Kitobni o'qish: «Жизнь как мгновение»

© Константинов Ю.Ф., 2025

© ООО «Издательство Родина», 2025

Часть 1

Успеть запомнить
(Вместо предисловия)

В детстве я мало интересовался историей своей семьи. Мама с папой ничего не рассказывали о нашей родословной. А теперь, когда я с радостью изучал бы её, спросить уже некого. После смерти мамы я спрятал ее документы, и они лежали десятилетия, а я в них не заглядывал. Но однажды вынул и начал рассматривать.

В старых документах всё особенное – чернила, почерк. Просто держать их в руках – уже удовольствие. И потом, это же не просто какие-то бумажки – они касаются лично тебя. У всех, кто писал документы, чудный почерк. В прежние времена это первое, что требовалось от письмоводителя.

Родня мамы, Александры Григорьевны, была из-под Пензы, из города Нижний Ломов. Они, Звонарёвы, были настоящими, крепкими крестьянами. Дед по маминой линии дожил до 90 лет. Вот, собственно, и всё, что я знаю о них. Когда стал взрослым, хотел узнать больше, ездил в Нижний Ломов, но не нашел никаких следов.

Мне известно только об одной маминой сестре, Наде. Как и многие молодые женщины в то время, она увлекалась авиацией, парашютным спортом, сама водила аэропланы. Из-за болезни сердца ей всё это не разрешалось, но она игнорировала запреты. Надя умерла в Ленинграде во время очередных соревнований – сердце не выдержало. Других братьев и сестер у мамы вроде бы не было. А ведь она из крестьянской семьи, обычно такие семьи бывали многодетными. Может, их раскулачили, и остальные братья-сестры сгинули где-то? Неизвестно, тогда о таком не рассказывали.

Неясно, как мама оказалась в Казахстане. Не исключено, что всю ее семью туда выселили – они были довольно зажиточными людьми. В Казахстане она работала на самой низкой бухгалтерской должности – счетоводом. Неизвестно, как и зачем она из Казахстана переехала в Череповец. Но именно в этом городе отец с матерью и познакомились. В Череповце мама окончила курсы и стала работать бухгалтером. Каким образом родители попали в Ленинград, я не знаю.

И биографию отца, Федора Дмитриевича, я тоже не знаю. Известно только, что он из города Бологое, и вся его родня – железнодорожники. Как-то мы с сыном Мишей заехали в Бологое, чтобы узнать о родне. Однако выяснить ничего не удалось. Но тогда мне было некогда вести поиски, да и не особенно было нужно. А сейчас – нужно. Я бы всё выяснил и даже записал для внуков и правнуков.

К сожалению, слишком поздно я понял, что надо успевать расспросить близких о своей семье, пока они живы. Это большое упущение с моей стороны. Но, наверное, многие дети так поступают. Мой сын и внуки меня тоже не особо расспрашивают. Я сижу живой – и этого вполне достаточно. Пока достаточно…

Детство

От бабушки к бабушке

Почему меня назвали Юрием, я не знаю. Вроде бы среди родственников не было человека с таким именем, чтобы назвать меня в его часть. А крестили меня Георгием где-то в пригороде Ленинграда. Сказали, что Юрий и Георгий – почти одно и то же.

Родители много работали, и меня передавали то одной, то другой бабушке. Самые первые мои воспоминания связаны с городом Бологое, куда меня до шести лет часто привозили к бабушке и дедушке, родителям отца. Помимо меня, у них там было много других родственников. Я общался со всеми, но не помню уже ни имен, ни кто кем мне приходился. Знаю лишь, что все они носили фамилию Константиновы.

Дети барака

Я родился 16 сентября 1935 года в Ленинграде. Мы жили на Морском проспекте – там для сотрудников хлебозавода, где работал отец, построили четырехэтажные бараки. Возводили их очень быстро, «на живую нитку». Питеру нужна была рабочая сила, а рабочей силе надо было где-то жить. Это был такой коммунальный дом: длинный коридор, по обе его стороны – малюсенькие квартирки. Все друг друга знали. И взрослые, и дети разного возраста жили очень дружно, помогали друг другу. Мальчики к девочкам относились уважительно – так нас воспитывала советская власть. Квартиры почти никогда не закрывались: замков не было, ключей не было. Уходя, накидывали крючок, – и всё. Да и какой смысл запирать? Брать у людей было нечего. Ни душа, ни ванных тоже не было. Раз в неделю ходили в баню на Барочную. Белье сушили в кухне, а не во дворах, как в Москве.

В бараке у нас было две малюсенькие комнаты на втором этаже. Мать часто огорчалась, живя в этой квартире: было очень тесно. Дело в том, что отец был то ли директором, то ли заместителем директора хлебозавода. А для руководства построили отдельный хороший каменный дом, и отец мог бы выбрать там любую квартиру. Но он взял самую маленькую в самом плохом бараке, потому что был коммунистом до мозга костей и романтиком.

Внизу, под окнами барака, была красота: палисаднички, цветы, огурцы, помидоры. Жильцы первого этажа всё это сажали для себя. Сейчас там построены огромные дома, они почти примыкают к забитой машинами дороге. Дома хорошие, дорогие, но мне очень жаль, что того красивого ландшафта больше нет.

Наш барак был крайний, а за окном – огромный парк. Мне он казался настоящим лесом. Я постоянно туда бегал – да, меня, шестилетнего, отпускали одного. И не только меня. В то время родители детьми вообще не занимались. Встаешь утром – тебя ждет бутылка молока, батон хлеба, ешь и уходишь на целый день. Никому ничего не запрещали. Всех детей воспитывала улица. И, кстати, мне кажется, это было совсем неплохо – мы хорошо освоили искусство дружбы, взаимовыручки и самостоятельности.

Когда кончилось лето 41‑го года

Сознательная жизнь для меня фактически началась летом 41‑го года. Именно с этого момента воспоминания стали более четкими и осмысленными.

У отца была бронь. И должность, и возраст позволяли ему остаться в тылу. Но ведь папа был коммунистом… В первый же день войны он ушел добровольцем на фронт. Служил в чине капитана. Его отряд обеспечивал питанием бойцов первой линии фронта. Приготовленную еду надо было под охраной везти на передовую, а потом возвращаться обратно. Отряд постоянно попадал под бомбежки, в результате чего отец получил много ранений.

