Kitobni o'qish: «Несовершенные институты. Возможности и границы реформ»

Thráinn Eggertsson

Thráinn Eggertsson

Imperfect Institutions

Possibilities and Limits of Reform

Перевод с английского МАКСИМА МАРКОВА И АЛЕКСАНДРА ЛАЩЕВА под научной редакцией ДАНИЛЫ РАСКОВА

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ СЕРИИ «НОВОЕ ЭКОНОМИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ»:

Автономов В. C. (НИУ ВШЭ), Ананьин О. И. (НИУ ВШЭ), Анашвили В. В. (РАНХиГС), Болдырев И. А. (Университет им. Гумбольдта, Берлин), Заманьи С. (Болонский университет), Кламер А. (Университет им. Эразма Роттердамского), Кудрин А. Л. (СПбГУ), Макклоски Д. (Университет Иллинойса, Чикаго), Мау В. А. (РАНХиГС), Нуреев Р. М. (НИУ ВШЭ), Погребняк А. А. (СПбГУ), Расков Д. Е. (СПбГУ), Широкорад Л. Д. (СПбГУ)

Imperfect Institutions: Possibilities and Limits of Reform by Thráinn Eggertsson

Licensed by The University of Michigan Press

Copyright © by the University of Michigan 2005. All rights reserved

© Издательство Института Гайдара, 2022

Предисловие к русскому изданию

«Несовершенные институты» расширяют анализ моей предыдущей книги «Экономическое поведение и институты» (также доступной в русском переводе)¹ в двух направлениях – это детальное обсуждение возможностей и ограничений институциональных реформ, а также обзор последних достижений экономической теории институтов. Кроме того, мною вводится концепция социальных технологий, которые дополняют и взаимодействуют с физическими технологиями. Моя покойная подруга и учитель, Элинор Остром, посвятила свою жизнь исследованию управления местными общедоступными ресурсами, которое осуществляется на основе кооперации групп акторов, совместно пользующихся общинными ресурсами, такими как пастбища, системы ирригации или озера. Остром была убеждена, что пользование общедоступными ресурсами представляет собой модель для всего общества. В «Несовершенных институтах» я следую по намеченному Остром пути и представляю конкретные ситуации, заимствованные из экономической истории моей родной страны – Исландии, которые, наряду с другим эмпирическим материалом, на простых примерах иллюстрируют роль институтов.

В «Несовершенных институтах» я доказываю, что контроль центральных властей над институтами ограничен, или, если выражаться точнее, что правительство обычно не способно радикально воздействовать на социальные результаты в желательном направлении путем изменения институциональных рамок общества. Существует четыре значительных ограничения государственной институциональной политики: а) Децентрализованные социальные нормы являются фундаментальным элементом социальных институтов. Нормы – это медленно изменяющиеся когнитивные поведенческие правила, которые лишь в незначительной степени находятся под контролем правительства; b) Политики и эксперты обладают неполным знанием о социальных технологиях, то есть о том, как разрабатывать такие институты, контрактные соглашения и системы управления, которые соответствовали бы как конкретным новым физическим технологиям, так и преобладающим социальным нормам; с) Подобным образом, ограниченным является также понимание политиками потенциала и эволюции новых физических технологий, особенно так называемых технологий общего назначения. Вдумайтесь, например, как мало мы знаем о вероятном будущем развитии и применении цифровых технологий и биотехнологий; d) Наконец, выбор центрального руководства ограничивается соображениями власти и личного интереса, так как его представители осознают, что существенные институциональные реформы приведут к изменению баланса сил.

Из всего этого следует, что проведение важной институциональной реформы представляет собой тонкое искусство. Институциональная реформа требует смирения, проведения, когда это возможно, множества параллельных экспериментов и постоянного совершенствования новых систем, пока они не начнут хорошо функционировать. Незначительные институциональные изменения осуществляются постоянно, а радикальные институциональные изменения выходят на первый план в двух случаях: а) Когда страна с относительно низким уровнем производительности принимает решение ускорить свое продвижение к мировой границе производственных возможностей; b) Когда весь мир сталкивается с новой технологией общего назначения, в настоящее время это цифровые технологии.

В наиболее радикальных прогнозах на будущие десятилетия утверждается, что цифровизация и новые биотехнологии полностью преобразуют рынок труда, заменив значительную часть рабочей силы умными машинами. В этот раз это не приведет к усилению эксплуатации трудящихся масс – они просто потеряют свое значение. При отсутствии эффективного мирового правительства национальные власти будут не способны затормозить или изменить направление движения новых технологий. Если подобные прогнозы оправдаются, то Вторая машинная эра даст мне по крайней мере время отдохнуть у бледного огня² с тремя русскими спутниками, которые сопровождают меня всю жизнь, – Владимиром Набоковым, Антоном Чеховым и Дмитрием Шостаковичем, и эта мысль меня успокаивает.

Рейкьявик, апрель 2019

Трауинн Эггертссон

Благодарности

Более двадцати лет я черпал вдохновение и мотивацию в трудах Дагласа Норта, идеи которого всегда на годы опережали мои. Даг – это отважный мыслитель и настоящий друг. Именно ему я посвящаю эту книгу.

«Несовершенные институты» я рассматриваю как продолжение своей предыдущей книги, «Экономическое поведение и институты», целью которой был синтез того вклада, который новый институционализм привнес в экономическую теорию. Теперь я представляю читателю новую книгу, которая посвящена применению концепций нового институционализма в политике и отражает современные разработки в данной области, а также результаты моих собственных размышлений.

При написании этой книги неоценимую помощь мне оказали коллеги, как дома, так и за границей. Я благодарен им всем, но их число настолько велико, что лишь немногие упомянуты ниже. В последние годы значительную часть своего времени я провожу вдали от своих корней в Исландском университете. Первоначально по пути институционализма меня направили мои друзья в Университете Вашингтона в Сент-Луисе. Два года, проведенные вместе с Лин и Винсентом Остром, а также с их командой из рабочей группы по изучению политической теории и анализу политики в Индианском университете, были незабываемы, как интеллектуально, так и эмоционально. Столь же важны и восхитительны были два года в Гуверовском институте Стэнфордского университета. Среди всех замечательных людей из Стэнфордского университета я в особом интеллектуальном долгу перед Барри Вайнгастом и Авнером Грейфом. Один семестр, проведенный со Стивеном Н. С. Чунгом в Школе экономики и финансов Гонконгского университета, открыл для меня окно на Дальний Восток. Два семестра в Институте исследования экономических систем общества Макса Планка в Йене открыли мне дверь в немецкий институционализм и современную Германию. К сожалению, моя связь с Йенским институтом была прервана из-за безвременной и трагической болезни его директора и уважаемого коллеги, Манфреда Е. Штрайта.

В последнее время я проводил осенний семестр в Исландии, а весенний – в Нью-Йорке, первоначально в качестве стипендиата Олина в Школе права Колумбийского университета. Возможность ближе познакомиться с правовыми аспектами институтов, а также насладиться исключительным интеллектуальным сообществом профессоров и студентов школы права были замечательным опытом. То же самое относится и к контактам с факультетом политической науки. За все это я благодарен Виктору Голдбергу, Ричарду Нельсону и многим другим друзьям из Колумбийского университета. В настоящее время моим «вторым домом» является факультет политологии Нью-Йоркского университета, внештатным профессором которого я являюсь, наслаждаясь превосходным интеллектуальным окружением при постоянной поддержке бескорыстных коллег. В особом долгу я перед главой факультета Брюсом Буэно де Мескита.

