г. Автор утверждал, что располагал документальными свидетельствами сотрудничества Сталина с царской полицией. Согласно версии Левина, Сталин стал сотрудничать с полицией с 15 апреля 1906 г., когда был арестован в Тифлисе. Он якобы выдал расположение подпольной Авлабарской типографии РСДРП, которая в тот же день была разгромлена. За эту помощь полиции он тут же был не только отпущен на свободу, но и переправлен полицией в Стокгольм для участия в IV (Объединительном) съезде РСДРП. В подтверждение сотрудничества Сталина с полицией Левин приводил машинописное письмо, которое, по его словам, он получил в 1947 г. от трех эмигрантов из России, проживавших после Октябрьской революции 1917 г. в Китае. Вот его содержание:

«М.В.Д.

Заведующий особым отделом

Департамента полиции.

12 июля 1913 года

2898

Совершенно секретно

Лично

Начальнику Енисейского Охранного

отделения А.Ф.Железнякову.

[Штамп «Енисейское Охранное отделение»]

[Входящий штамп Енисейского Охранного отделения:]

«Вх. N65 23 июля 1913 года».

Милостивый Государь!

Алексей Федорович!

Административно-высланный в Туруханский край Иосиф Виссарионович Джугашвили-Сталин, будучи арестован в 1906 году, дал начальнику Тифлисского г[убернского] ж[андармского] управления ценные агентурные сведения. В 1908 году н[ачальни]к Бакинского Охранного отделения получает от Сталина ряд сведений, а затем, по прибытии Сталина в Петербург, Сталин становится агентом Петербургского Охранного отделения.

Работа Сталина отличалась точностью, но была отрывочная.

После избрания Сталина в Центральный комитет партии в г. Праге Сталин, по возвращению в Петербург, стал в явную оппозицию правительству и совершенно прекратил связь с Охранкой.

Сообщаю, Милостивый Государь, об изложенном на предмет личных соображений при ведении Вами розыскной работы.

Примите уверения в совершенном к Вам почтении

[Подпись: ] Еремин».

Левин писал, что он не удовольствовался приобретением этого письма, но решил провести собственное расследование в 1950 г. в Западной Европе. В окрестностях Парижа он разыскал бывшего генерала жандармерии Александра Спиридовича. По словам Левина, генерал не только узнал подпись своего коллеги Еремина на письме, но даже презентовал Левину серебряный графин с дарственной надписью от сослуживцев, среди которых была выгравирована подпись и Еремина. Генерал заверил Левина, что ему знаком и шрифт письма, и высказал мнение, что письмо было напечатано на машинке типа «Ремингтон» или «Ундервуд», которые использовались в России до Первой мировой войны. А. И. Спиридович удостоверил и личность того, кому направлялось письмо, заявив, что «в США находятся несколько беженцев из Сибири, лично знавшие Железнякова».

О том, что БК рассматривал этот вопрос в практической плоскости, свидетельствовала его вторая резолюция от 22 января 1910 г. «О представительстве на предстоящей общепартийной конференции».

Откликаясь на организационный план созыва общепартийной конференции, предложенный ленинской газетой «Пролетарий», резолюция БК гласила: «Бакинский комитет… находит, что к участию должны быть привлечены (помимо установленного представительства) представители от действующих и действительно существующих партийных нелегальных организаций, причем главное внимание должно быть обращено на крупные центры, где сосредоточены громадные массы пролетариата».

Все статьи Сталина в «Бакинском пролетарии», не говоря уже о резолюциях БК, были одобрены членами Бакинского комитета. Также нетрудно предположить, что такие настроения разделялись большевиками не только в Баку, но и в других городах страны, на опыт которых он ссылался в своей статье. Эти требования отражали близость местных большевистских организаций, работавших в подполье, к каждодневным нуждам и чаяниям рабочих России. В силу же того, что Бакинский комитет добился наиболее впечатляющих успехов в борьбе в защиту интересов рабочих, используя как легальные средства, так и нелегальные, ему было легче выражать настроения большевиков, работавших постоянно в России.

Бакинский комитет возглавил движение внутри партии, направленное на разрыв с «гостями партии» из интеллигенции, перенесение центра партии из заграницы в Россию, решительный поворот от абстрактных дискуссий к подлинным нуждам российского пролетариата и опыту рабочего движения России. Сталин выразил эти требования, фактически предложив осуществить перемены, равные по радикализму тем, на которых настаивал Ленин при создании «Искры» и оформлении большевиков в отдельную фракцию, а затем и в «партию нового типа». Хотя эти требования были направлены на то, чтобы вывести партию из глубокого кризиса, разрастание конфликта между ЦК и «бакинцами» могло привести партию к новому расколу и возможному отделению партийных организаций РСДРП, тесно связанных с российским рабочим классом, от руководства партии, состоявшего из интеллигенции и проживавшего за границей.

В ответ на действия БК Ленин сначала ограничился публикацией в газете, содержавшей объяснения своих действий в отношении Богданова, и мягкими увещеваниями «пролетарской фронды». Однако затем Ленин постарался пойти навстречу «бакинцам» и даже привлечь их к высшему руководству партией. С 1910 году Ленин вступил в активную переписку с рядом членов БК, в том числе со Сталиным и Орджоникидзе. В 1910 г. Сталин был назначен «уполномоченным ЦК РСДРП», а в 1911 г. Орджоникидзе был направлен на учебу в ленинскую школу в Лонжюмо.

Упорство, с каким «бакинцы» отстаивали свои взгляды, повлияло на руководство партии во главе с Лениным. В 1911 г. по решению руководства РСДРП была создана Российская организационная комиссия (РОК) по созыву VI Общепартийной конференции. В состав комиссии вошли такие видные деятели БК, как Шаумян и Спандарян, а также Орджоникидзе. В состав РОКа вошли и такие подпольщики, как питерский рабочий-токарь И. С. Белостоцкий, член тифлисской организации большевиков Е. Д. Стасова и другие.

Фактически РОК стала новым общепартийным центром и свое первое совещание открыла в Баку 29 сентября 1911 г. Однако в первый же день работы был арестован Шаумян. В связи с этим РОК перенесла свою работу в Тифлис. РОК обратилась с призывом ко всем партийным организациям, всем партийцам «всемерно содействовать делу возрождения нашей партии, немедленно выбирать делегатов на партийную конференцию, возрождать социал-демократию на местах». Деятельность РОКа встретила сопротивление среди эмигрантских кругов РСДРП, представленных в Заграничной организационной комиссии по созыву конференции (ЗОК). Споря с представителями ЗОКа, Орджоникидзе заявлял: «Если вы, оторванные от России, потеряли всякую способность оказывать поддержку русской работе, то, по крайней мере, не мешайте нам… Я же, как уполномоченный Российской организационной комиссии, заявляю, что ничего общего с этим обломком заграничного учреждения не имею».

Итогом работы РОК стала VI конференция РСДРП, созванная в Праге. Благодаря стараниям РОКа организации РСДРП были представлены таким образом, что среди делегатов конференции оказались почти сплошь большевики. Меньшевистских делегатов было лишь двое – Д. М. Шварцман и Я. Д. Зевин. (Шварцман был избран в ЦК в качестве единственного представителя меньшевиков. Зевин впоследствии стал одним из «26 бакинских комиссаров»). Столько же делегатов на конференцию «направила» и царская охранка. Среди делегатов-большевиков двое, представлявших Центральную промышленную область (Малиновский и Романов), были тайными агентами полиции.

О возросшем влиянии «бакинцев» свидетельствовало то обстоятельство, что первый доклад в Праге от Российской организационной комиссии по созыву конференции сделал Г. К. Орджоникидзе. Если до 1912 года «бакинцы» не были представлены в ЦК партии, то после Пражской конференции из 11 членов вновь избранного Центрального комитета РСДРП в его состав вошли 3 человека, представлявших Бакинский комитет большевиков или долго работавших в нем (Спандарян, Орджоникидзе, Сталин). Правда, Сталин, который не участвовал в работе конференции, не был избран ее делегатами, но его сразу после конференции заочно кооптировали в состав ЦК. В кандидаты в члены ЦК был кооптирован заочно и «бакинец» С.Г. Шаумян, арестованный в сентябре в Баку, а затем отправленный в ссылку.

Идя навстречу требованиям БК о переносе центра деятельности партии в Россию, конференция приняла решение о создании Русского бюро ЦК РСДРП в составе 10 человек. Трое из его членов были те же трое «бакинцев», которые стали членами ЦК РСДРП. Явно откликаясь на призывы БК, в состав ЦК и Русского бюро были введены партийцы с пролетарским происхождением и работавшие на производстве: М. И. Калинин, И. С. Белостоцкий, Г. И. Петровский, А. Е. Бадаев, А. С. Киселев, Р. В. Малиновский. Конференция приняла решение о создании ежедневной легальной партийной газеты в России, на чем настаивал Сталин еще с лета 1909 года. Избрание в руководство партии людей, в наибольшей степени выражавших интересы и чаяния рабочего класса России и к ослаблению позиций тех, кто, находясь в эмиграции, давно оторвался от родины и народа, положило начало повороту партии к признанию способности российского рабочего класса первому осуществить социалистическую революцию, а затем приступить к построению социализма.

Несмотря на то, что Сталин не был участником Пражской конференции, он впоследствии стал ее рассматривать как важнейшее событие в развитии партии. В своем выступлении в декабре 1927 г. на XV съезде партии Сталин говорил: «Эта конференция имела величайшее значение в истории нашей партии, ибо она положила межу между большевиками и меньшевиками и объединила большевистские организации во всей стране в единую большевистскую партию». В то время как после 1953 г. годом рождения большевистской партии стали считать 1903 г. – год II съезда РСДРП и возникновения большевистской фракции, в «Кратком курсе» утверждалось: «Пражская конференция положила начало партии нового типа, партии ленинизма, большевистской партии».

22 апреля 1912 г. вышел в свет первый номер газеты «Правда». Создание этой «общерусской газеты» отвечало требованиям, которые с середины 1909 года выдвигал Бакинский комитет. В первом номере газеты Сталин публикует без подписи свою статью «Наши цели». Однако в тот же день Сталин был арестован, а 2 июля 1912 г. был выслан по этапу из Петербурга в Нарымский край под гласный надзор на три года. Хотя Сталин недолго пробыл в Нарымской ссылке, в феврале 1913 г. он по новому доносу Малиновского был арестован в Петербурге и выслан в Туруханский край, где пробыл до начала Февральской революции.