Начало войны застало меня в городе Бологое. Как обычно, я гостил у бабушки, и мать приехала забрать меня – ей для этого дали двухдневный отпуск. Тогда пассажирский транспорт уже не ходил, и в Питер мы возвращались в теплушке. Вагон был битком набит ребятней и родителями – в первые дни войны все забирали детей из пионерских лагерей.

Помню, едем мы в этой теплушке как сельди в бочке – и вдруг состав резко останавливается. Оказалось, что перед нами разбомбили поезд, в котором точно так же везли детей… Сам Ленинград тогда еще не трогали, но немецкие самолеты уже бомбили пригороды.

Наш поезд тоже попал под бомбежку. Все выскочили, бросились врассыпную. Лес далеко, поэтому взрослые искали хоть какие-то канавы и ложились в них, закрывая собою детей. А сверху летели бомбы. Мама схватила меня в охапку, пихнула в яму и легла сверху. А я из-под нее выглянул и увидел летчика. У меня такие детские воспоминания об этом остались, будто он на бреющем полете прямо руками берет бомбу и кидает в нас. И улыбается при этом. Я до сих пор помню лицо этого летчика, его усмешку.

Не могу сказать, что я испугался – я был слишком маленький. Мне было скорее интересно, чем страшно. Поезд остался цел, и все мы остались целы. Когда бомбежка закончилась, наш состав пошел дальше. Нам повезло – наверное, это было первое большое везение в моей жизни.

На три месяца, не больше

А вскоре началась эвакуация. Никто не хотел уезжать. Но деваться некуда. Многих людей вывозили против воли. Маму, например, просто взяли и уволили с работы. Она не хотела уезжать, потому что с нами жила тяжело болевшая бабушка, Анастасия Дмитриевна. Она постоянно лежала и могла дойти только до туалета…

И всех успокаивали: «Вы же едете максимум на три месяца, чего нервничать-то? Зачем вам теплая одежда? К осени же вернетесь». Мы ничего и не взяли. Побросали кое-какие вещи в два чемодана, которые можно в руках унести, закрыли дверь в квартиру на крючок и отправились – на три месяца ведь, не больше.

На вокзале нас посадили в такие же открытые теплушки, без дверей по бокам. Посередине, правда, стояла печка – но ее не топили, поначалу тепло было. Едем день, второй… Становится всё холоднее. Сперва были какие-то населенные пункты, там в магазинчиках можно было купить еду. А потом уже никаких магазинов, только столы вдоль перрона, и местные жители на них выставляют молоко, хлеб. Но им не нужны были деньги – в обмен на продукты они требовали одежду, ведь в деревнях людям нечего было носить. И практически все свои вещи мы отдали – есть-то надо. Чем дальше ехали – тем холоднее становилось и тем меньше одежды оставалось. Приехали вечером на какой-то полустанок под Молотов (сейчас – Пермь), все раздетые – а вокруг снег. Выгрузили нас из теплушек на платформу – и поезд ушел.

Жизнь на соломе

Из деревень на полустанок подъезжали руководители колхозов, разговаривали с людьми. Кого-то забирали, кто-то оставался ждать дальше. Матери повезло: приехал директор крупного колхоза и, узнав, что она бухгалтер, сразу взял к себе. Посадили нас на телегу, прикрыли меня, дрожавшего от холода, каким-то тулупом, – и увезли.

Как потом выяснилось, в тех местах в бухгалтерии никто толком не разбирался, а отчеты нужно было делать постоянно. Колхоз был богатый – деньги председатель считать умел. Но из-за плохой отчетности у него были постоянные проблемы с властями. Так что мама ему очень пригодилась, она навела порядок в бумагах.

Беженцев никто из местных не хотел брать к себе в дом. Поэтому нас поселили на скотном дворе. Он был огромный, крытый, посреди стояли телеги. На первом ярусе – лошади, коровы, на втором – мелочь: куры, козлята. У козлят был загон, разделенный на два помещения. Так вот председатель освободил одно для нас – «уплотнил» козлят. Выкинули старую солому, настелили новую, бросили на нее что-то типа попоны, дали пару полотенец – вот и всё, живите и радуйтесь, что есть крыша над головой. Никаких столов, стульев – так и жили на соломе.

В первое утро просыпаюсь – а рядом стоят два беленьких козленка, разглядывают меня. Я с ними сразу подружился, они приходили ко мне каждый день, лежали рядом, а вечером я провожал их в загон… Для меня стало страшной трагедией, когда одного из них зарезали.

Конечно, плохо, что мы жили вместе с козами. Но к этому привыкаешь, и мне даже было интересно. Зато с питанием у нас было всё в порядке, в отличие от многих людей, голодавших в эвакуации. Всё рядом – мясо, молоко, масло. Шубы, тулупы нам тоже дали, так что я не чувствовал себя несчастным или обделенным.

Интересно, что в домах книг не было, но Библия имелась у всех. Несмотря на советское богоборчество, все были верующими, включая председателя колхоза. У мамы на работе, в правлении, не было даже обязательных для того времени собраний сочинений Сталина и Ленина – а Библия была. Но народ там был скрытным, не откровенничал, ничего о себе не рассказывал.

По волчьей тропинке

Школы в колхозе не было, учиться ходили в соседнее село. Идти приходилось километра два по тропинке через тайгу. Уроков на дом не задавали. Ведь учительница знала, что дома ребенка тут же заставят помогать по хозяйству. Поэтому мы всё делали в школе и возвращались уже в темноте. Идешь по дорожке лесом, а по краям сверкают зеленые глаза – это волки сопровождают с двух сторон. Волки идут, и мы идем, в темноте. И так каждый день. А куда деваться? Но волки нас почему-то не трогали, просто шли рядом. А мы к ним так привыкли, что по дороге на полянке останавливались и при свете луны «чистили» дневники. Если была двойка – аккуратненько листочек этот из дневника вырезали, прятали в снег и шли дальше. Домой все возвращались только с отличными оценками. Иногда председатель давал лошадь, и мама везла всех нас в повозке.

Тетради, ручки, учебники и даже портфель в школе выдавали бесплатно, в деревне ничего такого нельзя было купить. А вот форму мамы и бабушки шили сами, тогда все женщины умели кроить и шить. Мне, например, форму перешили из отцовского кителя.