Исландский университет относится к своему блудному сыну с терпением и великодушием. Мне бы хотелось особенно отметить бывшего президента университета Свеинбьёрна Бьёрнссона, а также бывшего декана Аугуста Эйнарссона. Некоторые из моих коллег в Исландии прочитали отдельные главы рукописи – это Аусгейр Йонссон, Торвальдур Гульфасон и Труггви Тор Хербертссон. Гилфи Зоега прочитал всю рукопись. Я благодарю их за ценные рекомендации. Также я благодарю множество профессоров, аспирантов и участников конференций из разных стран, оказавших мне помощь с этой книгой.

Редактор серии, Тимур Куран, критически пересмотрел практически каждый параграф моего текста, так же как его общую структуру и логику. Данная книга значительно выиграла в результате его предложений. Кроме того, я благодарен за вдумчивые комментарии двум анонимным рецензентам. Сотрудники издательства Мичиганского университета были необыкновенно эффективны, полезны и воодушевляющи. Я благодарен моему собственному первому редактору, Эллен М. Маккарти, а также сменившему ее Рафаэлю Аллену. Марсия Лабренц отвечала за исправление ошибок и прекрасно справилась со своей работой. Также я благодарен Келли О’Коннор, помощнику редактора, за ее помощь.

Наконец, мне бы хотелось выразить теплую благодарность личным друзьям и членам семьи, поддерживавшим меня самыми разными способами.

Предисловие
Потерянные возможности

В последние два с половиной столетия научная и технологическая революция создала поразительные возможности для всего человечества, но ее выгоды были присвоены, в первую очередь, жителями промышленных стран. Основная часть населения Земли живет в так называемых развивающихся странах, которым достались лишь немногие из этих возможностей; даже в экономически развитых странах существуют отстающие регионы и отрасли. Данная книга посвящена потерянным возможностям, то есть вопросу о том, почему большинство народов не воспользовались всеми преимуществами технологической революции. Я выдвигаю предположение, согласно которому корни этой проблемы находятся в несовершенстве социальных институтов.

Данный труд продолжает и расширяет работу, начатую мной в книге «Экономическое поведение и институты» (Eggertsson 1990; Эггертссон 2001), где осуществлена попытка упорядочить и синтезировать различные теории в области изучения социальных институтов. Это мультидисциплинарное направление исследований, рассматриваемое мною в 1990 году, достигло зрелости в 1980-е годы, и тогда при написании книги я ограничил свой обзор теми концепциями, которые модифицировали неоклассическую экономику, не затрагивая ее основные методы. Новая институциональная экономическая теория стремится объяснить, как институты координируют поведение, влияют на трансакционные издержки, а также стимулируют или блокируют экономическую деятельность. Моя книга 1990 года представляет собой описание пейзажа новой институциональной теории, так сказать, от равнин до горных вершин, начиная с изучения экономических результатов, которые порождаются разными видами институтов прав собственности; переходя затем к анализу организации обмена, включая контракты, фирмы и рыночные практики; и заканчивая обозрением социальных и политических рамок экономической деятельности. Основное внимание было уделено (добровольным и недобровольным) трансакциям и трансакционным издержкам, что оказалось плодотворным методом анализа организаций, как экономической, так и неэкономической активности.

Как представляется, многие люди полагают, что предпосылка или претензия новой институциональной экономической теории заключается в том, что мир всегда эффективен. Данное представление ошибочно, хотя его можно понять, поскольку часть литературы задается следующими вопросами: Различается ли структура эффективной экономической (и социальной) организации в зависимости от вида деятельности или от среды, в которой осуществляется обмен? Если такое различие существует, то не возникает ли оно потому, что разные проблемы измерения, мониторинга или принуждения к исполнению требуют разных решений? В таких исследованиях осуществляются попытки проверить логику подхода трансакционных издержек и, например, объяснить различия в структуре фирм и в контрактных соглашениях на конкурентных рынках решением разных трансакционных проблем. В основе подобных работ лежит предпосылка о том, что рыночная конкуренция отбирает эффективные соглашения и структуры, устраняя при этом более затратные. В некоторых исследованиях в качестве эффективного решения трансакционных проблем в мире ограниченного знания и примитивной технологии описываются даже институты племенных обществ. Как предполагается в таких работах, примитивные общества не могли бы справиться с силами природы без эффективной организации.

Механизмы фильтрации социальных соглашений, там, где они существуют, осуществят отбор только среди доступных (и часто несовершенных) структур, а критерием такого отбора не всегда выступает экономическая эффективность. В тех случаях, когда литература поражена систематической погрешностью на основе эффективности, это отражает не основополагающие методы новой институциональной экономической теории, а тип мышления отдельных ученых. На самом деле подход трансакционных издержек является эффективным способом анализа нерациональных социальных соглашений и помогает нам лучше понимать проблемы открытого доступа, порочных режимов регулирования и деструктивных экономических систем.

В тех случаях, когда социальные структуры стабильны, а социальные системы приносят ожидаемые и желаемые результаты, существует относительно низкий спрос на новое знание о глубокой логике и внутренних механизмах таких структур и систем. Власти, как они полагают, знают, как управлять своими системами, и этого достаточно. Всплеск интереса к институциональному анализу в конце 1980-х годов следует понимать в этом контексте. В этот период институты и экономические системы привлекли к себе пристальное внимание. В Европе и Центральной Азии советские государства и их экономики потерпели крах; в развивающемся мире некоторые экономики оказались в глубоком кризисе, тогда как в других возникли экономические чудеса; некоторые индустриальные экономики, похоже, страдали от экономического склероза; возникло новое экологическое движение, возвестившее о катастрофических побочных эффектах индустриализации; и, наконец, развитие компьютерной науки и биотехнологий создало ранее неизвестные проблемы владения и прав собственности.

Новая институциональная экономическая теория немедленно привлекла к себе интерес ученых и реформаторов во всем мире, предложив свежий способ размышления об экономической организации и ее более широком социальном контексте. Тем не менее, как оказалось, данная область исследований не в полной степени оправдала ожидания реформаторов – или мои собственные. Новая институциональная экономика, описанная в моей книге 1990 года, преимущественно представляет собой статическую теорию, анализирующую логику отдельных институтов и тех социальных результатов, к которым они приводят, но эта теория не дает основы для политических рекомендаций. К подобному заключению приходит и Банерджи в своей работе о «применении экономической теории» (Banerjee 2002). Обсуждая старый вопрос о том, является ли экономическая теория позитивной или нормативной дисциплиной, он утверждает, что каждое ее направление делает свой собственный выбор: «Например, взаимосвязанные подобласти позитивной политической экономии и институционального анализа явным образом сосредоточены на интерпретации мира» (Banerjee 2002, 2). А в примечании он добавляет, «Канонические примеры подобного стиля исследований включают работы Стиглера (Stigler 1986), Олсона (Olson 1965) и Норта (North 1981)» (Banerjee 2002, 2). Таким образом, здесь мы остаемся с интересным вопросом о том, почему новая институциональная экономическая теория не придала большего значения политическому применению своих концепций.

«Несовершенные институты» перерастают «Экономическое поведение и институты» в двух направлениях. Части I и II (исследование конкретной ситуации) посвящены институциональному провалу; часть III намечает пути систематических размышлений об институциональной политике. Теперь я кратко обобщу основные особенности моего подхода в этой книге.