Арест Сталина вряд ли был случайным. За 8 дней до этого в Петербурге был арестован Орджоникидзе. После 7-месячного пребывания в петербургской тюрьме Орджоникидзе был закован в кандалы и препровожден в Шлиссельбургскую каторжную тюрьму, где находился до октября 1915 г., а затем выслан в Якутию, где и пребывал вплоть до февральской революции 1917 года. В мае 1912 года в Тифлисе был арестован третий «бакинский» член ЦК и Русского бюро Спандарян. Он был приговорен к пожизненной ссылке в Сибирь. Кавказец Спандарян не выдержал сурового климата, и, отбывая каторгу в Енисейской губернии, заболел и умер в сентябре 1916 г. Так как Шаумян был арестован еще осенью 1911 года, то все «бакинские» члены и кандидаты ЦК оказались к маю 1912 г. за решеткой.

Благодаря тому, что Малиновский был членом ЦК РСДРП, полиция получала исчерпывающую информацию обо всех активных деятелях партии. Поэтому преследованиям подверглись наиболее сильные члены ЦК и Русского бюро, работавшие в России. Сажали в тюрьмы и других видных руководителей, работавших в Закавказье. В 1912 году арестована была член РОКа и кандидат в члены ЦК РСДРП Стасова, работавшая в Тифлисе в сотрудничестве с Орджоникидзе. Вплоть до 1916 года она была направлена «на поселение» в Сибирь. В августе 1912 года в Бутырской тюрьме Москвы умер еще один активный организатор рабочего движения в Баку В. Ф. Ефимов (Саратовец), находившийся в заключении с октября 1909 г. Казалось, что полиция вознамерилась уничтожить то движение внутри РСДРП, которое возглавили «бакинцы».

Следствием разгрома «бакинцев» было усиление в российской социал-демократии позиций тех сил, которые были связаны с международными финансовыми кругами, в частности с Парвусом. В противовес Пражской конференции в августе 1912 г. в Вене по инициативе соратника Парвуса Л. Д. Троцкого была созвана конференция, представленная как попытка объединить РСДРП. В ней приняли участие социал-демократы различных направлений (троцкисты, бундовцы, ликвидаторы, отзовисты), проживавшие за рубежом и не связанные с практической работой в России. Так называемый «августовский блок» знаменовал еще одну из попыток Троцкого возглавить РСДРП в качестве центристской фигуры в спорах между меньшевиками и большевиками.

Надо ли было браться за оружие?

Разгром революции 1905–1907 гг. и последовавшие полицейские репрессии не помогли решить ни одну из кардинальных проблем, которые встали в повестке дня революции 1905–1907 гг. В стране по-прежнему не было конституции и сохранялось самодержавие. Требование всеобщего, равного, прямого, тайного голосования было проигнорировано. Выборы в Думу представителей от различных классов и социальных групп проводились раздельно и по многоступенчатой системе. От участия в голосовании были отстранены женщины, солдаты, молодежь до 25 лет, все кочевые народы. Выборы не были равными: один выборщик по «землевладельческой курии» избирался от 2000 избирателей, по «городской» – от 7000, по «крестьянской» – от 30000, по «рабочей» – от 90000. Выборы не были прямыми. Они были двухступенчатыми для первых двух курий, а для крестьян и рабочих – трехступенчатыми и четырехступенчатыми.

Обещание манифеста 17 октября о превращении Государственной думы в законодательный орган, без одобрения которого никакой закон не мог войти в силу, оказалось пустым звуком. Манифест царя от 20 февраля 1906 года ограничил права Государственной думы. Она была превращена в нижнюю палату, а верхней палатой был сделан Государственный совет, существовавший с 1810 года. В соответствии с манифестом половина членов Государственного совета по-прежнему назначалась царем, а половина избиралась от дворянских собраний, земств, высшего духовенства и организаций крупных промышленников. Государственный совет получил право отклонять постановления Думы. 8 марта 1906 года были изданы правительственные «Правила», существенно ограничившие права Думы в формировании бюджета. Однако и этот законодательный орган, лишенный властных полномочий, не всегда устраивал царское правительство. Из четырех Дум две были разогнаны по приказам царя.

В стране не был решен аграрный вопрос. Вскоре после торжественного открытия 27 апреля 1906 года первой Государственной думы (этот день был объявлен праздничным в России), депутаты из фракции «трудовиков», представлявших крестьянство, направили Николаю II адрес, в котором потребовали обеспечения землей безземельных и малоземельных крестьян за счет «казённых, кабинетских, удельных, монастырских, церковных, а также принудительно отчуждаемых частновладельческих земель».

В ответ на эту инициативу на заседании Государственной думы выступил с правительственной декларацией председатель совета министров И.Г. Горемыкин. В ней объявлялось «безусловно недопустимым» обсуждение предложений по земельной проблеме на основе предложенных депутатами принципах. Словно в насмешку над депутатами правительство в течение трех недель не вносило в Думу ни одного вопроса, пока, наконец, не предложило ей рассмотреть два законопроекта: «Об отпуске 40029 рублей 49 копеек на постройку пальмовой оранжереи и сооружения клинической прачечной при Юрьевском университете» и «О предоставлении министру народного просвещения права разрешать учреждения частных курсов». По свидетельству очевидцев, настроение депутатов было «довольно подавленное и тяжелое». Многие из них заявляли о том, что следует обратиться к народу и указать на невозможность работы Думы.

Чтобы выйти из тупика, депутаты-кадеты истолковали 5-ю статью закона о Государственной думе таким образом, чтобы приступить к обсуждению законодательных вопросов, не дожидаясь обращения правительства. Кадеты попытались осуществить законодательную инициативу, внеся «проект 42». Он предусматривал отчуждение земель, которые сдавались в аренду до 1906 года.

В это же время 104 депутата из фракции трудовиков внесли более радикальный законопроект по аграрному вопросу. Он предусматривал отчуждение помещичьих и прочих частновладельческих земель, превышающих «трудовую норму», создание «общенародного земельного фонда» и введение уравнительного землепользования по «трудовой норме». Затем был предложен и «проект 33», требовавший немедленного уничтожения частной собственности на землю, социализации земли и уравнительного землепользования.

Тогда правящие круги решили расправиться с Думой. 7 июля в ходе встречи Николая II с И.Л. Горемыкиным и министром внутренних дел П.А. Столыпиным было принято решение о роспуске Думы. Градоначальник Петербурга В.Ф. фон дер Лауниц заверил царя, что никаких серьезных волнений разгон Думы не вызовет.

В ночь с 8 на 9 июля Таврический дворец, в котором заседала Государственная дума, был заперт, а входы в него были заняты полицией и войсками. В своем дневнике царь написал: «9-го июля. Воскресенье. Свершилось! Дума сегодня закрыта. За завтраком после обедни заметны у многих вытянувшиеся лица. Днем составлялся и переписывался манифест на завтра; подписал его около 6 час. Погода отличная… Катался на байдарке». 9 июля был опубликован манифест Николая II, в котором говорилось, что Государственная дума распускалась, потому что «выборные от населения уклонились в не принадлежащую им область».

К аграрному вопросу вернулась вторая Государственная дума. Попытки ряда депутатов добиться ограничения помещичьего землевладения путем национализации земли, ее муниципализации или хотя бы частичного отчуждения за выкуп были отвергнуты. 9 ноября 1906 г. царь подписал указ, подготовленный председателем Совета министров России П.А. Столыпиным об аграрной реформе. Вместо ликвидации помещичьего землевладения правительство решило разрушить крестьянскую общину. По указу крестьяне получили право выхода из деревенской общины. Этим правом воспользовались прежде всего богатые крестьяне.

Уже к концу XIX века зажиточные крестьяне, составлявшие 20 % всех крестьян, обладали по разным губерниям от 34 до 56 % всей пахотной земли, имевшейся у крестьян. На долю же бедняков, составлявших половину крестьянства, приходилось от 19 до 32 % крестьянской земли. Тогда Глеб Успенский писал: «На глазах всех здешних крестьян постоянно, из года в год, происходят такие вещи: местный кулачок, не имеющий покуда ничего, кроме жадности, занимает на свой риск в соседнем товариществе полтораста рублей и начинает в течение мая, июня, июля месяцев, самых труднейших в крестьянской жизни, покупать сено по пяти или много-много по десяти копеек за пуд; при первом снеге он вывозит его на большую дорогу, где немедленно ему дают тридцать и более копеек за пуд. Ежегодно деревня накашивает до сорока тысяч пудов сена, и ежегодно кулачишко кладет в карман более пяти тысяч рублей серебром крестьянских денег у всех на глазах, не шевеля пальцем».

Столыпинская реформа усилила расслоение среди крестьянства. Бедняки нередко подавали заявление о выделе из общины, чтобы продать землю и таким образом преодолеть отчаянную нужду, а зажиточные крестьяне активно ее скупали. И все же правительству не удалось насадить повсеместно индивидуальные крестьянские хозяйства. Хутора и отруба, которые были созданы в ходе столыпинской реформы, составляли примерно одну десятую крестьянских дворов.

Другим направлением аграрной реформы Столыпина стало переселенчество крестьян, в ходе осуществления которого в Сибирь и в Среднюю Азию выехало свыше 3 миллионов человек. Однако одна пятая часть из их вернулась в родные места, не сумев справиться с трудностями новой жизни.

Реформа Столыпина не сумела преодолеть отсталости российской деревни. К 1917 г. Россия занимала одно из последних мест в Европе по урожайности. Страна не производила тракторов, комбайнов и многих других сельскохозяйственных машин. Уровень производства минеральных удобрений составлял лишь 3 % от американского и 0,7 % от объема этой продукции в Германии, Франции и Великобритании, вместе взятых. Хотя хозяйства дворян и зажиточных крестьян употребляли все более активно импортные земледельческие машины, у середняков и бедняков основными орудиями труда оставались соха и деревянная борона.

Хотя с 1863 по 1913 год сельское население выросло почти в 2 раза, посевные площади хлеба и картофеля увеличились лишь на 12,5 %. По данным 1912 г., 60 % крестьянства составляла беднота (безлошадные или однолошадные дворы). Свидетельством провала столыпинской реформы стал голод 1911 года, от которого пострадало около 30 миллионов крестьян.

Многие крестьяне все активнее протестовали против нищеты и разорения, усилившихся в результате реформы. С 1907 по 1914 г. в стране было зарегистрировано 1067 крестьянских выступлений. Одновременно по стране прокатилась так называемая «пожарная эпидемия»: так называли поджоги, которые устраивали на помещичьих усадьбах и в хозяйствах зажиточных крестьян (кулаков). В 1907–1914 гг. произошло около 600 таких поджогов.

Осознание провала реформы звучало и в стенах Государственной думы. Даже монархически настроенные депутаты-крестьяне открыто призывали к ликвидации помещичьего землевладения. Начав свою речь в Думе словами: «Дай Бог государю здоровья», депутат-монархист так завершил свое выступление: «А если сказал государь, чтобы была правда и порядок, то, конечно, если я сижу на трех десятинах земли, а рядом тридцать тысяч десятин, то это не есть порядок и правда».