Классы были набиты битком, ведь в нашу школу ходили дети со всех окрестных деревень. В отличие от городских школ, у нас мальчики и девочки учились вместе. Учительница была очень хорошая. К сожалению, ее имени-отчества не помню, но фотография у меня сохранилась. У нее было главное для учителя качество – желание учить. Она любила и математику, и литературу, и произведения, о которых рассказывала. И старалась, чтобы мы тоже всё это полюбили.

Я был очень активным ребенком и вел себя в школе не очень хорошо. Пригласили маму, и она в щелочку двери смотрела, как я на уроке дергаю за косички девочек за партой передо мной. Дома мама ничего мне не сказала. Но я понимал, что она всё знает, и видел, как она расстроена. Больше девочек за косички я никогда не дергал.

Без отца

Письма от отца к нам не доходили, и мы о нем ничего не знали. И он о нас знал только то, что мы уехали, а куда – неизвестно.

С отцом в период войны мы виделись два раза. В первый приезд он оставил нам свой китель. Мама из него сделала китель мне, и в нем я присутствовал на всех школьных фото. Во второй приезд папа решил поехать к своим родителям в Бологое и взял меня с собой. Никаких пассажирских поездов тогда не ходило. Мы ехали на открытой платформе грузового поезда. На станции Бологое поезд не останавливался. Мы выбрали насыпь – и кубарем. Вначале отец, потом я скатились с нее вниз. Никто не покалечился. Пообщались с дедом и бабушкой, днем сходили в лес. Я впервые стрелял из настоящего боевого пистолета ТТ по искусственным целям. Вечером – в Ленинград. Грузовой поезд чуть-чуть затормозил на станции, не останавливаясь. Мы заскочили на подножку. Дед махнул красным флажком – и поезд стал набирать скорость. Очень полезно иметь родственников-железнодорожников.

О его дальнейшей жизни я знаю только по рассказам. Он был крепко ранен, и в госпитале за ним ухаживала медсестра, с которой, очевидно, возникли близкие отношения. Потом она больного отца увезла к себе в деревню под Юрьев-Польский, и говорят, на ноги он так и не встал.

Переживал ли я? Не особо, поскольку и раньше его практически не видел. Безотцовщина была обычным явлением: пап не было у половины класса.

Папа умер в 1973 году. Когда мой внук отдыхал в Балаклаве, он неожиданно увидел его портрет в местном музее. Фотография – та же, что есть у меня. Написано было, что он был защитником города – я об этом и не знал. Я потом сделал большой плакат, и мы с внуком ходили с ним на «Бессмертный полк».

Обратно в Ленинград

В Ленинград мы вернулись сразу после окончания блокады. Я уезжал неохотно, мне нравилось в деревне – там друзья-приятели, волки. Зачем куда-то ехать? Обратный путь прошел в таких же теплушках, только ехали уже без остановок.

Мы приехали в свою квартиру в бараке, но оказалось, что в одной из комнат уже живут чужие люди, муж с женой. Они открыли крючок – и поселились. После блокады бóльшая часть ленинградцев физически не могла работать. Питеру требовались рабочие руки. И в город приехало много людей бог весть откуда. Их надо было куда-то селить, и вопрос решался просто – уплотняли тех, у кого было больше одной комнаты. Отец на войне, а мать, конечно, не стала качать права. Тем более что соседи оказались людьми тихими, работящими, спокойными. Так мы стали жить втроем с мамой и больной бабушкой в одной комнатке.

Бабушка вскоре умерла. Однажды новый сосед забыл ключ и стал стучать в дверь. Бабушке с ее больным сердцем нужно было лежать, но она встала и пошла открывать дверь, а на обратном пути упала. Сосед поднял ее на руки, положил на кровать – а она уже мертвая…

Наш Морской проспект остался целым, его не бомбили – там же не было никаких предприятий. Ходили автобусы, трамваи, осталась цела школа. Ни один дом не был разрушен, даже сараи сохранились. Некоторые квартиры стояли пустыми и открытыми. Мы из любопытства заходили посмотреть, посидеть на диване – интересно же побывать в чужой квартире. Может, хозяева уехали, может, умерли в блокаду… А в остальном ничего не изменилось.

На учебе и на каникулах

В Питере я ходил в 60‑ю школу. Она была очень хорошая. Директор-фронтовик каждое утро встречал учеников на пороге. Мы проходили, здоровались, он отвечал. Директор всех знал поименно. Это создавало некую семейную атмосферу. Надо с каким-то учеником поговорить – остановит.

Запомнились две замечательные учительницы – по математике и по литературе. Обе блокадницы, обе в возрасте. Они хотели, чтобы мы не оценки получали отличные, а знания. Если видели, что кто-то в классе не успевает – приглашали ребят домой, занимались с ними. Сам я учился хорошо и был единственным в классе, кто закончил школу с медалью. Я не стремился ее получить, просто занимался добросовестно и дисциплинированно – это у меня от мамы.

Ни войну, ни блокаду никто не вспоминал, не хотел вспоминать. У меня был одноклассник на несколько лет старше. Он ушел из школы на фронт, а потом вернулся доучиваться. Мы его расспрашивали про войну, но он отказывался говорить на эту тему. И отец тоже ничего не рассказывал.

Примерно с пятого класса в летние каникулы я обязательно где-то трудился. За копейки. Никто меня не заставлял, я это делал добровольно. Сначала таскал доски на строительстве стадиона имени Кирова. А потом работал у матери в типографии «Печатный двор имени Горького», она была там старшим бухгалтером. Я снимал книги с конвейера и укладывал стопочками на тележки, чтобы их отвозили дальше. И так два месяца. А на третий месяц матери давали путевку – и я уезжал в пионерский лагерь.

Мама. Гитара с бантом

Когда я вспоминаю маму, всегда возникает образ той, что была со мной, пятнадцатилетним, в Питере – только такой ее и вижу. Мама часто ходила на концерты. Однажды взяла с собой и меня – на полулегальный концерт Александра Вертинского, он выступал в какой-то школе. Впечатление осталось сильное.

Мама очень хорошо играла на гитаре и пела. У нее была гитара с бантом на грифе, она у меня до сих пор хранится. На склоне лет, когда никого из близких в Питере не осталось, мама переехала в Москву, чтобы быть поближе ко мне. С собой мама привезла две ценные вещи – шкаф и гитару. Шкаф мой сын отреставрировал, а вот гитару мы настроить не смогли. Я показывал ее специалистам, они вынесли приговор – настроить эту гитару невозможно. Но пальцы моей мамы перебирали эти струны, поэтому я ее храню.