Отправной точкой исследования относительной бедности некоторых стран является современная теория экономического роста. За последние пятьдесят лет теория экономического роста прошла через три фазы, на протяжении которых эта теория неизменно подчеркивает, что двигателем устойчивого роста экономики являются технологические изменения. Хотя экономисты предпочитают размышлять о технологиях как об общественных благах, которые неконкурентны в потреблении и, после их изобретения, доступны всем, совершенно очевидно, что развивающиеся страны не применяют современные технологии. Мой подход к решению этой загадки, описанный в главах 1 и 2, заключается в том, чтобы разделить технологии на производственные технологии и социальные технологии. Я доказываю, что подобное различение имеет ключевое значение с аналитической точки зрения, поскольку производственные технологии обладают характеристиками общественных благ, тогда как социальные технологии передаются не так просто. Например, бедной стране гораздо проще эффективно перенять или изобрести заново производственные технологии, применяемые на алюминиевых комбинатах, чем перенять Конституцию США или западное контрактное право. Современные производственные технологии, однако, не могут быть эффективны, если они не дополнены социальными технологиями минимального качества. Развивая аргументацию в этом направлении, я прихожу к выводу (как это было сделано и другими исследователями) о том, что конечной причиной бедности в развивающихся странах являются не финансовые и инженерные проблемы, а социальные и политические факторы, связанные с несовершенными институтами. Концепция социальной технологии может напомнить некоторым читателям о социальной инженерии и крупномасштабном социальном планировании, но это не входило в мои намерения. Термин социальные технологии используется у меня как описание механизма или децентрализованного процесса, в котором социальные институты приводят к определенным социальным результатам (специально этому посвящен третий параграф главы 2). Я доказываю, что несовершенство институтов представляет наиболее существенное объяснение относительной бедности народов.

Таким образом, основное внимание в этой книге сосредоточено на тех институтах, которые приводят к бедности и экономической отсталости. Может показаться, что институциональная патология не входит в число тем, которые имеют большое значение. Однако я убежден, что пристальное исследование институциональных болезней приведет нас к выводам и даст нам знание не только о природе здоровых институтов, но и о возможных способах лечения.

В главах 2 и 3 я модифицирую стандартные методы теории рационального выбора путем включения в них того, что я называю социальными моделями процесса принятия решений. Моя аргументация заключается в том, что как обычные люди, так и политические деятели ведут себя подобно представителям социальных наук, когда пытаются понять социальные структуры и принимать решения в социальном окружении: они стремятся уложить его сложность в простые социальные модели. Те социальные модели, которые специально структурируются для разработки политики (акторами одного или другого типа), я называю политическими моделями. Хотя предполагается, что акторы ведут себя рационально, в терминах своих политических моделей, сложность их выбора зависит от сложности этих моделей. Данный подход не исключает возможности того, что иногда акторы следуют рутинам. Особенно меня интересует идеологический дрейф – связанный с движением социальных моделей отдельных групп в сопоставимых направлениях, например с движением к более религиозному (светскому) государству или к централизации (децентрализации) экономической деятельности.

В главах 4–7 исследуются различные аспекты ловушек бедности и рассматривается научная литература в поисках их объяснения. Ловушки бедности, которые обычно включают политические, экономические и культурные элементы, представляют социальное равновесие на низком уровне технологического развития и дохода. В этих главах обсуждается, например, политическая логика несовершенных экономических институтов; роль неэффективных социальных норм; а также причины, по которым социальные институты могут быть эффективны в обычном статическом состоянии, но при этом обладать неэффективной динамикой, блокирующей структурную реформу. Чтобы дополнить теоретический раздел книги и довести до кульминации обсуждение ловушек бедности, я включил в книгу исследование конкретной ситуации о причинах голода в Исландии. Смертельная ловушка бедности в этой стране включала как внешние, так и внутренние элементы, а мой анализ сосредоточен на загадке пропавшей отрасли – широкомасштабного рыболовства, которое возникло только к концу XIX века.

В части III я обращаюсь к проблеме институциональной политики и ее разработки. Это исследование я начинаю, в поисках ориентиров, с обращения в главе 8 к теории экономической политики, которая возникла после Второй мировой войны, чтобы подкрепить макроэкономическую политику и планирование. В действительности теория экономической политики представляет применение математической теории принятия решений на основе которой формулируются рекомендации для политиков о том, как использовать политические модели для достижения наилучших возможных макроэкономических результатов. Хотя данный подход не связан ни с одной из конкретных экономических теорий, его основатели иллюстрировали свой метод с помощью традиционной кейнсианской макроэкономики, которая была в моде в то время. Я вкратце описываю, как макроэкономика рациональных ожиданий преобразовала наш образ мысли о политике, приписывая политические модели репрезентативным экономическим акторам, а также предполагая, что частные акторы способны оказывать противодействие политике. Я также обсуждаю макроэкономику ограниченной рациональности, которая исследует то, как различные акторы формируют, уточняют и координируют свои политические модели, что выступает необходимым условием достижения равновесия рациональных ожиданий. Наконец, я формулирую некоторые уроки, которые можно вынести для институциональной политики из более чем полувековых размышлений о макроэкономической политике.

В главе 9 обсуждается, как эндогенная политика ограничивает институциональную реформу, осуществимую практически, и даже ей препятствует, если буквально воспринять логику стандартных теорий рационального выбора. Если социальные структуры известны полностью, то парадокс Бхагвати говорит нам о том, что в ситуации социального равновесия не существует акторов, которые желали бы и были бы способны к реформе социальных институтов (за пределами того, что уже было сделано или запланировано). Ограниченность информации и неполнота политических моделей несколько ослабляют парадокс Бхагвати, создавая возможности для консультирования и убеждения (особенно во времена повышенной неопределенности), что может привести к пересмотру политики. И все же один из моих главных выводов заключается в том, что экономисты склонны недооценивать значение эндогенной политики и границы реформ.

После обсуждения различных шоков, которые иногда ослабляют ловушки бедности, в главе 10 доказывается, что история страны влияет как на успех реформ, так и на те направления, которые они принимают. В тех случаях, когда экономисты рассматривают экономику изолированно от остального общества, у них иногда возникает искушение утверждать, что страна, такая как, например, Китай, делает ошибку, следуя определенным путем, вместо того, чтобы выбрать некоторую другую стратегию экономических реформ, которая, очевидно, имеет гораздо большую отдачу. Подобная аргументация часто ошибочна, потому что путь реформирования не избирается свободным образом из большого набора альтернатив, но возникает в результате торга и столкновений между социальными группами с конфликтующими интересами. Путь реформирования скользок, распространены развороты, а история отбрасывает длинную тень, воздействуя на то, как страны справляются с институциональными реформами. Для иллюстрации этой точки зрения я использую три конкретных случая: Китай, СССР и Ботсвану.

В главе 11 исследуется вопрос о том, почему трансплантация или иное внедрение новых социальных технологий (например, современного правового кодекса) представляет собой деликатную задачу с неопределенными результатами. Нам необходимо знать больше о причинах значительных негативных эффектов трансплантации, минимальных уровнях легитимности, необходимых для поддержания экономического роста, а также о наименее затратных стратегиях, которые бедные страны могут принять для достижения требуемого уровня экономического развития. Я доказываю, что провалы новых институтов часто имеют довольно простые причины, в число которых необязательно должен входить непримиримый конфликт между традиционными социальными моделями и современными институтами. Государство может просто слишком мало инвестировать в инфраструктуру и функционирование современных социальных систем, таких как правовые системы. Более того, даже при наличии доброй воли центрального правительства традиционные (часто местные) центры власти могут предпринимать меры для саботажа новых систем, напрямую подрывающих их влияние.

Назовем также другие соображения. Имеющие свидетельства говорят о том, что осуществимый путь к прогрессу, доступное открытие, варьируется в разных странах в зависимости от исторических и политических причин. Не существует единственного метода перехода к современной экономике. Более того, неполнота политических моделей приводит к тому, что политические процессы включают торг в условиях неопределенности, а также обучение, ведущее к последовательному обновлению публичных и частных политических моделей. Мы мало знаем о том, какое направление может принять такая динамика. Часто экономические системы хорошо работают значительный период времени, но в некоторый момент начинают демонстрировать свойства склеротичности и кризисности, при этом представители социальных наук гораздо лучше могут объяснить подобные поворотные пункты ex post, чем предсказать их. Наконец, я завершаю эту книгу описанием эмпирического примера, который иллюстрирует тонкое искусство значительной институциональной реформы – попытки исландского правительства, предпринятые в конце XX века для внедрения элементов исключительных прав собственности в двухсотмильной зоне рыболовства этой страны.