Не было никакого сдвига в решении и других важнейших проблем трудящихся. Требование ввести в России 8-часовой рабочий день, которое было включено в петицию питерских рабочих 9 января 1905 г., не было удовлетворено. В 1914 г. рабочий день в среднем составлял без учета сверхурочных работ 9,5 – 10 часов. На практике же он достигал 13–15 часов, а то и больше. Лицемерные заявления царя о желании позаботиться о нуждах рабочих были забыты. Требование питерских рабочих об установлении «нормальной заработной платы» были проигнорированы. Реальная заработная плата рабочих с 1904 г. по 1914 г. снизилась на 8 %. В погоне за прибылями хозяева пренебрегали нормами безопасности труда. В фабрично-заводской промышленности России в 1913 г. число несчастных случаев на производстве увеличилось почти в 2 раза по сравнению с 1905 годом.

Профессиональные союзы, которые было разрешено создавать в начале революции 1905–1907 гг., распускались по распоряжению властей. Число членов профсоюзов уменьшилось с 250 тысяч в 1907 г. до 13 тысяч. Лишь 3 % промышленных рабочих были защищены профсоюзами.

Спад стачечного движения после поражения первой русской революции сменился подъемом. Важной вехой в развитии рабочего движения стали события на Ленских приисках. Протестуя против произвола владельцев «Ленского золотопромышленного общества», в марте 1912 г. рабочие приисков объявили забастовку. В ответ на аресты забастовщиков рабочие организовали трехтысячную демонстрацию 4 апреля. Она была расстреляна. 270 человек было убито, 250 ранено. Комментируя расстрел, министр внутренних дел заявил: «Так было и так будет впредь». Ответом на кровавую расправу стали 700 политических стачек по всей России.

Забастовочное движение росло, охватив в 1913 г. более 2 миллионов человек. В первой половине 1914 г. бастовало больше рабочих, чем за весь 1913 год. В забастовках, посвященных годовщине 9 января 1905 г., по всей России участвовало около 300 тысяч человек.

Несмотря на продолжавшийся рост ее промышленности, Россия, превышавшая по численности населения каждую из четырех ведущих индустриальных стран мира (США, Германия, Великобритания, Франция), заметно отставала от них по уровню производства важнейших отраслей промышленного производства. Производство чугуна и стали в России в 1913 г. составляло лишь 15–18 % от того уровня, который производился в тот год в США, а также в трех европейских странах, вместе взятых (Германия, Франция и Великобритания). Россия производила лишь 24 % электроэнергии по сравнению с указанными тремя европейскими странами, и 8 % по сравнению с США. Россия производила лишь 20 % цемента по сравнению с Германией, Францией, Великобританией, и 13 % – по сравнению с США. В стране отсутствовали химическая промышленность и многие виды машиностроения. В 1913 г. доля России в мировом промышленном производстве составляла около 4 %.

Экономическое развитие России тормозилось, в том числе низким уровнем образованности и грамотности. Правда, число детей, обучавшихся грамоте, росло. Если в 1900 г. в системе Министерства народного просвещения России имелось 36 820 школ, в которых обучалось 2 592 тысячи школьников, то в 1914 г. таких школ было уже 80 801 с 5 942 тысячами учащимися. Кроме того, в 1905–1914 гг. около 2 миллионов детей училось в церковно-приходских школах. В 1911 году в первых – третьих классах городских школ России всех видов обучалось 48,1 % мальчиков школьного возраста и 47 % девочек. Схожие данные были и по сельским школам. В них училось 49,3 % мальчиков и 44,7 % девочек. (Эти и многие нижеследующие сведения взяты из научного исследования А. Г. Рашина «Население России за 100 лет /1813 – 1913/. Статистические очерки».)

Большинство детей поступало в школу после достижения 9 лет. Лишь 2 % школьников были моложе 8 лет и 11 % приходилось на 8-летних. Ученики в возрасте от 9 до 12 лет составляли 75,8 % всех учащихся в школах России. После же 12 лет дети обычно в школу уже не ходили. Продолжали учиться среди мальчиков лишь 10,9 % в городах и 12,5 % в селах. Среди девочек – 9,8 % в городах и 8,7 % в селах.

Следует учесть, что и среди школьников от 9 до 12 лет многие не завершали свое обучение. Дореволюционный педагог П. Ф. Каптеров писал: «Более половины мальчиков и более двух третей девочек оставляют школы». Низкой была и посещаемость школьных уроков. Для этого существовали веские причины, связанные с особенностями тогдашней жизни. Перечисляя их, Каптеров назвал: «Бедность, труднодоступность школ и необходимость использования детского труда в крестьянском хозяйстве… экономическая несостоятельность, болезни, холода, распутица, домашние обязанности, работы по хозяйству».

Объясняя, почему родители не пускали своих детей учиться, анонимный серпуховский учитель, процитированный А. Г. Рашиным, писал: «Экономические условия жизни нашего крестьянского населения таковы, материальная обеспеченность его так мала, что оно не может не стремиться воспользоваться всяким предоставляющимся случаем приобрести лишнюю копейку, а потому задерживают дома ребят».

Разумеется, в крупных городах страны уровень грамотности был выше, чем по России в целом. Однако и там число грамотных росло медленно. С 1897 по 1910 г. уровень грамотности в Петербурге увеличился с 52,6 до 66,9 %, то есть на 14,3 %. Среди населения Москвы в 1897 г. грамотных было 56,3 % и стало 64 % в 1912 г. В Харькове доля грамотных в 1897 г. составляла 52,5 % и 66,6 % в 1912 г. Если бы рост грамотности продолжался теми же темпами и впредь, то в Петербурге неграмотных бы не стало лишь в 1943 г., в Харькове – в 1944 г., в Москве – в 1984 г.

Следует также учесть, что уровень грамотности в сельской местности был существенно ниже, чем в крупных городах страны. Так, в 1909–1912 гг. в Московской губернии уровень грамотности сельского населения составлял 41,7 %, в Тверской (в 1911–1913) – 34,1, в Тульской (1910–1912) – 28,5, в Харьковской в 1913 г. – 25,1, в Вологодской (1908–1911) – 22, в Калужской (1910 – 11) – 21,8, в Самарской (1911–1913) – 19,6 %, в Симбирской (1910–1911) – 15,6, в Пензенской (1910–1912) – 14,8 %. Поэтому ликвидация неграмотности столь медленными темпами, которые существовали до 1917 года, могла бы затянуться до конца ХХ века, если не дольше.

При этом грамотность среди женщин была, как минимум, в два раза ниже, чем среди мужчин. Так, в Московской губернии грамотных среди мужчин было 58,6 %, а среди женщин – 25,9 %. В Тверской – грамотными было 51 % мужчин и 18,5 % женщин. Но в некоторых губерниях разрыв был еще больше. Так, в Тульской губернии грамотными были 46,3 % мужчин, но лишь 11 % женщин владели грамотой. В Вологодской губернии грамотными были 39,3 % мужчин и 6,3 % женщин. В Пензенской губернии грамотными были 25,9 % мужчин и лишь 3,8 % женщин.

Велик был разрыв по уровню грамотности между центром России и ее периферией. Эти различия выявила уже Всероссийская перепись 1897 года. В то время, как в Европейской России грамотных было 22,9 %, на Кавказе их было 12,4, в Сибири – 12,3, в Средней Азии – 5,3 %. Следует также учесть разницу в грамотности между русским населением национальных окраин и их коренным населением. Если среди русских в Средней Азии уровень грамотности составлял 37 %, то среди коренного населения грамотных было 2,6 %. Лишь 0,7 % женщин из коренного населения Средней Азии были тогда грамотными.

Хотя и здесь уровень грамотности рос, разница между центром империи и ее периферией сохранялась. При этом темпы уменьшения неграмотности на национальных окраинах были медленнее, чем в центре. Даже в крупном промышленном центре Закавказья Баку, где в 1897 г. среди населения грамотных было 32,4 %, в 1913 г. их доля возросла лишь на 6,2 % – до 38,6 %. При сохранении таких темпов (повышение грамотности на 0,4 % в год) неграмотность в Баку исчезла бы лишь в середине XXI века, а Средняя Азия стала бы краем сплошной грамотности лишь через несколько столетий.

Последствия разгрома революции 1905–1907 гг. доказали, что самодержавный строй оказался не в состоянии осуществить общественные преобразования в России мирным путем. В обществе росли упаднические, пессимистические настроения. Обращаясь к большевикам на IV съезде РСДРП, Плеханов менторским тоном поучал: «Не надо было браться за оружие!». Однако Ленин считал, что революция стала важным этапом в движении страны к торжеству революции.

Несмотря на сильные потери, понесенные в те годы, Ленин отмечал позитивные уроки, которые извлекли революционные силы в 1905 – 07 гг. Ленин подчеркивал, что первая русская революция продемонстрировала свой народный характер. Он считал, что ее главный признак состоял в том, что «масса народа, большинство его, самые глубокие общественные «низы», задавленные гнетом и эксплуатацией, поднимались самостоятельно, наложили на весь ход революции отпечаток своих требований, своих попыток по-своему построить новое общество…».

Черпая свои силы из народных масс, большевистская партия не сдалась под гнетом полицейских репрессий. Во втором томе «Истории Коммунистической партии Советского Союза» было справедливо сказано: «В 1913 году в основных промышленных районах страны работали большевистские организации, состоявшие почти исключительно из рабочих». Эти большевики прошли испытания революции 1905 – 07 гг., тюрем и ссылок. В этих условиях они не прекращали повышать свой теоретический уровень подготовки. Ленин в сентябре 1913 г. писал: «Партия – сознательный, передовой слой класса, его авангард. Сила этого авангарда раз в 10, в 100 раз и более велика, чем его численность. Возможно ли это? Может ли сила сотни превышать силу тысячи? Может и превышает, когда сотня организована. Организация удесятеряет силы».

Веря в способность большевистской партии совершить социалистическую революцию, Ленин в своей статье о «национальной гордости великороссов» писал: «Мы гордимся тем… что великорусский рабочий класс создал в 1905 году могучую революционную партию масс… Мы полны чувства национальной гордости, ибо великорусская нация… создала революционный класс,… доказала, что она способна дать человечеству великие образцы борьбы за свободу и за социализм». Несмотря на аресты и преследования, большевистская партия готовилась к новым революционным боям.

Большевики не поступились принципами

Атакуя Ленина и его последователей, их хулители не устают обвинять их в измене, поскольку большевистская партия отказалась поддерживать царское правительство после начала Первой мировой войны и выступила за ее прекращение. На самом же деле большевистская партия оказалась единственной социалистической партией среди подобных партий воюющих стран, которая сохранила верность своим идейным и политическим принципам. Она не изменила обязательствам, которые взяли на себя социалистические и социал-демократические партии всех стран земного шара задолго до начала Первой мировой войны.