Сейчас мне очень жаль, что мама не научила меня играть на гитаре. Она видела, что слух у меня так себе, а я и не настаивал. Позже я даже купил гитару, несколько раз пытался научиться. Скачал в интернете кучу самоучителей, но дальше дело не пошло. Это же ежедневный систематический труд, да и пальцам больно. Гитара – не самый простой инструмент. Но, надеюсь, настанет время, когда я ее всё же освою.

Мама ушла в 1978 году от острой сердечной недостаточности. Я счастлив, что она дождалась внука. Осталась очень дорогая мне фотография, где она пытается поднять Мишу вверх…

У мамы была своя компания, но я почти ни с кем из этих людей не был знаком – из-за болезни бабушки у нас дома собирались редко. Но когда к маме всё-таки приходили друзья, я старался исчезнуть из дома. Меня никто и не удерживал.

В нашем доме было не принято отмечать праздники. Да и свой день рождения я никогда не считал каким-то особым праздником. Не помню, чтобы в этот день ко мне приходили приятели.

Доступное искусство

В школьные годы я всё свободное время проводил в Эрмитаже и в Русском музее, часами мог ходить там по залам, мне нравилась атмосфера. Это был отдых от всех дел – от спорта, от школы, от чего угодно. Тогда очередей не было – в любое время приходишь и спокойно берешь билет: школьникам – бесплатно.

В Эрмитаже захотел – сел, посмотрел на картину, прошел дальше, вернулся к предыдущей. На картины я смотрел с удовольствием. Я знал практически все изображенные сюжеты, потому что всегда пристраивался к экскурсиям и слушал. Как только группа появлялась – я потихоньку к ней присоединялся. Ходил с одной экскурсией, со второй, с третьей. И они вполне заменяли мне искусствоведческие труды.

Я с удовольствием сейчас сходил бы в Эрмитаж во время поездок в Питер. Но как только вижу огромную очередь и понимаю, что в зале не пробиться ни к одной картине – интерес пропадает. В моем детстве могли три человека ходить по залу, никто ничего не заслонял.

Но и без пояснений картины обладали магическим воздействием. Фигуры на них не статичные, а в динамике, каждый персонаж что-то переживает. И я сочувствовал, сопереживал, пытался поставить себя на их место, разговаривал с ними. Больше всего любил итальянскую и голландскую живопись. Была у меня любимая картина – «Возвращение блудного сына». Меня притягивало выражение лица отца, обилие чувств, которое оно излучало. Поскольку я всё время был без отца, мне трудно было представить, как это – быть с отцом. Нравились и все маленькие картинки: «Мадонна Литта» и другие. Они стоят вдоль окна, мимо не пройдешь – остановишься. На большие полотна смотреть приятно, но там слишком много действующих лиц. А в Русском музее моя любимая картина – «Лунная ночь» Куинджи. И еще «Девочка с персиками», «Опять двойка», «Грачи прилетели».

Русский музей был хорош ещё и тем, что рядом находилось мое любимое молочное кафе на Невском проспекте, ровно напротив Аничкова дворца. Там было очень дешево, хотя и центр города. А в Аничковом дворце, в Доме пионеров, я занимался в фотокружке и научился неплохо фотографировать. Мне даже разрешали брать пластинки и химикаты с собой, поэтому я мог проявлять фотографии дома. В туалете оборудовал лабораторию. Но свернул это занятие: в квартире было тесно, и людям нужен был доступ к удобствам.

Вообще этот Дом пионеров был настоящим кладезем увлечений. Я там занимался также в авиамодельном кружке. Еще там был радиоклуб – и туда я тоже поступил. Выучил азбуку Морзе и эсперанто, вел на этих языках переговоры с другими городами, сам днями и ночами паял дома детекторные приемники.

На радиорынке можно было купить ферриты. Я покупал, чтобы сделать радиоприемник – его приобрести в те годы было практически невозможно. В квартире был только репродуктор. Он должен был работать постоянно, чтобы при тревоге сообщить людям нужную информацию. А заодно и воспитывать. Хочешь услышать что-то кроме правительственных сообщений и русских народных песен – собирай приемник своими руками. Потом приемники начал выпускать ВЭФ. Но у них сначала был ограниченный диапазон, только средние волны. Этого хватало только, чтобы из Ленинграда поймать Москву.

У меня даже была своя система связи. Мы с соседским мальчишкой Виталием нашли в земле, у себя под окном полевые телефоны: заржавевшие, но настоящие. Очистили, отремонтировали, протянули провод между нашими квартирами – и разговаривали друг с другом. А потом кто-то из соседей заявил в милицию. Пожаловались, что натянуты какие-то непонятные провода. Пришли милиционеры, скрутили и конфисковали всё наше хозяйство.

Еще строил корабли, собирал модели самолетов, научился читать чертеж. Это не просто: детали надо самому на станке выпилить, вырезать. А значит, надо научиться работать на всех этих станках – точильном, сверлильном. Пока собирал месяцев пять – было интересно. Закончил и понял, что надо заниматься чем-то другим.

В старших классах я часто ходил в Театр комедии, рядом с Елисеевским магазином на Невском. Это был мой любимый театр, маленький, уютный. В содержание пьес я не особо пытался вникать – мне нравилась атмосфера. Красивый старинный зал, кресла красного бархата. Акустика была не очень, но это не имело значения. Пирожные в буфете. Я не помню, чтобы зал был набит битком. Билеты можно было купить прямо перед спектаклем – много продавали с рук, причем по номинальной цене. Как раз напротив театра был мой радиокружок. В молочном кафе пообедаешь, в театр сходишь – и домой.

Я однажды в пионерлагере попробовал позаниматься в театральном кружке. Им руководила артистка театра, уже пожилая женщина. Мне дали роль какого-то зайца в сказке. Я очень старался, но, видимо, получалось плохо. В конце концов, актриса не выдержала и заявила: «Я в театре проституток играю, а ты мне зайца сыграть не можешь!» На этом кончилась любовь к актерской профессии.

Моим дворовым и школьным друзьям ни Эрмитаж с Русским музеем, ни театр не были нужны. Зачем тащиться через весь город? Им и дома хорошо. Я был самодостаточным и ходил один. Всегда находил, чем себя занять, о чем подумать. Когда тихо – это так хорошо!