Часть I
Несовершенные институты – теория

Глава 1
Несовершенные институты и теория роста в современной экономической теории

Введение: зависимая переменная

В данном исследовании экономический рост является основной зависимой переменной. Тем не менее его изучением дело не заканчивается, так как меня особенно интересуют социальные причины экономических провалов, в частности роль институтов в возникновении таких патологий, как экономическая стагнация и спад. В медицине патология – это дисциплина, которая занимается изучением природы болезней, их причин, процесса протекания, развития и последствий. Однако основной целью научных исследований в области патологий является не изучение функциональных проявлений заболеваний самих по себе, а поиск способов лечения и развитие превентивной медицины. Моя мотивация изучения экономического спада схожа: я считаю, что знания об экономическом регрессе улучшат наше понимание экономического прогресса.

Для оценки экономического здоровья нации я использую конвенциональный, хотя и не совершенный, индикатор – национальный доход (или продукт) в расчете на душу населения. Официальные статистические данные о национальном продукте или доходе представляют собой несовершенное решение труднейшей задачи по выражению в одной цифре чистого выпуска всех производителей страны³. Тем не менее данные о национальном доходе, с учетом искажений, вызванных обменными курсами, позволяют нам с приемлемой точностью ранжировать страны в соответствии с уровнем выпуска в расчете на душу населения, а также отслеживать соответствующие изменения во времени. Маловероятно, что будущие продвижения в измерении экономических показателей существенно изменят ранжирование стран по уровню благосостояния или изменят наши представления о социальных причинах относительной экономической отсталости⁴.

В XX столетии распределение национальных экономических показателей, измеренных как средний выпуск в расчете на человека, стало более неравным, чем когда-либо в истории (DeLong 2000, 17–20). Я сосредоточусь на нижней части этого неравного распределения, внутреннее же неравенство я рассмотрю только в его возможной роли независимой переменной уравнения роста, так как экономическое неравенство может быть связано с поведением, препятствующим экономическому росту⁵.

Перераспределение внутри страны в пользу бедных безусловно повышает уровень их материального благосостояния, однако устойчивый экономический рост имеет иное значение. Историческое увеличение дохода и выпуска в расчете на душу населения в Соединенных Штатах иллюстрирует подавляющее значение экономического роста по сравнению с перераспределением. Насколько показывают доступные нам данные, накануне Американской революции (1775–1783) валовый внутренний продукт в расчете на душу населения составлял 765 долларов США в ценах 1992 года, однако к 1997 году валовый внутренний продукт в расчете на душу населения (также в ценах 1992 года) повысился, примерно в 35 раз и составлял уже 26 847 долларов США (Hulten 2000, 1). Различного рода ошибки в таких оценках частично нивелируют друг друга, а остаточная систематическая погрешность вряд ли может исказить истинную картину⁶.

В словаре экономической теории рост выпуска (или дохода) в расчете на душу населения известен как интенсивный рост, а рост валового выпуска всей экономики известен как экстенсивный рост. Изначально экстенсивный рост позволил людям размножаться, переселиться из Африки и заселить различные континенты (Roberts 1997, chapter 1). До наступления современной эпохи практически все рабочие во всем мире были, в первую очередь, заняты в сельском хозяйстве и охоте, однако необычайно устойчивый интенсивный рост, который начался около 250 лет назад в Западной Европе, революционно изменил экономические показатели и обыденную жизнь в индустриальных и постиндустриальных экономиках. Экономическая революция подогревалась научно-техническим прогрессом, однако в начале XXI века так называемые развивающиеся страны во многих частях света не смогли существенно модернизировать свои методы производства и поэтому отстали (Jovannovic 2000, 6–7). В 2000 году средний уровень дохода в самых бедных и самых богатых странах мира различался более чем в сто раз⁷.

Опыт современного экономического роста дает нам две основные головоломки. Первая связана с феноменом лидеров роста. Почему некоторые страны в определенный момент времени опережают остальные страны мира в развитии и внедрении более совершенных методов производства? Например, во время промышленной революции (1750–1830) Англия была технологическим лидером, а затем упустила это лидерство (Mokyr 1990, главы 5 и 10). Какие факторы определяют время и путь технологических и экономических революций? (Mowery and Nelson 1999, chapter 9) Вторая головоломка связана с удивительным разнообразием среди стран по их способности заимствовать, адаптировать и применять методы производства, которые уже используются в странах – инновационных лидерах. Какие условия и силы не позволяют некоторым странам применять современные методы производства? Данная работа не связана с природой лидерства в экономическом росте, источником новых технологий или стратегиями развивающихся стран (R. R. Nelson 1996). Вместо этого я пытаюсь решить вторую головоломку, связанную с неспособностью к созданию или копированию новых технологий.

В данной главе кратко анализируется эволюция современной теории экономического роста в рамках экономической теории, а также даются объяснения экономической стагнации в странах с низким уровнем доходов. В соответствии с разделением труда в экономической теории задачей теории роста является изучение долгосрочного экономического роста, и поэтому она является логической отправной точкой нашего исследования проблем, препятствующих росту. Мы увидим, что теория роста связана с равновесными свойствами успешно растущих экономик и явно не рассматривает роль социальных институтов в обеспечении экономического роста⁸. Однако последняя версия этой теории, так называемая новая теория роста, или теория эндогенного роста, объясняет неудовлетворительные показатели роста, обращаясь к неопределенным социальным барьерам, которые мешают странам использовать запасы мировых знаний для модернизации методов производства. В данной работе я выделяю две категории прикладных знаний, которые имеют значение для экономического роста, – технологии производства и социальные технологии, и утверждаю, что неспособность и нежелание применять соответствующие социальные технологии являются основными причинами относительной экономической отсталости. Основной организующей темой данного исследования является проблема успешного внедрения новых социальных технологий.

В главе 2 вырисовывается основная аргументация, объясняющая, почему социальные технологии, а не технологии производства, представляют основной барьер для роста. Также в данной главе вводятся ключевые инструменты и концепции, которые я использую для анализа. Мой подход является модифицированной версией новой институциональной экономической теории. Традиционные инструменты экономической теории не подходят для изучения важных аспектов социальных технологий. Я верю, что непоколебимая верность стандартной экономической теории привела бы к некорректному выбору переменных и, возможно, заставила бы нас закрыть глаза на важные социальные явления (Stiglitz 1999). В идеале изучение институтов и социальных технологий требует надежной теории социальных систем, которая отсутствует в экономической теории и общественных науках⁹. Результатом этого является мой эклектический подход.

Что мы узнаем из теории роста

Три волны

После своего появления примерно в середине XX века современная теория экономического роста прошла три волны развития, каждая из которых была связана с анализом взаимосвязи между физическими объемами затрат и выпуска, а не с социальной средой производителей. Как правило, теория экономического роста выделяет два пути повышения среднего выпуска в расчете на одного работника в стране. Во-первых, если экономика страны находится ниже границ производственных возможностей, которые определены наилучшей из возможных технологий производства, теория роста предполагает, что страна комбинирует имеющиеся ресурсы в неэффективных пропорциях. В таком случае страна может повысить средний уровень выпуска в расчете на одного работника и переместиться к границе производственных возможностей путем изменения пропорций используемых факторов (затрат), что обычно означает повышение значения отношения физического и человеческого капитала к базовому, или неквалифицированному, труду. Во-вторых, когда страна находится на границе своих производственных возможностей, только новые технологии, которые сдвигают саму границу, могут далее повышать выпуск в расчете на душу населения. В теории экономического роста новые технологии являются конечным двигателем роста¹⁰.