К 1914 году в легально действовавших социал-демократических партиях мира состояло уже более 4,2 миллиона человек. На выборах, состоявшихся накануне того года в 14 странах мира, за социалистов проголосовало 10,5 миллиона человек. Социалисты имели 646 мест в парламентах 14 стран и свыше 22 тысячи мандатов в местных представительных органах.

Возглавляя массовые партии и другие организации рабочего класса, руководители многих социал-демократических партий постоянно напоминали о целях борьбы, определенных основоположниками марксизма. О верности марксизму постоянно говорили такие руководители социал-демократических партий и II Интернационала, как К. Каутский (СДПГ), Р. Макдональд (Лейбористская партия Англии), А. Тома (Социалистическая партия Франции, или СФИО), Э. Вандервельде (Бельгийская социалистическая партия), О. Бауэр (АСДП). В то время многие в социал-демократическом движения были уверены в том, что в капиталистических странах складывается предреволюционная ситуация. Выступая на Магдебургском съезде социал-демократической партии Германии, ее ветеран Август Бебель говорил: «Классовые противоречия не смягчаются, а обостряются. Мы идем навстречу очень, очень серьезным временам». Казалось, что пролетарская революция, о неизбежности наступления которой сказано впервые за семь десятилетий до этого в «Манифесте коммунистической партии», была близка к осуществлению.

Выступления рабочего класса под руководством социал-демократов в борьбе за свои права, за демократизацию политической жизни, против милитаризации становились все более мощными и более массовыми. 23 мая 1912 года рабочие Венгрии по призыву социал-демократов двинулись колоннами к зданию парламента в Будапеште под лозунгами: «Долой классовое господство!», «Долой графскую банду!», «Да здравствует революция!». Демонстрация сопровождалась столкновениями с полицией и сооружением баррикад. Такие же выступления произошли на следующий день во многих городах Венгрии (Мишкольце, Дьёре, Пече, Братиславе, Кошице, Темишоаре, Араде и других городах). День 23 мая 1912 года вошел в историю Венгрии, как «Красный четверг».

Митинги и демонстрации трудящихся Каталонии переросли в 1909 году в баррикадные бои под лозунгами установления республиканского строя (эти события получили название «Кровавая неделя»). В 1911 году в ходе выступлений рабочих на улицах Вены развернулись уличные бои. Всеобщая пятинедельная забастовка в Брисбене (Австралия) в 1912 году сопровождалась фактическим захватом рабочими власти, когда без разрешения стачечного комитета не могло работать ни одно государственное учреждение.

Огромного накала достигли выступления в Италии в июне 1914 года. Расстрел антивоенной демонстрации 7 июня в Анконе вызвал протесты по всей стране. В считанные часы экономическая жизнь Италии оказалась парализованной. По призыву социалистов, синдикалистов, анархистов, профсоюзных руководителей были закрыты промышленные предприятия, магазины, не работал городской транспорт, было прервано железнодорожное сообщение. На улицах Рима, Милана, Флоренции, Анконы сооружались баррикады. Забастовщики захватывали оружие. Правительственные учреждения подвергались осаде. В выступлениях, продолжавшихся неделю (эти дни стали называться «Красной неделей»), приняло участие более 1 миллиона человек. В те дни главный редактор центрального органа Социалистической партии Италии «Аванти!» Бенито Муссолини провозглашал в своих передовых статьях, что «скоро Италия пойдет по пути коммунизма».

Однако эти отдельные выступления рабочего класса не превратились во всеобщую европейскую революцию. Дело в том, что к такому повороту событий не была готова значительная часть рабочего класса стран Западной Европы. Успехи, достигнутые рабочим движением в мирной борьбе, успокаивали ее участников, а рост рядов «рабочей аристократии» окончательно расхолаживал их. У многих создавалось впечатление, что переход к социализму может быть достигнут путем постепенной эволюции общества. А определенная часть рабочих, удовлетворенная своим положением, теряла интерес к достижению революционных целей. Эти настроения отражались и в позиции руководства социал-демократии.

То обстоятельство, что предвыборные кампании за завоевание мест в парламенте занимала все большее место в текущей деятельности социал-демократических партий, способствовало тому, что окончательные цели борьбы пролетариата уходили на второй план, а то и забывались. На конгрессах II Интернационала многие лидеры социал-демократических партий отказывались осудить ревизионизм, фактически отрицавший революционную цель пролетарского движения. На 6-м конгрессе II Интернационала в Амстердаме против резолюции, осуждавшей ревизионизм, выступили лидер АСДП В. Адлер, лидер бельгийских социалистов Э. Вандервельде, один из видных деятелей СФИО Ж. Жорес, а К. Каутский проявил колебания в ходе голосования.

На этом же конгрессе была принята резолюция, которая провозгласила массовую стачку «крайним средством» борьбы. Таким образом, ставилась под сомнение возможность перерастания массовых выступлений пролетариата в вооруженное восстание. В это же время руководители ряда профсоюзов выступали против стачек. Так, в руководстве французской Всеобщей конфедерации труда (ВКТ) стали говорить, что нужно избегать стачек, разрешая конфликты с предпринимателями путем переговоров.

И все же, несмотря на явные свидетельства отказа от методов решительной борьбы рабочего класса и забвения целей этой борьбы, создавалось впечатление, что социал-демократическое движение, как и во времена «Союза коммунистов» и I Интернационала, готово поднять пролетариев мира на «последний и решительный бой» против капитала. В резолюции 7-го Штутгартского конгресса II Интернационала (1907 г.) говорилось: «В случае возникновения войны социалисты обязаны приложить все усилия к тому, чтобы ее как можно скорее прекратить и всеми силами стремиться использовать вызванный войной экономический и политический кризис для того, чтобы пробудить политическое сознание народных масс и ускорить крушение господства класса капиталистов». На 10-м Базельском конгрессе II Интернационала (1912) был принят манифест, в котором говорилось: «Пусть правительства хорошо запомнят, что при современном состоянии Европы и настроении умов в среде рабочего класса они не могут развязать войну, не подвергая опасности самих себя… Пролетарии считают преступлением стрелять друг в друга ради увеличения прибылей капиталистов». Начало Первой мировой войны стало суровым испытанием верности социал-демократов принятым антивоенным обязательствам солидарности с рабочими других стран и готовности превратить империалистическую войну в пролетарскую революцию.

Гонка вооружений, ускорявшаяся в течение нескольких десятилетий, а также столкновение противоречий во всех частях земного шара, превратили ведущие капиталистические страны мира в два вооруженных противостоящих лагеря, накапливавших все более совершенную технику уничтожения людей. С началом войны страны Антанты и их союзники (первоначально в этом блоке состояли Великобритания, Франция, Россия, Бельгия, Сербия, Черногория) мобилизовали в вооруженные силы 6179 тысяч человек. В их распоряжении имелось 12134 легких и 1013 тяжелых орудий. Страны Центрального блока (на первых порах в ее рядах были лишь Германия и Австро-Венгрия) в рядах вооруженных сил имели 3568 тысяч человек, 11232 легких и 2244 тяжелых орудий (не считая крепостной артиллерии). Эта масса вооруженных людей и военной техники была предназначена для того, чтобы сеять смерть и разрушение.

Начавшаяся война сопровождалась невиданной по своим масштабам шовинистической пропагандой, заразившей значительную часть населения всех стран-участниц войны. В Лондоне, Париже, Берлине, Вене и других столицах воюющих стран восторженные толпы провожали солдат на фронт, уверенные в скором их возвращении победителями в целостности и сохранности.

Шовинистическим угаром оказались охваченными и лидеры многих социал-демократических партий. Депутаты от социал-демократической партии Германии в рейхстаге и депутаты от социалистической партии Франции в Национальном собрании голосовали за военные кредиты для буржуазных правительств своих стран. Лидер Бельгийской социалистической партии Э. Вандервельде не только обещал «голосовать за все кредиты, которые потребует правительство для защиты нации», но к тому же вскоре стал министром правительства Бельгии. После начала мировой войны в правительства своих стран вошли лидеры французских социалистов О. Ж. Гед, М. Самба и А. Тома, один из лидеров Лейбористской партии А. Гендерсон. В поддержку правительства выступили и лидеры Австрийской социал-демократической партии. Центральный орган партии газета «Арбайтер-цайтунг» писала: «Теперь, когда… немецкое отечество в опасности, социал-демократия выступает на защиту родины… Никогда политическая партия не поступала более возвышенно, чем ныне немецкая социал-демократия».

Бенито Муссолини, который еще в начале осени 1914 года в своих статьях осуждал войну, как чисто «капиталистическое дело», в ноябре вышел из Социалистической партии и создал газету «Иль пополо д’ Италиа», в которой призывал правительство своей страны объявить войну Австро-Венгрии и захватить Триест, Далмацию и другие территории. А после окончания войны Муссолини возглавил созданное им фашистское движение.

Для социалистов в странах Центрального блока оправданием их предательства служили широко распространенные в их среде представления о том, что главным врагом мировой цивилизации является Россия. Еще в 1890 году в своей статье «Внешняя политика русского царизма» Фридрих Энгельс, говоря об угрозе мировой войны, писал: «Вся эта опасность мировой войны исчезнет в тот день, когда дела в России примут такой оборот, что русский народ сможет поставить крест над традиционной завоевательной политикой своих царей и вместо фантазий о мировом господстве заняться своими собственными жизненными интересами внутри страны, интересами, которым угрожает крайняя опасность… Русское Национальное собрание, которое захочет справиться хотя бы с самыми неотложными внутренними задачами, должно будет решительно положить конец всяким стремлениям к новым завоеваниям… С возрастающей быстротой, как по наклонной плоскости, катится Европа в пропасть мировой войны неслыханного размаха и силы. Одно только может остановить ее: перемена строя в России. Что это должно произойти в ближайшие годы, – не подлежит никакому сомнению… В тот день, когда падет царская власть, эта последняя твердыня общеевропейской реакции, – в этот день совсем другой ветер подует в Европе».

Через 44 года после публикации этой статьи с ее критикой выступил И.В. Сталин. Он писал: «Энгельс несколько увлекся и, увлекшись, забыл на минуту о некоторых элементарных, хорошо известных вещах». По мнению Сталина, Энгельсом был «упущен один важный момент, сыгравший потом решающую роль, а именно момент империалистической борьбы за колонии, за рынки сбыта, за источники сырья, имевший уже тогда серьезнейшее значение, упущены роль Англии как фактора грядущей мировой войны, момент противоречий между Германией и Англией, противоречий, имевших уже тогда серьезное значение и сыгравших потом почти определяющую роль в деле возникновения и развития мировой войны».