Сам себе спортсмен

И в спорте я выбирал тот вид, где человек сам по себе. Рядом с нами был стадион «Динамо». Хочешь чем-то заниматься? Ни денег не нужно, ни маму просить устроить в секцию. Приходишь на стадион и говоришь: «Я хочу заниматься теннисом». Тебе в ответ: «Пожалуйста, вот тебе ракетка, вот корт». С тенниса я и начал. Постукал ракеткой – показалось скучно.

Решил заняться байдарочным спортом – тоже без проблем, есть и такая секция. Идешь на байдарке, следом тренер на катере тебя контролирует. Но мне не везло: только я начинал по-настоящему грести – тут же переворачивался. Два раза перевернулся – и заработал хронический бронхит, вода-то в Неве холодная. Пришлось бросить.

Потом занялся стрельбой. Опять-таки: пришел – пожалуйста, вот тебе ружье, иди и стреляй. Правда, получалось у меня не очень: не мог попасть в мишень – и всё. Но сейчас попадаю, видимо, чему-то тогда всё же научился. Некоторое время назад мой внук готовился к первенству Москвы по стрельбе, я поехал с ним в тир на тренировку. Мы стали соревноваться, и он выбил всего на несколько очков больше меня.

И, наконец, фехтование. Мы все увлекались тогда «Тремя мушкетерами». Делали себе шпаги из палок, ходили с ними, бегали по крышам сараев, фехтовали, пытались проткнуть друг друга. Хорошо еще, что никому глаз не выкололи. О существовании фехтовальных кружков я и не подозревал – на «Динамо» их не было. Совершенно случайно узнал, что есть секция при институте физкультуры имени Лесгафта. Поехал туда – и снова меня без проблем взяли: «Завтра тренировка, приходи». Я пришел – и пропал. Бросил все остальные занятия – только фехтование, всё свободное время! Даже помню тамошних тренеров, это были муж и жена со смешной фамилией Булочка. Внешне настоящие аристократы, они ставили фехтовальные сцены во всех театрах Ленинграда, а еще тренировали студентов Лесгафта и вели детскую секцию. Я получил все юношеские разряды и в десятом классе должен был ехать на Всесоюзные соревнования. Но переусердствовал, надорвал связки и год не мог встать на согнутую ногу. На этом спорт мой закончился, было ужасно обидно.

Юность

«Бандитский Петербург»

В 9–10 классе я был очень шустрый, подвижный, и учителям иногда приходилось заниматься моим воспитанием. Для этого меня сажали на заднюю парту, где сидел парень лет на пять меня старше. Он меня и воспитывал. Тихий, спокойный, никогда не повышал голос. Но, как оказалось, он руководил бандой, грабившей квартиры. У них имелись свои наводчики, знающие, кого обчистить.

Многие люди в блокаду выменивали на кусок хлеба настоящие сокровища и натаскали в дом антиквариата. Скупщики, скорее всего, и были наводчиками. Никто из потерпевших потом не писал заявлений, не жаловался, не искал украденное, потому что оно не совсем праведным путем было приобретено. Во время блокады честно нажить что-либо было невозможно: или неравноценный обмен на кусок хлеба, или мародерство.

Ко мне этот парень с задней парты почему-то очень хорошо относился, и даже познакомил со своей братией. Он ничего про них не рассказывал, просто взял с собой, но я сразу всё понял.

Грабители знали, кому сбывать товар, и реализовывали всё моментально. Хотя, возможно, получали за антиквариат копейки – они же в этом не разбирались. Получив деньги после очередного грабежа, они собирались и праздновали. Как мне сказали, главный инженер какого-то строительного треста отдал им квартиру под «малину». Приходили пятнадцать-двадцать парней и девчонок. Все хорошо одеты, у всех деньги, никаких дебошей, мордобоя. С виду вполне интеллигентные люди. Не какие-то ужасные киношные бандиты, а обычные ребята. Они с удовольствием выпивали, рассказывали какие-то истории. Ближе к ночи кто-то уходил, кто-то заваливался спать, где придется – народу-то много было, а спальных мест мало. Помню девчонку, которая нашла в ванной какой-то халат, постелила прямо в ванну, там и спала.

А в пригороде у них был вторая «малина», отдельный дом. И вот там дым стоял коромыслом, девочки голые танцевали на столе… На «малинах» всё было мирно, все друзья. Но это была только видимость. У меня был приятель, Руслан, наши матери дружили. Я ему сдуру рассказал про своих криминальных приятелей. И так же сдуру решил привести его в компанию, и сообщил там об этом. Так они его поймали на лестнице и бритвой нарисовали крест на лбу – чтобы он никогда и никому о них не говорил.

Бандитских группировок разного масштаба тогда было очень много. Милиция не могла всех переловить, да и силы были не равны – бандитов было больше, и всем заправляли в основном они.

Когда мы собирались на «малине», весь стол был уставлен бутылками. А вот среди прочих моих знакомых и друзей практически никто не пил. Правда, на это денег не было, но и желания – тоже. И я не пил. И не курил – попытался несколько раз, но мне сразу становилось плохо, я задыхался. В классе у нас тоже никто не курил, даже вернувшиеся с войны ребята. Курение мы видели больше в кино, чем на самом деле. Может, потому что у большинства из нас не было отцов, и негде было этому научиться.

С девочками я тоже долгое время не умел обращаться, они существовали где-то в ином мире. Дворовые девчонки были просто друзьями-товарищами. А в классе – одни мальчишки, у нас же в школах было раздельное обучение. Девочек приглашали в школу по праздникам. На один из таких вечеров к нам хотели зайти ребята с катка. Случилась грандиозная драка – мы их не пускали, а они пытались прорваться, коньками полосовали нас. Хоть драться я не любил, но тут не было выхода: свою школу защищать обязан. И другие побоища были, и я дрался, и меня сколько раз били.

Кстати, о коньках: свободные вечера я проводил на катке в ЦПКиО. Чтобы туда попасть, надо было пройти через большой темный парк. И ходили тогда, конечно, с ножами и кастетами. А у меня для самозащиты имелся скальпель. Однажды во время катания я случайно человека толкнул, прорезал скальпелем его пальто, и даже его самого поцарапал. Нечаянно это получилось, скальпель же в кармане лежал. Но в результате сцепились крепко. Такая была тогда атмосфера: чуть что – в драку, бей первым. Однако больше скальпель с собой я никогда не брал.