На первых двух фазах своего развития эта теория просто предполагала, что новая технология следует временному тренду, и не пыталась объяснить научно-технический прогресс. На третьей фазе теория эндогенного экономического роста не объясняет рост с точки зрения экзогенного научно-технического прогресса и не может хоть в каких-то деталях анализировать, какие социальные обстоятельства поощряют производство и применение знаний¹¹. Теория эндогенного роста, однако, отказалась от традиционного допущения о том, что все страны имеют свободный доступ к новейшим технологиям производства, что подразумевает, что разница в экономических показателях стран всегда вызвана различными пропорциями используемых факторов¹².

В целом теория экономического роста говорит нам, что страны являются относительно бедными по причине того, что не смогли аккумулировать факторы производства, в частности капитал в его разнообразных формах. В качестве исключения более новая теория эндогенного роста считает, что бедные страны каким-то образом не могут использовать мировые знания для модернизации своих производственных мощностей. Рассмотрим теперь эти исследования более подробно.

Модель Харрода—Домара создает «эффект колеи»

Современная теория экономического роста появляется в теоретическом мире Джона Мейнарда Кейнса (Keynes 1936), отца современной макроэкономики¹³. Великая депрессия 1929 года и параллельное развитие кейнсианской макроэкономики изменили мировоззрение большинства экономистов и затмили идею о самокорректирующейся рыночной системе. Равновесие при низких уровнях занятости стало возможно эмпирически и теоретически, и вдумчивые люди теперь задаются вопросом, были ли растущие экономики, даже более чем устойчивые, подвержены безработице или перегреву. Евсей Домар (Domar 1946) решил ответить на этот вопрос, и его работа (а также более ранняя работа Роя Харрода: Harrod 1939) указала господствующему направлению теории экономического роста путь, по которому оно, несколько видоизменяясь, следовало на протяжении последней половины столетия¹⁴.

Модель Харрода—Домара возникла в ответ на озабоченность о возможном дисбалансе между ростом в стране производственных мощностей и увеличением совокупного спроса, требуемого для обеспечения роста мощностей. Причиной беспокойства было то, что безработица растет, когда темпы роста мощностей выше темпов роста спроса на продукцию. По причине того, что изначальный анализ не сосредоточивался на источниках экономического роста, в модели Харрода—Домара просто предполагается, что задан некоторый уровень научно-технического прогресса, направленного на сбережение труда¹⁵. В теории также делается критическое допущение, что труд и капитал должны использоваться в неизменных пропорциях, так как данные ресурсы не могут заменять друг друга.

Из строгих допущений модели следует, что в экономике по Харроду—Домару отсутствует внутренний балансирующий механизм, который гарантирует сбалансированный рост. Сбалансированный рост зависит от соотношения между четырьмя переменными: нормы сбережений, s; коэффициента капиталоемкости, v; трудосберегающего научно-технического прогресса, а; и роста населения, n. Все данные переменные определяются за рамками модели, они являются экзогенными. Формально сбалансированный рост требует, чтобы s/v = n + a, однако две части данного уравнения могут быть равны только случайно¹⁶.

Проблема балансирования совокупного предложения и совокупного спроса в растущей экономике, конечно, важна, однако не является главной, когда мы пытаемся понять бедность в странах третьего мира. Тем не менее экономисты не теряли времени, применяя модель Харрода—Домара за пределами своей предполагаемой (и в ретроспективе сомнительной) сферы компетенции, чтобы теоретически обосновать взгляд о том, что аккумулирование капитала является ключевым фактором экономического развития. Допущение, что капитал и труд используются в фиксированных пропорциях, как, представляется, имеет смысл для развивающихся стран, в которых происходят структурные изменения, особенно в связке со знаменитой моделью экономического развития дуалистической экономики с избыточным предложением труда У. А. Льюиса (Lewis 1954, 1955). Объединив эти две концепции, экономисты сделали недостаток сбережений первичной причиной бедности, а предложение сбережений – ключевой переменной политики.

Логика следующая. Развивающиеся страны обычно характеризуются дуалистической экономикой, в которой наряду с современным производственным сектором, с относительно высоким и (практически) фиксированным коэффициентом капиталоемкости, существует и трудоинтенсивный сельскохозяйственный сектор, где предельный продукт труда равен или близок к нулю, что является индикатором скрытой безработицы. В таких ситуациях экономическое развитие предполагает структурную трансформацию, особенно перемещение труда из традиционного сектора в современный (обычно это производственный сектор). Хотя общественная норма прибыли, частично по причине низких предельных альтернативных издержек труда, в производственном секторе высока, он характеризуется очень низким уровнем новых инвестиций и роста выпуска. Причина заключается в том, что в развивающихся странах отсутствуют инвестиционные фонды (внутренние сбережения или иностранные фонды) и труд не может быть заменен на капитал в современном секторе. Тем не менее, если удастся каким-то образом увеличить объем инвестиций, развивающиеся страны с избыточным предложением труда смогут на некоторое время достичь очень высоких темпов роста, просто за счет расширения современного сектора и сокращения традиционного. Позднее мы больше поговорим о недостаточности инвестиционных фондов, как главного барьера для экономического роста.

Коэффициент капиталоемкости становится эндогенной переменной

Второй стадией в эволюции теории экономического роста стала неоклассическая теория роста, впервые разработанная в исследованиях Солоу (Solow 1956) и Свона (Swan 1956), которая стала ответом на представление о растущей рыночной экономике в модели Харрода—Домара как по своей сути нестабильной и подверженной перегреву или безработице. Технически очевидным способом избавления от мрачности теории роста Харрода—Домара является превращение хотя бы одной из четырех основных переменных в эндогенную, что даст надежду на то, что уравнение s/v = n + a будет в большинстве случаев иметь решение (Solow 1994, 46)¹⁷. В неоклассической теории роста эндогенной переменной стал коэффициент капиталоемкости, v, а норма сбережений, рост населения и научно-технический прогресс сохранили свои параметры. Эндогенная переменная v подразумевает, что труд и капитал являются субститутами в производстве, а также что безработица перестает быть проблемой. Когда количество рабочей силы в стране растет быстрее, чем запасы капитала, труд замещает капитал, а изменяющийся коэффициент капиталоемкости просто сокращается. Сделав v эндогенной переменной, экономисты ждали около тридцати лет, то есть до 1980-х годов, чтобы снова попытаться фундаментально изменить модель экономического роста, о чем будет рассказано ниже.

Формально модель экономики страны в неоклассической теории роста характеризуется единой производственной функцией¹⁸. Согласно простой производственной функции национальный продукт, Y, зависит от уровня производственной технологии, А, и количества двух факторов производства – капитала, К, и труда, L, что можно записать как Y = (A, K, L). Улучшение производственной технологии – научно-технический прогресс – выражается в увеличении А. Когда страна достигает оптимального соотношения капитала к труду, научно-технический прогресс является единственным источником роста выпуска в расчете на душу населения, однако теория не пытается объяснить, почему изменяется А, – А является экзогенной переменной¹⁹. Более того, теория смело предполагает, что у всех стран есть доступ к современным технологиям, а также все они выполняют идентичные производственные функции.

Отсутствие озабоченности как об истоках, так и о распространении производственных технологий может показаться удивительным, однако, опять же, оно лучше всего объясняется изначальной мотивацией экономистов, развивавших неоклассическую теорию экономического роста. Изначальной целью разработки и использования теории был анализ пути долгосрочного экономического роста в зрелых промышленных экономиках, и неоклассическая теория роста предлагает некоторые поразительные результаты. Теория прогнозирует, что долгосрочный равновесный рост в стране не зависит от нормы сбережений, что все страны достигнут одинакового равновесного роста и что во всех странах в конце концов будет одинаковый выпуск в расчете на душу населения.