Комментируя же замечания Энгельса о роли царской России в провоцировании мировой войны, Сталин назвал их «преувеличением». Сталин напоминал: «Характерно, что в своих письмах на имя Бебеля, писанных в 1891 году… где трактуется о перспективах надвигающейся войны, Энгельс прямо говорит, что «победа Германии есть, стало быть, победа революции», что «если Россия начнет войну, – вперед на русских и их союзников, кто бы они ни были!». Комментируя слова Энгельса, Сталин замечал: «Едва ли можно сомневаться, что подобный ход мыслей должен был облегчить грехопадение германской социал-демократии 4 августа 1914 года, когда она решила голосовать за военные кредиты и провозгласила лозунг «защиты буржуазного отечества от царской России, от «русского варварства» и т. д.».

Сразу же после начала войны руководящие деятели СДПГ, продолжая заявлять о верности «социалистическим принципам Интернационала», выступили со статьями в печати и на рабочих собраниях с призывами защищать Германию от «реакционных посягательств царизма», «сибирского бескультурья», «диких казаков» и т. д. Аналогичную позицию заняло и руководство социал-демократической партии Австрии. Русофобия, которая давно заразила значительную часть общественности Западной Европы, помогала лидерам социал-демократов Германии и Австрии солидаризироваться с империалистическими кругами мира, развязавшими невиданную до тех пор по своим масштабам и жестокости бесчеловечную бойню.

Пойдя на трусливую и беспринципную сделку со своей буржуазией, европейская социал-демократия упустила исторический шанс, когда не только можно было сорвать начало мировой бойни, но и поднять рабочих многих стран мира на массовые революционные выступления. Безоговорочная капитуляция лидеров социал-демократии стала первой крупной победой буржуазии всех стран в мировой войне, в результате чего миллионные армии пролетариата были идейно разоружены и преданы. Вместо участия в революционных боях против класса капиталистов и их наемников социал-демократические лидеры повели рабочих Европы на поля сражений против своих братьев по классу.

Лишь меньшинство из видных деятелей социал-демократии Западной Европы сохранило верность принципам пролетарского интернационализма. Против военных кредитов проголосовали в сербской Скупщине два депутата, представлявших социал-демократическую партию. 10 сентября Карл Либкнехт, Роза Люксембург, Франц Меринг и Клара Цеткин опубликовали заявление, в котором осудили позицию руководства социал-демократической партии Германии. А вскоре Либкнехт, Люксембург и Цеткин были заключены под стражу за ведение антивоенной пропаганды.

С самого начала Первой мировой войны большевистская партия выступила против бойни, развязанной империалистами всех стран. Эта позиция была определена Лениным 6 сентября 1914 г. в его речи на собрании группы российских большевиков в Берне. Тезисы этого выступления легли в основу Манифеста ЦК большевистской партии. В нем Ленин разоблачал грабительские цели организаторов войны. Заклеймив капитулянтство вождей II Интернационала, Ленин обрушил огонь критики не только на откровенных социал-шовинистов, но и на так называемых «центристов» во главе с Карлом Каутским. Осуждая войну, Каутский и его единомышленники ограничивались обращениями к правительствам воюющих стран с просьбой заключить мир. Центристы отказались от призывов к пролетарской революции против капиталистической системы, банкротство которой было доказано мировой войной. Ленин выдвинул лозунг: «Превратить империалистическую войну в гражданскую». В Манифесте ЦК подчеркивалось, что «политику поражения «своего» империалистического правительства должны проводить не только русские революционеры, но и революционные партии всех воюющих стран».

Большевистская партия во главе с Лениным стала единственной социалистической партией, которая оказалась верной декларациям международных конгрессов социалистов о превращении мировой войны в революционное выступление против капитала. А ведь большевистская партия не была самой крупной социал-демократической партией в мире. Позиция Ленина и большевиков была следствием их морального превосходства над большинством социалистов мира, капитулировавших перед правящими кругами своих стран.

Отказ пойти на трусливую сделку с буржуазным классом был порожден опытом борьбы российских большевиков в революции 1905–1907 гг., долгого пребывания в условиях полицейских преследований и подполья, которого не было у большинства социал-демократов в других странах мира. Приверженность большевиков идейно-политическим принципам, одобренным на международных конгрессах социалистов, была следствием глубокого и серьезного изучения марксистско-ленинского учения подавляющим большинством членов большевистской партии. В подполье, тюрьмах, ссылках и на каторгах они упорно изучали марксистскую теорию, обсуждали труды Маркса, Энгельса и их продолжателей в кружках. Они приучались видеть в теории не ритуальное пособие, а руководство к практическим делам, действенность которого подтверждал им каждый день тяжелой борьбы.

Ленин не ограничился декларациями об особой позиции большевиков. Он участвовал в публичных дебатах, полемизируя с Плехановым и Мартовым, поддержавшими войну. Одновременно Ленин предпринял усилия по организации сотрудничества с интернационалистами различных социалистических партий мира. Ленин активно переписывался с левыми голландскими социалистами Г. Гортером, А. Паннекуком и другими, создавшими группу вокруг журнала «Трибуна». Ленин связался с революционной молодежью Норвегии и Швеции, издававшей в то время три ежедневные газеты. Шведские левые имели 13 депутатских мест в риксдаге. Ленин установил контакты с болгарскими социалистами-«тесняками» во главе с Г. Димитровым и Д. Благоевым и социал-демократами Сербии. Он постоянно выражал поддержку К. Либкнехту, Р. Люксембург и другим германским социалистам, объединившимся в группу «Союз Спартака».

Летом 1915 года Ленин обменялся мнениями с руководителями интернационалистских групп ряда стран и пришел к выводу о том, что «возможна левая международная декларация принципов». Ленин написал проект резолюции левых социал-демократов к первой Международной социалистической конференции, подчеркивая в нем, что социалисты, не отказываясь ни от одного средства легальной борьбы, должны подчинить ее главнейшей задаче – подготовке пролетарской революции, которая откроет дорогу к миру и свободе народов. Развивая политическое сознание рабочих, необходимо поддерживать и двигать вперед всякое революционное выступление, стремиться к превращению империалистической войны в «войну за экспроприацию класса капиталистов, за завоевание политической власти пролетариатом, за осуществление социализма».

К началу сентября 1915 года, когда в небольшой швейцарской деревне Циммервальд должна была состояться Международная социалистическая конференция, пошел второй год Первой мировой войны. Военные действия велись на трех континентах планеты и окружавших их океанах и морях, а также – впервые – в воздухе. Воюющие стороны применяли созданные задолго до начала войны вооружения, обладавшие невиданной прежде убойной силой.

С первых же дней войны стало ясно, что в начавшейся войне правовые нормы и мораль оказались попраны так же, как их уже давно попирали ведущие державы мира в колониальных войнах за пределами Европы. Второго августа 1914 года немецкие войска вступили в нейтральный Люксембург, а 4 августа – в нейтральную Бельгию. Историк Барбара Тачмэн в своей книге «Пушки августа» писала, что в ответ на сопротивление бельгийского народа этой наглой агрессии командующий 1-й германской армии генерала фон Клюк с самого начала своего вступления в Бельгию своей армии «счел необходимым принять, говоря его собственными словами, «суровые и безжалостные репрессии», включая «расстрел людей и сожжение домов».

Тачмэн писала: «Сожженные деревни и убитые заложники стали вехами на пути германской армии». В небольшом городке Аэршот было расстреляно 150 жителей. «Число жертв в аналогичных случаях росло, – отмечала Тачмэн, – по мере того, как эти действия повторяла армия фон Бюлова в Арденнах. В городе Динант армией Хауссена было расстреляно 664 жителя. Прибегали к следующей процедуре: жителей собирали на главной площади, женщин отводили в одну сторону, мужчин – в другую. Из мужчин выбирали каждого десятого, или каждого второго, или же забирали всех мужчин, в зависимости от прихоти того или иного офицера. Их вели в ближайшее поле или на пустырь у железной дороги и расстреливали. В Бельгии до сих пор много городов с кладбищами, на которых находятся бесконечные ряды камней. На них стоят надписи с именами и одинаковыми надписями: «Расстрелян немцами».

Военные действия, репрессии и безудержный грабеж разорили Бельгию. В стране было уничтожено 100 тысяч домов. Из 8800 километров железных дорог уцелело лишь 5150 километров. Из 57 имевшихся в Бельгии доменных печей 26 было разрушено.

Такое же разорение принесла война и всем другим странам, где шли военные действия и хозяйничали оккупанты. В ходе войны только в Северной Франции было уничтожено 23 тысячи промышленных предприятия, 4 тысячи километров железных дорог, 50 доменных печей, 9700 железнодорожных мостов, 290 тысяч жилых домов, а всего разрушено 500 тысяч зданий.

Участник войны Анри Барбюс в своей книге «Огонь» описал, как в ходе военных действий уничтожались целые селения: «Мы в Суше. Деревня исчезла. Никогда я еще не видел подобного исчезновения… Среди истерзанных деревьев, окружающих нас, как призраки, всё потеряло первоначальный облик; нет даже обломка стены, решетки, двери, и под грудой балок, камней и железной рухляди странно видеть остатки мостовой: здесь была улица. Это похоже на грязный болотистый пустырь в окрестностях города, куда годами сваливали хлам, всякие отбросы, старую утварь; среди этих разнообразных куч мусора пробираешься очень медленно, с большим трудом. После бомбардировок изменился весь облик местности; даже речонка повернула в сторону от мельницы, течет куда попало и образует пруд посреди маленькой разрушенной площади, где стоял крест. В ямах, вырытых снарядами, гниют огромные, раздувшиеся трупы лошадей; кое-где валяются изуродованные чудовищной раной останки того, что когда-то было человеческим существом».

18 февраля 1915 года Германия объявила неограниченную подводную войну. Помимо военных судов жертвами действий подводных лодок стали многие торговые и пассажирские суда, в том числе и нейтральных стран. В ходе войны, помимо 630 боевых кораблей и 1000 вспомогательных судов, было уничтожено около 6 тысяч торговых судов, общим тоннажем свыше 13,3 миллиона тонн. Жертвы уничтоженных судов зачастую гибли в море.

22 апреля 1915 года во время атаки англо-французских позиций у города Ипр германские войска, в нарушение международной конвенции, применили отравляющие вещества. Было отравлено 15 тысяч человек, при этом 5 тысяч скончались. После этого боя химические средства стали применяться армиями обеих воюющих коалиций. Многие солдаты гибли от ядовитых газов, другие становились инвалидами на всю жизнь. Советский писатель Константин Федин, оказавшийся в годы войны интернированным в Германии, в своем романе «Города и годы» описал жуткую сцену: тысячи солдат, ослепших после газовой атаки, перемещаются толпой по германскому городу под руководством военных поводырей.