Кабинет в библиотеке

Вся эта бандитская «романтика» ничуть не мешала моему стремлению учиться и осваивать новое – то одно, то другое. У нас в бараке на первом этаже была библиотека – я подолгу там сидел. В читальном зале всегда было пусто – ну кто будет там сидеть, кому это нужно? Только мне, потому что в свободном доступе там была энциклопедия! Большая советская энциклопедия – толстенные тома темно-синего цвета с золотыми надписями – стояли вдоль стены, и все незнакомые слова я искал в этих книгах. Это сейчас за любым непонятным словом люди лезут в интернет. А тогда вместо интернета была библиотека.

Заниматься в читальном зале мне нравилось больше, чем дома: кругом книги, если возникает вопрос – тут же находишь ответ. Я приходил с тетрадками, особенно когда задавали сочинения. Писать сочинения мне всегда нравилось, но не на заданные темы, а на свободные.

И потом, уже став студентом, я все задания по привычке делал в библиотеке – в Политехническом она была огромная. Занял там отдельный маленький столик с зеленой лампой, положил тетрадку, две книги – получался собственный маленький кабинет, очень уютно.

Как я не попал в КГБ

О репрессиях мы слышали краем уха, не более. В целом к НКВД молодежь относилась с уважением – большое влияние оказывало кино. Было много замечательных картин, где превозносились наши разведчики. Деятельность этого органа в те времена связывали с войной, разведкой, борьбой с фашизмом. Половина детей хотела попасть в их учебные заведения.

Мне в конце десятого класса предложили пойти учиться в Высшую школу КГБ. Сотрудники пришли в школу, поговорили с директором, изучили характеристики учеников, и среди прочих выбрали меня. Сотрудник пригласил меня в кабинет директора, и я поначалу даже согласился… Однако мне не давала покоя история одного моего товарища. Как и я, он жил с матерью, годом ранее поступил в эту школу, и у них был полет на Северный полюс. Самолет разбился, товарищ погиб – и мать осталась одна. Почему-то это меня сильно напугало и стало основным аргументом против поступления – вдруг я тоже где-то погибну, и мама останется одна.

Случайный Политех

Мне всегда нравилось осваивать что-то новое – неважно, успешно или нет. Но куда поступать после школы, я никак не мог решить. Друзья сказали: «У нас рядом военная академия Можайского, давайте толпой туда и пойдем? А давайте!» Пошли вместе, отнесли заявления. А там нас предупредили: перед принятием присяги вы поедете в военный лагерь. Почему-то мне это очень не понравилось, не захотелось ни в какой лагерь. Я забрал документы и в последний момент подал их в Политехнический институт – я же радиолюбителем был, а радиотехнический факультет имелся лишь в Политехе. Экзамены сдавать мне не нужно было. Раньше с медалями брали без экзаменов. Прошел только собеседование.

А мог бы быть и врачом. В десятом классе у меня появилось что-то вроде гастрита. И каким-то образом я попал к завкафедрой второго меда Шеремету. У него была личная разработка – он делал так называемые подсадки. Сейчас рассказываю хирургам – никто о таких операциях и не слышал… Я лег в больницу на Каменном острове, утром меня отвезли из палаты в операционную. И вот мы сидим с врачом вдвоем, ждем хирургическую сестру, а ее всё нет. Оказалось, застряла в пути, с электричкой что-то случилось. А у Шеремета время по минутам расписано. И он меня спрашивает – может, ты сам мне поможешь? Я согласился. Он сказал, как называются инструменты: «Я буду называть их, а ты мне подавай». Обколол обезболивающим, говорит: «Юра, давай скальпель!» Я дал. Ну и дальше – дай это, дай то. Провел операцию, стал зашивать: «Держи ниточку, обрезай кончик»… Потом говорит мне: «Закончишь школу – приходи во Второй мед, я тебя возьму без экзаменов».

В Политехе я учился неплохо. Уже на третьем курсе начал читать лекции по кибернетике первокурсникам и второкурсникам, одновременно трудиться в КБ при институте. Так что параллельно с учебой я работал сразу на двух работах, зарабатывал прилично. Деньги всегда отдавал матери – и тут же о них забывал. Мама сама знала, что мне нужно купить. Нужно пальто – ведет в магазин, покупает. Не поведет – сам покупать не буду. В общем, у меня к деньгам было какое-то неправильное отношение, они были мне нужны только на трамвай. Я входил в вагон, садился в угол, открывал книжку и начинал заниматься. Все задания делал в трамвае, а потом приходил домой и за пятнадцать минут записывал все решения. И можно было ложиться спать.

На какие-то там рестораны у меня не было ни времени, ни охоты. Вот только кино очень любил. У нас в ЦПКиО был дохленький кинотеатр, я часто туда ходил еще со школы. В основном, на поздние сеансы – на них нас пускали бесплатно. Залы были пустые, потому что в темное время идти через парк опасно. Как сеанс начнётся, и зрители с билетами рассядутся – бабушки-контролерши запускали безбилетников. И мы смотрели фильмы с задних рядов.

В кино того времени – другие взаимоотношения между людьми, между мужчинами и женщинами. «Подвиг разведчика», «Небесный тихоход», «Тарзан», «Девушка моей мечты», «Верные друзья», «Бродяга». Такие фильмы нас облагораживали.

А еще я в студенческие годы организовывал танцевальные вечера. И на них выступала, например, Эдита Пьеха, тогда совсем молоденькая, еще не ставшая звездой. С певицей надо было договориться, зал освободить, чтобы все стулья расставить. Она споет – дальше играет оркестр, и все танцуют. Потом снова песня – и опять танцы. Сам я не танцевал, и танцы меня совершенно не интересовали, но мне нравилось организовывать всё это веселье.

Студенческие будни

Для меня было непросто и учиться, и одновременно работать, и сказать, что это было большое счастье, я не могу. Иногда возвращался домой в десять вечера, совершенно обессиленный, а с утра снова на занятия.

На первом курсе института я ездил на картошку. Мне понравилось, смог даже покататься на лошадях. С удовольствием бы поехал на следующий год, но не случилось. И на военные сборы бы поехал, пострелял, но от военной кафедры меня освободили, так как я работал в КБ при институте и принимал участие в создании военной техники. Я не сдал ни одного экзамена, а мне присвоили звание младшего лейтенанта, Кроме меня, в такой ситуации никого не было.