Начальные намерения были вскоре забыты, и экономисты в своем стремлении к обобщению некорректно стали применять неоклассическую теорию роста для изучения бедных стран третьего мира, подкрепляя выводы подхода Харрода—Домара о причинах низкого уровня экономического развития²⁰. Если все страны применяют одинаковую производственную функцию и имеют одинаковое значение А в функции Y = f(A; K, L), разница в выпуске в расчете на человека, Y/L, должна происходить из-за разницы в отношении капитала к труду, K/L, при допущении, что производственная функция характеризуется постоянной отдачей от масштаба²¹. Развивающиеся страны являются бедными, так как в среднем на работников в них приходится относительно небольшое количество капитала.

Первые две волны развития экономической теории роста, как представляется, указали ученым и политикам, что проблема бедных стран состоит в отсутствии в них капитала. Допущение о неизменном (среднем или приростном) коэффициенте капиталоемкости в модели Харрода—Домара, позволило легко рассчитывать, какое количество новых инвестиций требуется, чтобы достичь краткосрочных целей по увеличению национального продукта. Эмпирические оценки среднего значения коэффициента капиталоемкости, а также его приращения, легко доступны для большинства стран. Если приращение коэффициента капиталоемкости составляет 4 (обычное значение), то объем новых инвестиций должен быть в четыре раза выше планируемого роста уровня выпуска. Следующим шагом после определения необходимого уровня инвестиций является оценка того, смогут ли внутренние сбережения и самопроизвольные иностранные инвестиции обеспечить требуемое увеличение запасов капитала в стране. Когда расчеты показывали, что существует дефицит и требуется дополнительное финансирование, многие эксперты сделали вывод, что заполнение «дефицита финансирования» за счет помощи из-за рубежа позволит развивающимся странам достичь целей по экономическому росту (Easterly 1999). Такие международные организации, как, например, Всемирный банк, полагались на модель финансирования дефицита как на основной инструмент для связывания целей по росту и иностранной помощи: «Например, сегодня более 90 % экономистов Всемирного банка используют тот или иной вариант модели финансирования дефицита при прогнозировании роста и финансирования дефицита» (Easterly 1999, 424).

В целом до 1990-х годов многие эксперты по развитию, получившие традиционные знания в области экономической теории, разделяли достаточно механистические взгляды на процесс развития и обозначали проблемы бедных стран в терминах аккумуляции капитала и макроэкономических отношений, обращая мало внимания на индивидуальные стимулы или общественные институты. Модель финансирования дефицита включает допущения о том, что (а) помощь автоматически переводится в инвестиционные проекты и, (б) в краткосрочном периоде существует постоянная линейная зависимость между ростом и инвестициями. Истерли (Easterly 1999) не нашел ни удовлетворительного теоретического, ни эмпирического подтверждения подходу финансирования дефицита. Сравнив фактические темпы роста в странах, получивших финансовую помощь, с темпами роста, прогнозируемыми моделью финансирования дефицита, Истерли (Easterly 1999, 434–436) показал, что данная модель не смогла спрогнозировать показатели развития этих стран. На самом деле существует небольшая отрицательная зависимость между фактическими и прогнозируемыми результатами²². Замбия является показательным примером некорректности грубого подхода аккумуляции капитала к экономическому развитию. Хотя Замбия с момента получения независимости в 1964 году получила существенную помощь для экономического развития, ее доход на душу населения остался практически неизменным – около 600 долларов США в ценах 1985 года. Дилемма роста страны, безусловно, кроме финансирования, связана и с другими факторами. Расчеты финансирования дефицита, включающие в себя всю помощь, полученную Замбией, показывают, что к 1994 году страна уже должна была достичь дохода на душу населения около 20000 долларов США, в ценах 1985 года²³.

Сильное влияние модели финансирования дефицита иллюстрирует одну из основных идей данной работы: никто – ни ученые в области общественных наук, ни должностные лица, ни общественность – не может осознать всю сложность социальных систем. Вместо этого мы полагаемся на упрощенные образы, как для общего понимания, так и для выстраивания зависимости между средствами и целями. Однозначные результаты проверки теорий в общественных науках достаточно редки по сравнению с результатами проверки многих теорий в естественных науках и люди часто по привычке полагаются на знакомые модели. Также акторы могут придерживаться использования определенных моделей в стратегических целях (возможно, чтобы избежать социальных санкций), и в некоторых случаях социальные модели даже являются существенным источником эмоционального удовлетворения.

Об анализе факторов экономического роста

В 1930-х и 1940-х годах представление о национальной экономике как об огромной фабрике, которая превращает фактор производства в конечную продукцию, а также появление национальной статистики доходов привели к возникновению нового вида деятельности, названного анализом факторов экономического роста: попытки оценить вклад различных факторов производства в экономический рост. В 1950-х и 1960-х годах теория роста, с математической формулировкой и статистическими тестами национальных производственных функций, еще выше подняла престиж и популярность анализа факторов экономического роста среди экономистов²⁴. Простая модель Y = (A; K, L), где национальный продукт зависит только от уровня технологии, A, и двух факторов производства – капитала, К, и труда, L, была изменена, чтобы ввести, помимо прочего, более четкие определения и измерители факторов производства. Все эти изменения, однако, не затронули внутренне заданную систему изменения переменной A. При анализе факторов роста вклад изменений A (технологии) в рост дохода на душу населения не измеряется напрямую. Предполагается, что этот вклад равен необъясняемому остатку после изменения вклада всех остальных факторов производства. Литература в области анализа факторов экономического роста называет это косвенное измерение ростом общей производительности факторов производства²⁵.

Ранние исследования факторов экономического роста, включая работу Солоу (Solow 1957), выявили, что капитал, в узком понимании этого термина (включающий только физический капитал), вносил очень небольшой вклад в экономический рост в рассматриваемые периоды, а необъяснимый остаток присущ практически всему недавнему росту. Однако неоклассическая модель роста Солоу (Solow 1956) не в полной мере является тем, что следует ожидать от исследования факторов экономического роста. В экономике, двигающейся по пути роста в устойчивом состоянии, выпуск на душу населения, трудосберегающий научно-технический прогресс и отношение капитала к труду растут одинаковыми темпами. Напротив, когда экономика постепенно продвигается к оптимальному соотношению капитала и труда, ее путь роста смещается по мере накопления капитала и во время таких изменений как капитал, так и выпуск, могут расти более быстрыми темпами, чем уровень технологии или общая производительность факторов производства (Easterly 1999).

В любом случае, очень большой остаток при анализе факторов экономического роста экономисты стали рассматривать как проблему измерения, которая отражает необходимость совершенствования методов научных исследований. Остаток стал известен, как «мера нашего невежества»²⁶. Последующее стремление к снижению остатка привело к расширению понятия капитала, которое теперь включает человеческий капитал, и к исследованиям, показавшим, что инвестиции в образование, навыки и обучение являются важными источниками экономического роста. Международные организации, как, например, Всемирный банк и Организация экономического сотрудничества и развития, быстро ответили на данные открытия и стали требовать от развивающихся стран предоставления планов в области образования и развития трудовых ресурсов для получения финансовой помощи. Однако в целом история осталась прежней: бедные страны являются бедными, так как испытывают недостаток капитала, включающего теперь человеческий капитал.

Третья волна: научно-технический прогресс становится эндогенной переменной

К концу 1960-х годов новые работы, существенно развивающие неоклассическую теорию экономического роста, стали редки, возможно, по причине того, что осталось не так много неисследованного в рамках данной парадигмы. Для экономистов, работающих в области теорий роста на уровне макроэкономики, важной задачей оставалось объяснение одного из экзогенных параметров – научно-технического прогресса, однако другие ученые задавались вопросом о том, являются ли макроэкономические модели с высочайшим уровнем агрегирования подходящими инструментами для исследования условий, стимулирующих инновации (Nelson 1996). Различные исторические события в конце 1970-х и начале 1980-х годов помогли создать спрос на новую теорию экономического роста. Данные события, включали в себя удивительное замедление роста производительности в промышленном мире, чудеса роста в странах Азии, экономические провалы в Африке и признаки экономического краха Советского Союза и социалистических стран Восточной Европы. Новая теория роста или теория эндогенного роста появилась в середине 1980-х годов (Romer 1986; Lucas 1988) и была подкреплена новыми математическими методами и последними эмпирическими данными, включающими большое количество информации не только об экономических, но и о социальных и политических переменных (Maddison 1982; Summers and Heston 1988, 1991). Формальные модели строятся строго на традиционных экономических переменных, однако появляющаяся литература в области межстрановой регрессии роста становится менее ограниченной и часто включает политические, социальные и географические переменные даже без неформального систематического теоретического обоснования.