Участник войны Эрих Мария Ремарк так описал одну из химических атак: «Глухие хлопки химических снарядов смешиваются с грохотом разрывов. Между разрывами слышно гудение набатного колокола; гонги и металлические трещотки возвещают далеко вокруг: «Газ, газ, газ!»… В эти первые минуты решается вопрос жизни и смерти: герметична ли маска? Я помню страшные картины в лазарете: отравленные газом, которые еще несколько долгих дней умирают от удушья и рвоты, по кусочкам отхаркивая перегоревшие легкие… Моя голова в противогазе звенит и гудит, она, кажется, вот-вот лопнет. Легкие работают с большой нагрузкой: им приходится вдыхать все тот же горячий, уже не раз побывавший в них воздух, вены на висках вздуваются. Еще немного, и я наверное задохнусь… Но вот в нескольких метрах подальше кто-то поднимается с земли… он не падает, он что-то ищет глазами и делает несколько шагов, – ветер разогнал газ, воздух чист. Тогда и я тоже с хрипом срываю с себя маску и падаю. Воздух хлынул мне в грудь, как холодная вода, глаза вылезают из орбит, какая-то темная волна захлестывает меня и гасит сознание».

Возросшая мощь военной техники Первой мировой войны превратила солдата в беспомощное существо. Ремарк писал: «Среди ночи мы просыпаемся. Земля гудит. Над нами тяжелая завеса огня… Блиндаж дрожит, ночь ревет и мечет молнии… Каждый ощущает всем своим телом, как тяжелые снаряды сносят бруствер окопа, как они вскапывают откос блиндажа и крошат лежащие сверху бетонные глыбы… Фронт – это клетка, и тому, кто в нее попал, приходится, напрягая нервы, ждать, что с ним будет дальше. Мы сидим за решеткой, прутья которой – траектории снарядов; мы живем в напряженном ожидании неведомого. Мы отданы во власть случая. Когда на меня летит снаряд, я могу пригнуться, – и это всё; я не могу знать, куда он ударит, и никак не могу воздействовать на него… Меня могут убить, – это дело случая. Но то, что я остаюсь в живых, – это опять-таки дело случая. Я могу погибнуть в надежно укрепленном блиндаже, раздавленный его стенами, и могу остаться невредимым, пролежав десять часов в чистом поле под шквальным огнем. Каждый солдат остается в живых лишь благодаря тысяче разных случаев. И каждый солдат верит в случай и полагается на него».

Ожидание смерти в ходе артобстрела сменялось атакой, и тогда солдаты деловито готовились к беспощадной схватке, в которой не признают никаких правил, не знают никакой жалости. Война, утверждал Ремарк, уничтожала в солдатах все человеческое: «Мы превратились в опасных зверей. Мы не сражаемся, мы спасаем себя от уничтожения. Мы швыряем наши гранаты не в людей, – какое нам сейчас дело до того, люди или не люди эти существа с человеческими руками и в касках?… Сжавшись в комочек, как кошки, мы бежим, подхваченные этой неудержимо увлекающей нас волной, которая делает нас жестокими, превращает нас в бандитов, убийц, я сказал бы – в дьяволов, и, вселяя в нас страх, ярость и жажду жизни, удесятеряет наши силы… Мы утратили всякое чувство близости друг к другу, и когда наш затравленный взгляд останавливается на ком-нибудь из товарищей, мы с трудом узнаем его. Мы бесчувственные мертвецы, которым какой-то фокусник, какой-то злой волшебник вернул способность бегать и убивать».

Захват вражеских позиций позволял солдатам завладеть трофейной едой. Ремарк писал: «Трофейная тушенка славится по всему фронту. Она даже является иногда главной целью тех внезапных ударов, которые время от времени предпринимаются с нашей стороны, – ведь кормят нас плохо, – и мы постоянно голодны». Борьба с голодом, как показал Ремарк, это тоже часть солдатских будней, как борьба со вшами и огромными крысами, питавшимися трупами солдат.

Описания боев и фронтовой жизни по другую линию боевых позиций, которое оставил Анри Барбюс в романе «Огонь», мало отличаются по содержанию от романа Ремарка. Французский писатель свидетельствовал: «Вокруг нас дьявольский шум. У меня небывалое ощущение беспрерывного нарастания, бесконечного умножения всемирного гнева. Буря глухих ударов, хриплых, яростных воплей, пронзительных, звериных криков неистовствует над землей, сплошь покрытой клочьями дыма; мы зарылись по самую шею; земля несется и качается от вихря снарядов… Ружейные выстрелы, канонада, Над нами везде треск или грохот – продолжительные раскаты или отдельные удары. Черная огненная гроза не стихает никогда, никогда. Уже больше пятнадцати месяцев, уже пятьсот дней в этом уголке мира перестрелка и бомбардировка идут непрестанно: с утра до вечера и с вечера до утра. Мы погребены в недрах поля вечной битвы…»

Еще один участник войны – английский писатель Ричард Олдингтон так рассказал об артподготовке перед наступлением: «Всё происходившее не поддавалось описанию – ужасающее зрелище, грандиозная симфония звука. Дьявол-постановщик этого спектакля был мастером, по сравнению с которыми все другие создатели величественного и ужасного были просто младенцами. Рёв пушек превосходил остальной шум – он был полон мощной, ритмичной гармонии, супер-джазом громадных барабанов. Это был «полёт валькирий», исполненный тремя тысячами пушек. Интенсивный треск пулеметов вёл сопровождающую мелодию ужаса. Было слишком темно, чтобы разглядеть наступающие войска, но Уинтерборн понимал с ужасом, что каждая из этих устрашающих вибраций звука означает смерть и уничтожение. Он думал о рваной линии британских войск, которые, спотыкаясь, бредут вперед в дыму и огне, крошась под напором немецкого защитительного огня и резервной линии пулеметов. Он думал о немецкой линии обороны, уже уничтоженной под беспощадным ливнем взрывов и летящего металла. Ничто не могло остаться в живых в зоне действия этого шторма, разве что благодаря чудесному случаю. Уже за полчаса этой бомбардировки сотни и сотни людей были жестоко убиты, раздавлены, разорваны, раздолблены, раздроблены, покалечены».

Между тем число участников войны росло. На стороне Германии и Австро-Венгрии выступили Османская империя и Болгария. На стороне Антанты – Япония, Китай, Италия и ряд других стран. К концу войны число ее участников достигло 33 (из 59 независимых государств) с населением свыше 1,5 миллиарда человек (что тогда составляло 87 % населения планеты). Военные действия происходили в Европе, Азии, Африке и на островах Тихого океана.

Число погибших в ходе этой войны было беспрецедентным в мировой истории. Из 73515 тысяч мобилизованных всеми воюющими странами было убито и умерло от ран около 10 миллиона человек, ранено и искалечено 20 миллионов. Около 10 миллионов умерло от голода и эпидемий инфекционных заболеваний. Жертвами мировой войны стало армянское население Турции, которое с апреля 1915 года было подвергнуто геноциду. Зверские расправы с армянами под предлогом их сотрудничества с наступавшими российскими армиями привели к уничтожению 1,5 миллиона людей.

Мировая война нанесла огромный урон хозяйству многих стран мира. Сильно сократилось производство гражданских видов продукции. Это порождало товарный голод, повышение цен, спекуляцию. Изнашивалось и не заменялось оборудование на заводах, разрушался транспорт. Пришло в упадок и сельское хозяйство. Сократилось и поголовье скота, особенно лошадей. Реальная заработная плата во многих странах сократилась. В Германии резко сократилось потребление продовольствия: многие страдали от недоедания. Зато прибыли капиталистических предприятий росли. Чистая прибыль 416 германских акционерных обществ выросла в первые два года войны в 1,5 раза. Чистые прибыли американских корпораций США увеличились за годы войны более чем в 2 раза.

Бесчеловечность мировой бойни, совершавшейся ради баснословных прибылей горстки капиталистов, была уже тогда очевидной для всех мыслящих и честных людей. И все же значительная часть «цивилизованного» мира не осуждала этого вопиющего кровопролития. Тем гаже выглядят те, кто и ныне, когда все известно про чудовищный характер Первой мировой войны, осуждает позицию Ленина, большевиков и немногих социалистов из других стран Западной Европы, поднявшихся против истребления человечества и его творений и выступивших за революционное свержение капиталистического строя.

На конференции в Циммервальде, открывшейся 5 сентября 1915 г., левые во главе с Лениным выдвинули проект резолюции и проект Манифеста к рабочим Европы, в которых разоблачалась официальная ложь о том, что мировая война ведется в защиту демократии. В этих документах подчеркивалось, что ликвидация капитализма со всеми его противоречиями возможна лишь «посредством социалистической организации передовых капиталистических стран, для чего уже созрели объективные условия». Проект требовал, чтобы министры-социалисты сложили свои полномочия, а депутаты-социалисты использовали парламентскую трибуну для того, чтобы помочь «рабочему классу вновь начать классовую борьбу. Проект Манифеста к рабочим Европы провозглашал: «Вы должны идти на улицу, бросить господствующим классам в лицо клич: довольно резни!». Проект резолюции содержал лозунг: «Не гражданский мир, а гражданская война!».

Пафос этих призывов позже отразил Владимир Маяковский в своей поэме «Владимир Ильич Ленин». Поэт писал: «Среди всего сумасшедшего дома трезвый встал один Циммервальд. Отсюда Ленин с горсткой товарищей встал над миром и поднял над мысли ярче всякого пожарища, голос громче всех канонад».

Несмотря на убедительность аргументов, выдвинутых левыми, большинство делегатов на конференции не было готово поддержать Ленина и его сторонников. Несмотря на то, что конференция не приняла проекты документов, внесенных левыми, многие положения из них вошли в манифест Циммервальдской конференции. В своей статье «Первый шаг», опубликованной в газете «Социал-демократ», Ленин констатировал, что в манифесте был проведен «ряд основных мыслей революционного марксизма».

В то же время Ленин критиковал непоследовательность и недоговоренность манифеста. Хотя в манифесте война была охарактеризована как империалистическая, его авторы уклонились от констатации того, что в ряде стран мира уже сложились предпосылки для перехода к социализму. Хотя манифест обвинил лидеров II Интернационала в нарушении своего долга при голосовании за военные кредиты, направив членов своих партий в буржуазные правительства, провозгласив «гражданский мир», в нем не содержалось разбора причин их перерождения.

И все же Ленин считал, что большевики и западноевропейские левые поступили правильно, подписав манифест, так как в нем был сделан шаг вперед к борьбе против оппортунизма и разрыву с ним. Ленин писал: «Было бы сектантством отказываться сделать этот шаг вперед вместе с меньшинством немцев, французов, шведов, норвежцев, швейцарцев, когда мы сохраняем полную свободу и полную возможность критиковать непоследовательность и добиваться большего».