Несколько раз меня отправляли на производственную практику в Даугавпилс. На Рижском заводе радиоаппаратуры я стоял за конвейером, собирал приемники ВЭФ – маленькие, переносные, но очень качественные и весьма дефицитные. Но домой я привез не ВЭФ, а большой ламповый «Даугавпилс». Он у меня до сих пор лежит на даче. И, кстати, работает.

Во время практики я жил в гостинице практически в центре Риги и до завода добирался пешком. Спустя годы я водил на этот завод иностранцев.

Главный по перевоспитанию

У меня был однокурсник, который явно страдал шизофренией. Перед сном он всегда клал под подушку нож. Считал, что ночью на него обязательно нападут, и он должен будет защищаться. На него начали жаловаться ребята – соседи по общаге. Мол, ночью пойдешь мимо его кровати в туалет, а ему померещится что-то, возьмет и пырнет этим ножом.

В то время шизофреников не лечили, а пытались воспитывать. Это была такая официальная методика – не класть таких пациентов в больницу. Получалось, что он вроде ни на кого не бросается и учится нормально, а всем страшно. Воспитывать однокурсника поручили мне – я был секретарем комсомольской организации. Я встречал его у общаги, мы вместе шли в институт, там я старался быть постоянно рядом. После лекций я его провожал до общежития и прощался до следующего утра. Совершенно нормальный человек, здраво рассуждает о чем угодно. Но вдруг – шарахается в сторону.

– Ты чего?

– Видишь, вон того парня?

– Ну, вижу.

– Он хочет меня убить.

– Да брось, он на тебя даже не смотрит.

– Нет-нет-нет, ты не понимаешь, он хочет меня убить.

Пытаюсь разубеждать: «Давай, ты встанешь с другой стороны, чтобы он мимо меня прошел, а не мимо тебя». Меняемся местами, человек проходит – ничего не случается. Однокурсник говорит: «Да-да, наверное, ты прав». Через какое-то время всё повторяется… Я с ним долго мучился. Воспитание не помогло. В итоге его всё же положили в больницу.

Сильные люди слабого пола

Что же касается личной жизни… Только одна девочка нравилась мне в школьный период. Она ходила к нам на тренировки по фехтованию – очень красивая грузинка, она училась в театральном институте, и ей нужно было уметь фехтовать. В институте было много красивых девчонок, некоторым я нравился. Но вот я оставался к ним абсолютно равнодушным – как и в школьные годы.

Я позже читал, что у творческих людей сексуальная активность резко снижается. Творчество заменяет им всё. Вот и у меня все силы уходили на работу. А может быть, я просто однолюб, и в то время еще не встретил свою единственную.

В институте я познакомился с писателем по фамилии Крутицкий. Он пригласил меня к себе домой, познакомил с женой и дочерью Наташей. Она училась в университете на филфаке, была погружена в литературу с головой. Когда ни придешь – груды книг: то она пишет реферат, то отзыв. По-моему, она никогда не ходила ни в театр, ни в кино, ни вообще на улицу, только сидела за этими книгами с утра до утра. Но она была человеком очень твердых правил, очень убежденным. А я считаю себя слабым по натуре, но очень люблю общаться с сильными людьми. Кстати, среди мужчин я за всю жизнь ни одного такого не встретил – кому бы мог поклоняться. А среди женщин встретил двух.

Наташа была первой из тех, кто показался мне таким сильным человеком, и этим она привлекла. Любви не было, но было восхищение. Это была девушка из девятнадцатого века, со всеми принципами того времени, совершенно несовременная. Она жила в параллельном, несуществующем мире… Однажды я пришел – а у них в гостях какой-то военный. Я понял, что это потенциальный жених. Я стал появляться реже, а потом и вовсе перестал. А позже узнал, что они действительно поженились, но их совместная жизнь продлилась недолго.

А второй сильной натурой, которую я встретил, стала моя жена, Инна Михайловна, любовь всей моей жизни. Что такое для меня сильная личность? Это та, что имеет твердые убеждения, готова смело отстаивать свои нравственные ценности и умеет это делать. Инна – человек волевой, упорный, но доброжелательный и всегда открытый для помощи людям. Она знает свои сильные и слабые стороны, не боится брать на себя ответственность, обладает мужеством признавать свои ошибки. Она всю жизнь боролась – за семью, за справедливость на работе. Мне такие люди всегда нравились, но найти их непросто.

Одержимые наукой

В Политехе у нас преподавал один доцент, одержимый наукой, но очень странный человек. Он блестяще читал лекции. Формулы выводил на доске, не заглядывая в записи. Аудитория слушала, затаив дыхание… Когда доцент дома входил в творческий ажиотаж, жена просто запирала его в квартире, чтобы он не ушел и не заблудился (бывало и так). Если такое состояние доцента совпадало с зачетной или экзаменационной сессией, студенты приходили и подсовывали ему зачетки под дверь. В зачетные книжки он просто ставил подпись. А про экзаменационные оценки спрашивал через дверь: «Сколько тебе? Отлично? На тебе твое отлично».

Доцента уговаривали: «Ну, ты хоть кандидатскую диссертацию напиши, неудобно как-то». Он сел писать кандидатскую по теории чисел. Все его подгоняли, торопили. Наконец, закончил. Отдал работу в ученый совет института, но никто не понял, что он там накатал. Отправили в Москву. Через какое-то время пришел ответ: присвоена сразу степень доктора наук. При этом вся его диссертация уместилась на 15–20 страницах.

А наш заведующий кафедрой, Тарас Николаевич Соколов, был полной противоположностью классического образа ученого. Обычно люди науки – разгильдяи, одеты плохо, подстрижены кое-как. А он – всегда с иголочки: модный костюм, дорогая стрижка, аккуратные усики. Человек со вкусом и харизмой. Крепкий, невысокий, но костюмы (понятно, что не магазинные) сидели на нем идеально. Тогда было очень заметно, куплена вещь или сшита. Джинсы он никогда не носил. Хоть и была мода, но в институт или на оборонное предприятие в джинсах не придешь.

Тарас Николаевич был самым передовым завкафедрой. Он договорился с ректором, чтобы студентов подключали к реальным оборонным задачам. И создал при нашем факультете конструкторское бюро, которое делало аппаратуру для ракет. Это было первое в стране КБ при вузе, занимавшееся оборонными разработками. И мне предложили настраивать следящие устройства. Меня, еще студента, оформили в КБ сотрудником. На курсе нас было человек восемьдесят или чуть больше. Почему именно мне предложили заниматься ракетной техникой – не знаю. Наверное, сказалась моя радиотехническая подготовка. Я же окончил радиошколу и уже тогда понимал, что к чему.