Теория эндогенного роста, или новая теория роста, представляет существенно более разнообразную научную программу, чем неоклассическая теория экономического роста, объединенная обязательством объяснения долгосрочного равновесного роста в рамках формальной экономической модели, которая не полагается на экзогенность научно-технического прогресса²⁷. Изначально экономисты использовали три подхода, чтобы снять с теории роста «смирительную рубашку» допущений о постоянной отдаче от масштаба, экзогенном научно-техническом прогрессе и долгосрочных темпах экономического роста, не зависящих от уровней сбережений и инвестиций²⁸. Рассмотрим хорошо известное первое открытие неоклассической теории роста о том, что (развитые страны) не могут достигать долгосрочного экономического роста повышая отношение капитала к труду, так как возрастание редкости трудовых ресурсов в конце концов приведет к резкому уменьшению отдачи от использования физического капитала. Для противодействия влиянию роста относительной редкости в рамках теории эндогенного роста были разработаны модели, позволяющие странам, даже с постоянным количеством рабочей силы, фактически увеличивать предложение услуг труда посредством инвестиций в человеческий капитал. Модели с таким дополнением показывают, что долгосрочный экономический рост более не является независимым от уровней сбережений и инвестиций, как в неоклассической теории роста, а темпы роста экономики и национального дохода не должны сходиться (Romer 1994).

Во-вторых, в другие модели новой теории роста ввели экономию от масштаба и сделали рост самогенерирующимся. В сравнении с небольшими экономиками крупные рынки способны обеспечить более высокую специализацию и поддерживать производственные единицы более крупного оптимального размера. Однако теоретический аппарат простой неоклассической модели предполагает наличие совершенной конкуренции, которая требует постоянной отдачи от масштаба, и является ключевым допущением неклассической теории экономического роста. Новая теория роста нашла возможности как для того, чтобы оставить в анализе совершенную конкуренцию, так и для того, чтобы ввести возрастающую отдачу от масштаба. Это было сделано путем допущения, что частные и конкурентные инвестиции в физический и человеческий капитал создают положительные побочные (внешние) эффекты. Другими словами, когда экономические акторы, действующие на конкурентных рынках, инвестируют в человеческий и физический капитал, они повышают не только свою производительность, но и производительность других акторов. Новые знания появляются в результате этих инвестиций, включая знания, которые получают работники при обучении работе с новым оборудованием, свободно распространяются к другим акторам, действующим на том же рынке, и повышают А (общую производительность факторов производства) в совокупной производственной функции. Введение положительных побочных эффектов, однако, делает конкурентные рынки неэффективными. Частные инвестиции находятся на уровнях, не дотягивающих до оптимального, так как инвесторы не получают полных выгод от своих проектов (Romer 1994).

Что говорят нам эти две группы новой теории роста о проблемах отставания в росте? Во-первых, мы снова сталкиваемся со старой историей о том, что страны являются бедными по причине низкого уровня инвестиций, теперь уже как в физический, так и в человеческий капитал, причиной чего может быть низкий уровень сбережений, неспособности государства субсидировать частные инвестиции (включая инвестиции в образование), или отсутствия иностранных инвестиций и финансовой помощи. Во-вторых, тезис о побочных эффектах показывает, что выпуск на душу населения положительно связан с размером рынка. Выгоды от побочных эффектов состоят в том, что потоки к экономическим единицам возрастают с увеличением общего объема инвестиционной активности, а объем инвестиций обычно возрастает с ростом размера рынка. Другими словами, при допущении о закрытости экономики, производственная функция крупных стран сдвигается вверх более высокими темпами, чем производственная функция стран небольших. Однако небольшие страны могут избежать нежелательных эффектов малого масштаба, открыв свои экономики для международной торговли.

В своей третьей, более свободной, модификации теория эндогенного экономического роста частично разрывает взаимосвязь с конкурентными рынками, включая ориентированных на получение прибыли акторов, действующих на рынках с монополистической конкуренцией и создающих новые технологии (Romer 1994). В отличие от неоклассической теории роста новые технологии более не являются бесплатными благами, они становятся дорогостоящим выпуском фирм, производящих инновации, использующих для этого редкие ресурсы и платящих владельцам факторов производства. Идея о том, что частные фирмы производят инновации, безусловно, имеет эмпирический аналог в виде научно-исследовательских подразделений, которые работают во многих крупных фирмах. Согласно экономической теории у частных фирм отсутствуют стимулы к созданию новых технологий, пока они не имеют какого-либо имущественного контроля над создаваемыми ими знаниями. Фирма, действующая на конкурентных рынках, не будет инвестировать в инновацию, направленную на сокращение затрат, которая автоматически станет доступной ее конкурентам и снизит их издержки. Почему частная фирма должна платить за инновацию, которая снизит кривые издержек всех фирм в отрасли и не сможет улучшить сравнительную позицию инноватора?

Новая теория роста решает эту проблему, предполагая, что фирмы на рынке инноваций в некоторой степени обладают монопольной властью. В первоначальных моделях часто допускалось, что инновационная деятельность связана с инвестициями, которые увеличивают качество или разнообразие промежуточной продукции. Социальная прибыльность этих инвестиций возрастает с размером рынка, так как спрос на качество и разнообразие относительно высок на большом рынке, что снова влечет за собой экономию на масштабе в совокупной производственной функции и дает преимущество роста крупным странам и странам, открытым к международной торговле. Урок в данном случае состоит в том, что при прочих равных условиях бедность ассоциируется с малыми и изолированными экономиками.

Одновременно с появлением эндогенной теории роста снова возник интерес к межстрановым регрессиям роста, хотя многие исследования в данной области имеют лишь символическую связь с новой теорией роста. В межстрановых регрессиях роста часто используется большое количество экономических, политических и социальных переменных, однако часто это делается только на основе интуиции, догадок и доступности данных. Другие исследования явно базируются на различных направлениях общественных наук, включая неоинституциональную экономику²⁹.

Заключение: теория роста и отставания в росте

В своем исследовании 1994 года «Истоки эндогенного роста» Пол Ромер говорит о необходимости такой теории экономического роста, которая выходит за рамки «стандартного неоклассического предписания – больше сбережений и больше обучения» (Romer 1994, 20). Ромер призывал к созданию теории роста, которая исследовала бы такие вопросы, как влияние на экономический рост связей между фирмами и университетами, а также искала бы ответы на такие вопросы, как каковы наилучшие институциональные механизмы для получения доступа к знаниям, уже существующим в остальном мире, для такой развивающейся страны, как, например, Филиппины (Romer 1994, 21). Несмотря на подобные надежды, макроэкономическая теория роста, которой есть что сказать нового и важного о структуре государственного управления и институциональной среде, так и не возникла – возможно, по причине того, что аналитический уровень и методология построения моделей современной теории роста не всегда пригодны для исследования источников экономического роста. Исследователи в области новой теории роста, похоже, предпочитают работать с переменными, которые оказывают быстрое или непосредственное воздействие на рост, а не связываться с основными организационными переменными, оказывающими влияние на производителей, или с анализом воздействия институциональной среды. Фирмы просто характеризовались по типу рынка, на котором они работают, и включение в 1980-х годах неконкурентных рынков в модели роста считалось важнейшим теоретическим прорывом в исследовании экономического роста. Когда представители новой теории роста пытаются объяснить, почему конкретная страна не внедряет новые современные иностранные технологии, они, обычно, фокусируются на переменных, которые хорошо подходят для стиля моделирования теоретиков, как, например, цена капитала, временный дефицит квалифицированной рабочей силы и обучение в процессе работы (Rebelo 1998). Другими словами, при изучении более глубоких источников экономического роста, теоретики господствующего направления кажутся ограниченными своими основными методологическими стандартами (Nelson 1998).