Ленин справедливо оценил Циммервальдскую конференцию как первый шаг вперед на пути возрождения революционного марксизма, отвергнутого капитулянтами из II Интернационала. Несмотря на то, что на конференции господствовали центристы, которые встали затем во главе ИСК, они не смогли противопоставить представителям левых весомых аргументов при подготовке манифеста, кроме трусливых ссылок на тогдашний разгул шовинизма в обществе. В Циммервальде левые партии и группы, сохранившие верность революционным идеям основоположников научного коммунизма, обрели признание в международном социалистическом движении как наиболее динамичная сила.

В то же время Циммервальдская конференция показала, что ведущим отрядом революционного марксизма стала партия, созданная и руководимая Лениным. Большевики сумели с честью выполнить миссию, возложенную на них историей. Через полтора года после окончания конференции 24 тысячи большевиков, вышедших из подполья и освобожденных из заключения, стали, как и ожидал Ленин, поднимать «рабочее движение России в направлении к социальной революции».

Кто обманывал Россию и грабил ее?

Россия не была готова к мировой войне. Это, в частности, проявилось в крайнем смятении Николая II, когда он получал телеграммы от Вильгельма II с требованиями отменить царский приказ о проведении мобилизации в России, а военачальники страны настаивали на продолжении мобилизации. Вступление России в войну было в значительной степени обусловлено тем, что царское правительство попало в кабальную зависимость от иностранных держав, стремившихся использовать нашу страну в качестве дарового источника сырья и дешевого пушечного мяса.

Несмотря на бурное развитие отечественных капиталистических предприятий, Россия в значительной степени зависела от иностранных капиталовложений и займов. К 1900 г. 40 % всех акционерных капиталов были иностранного происхождения. Преобладали французские и бельгийские. За ними по объему следовали германские. Английские, французские и бельгийские контролировали горную и металлургическую промышленность Донбасса, Криворожья, Приднепровья. Английский капитал господствовал в нефтедобыче в Баку. В дальнейшем Россия старалась преодолеть свое отставание, обращаясь к внешним заимствованиям. Для погашения иностранных займов Россия только в 1904–1913 гг. заплатила 1,7 миллиарда рублей. За эти же годы страна получила еще один миллиард рублей новых займов.

Однако эти займы не помогли России обрести военный потенциал, достаточный для того, чтобы вступить в бой против германских войск. Поражение российских войск в Восточной Пруссии осенью 1914 г. убедительно доказало, что армия России не была подготовлена к тяжелому испытанию, прежде всего из-за ее плохой вооруженности.

Об отчаянном положении с вооружением свидетельствовали телеграммы, которые направлял начальник штаба главнокомандующего великого князя Николая Николаевича генерал Янушкевич военному министру генералу В. А. Сухомлинову. В телеграмме от 2 ноября 1914 года Янушкевич писал: «С уменьшением числа снарядов и числа патронов стали выбывать из строя на 50–60 % больше», то есть гибель солдат возросла более чем в 1,5 раза. «Дело с подбором винтовок удалось все-таки наладить: до 50 % обеспечено». Это означало, что одна винтовка приходилась на двух солдат. «Нельзя ли сверх всего увеличить число гранат?». Янушкевич писал, что хотя бы само «появление снарядов на фронте, даже не взрывающихся, может поднять дух войска». 6 декабря 1914 года Янушкевич писал Сухомлинову: «Ведь волосы дыбом становятся при мысли, что по недостатку патронов и винтовок придется покориться Вильгельму».

Не хватало не только оружия. Ныне антисоветчики винят агитацию большевиков за пораженческие настроения в армии. Но в то время большая часть большевиков сидела в тюрьмах, находилась в ссылке, на каторге, в эмиграции. Янушкевич обнаружил иные причины для отказа солдат сражаться: «Много людей без сапог отмораживают ноги, без полушубков или телогреек начинают сильно простужаться. В результате там, где перебиты офицеры, начались массовые сдачи в плен, иногда по инициативе прапорщиков. Чего нам дохнуть голодными и холодными, без сапог, артиллерия молчит, а нас бьют, как куропаток. У немцев лучше. Казаков, отбивших атакой 500 пленных, последние изругали: кто вас, ироды, просил: опять голодать и мерзнуть не желаем».

Британский военный советник при 3-й русской армии телеграфировал в Лондон в июне 1915 г.: «Эта армия превратилась теперь в безвредную толпу. Нам сильно недостает снарядов». Другой британский советник сообщал: «Все попытки наступления в последнее время были простым убийством, так как мы нападаем без достаточных приготовлений, имея перед собой врага, обладавшего большим количеством полевой и тяжелой артиллерии. Надо полагать, что потери, в обычном смысле этого слова, составляют около 1 500 тысяч».

Бывший премьер-министр Великобритании Дэвид Ллойд-Джордж воспоминал в своих мемуарах: «Великое отступление 1915 г., когда русские армии были в беспорядке и с небывалыми потерями оттеснены из Польши и Прибалтики до самой Риги, объяснялось исключительно недостатком у русских артиллерии, винтовок и снарядов… По храбрости и выносливости русский солдат не имел себе равного среди союзников и врагов. Но военное снаряжение русской армии по части пушек, винтовок, пулеметов, снарядов и транспортных средств – было хуже, чем у всех, и по этой причине русских били более малочисленные противники, часто уступавшие русским по боевым качествам; так убивали русских миллионами, в то время как у них не было никакой возможности защиты или мести».

Генерал А. А. Брусилов вспоминал: «Неудачи наши на фронте в 1915 году ясно показали, что правительство не может справиться всецело со взятой им на себя задачей… Оказалось, что патронов и снарядов у нас нет, винтовок не хватает, тяжелой артиллерии почти нет, авиация в младенческом состоянии и во всех областях техники у нас нехватка. Начали мы также жаловаться на недостаток одежды, обуви и снаряжения, и, наконец, пища, к которой солдатская масса очень чувствительна, стала также страдать. Приходилось, вследствие нашей слабой подготовки во всех отношениях, возмещать в боях нашу техническую отсталость в орудиях борьбы излишней кровью, которой мы обильно поливали поля сражения. Такое положение дела, естественно, вызывало ропот неудовольствия и негодования в рядах войск и возмущение начальством… Стойкость армии стала понижаться, и массовые сдачи в плен стали обыденным явлением».

Успешному продвижению войск Германии и Австро-Венгрии на восток способствовала подрывная деятельность вооруженных формирований, созданных ими из национал-сепаратистов России. Хотя в Польше издавна существовали традиции борьбы за социализм с позиции пролетарского интернационализма, националистические настроения с русофобской направленностью были широко распространены в общественном сознании польского населения, даже среди социал-демократов. По этой причине немало польских социалистов охотно пошло на сотрудничество с Германией и Австро-Венгрией в Первую мировую войну. Германия и Австро-Венгрия вооружила и оснастила польский легион под командованием польского социал-демократа Ю. Пилсудского. Как утверждал американский историк Роман Смал-Стоцкий, легион «опирался на хорошо организованную систему заговорщиков… внутри Российской империи».

После начала войны Парвус стал активно сотрудничать с военным командованием центральных держав в организации подрывной деятельности на территории России. По его предложению был создан «Союз за освобождение Украины», находившийся на содержании армий Германии и Австро-Венгрии. В распоряжении «Союза» имелся «Украинский легион», опиравшийся на слаженную систему подпольных центров внутри России. Не ограничившись помощью Австрии и Германии, «Союз» обратился к Оттоманской империи с просьбой объявить борьбу за независимую Украину целью боевых действий турецкого правительства. В течение войны существовала постоянная курьерская связь между Берлином и националистическим центром в Киеве через Швецию и Финляндию.

В Германии был сформирован так же финский батальон. С целью склонить военнопленных из Грузии, Азербайджана, Средней Азии к вооруженной борьбе против России германские и австрийские власти распространяли среди них пропагандистскую литературу. Результатом работы среди пленных солдат и офицеров было формирование дивизий из представителей различных народов России. Одновременно в Берлине и Вене были организованы центры повстанческих организаций Грузии, Азербайджана и Туркестана.

Земли, оккупированные германскими и австро-венгерскими войсками на западе Российской империи при поддержке местных наймитов, подверглись разнузданному грабежу. Как отмечалось в «Истории Литовской ССР», «с первых дней захвата Литвы оккупанты повсеместно и планомерно проводили реквизицию продовольствия. Реквизировали все, что только могли захватить: металлические изделия, продукты сельского хозяйства и дикорастущие фрукты, кости и когти животных. Оккупанты реквизировали урожай 1915, 1916 гг., и даже остаток урожая 1914 года. 10 июля 1917 года Военное управление Литвы издало приказ, который гласил: «Урожай 1917 года забирается управлением Обероста… Всякая другая продажа и покупка зерна, а также употребление его не в соответствии с нормами властями запрещается».

В 1915–1917 гг. из Курляндии в Германию было вывезено пшеницы, овса, льна, сена, скота, стройматериалов и цветных металлов более чем на 20 миллионов марок. На оккупированных землях были проведены реквизиции лошадей. Только в оккупированной Литве количество домашнего скота сократилось на 47 %, овец – на 30 %, свиней – на 44 %, лошадей – на 30 %. За нарушение распоряжений властей на целые волости налагались контрибуции.

На фабриках, которые работали на военные нужды, был установлен 12-часовой рабочий день. Заработная плата в условиях дороговизны не обеспечивала прожиточный минимум рабочей семье. Были введены карточки, по которым отпускали продукты для городского населения. Нормы отпуска были таковы: 250 граммов хлеба (или 160 граммов муки) и 40 граммов картофельной муки на одного человека в день. В городах, особенно в Вильнюсе и Каунасе, свирепствовал голод, от которого ежедневно умирали люди.

В «Истории Литовской ССР» сказано: «Оккупанты ввели в Литве принудительные работы: они хватали городских и сельских трудящихся, особенно молодежь, и отправляли в Германию или в «рабочие батальоны». Холод и голод, побои надсмотрщиков и болезни (тиф, дизентерия) сводили в могилу рабочих этих «батальонов». Всего к принудительным работам, по данным самих оккупационных властей, в Литве было привлечено 130 тысяч человек». То же самое творилось и в Курляндии.

Оккупанты запретили все политические партии и организации, за исключением вильнюсских профсоюзов. Но их деятельность была ограничена культурно-бытовой сферой. Передвижение населения из уезда в уезд без специальных пропусков было запрещено. Оккупанты вели себя как хозяева колонии. Был разработан «план Людендорфа», который предусматривал немецкую колонизацию Литвы и Курляндии.