Зато мы делаем ракеты, учимся и работаем

Работал я на заводе имени Калинина. В самом КБ я так ни разу не побывал, даже не знал, где оно находится. Просто приезжал на завод вечером, когда всё замирало. За ночь успевал настроить по инструкции одну систему, которая контролирует полет ракеты. Ее забирали, а на следующую ночь привозили новую. Никто меня не проверял, никто не страховал. Я не рассчитывал на зарплату, работал, потому что поручили. Но мне неожиданно начали платить, причем неплохо.

Иногда после работы я возвращался домой немного поспать, а иногда отправлялся сразу в институт. В крайнем случае – можно было прийти ко второй или третьей паре, и преподаватели входили в положение. Хорошо, что ночные дежурства были не каждый день.

Цех ночью был пустой. Иногда по углам сидели сотрудницы и доделывали что-то на своих столах. Пока я настраивал оборудование, волей-неволей слышал их разговоры. Женщины меня не замечали. Я тогда был слишком молод, чтобы это всерьез воспринимать, но запомнил одну историю. Одна сотрудница жаловалась на своего мужа-конструктора. Он мог стоять у кульмана по двадцать четыре часа. Зарабатывал хорошо, деньги в дом, с другими женщинами замечен не был. Но при этом абсолютно не замечал жену как женщину. Спали они в одной комнате, но он стелил себе простынь на полу рядом с кроватью. На выходные уходил в лес, бродил там один, ночевал в самодельных шалашах и ел как воробей. «Для кого я готовлю – непонятно», – сетовала она.

Ферриты и ракеты

Поскольку я занимался системами «земля–воздух», по окончании Политеха меня оставили на кафедре и в КБ, которое делало ракеты – безо всяких усилий с моей стороны. Проверять меня при трудоустройстве в «почтовый ящик» не нужно было – всё уже было сто раз проверено.

Мы разрабатывали первую ЭВМ для оснащения ракет на ферритах и вычислительного комплекса, который управляет самой ракетой. Тогда цифровых ЭВМ не было, всё строилось на аналоговых принципах, и весь вычислительный зал занимала одна машина. А ракете нужна была компактная система управления, способная принимать и обрабатывать команды в полете. Поэтому надо было сделать компактный вычислительный комплекс, который бы справлялся со своей задачей. Саму вычислительную машину я не разрабатывал, моей задачей было создание систем управления.

Феррит – это магнитный шарик, маленькое магнитное кольцо, миниатюрный носитель информации (мог хранить 1 бит, то есть запоминать импульс). Магнитное состояние сохраняется без питания. Из таких колец выстраивалась память. Плата получалась компактной по сравнению с ламповыми решениями, и это было огромным преимуществом. Ферриты были находкой, они занимали мало места и требовали ничтожного заряда энергии. Старые машины нуждались в огромных ящиках с питанием, а здесь подал легкий импульс – и всё. Этого было достаточно, чтобы управлять одной ракетой – получать команды с земли, корректировать траекторию.

Мы справились. Ракеты летали. На стрельбы нас не пускали, да никто и не рвался. Ведь если бы случилась неудача, Соколов, наш руководитель, мог бы с ума сойти. Он столько сил вложил в создание КБ, в команду… К счастью, все работало.

Бывают в жизни встречи

Моя встреча с будущей женой, похоже, была предопределена свыше. В 1959 году я работал на кафедре в Политехническом институте и одновременно в КБ. И летом поехал в Ессентуки. Не знаю, почему именно туда – просто поехал и всё. Жил в обычной гостинице, гулял, пил водичку.

В советское время на курорты с концертами приезжали знаменитые артисты, музыканты. И в Ессентуки приехал великий Рихтер. Я купил билет и отправился на концерт в летний театр. Он мало был похож на театральное сооружение: эстрада и ряды стульев под крышей. И там я увидел ее. Девушку, которая сразу произвела на меня неизгладимое впечатление – красивая, стройная, очень модно одетая. Впервые юная особа так меня поразила. В ней было что-то особенное, чего я раньше ни у кого не встречал. Полагаю, что именно это и называется любовью с первого взгляда…

…Концерт закончился. Девушка была, видимо, с матерью. Они быстро затерялись в толпе. Но как же мне ее найти? Ессентуки тогда был небольшим городом, но летом народу тьма. И я больше недели ходил по санаториям в поисках девушки. Время шло, а найти ее не удавалось. В очередной вечер я возвращался к себе в гостиницу и остановился около охраны совминовского санатория. Вдруг меня пропустили. Я зачем-то сел на скамейку неподалеку от охранника. Чего я ждал – не понятно. Была тишина, и вдруг раздались голоса, песни под аккордеон. Толпа отдыхающих санатория стала проходить через калитку. Люди возвращались с танцев из другого санатория. И вдруг я увидел ее. Это было невероятно.

У меня хватило нахальства подойти – раньше я никогда бы этого не сделал, не позволило бы чувство гордости или еще что-то. Но тут стало страшно, что могу ее больше не увидеть. Я безумно нервничал… Жена потом говорила, что я всё время повторял одну и ту же фразу: «Какое счастье, что я вас нашел!» Она решила, что молодой человек не совсем здоров. Она-то меня и не заметила в театре и уверяла, что я ошибся.

Потом уже выяснилось, что мы жили в Ессентуках на одной улице. Звали девушку Инна. Я был старше ее на четыре года. Они с мамой уже готовились к отъезду, через три дня уезжали. Потом мы еще встречались несколько раз – всегда в присутствии мамы, разумеется. А потом я их проводил на поезд – и мы расстались. Она тогда училась в институте нефти и газа.

Не знаю, зачем ей нужны были эти нефть и газ… Я удивляюсь, как Антонина Владимировна, мама Инны, позволила ей выбрать такую опасную профессию. Я бы никогда не позволил. Она пела, танцевала, разбиралась в литературе. По-моему, она должна была быть искусствоведом. Сидела бы, играла на рояле, а не бегала по газопроводам. Что ее туда толкнуло?

Я не понимал, как можно мне ее увидеть: я жил в Питере, она – в Москве. Но через некоторое время я захотел вдруг написать ей письмо. И написал. Одно письмо, второе, третье. Получил ответ. Переписка – перепиской, но я решил поехать в столицу.