В ответ на гнет оккупантов в Курляндии и Литве поднималось стихийное народное сопротивление. В Вильнюсе действовала подпольная организация «Социал-демократии Польши и Литвы». Однако литовские верхи стали сотрудничать с оккупантами. В «Истории Литовской ССР» сказано: «Германской агентуре путем прямого подкупа и демагогических обещаний о восстановлении литовской государственности удалось использовать литовских буржуазных националистов прежде всего для проведения пропагандистских мероприятий, направленных против России. Одним из таких мероприятий явился состоявшийся под эгидой Германии в июне 1916 года в Лозанне конгресс порабощенных народов, в котором участвовали и прибывшие из оккупированной Литвы А. Сметона, Ю. Шаулис и правый социал-демократ С. Кайрис. Они огласили «жалобу» на Россию. «Жалоба» имела цель оправдать в глазах мира захватническую политику кайзеровской Германии. На этом конгрессе литовские буржуазные националисты, проживавшие за границей, а также в оккупированной Литве, выдвинули идею создания (под эгидой Германии) Литовского буржуазного государства». Один из участников «конгресса порабощенных народов» Ю. Шаулис заявил 3 августа 1916 года: «Всплыть на поверхность мы можем только с помощью немцев. «Пассивизм (то есть отказ от сотрудничества с оккупантами) – порок», – доказывал Сметона.

В то время как Россия теряла свои земли, превращавшиеся в колонии Германии, ее союзники по «Сердечному согласию» не спешили оказывать ей помощь. Д. Ллойд Джордж писал в своих мемуарах: «Французские генералы признавали важнейший факт, что Россия имела численное превосходство над другими, но это признание никогда не приводило к каким-либо практическим результатам, за исключением постоянного требования, чтобы Россия прислала большую армию на помощь самой Франции в защите ее собственной территории. Пушки, ружья и снаряды посылались Англией и Россией до ее окончательного краха, но посылались с неохотой; их было недостаточно, и когда они достигли находившихся в тяжелом положении армий, было слишком поздно, чтобы предотвратить окончательную катастрофу. В ответ на каждое предложение снабдить Россию снарядами французские и английские генералы заявляли в 1914, 1915 и 1916 годах, что им нечего дать и что уже посланное дано в ущерб себе».

И это несмотря на то, что русская армия приняла на себя первый удар германских войск в начале войны и этим спасла Францию от разгрома осенью 1914 года. И это несмотря на то, что с 1916 г. французскую землю защищали 45 тысяч русских солдат и офицеров. Именно русские пехотинцы отразили под Реймсом наступление немцев в 1917 году и не допустили их прорыва к Парижу. Позже французский маршал Фош заявил: «Если Франция не была стерта с карты Европы, то, в первую очередь, благодаря мужеству русских солдат». Однако эти слова благодарности не подкреплялись материально. Ллойд Джордж признавал: «Если бы французы со своей стороны выделили хотя бы скромную часть своих запасов орудий и снарядов, то русские армии, вместо того, чтобы быть простой мишенью для крупповских пушек, стали бы в свою очередь грозным фактором обороны и нападения… Пока русские армии шли на убой под удары превосходной германской артиллерии и не были в состоянии оказать какое-либо сопротивление из-за недостатка винтовок и снарядов, французы копили снаряды, как будто это было золото».

Объяснялось ли это привычной для французских буржуа жадностью? Нет, дело было в другом. Очевидно, что Франция не собиралась оказать России действенную помощь, опасаясь, как бы это не привело к военным успехам русских армий и их продвижению в Западную Европу. Ведь по секретным соглашениям между странами Антанты в случае победы Россия должна была получить приращения на западе за счет Германии и Австро-Венгрии. Между тем правящие круги Франции вступили в сделку с частью польских эмигрантов и пообещали им воссоздать польское государство в границах Речи Посполитой.

Осуждая вероломство своих французских коллег, Ллойд Джордж умалчивал о нежелании своей страны помогать России по схожим причинам. Дело в том, что секретные соглашения предусматривали установление российского контроля над Босфором и Дарданеллами. А этого ни Франция, ни Британия не желали допустить. Как отмечал английский историк А. Дж. П. Тейлор, Франция всячески противодействовала планам расширения российских позиций за счет Османской империи, а «у англичан… были свои проблемы с Россией на Ближнем и Среднем Востоке».

Нежелание пустить Россию к черноморским проливам и на Ближний Восток стало причиной военной авантюры, предпринятой английским правительством по инициативе военно-морского министра Уинстона Черчилля. Попытка завладеть Дарданеллами стоила сотни тысяч жизней подданных британского монарха, взятых в его армию главным образом из Австралии, Новой Зеландии, Индии и других владений Альбиона.

Свои корыстные планы в отношении России разрабатывали и в США, которые долгое время сохраняли нейтралитет и лишь под конец войны вступили в боевые действия на стороне Антанты. Хотя начало войны привело к резкому сокращению товарооборота США с Германией и другими центральными державами (с 169 миллионов долларов в 1914-м до 1 миллиона в 1916 году), торговля со странами Антанты выросла за эти годы с 824 миллионов до 3 миллиардов долларов. Б. Тачмэн писала: «Американский бизнес и промышленность США производили товары, чтобы обеспечить потребности союзников. Для того, чтобы они могли оплатить американские поставки, союзникам был предоставлен американский кредит. А в конечном счете Соединенные Штаты стали кладовой, арсеналом и банком союзников и по сути стали вкладчиком в дело победы союзников». До апреля 1917 года страны Антанты получили от США около 2 миллиардов долларов, а Германия – лишь около 20 миллионов долларов.

Благодаря гонке вооружений производство промышленной продукции США быстро возрастало. Выплавка стали в 1916 году составляла 180 % от уровня 1914 года. Росло и благосостояние значительной части населения. В то время как в России число легковых автомобилей не превышало 25 тысяч, в США их было более 1 миллиона. Прибывший в США в разгар Первой мировой войны Л. Д. Троцкий, который до этого несколько лет пожил в разных странах Западной Европы, был поражен тем «комфортом», который его окружал в его новой квартире в Нью-Йорке для лиц со средним достатком: «Квартира за 18 долларов в месяц была с неслыханными для европейских нравов удобствами: электричество, газовая плита, ванная, телефон, автоматическая подача продуктов наверх и такой же спуск сорного ящика вниз».

Бешеными темпами в США росло производство оружия. В 1915–1916 годах пороховые заводы Дюпона ежемесячно производили около 30 миллионов фунтов взрывчатых веществ по сравнению с 500 тысячами фунтов в 1913 году. Историк Уильям Фостер писал: «Потоки крови, пролитой в годы Первой мировой войны, создали благодатную почву для процветания и роста промышленности США в военный и послевоенный период… Так, например, торговый флот США, несмотря на тяжелые потери, нанесенные ему в годы войны германскими подводными лодками, увеличил свой тоннаж с 1 066 тысяч тонн в 1914 году до 11 077 тысяч тонн в 1919 году».

Военные поставки приносили американским предпринимателям огромные прибыли. Только 48 крупнейших трестов США получили в 1916 году почти 965 миллионов долларов прибыли – на 600 миллионов долларов больше средней прибыли за последние три года перед войной. Американский историк Уильям Фостер замечал: «Капиталисты США полностью использовали блестящие возможности, которые перед ними открывала война. Миллионеры вырастали как грибы». Историки Бирд писали: «С 1914 по 1919 год в США число лиц, получивших облагаемый доход от 30 до 40 тысяч долларов в год, увеличилось с 6 тысяч до 15 400 человек, а число лиц с годовым доходом от 50 тысяч до 100 тысяч долларов выросло, в круглых цифрах, с 5 тысяч до 13 тысяч. Если считать миллионерами тех, кто в 1919 году получал 30 тысяч долларов и более годового дохода… то к концу войны за демократию в Америке насчитывалось 42 554 миллионера».

До поры до времени, по словам У. Фостера, «капиталисты считали для себя очень выгодным с финансовой точки зрения не вступать в войну и снабжать воюющие державы военными материалами. В смысле получения прибылей проводимая правительством Вильсона политика «нейтралитета» полностью удовлетворяла отечественных предпринимателей. Их соперники истребляли друг друга тем оружием, которое им продавали капиталисты Соединенных Штатов, получавшие от этого баснословные прибыли… Но этот золотой дождь военных прибылей, загребаемых под вывеской нейтралитета, не мог продолжаться вечно. Возникала опасность, что Франция и Англия, весьма ослабленные войной, могут потерпеть поражение… Стремившиеся к захватам империалисты США допускали возможность сосуществования с такой «победительницей», как идущая к упадку Англия, но они никак не могли допустить, чтобы войну выиграл германский империализм». Поэтому в апреле 1917 года США вступили в войну на стороне стран Антанты. Хотя военный вклад США в общую победу был не столь уж велик, к концу войны все ведущие страны мира оказались должниками этой страны.

К ноябрю 1922 года общая задолженность иностранных государств Соединенным Штатам достигла с неоплаченными процентами 11,6 миллиарда долларов. Из них Великобритания задолжала 4,7 миллиарда долларов, Франция – 3,8 миллиарда, Италия – 1,9 миллиарда, Бельгия – около 0,5 миллиарда. Вместе с другими видами капиталовложений экономическая поддержка, оказанная США европейским странам, выразилась в сумме почти 20 миллиардов долларов. Как отмечалось в 3-м томе «Истории дипломатии», выпущенной в 1945 году, «погашение этого огромного долга хотя бы по 400 миллионов в год должно было растянуться на десятки лет. Таким образом, в результате войны крупнейшие страны Европы оказались данниками Соединенных Штатов по крайней мере на два поколения».

Еще накануне Первой мировой войны резко активизировалась деятельность американских предпринимателей в России. Будущий президент США Герберт Гувер стал владельцем нефтяных компаний в Майкопе. Вместе с английским финансистом Лесли Урквартом Герберт Гувер приобрел концессии на Урале и в Сибири. Стоимость только трех из них превышала 1 миллиард долларов (тогдашних долларов!). Если до Первой мировой войны капиталовложения США в России составляли 68 миллионов долларов, то к 1917 г. они возросли многократно.

Первая мировая война открыла новые возможности для американских капиталов. Втянувшись в тяжелую и разорительную войну, Россия испытывала острую потребность в промышленных товарах. Их могла предоставить Америка, не участвовавшая до весны 1917 г. в войне. В то время как экспорт из России в США с 1913 по 1916 год упал в 3 раза, импорт американских товаров возрос в 18 раз. Если в 1913 г. американский ввоз товаров в Россию был лишь несколько выше российского ввоза товаров в США, то в 1916 г. американский ввоз товаров в Россию превышал российский ввоз в США в 55 раз. Страна все в большей степени зависела от американского производства. Еще в конце 90-х годов стальной магнат США Э. Карнеги в своей книге «Торжествующая демократия» писал: «65 миллионов американцев, существующих ныне, могли бы скупить 140 миллионов русских». Теперь через полтора десятка лет американцы были готовы приступить к выполнению этой задачи.