В свои самые амбициозные моменты теоретики эндогенного роста утверждали, что их теория предлагает или скоро предложит объяснения технологического прогресса и диффузии знаний. Ромер (Romer 1994, 12) подчеркивает неоспоримый факт того, что «технологическое развитие исходит от действий людей» и поэтому мы должны быть в состоянии объяснить и спрогнозировать такое поведение. Хотя Ромер (Romer 1994, 13) и признает, что индивидуальный успех в области научных исследований и развития часто оказывается случайным событием, он тем не менее считает, что «совокупный уровень количества открытий по-прежнему определяется действиями людей». Роберт Солоу (Solow 1994, 47) недавно попытался объяснить логику, лежащую в основе своего первоначального решения при создании неоклассической теории роста, о допущении мгновенной диффузии знаний и необъясненности (экзогенности) научно-технического прогресса³⁰. Защищая свой подход, Солоу усомнился в способности формальных агрегированных моделей роста, построенных в рамках стандартной экономической теории, прогнозировать научно-технический прогресс, хотя технический прогресс «может быть вполне понятен, однако только постфактум и не как неотъемлемая часть самой модели» (Solow 1994, 48). Солоу не отрицает мнения Ромера о том, что люди целенаправленно стремятся к технологическому прогрессу, например путем перераспределения ресурсов в пользу научных исследований и разработок или внедрения патентного права, но он задается вопросом, «можно ли сказать что-нибудь полезное о процессе, что позволит сделать его составной частью агрегированной модели роста» (Solow 1994, 48). Подобным образом Ричард Нельсон (Nelson 1998) утверждает, что новая теория роста касается только непосредственных причин роста. Определение «непосредственные причины роста» было введено в оборот Абрамовицем (Abramovitz 1952). Основной проблемой Нельсон считал то, что взятые на вооружение самими теоретиками эндогенного роста (неоклассические) стандарты построения моделей приведут к появлению новых теорий, которые не смогут включить в себя, и, следовательно, будут игнорировать, важные аспекты неформальных теорий микроуровня, эмпирические работы, касающиеся истоков и передачи технологических знаний, влияние организации бизнеса и систем имущественных прав на стимулы к инновационной деятельности, роль университетов в технологическом прогрессе и национальные инновационные системы.

Глава 2
Барьеры экономического роста: институты и социальные технологии

Теории и их сферы компетенции

Сторонники новой теории экономического роста и другие ученые иногда заявляют, что ими был сделан первый шаг к созданию общей теории экономических систем, однако сколько-нибудь приемлемой общей теории пока не появилось. В отсутствие единой теории экономических систем – теории, которая объясняла бы, как работают различные экономические системы, как они вписываются в более широкую социальную систему и как их внутренняя динамика создает пути развития с течением времени – общественные науки полагаются на специализированные теории. Каждая из таких специализированных теорий имеет свою сферу компетенции, сравнительные преимущества при анализе определенного круга вопросов на определенном аналитическом уровне. Интеллектуальная история теории экономического роста (изложенная в главе 1), так же как и история развития других направлений науки, показывает, что ученые склонны применять свои любимые теории не только в рамках сферы своей компетенции, но и вне ее. По общему признанию сферы компетенции обнаруживаются методом проб и ошибок при проверке теорий в новых областях, однако на практике ученые иногда ослеплены своими любимыми теориями или действуют в своей собственной системе координат.

Представители общественных наук иногда делают экстравагантные заявления о своих областях исследований, например о том, что (а) их теории и методы имеют универсальное применение, (б) сфера компетенции их теорий включает все вопросы, заслуживающие рассмотрения (примером является экономическая теория) и, в крайнем случае, (в) что именно их способы моделирования проблем являются единственно правильным научным подходом. Другие способы моделирования не должны применяться до того момента, пока ученые не смогут их четко сформулировать соответствующим образом³¹. В конце 1980-х годов, когда в Евразии потерпели крах экономики советского типа, одна или несколько из этих трех точек зрения побудили экономистов, представляющих главенствующее направление экономической теории, поспешить с советами о переходе от социализма к рыночной экономике. Не располагая теорией экономических трансформаций и игнорируя политические и социальные движущие силы, эти эксперты уверенно давали советы о том, как построить рыночную систему, полагаясь на теории, которые изначально были созданы для анализа рыночного обмена в условиях надежных исключительных имущественных прав и стабильных ожиданий (Stiglitz 1999).

В своем исследовании социальных институтов и функционирования экономики я придерживаюсь многодисциплинарного подхода, связанного с новой институциональной экономической теорией, и ограничиваю себя аргументами, построенными на принятии индивидуальных решений и их последствий (методологический индивидуализм). Полагаясь на экономическую теорию, дополнительно я заимствую теории, взгляды и результаты эмпирических исследований из других областей, например из политологии, социологии, антропологии, истории, права и когнитивистики.

Строгая методология теории рационального выбора, стандарту которого следует экономическая теория, лучше всего работает, когда условия выбора стабильны, структурированы и повторяются – например, когда люди совершают покупки для удовлетворения своих повседневных потребностей (Clark 1998). Однако решения о фундаментальных изменениях или реформах экономических и политических механизмов и систем базируются на более неопределенных основаниях, чем решения домашних хозяйств или обыденные решения бизнеса. Имея дело с социальными системами или физическим миром, акторы обычно не в полной мере понимают соответствующие причинно-следственные связи и могут даже не знать о всех возможных вариантах выбора³². Мой подход к такой двусмысленности или неопределенности заключается в предположении о том, что акторы в размышлениях полагаются на простые и неполные (ментальные) модели их физической и социальной среды, но затем действуют рационально, с их собственной точки зрения³³. Социальные модели используются для анализа и оценки социальных структур.

Социальные технологии как барьеры роста

Как мы увидели в главе 1, после окончания Второй мировой войны, в процессе эволюции теории роста была выдвинута одна объединяющая тема: интенсивный экономический рост за последние 200–250 лет лучше всего объясняется открытием и применением новых знаний. Более того, известные теоретики прошлого, начиная с Карла Маркса и заканчивая Йозефом Шумпетером, каждый в своем собственном стиле, считали новые знания двигателем роста, как и современные специалисты в области истории экономики (Mokyr 1990). Что касается возникновения новых революционных технологий производства, то исторические данные показывают, что они появлялись в небольшом количестве стран, причем лидирующая позиция периодически переходила от одной страны к другой (Mokyr 1990)³⁴.

Обычно экономическая теория классифицирует новые знания как общественное благо. По определению, чистое общественное благо немедленно и свободно становится общедоступным, однако эти (предполагаемые) свойства знаний наталкивают на основную головоломку, которую мы пытаемся разрешить в этом исследовании: какие факторы препятствуют доступу бедных стран к уже имеющимся мировым знаниям, а также модернизации их производственных технологий? Рассмотрим относительно бедную страну j. В данной стране потенциально максимальный выпуск на душу населения, y_j*, является функцией от текущего состояния мировых знаний, W*. Это можно записать как y_j* = W*. Если фактический выпуск страны j составляет только y_j, а y_j* > y_j, то мы явно наблюдаем случай, когда y_j = f(W_j), при W* > W_j. Другими словами, j использует доступные мировые знания лишь частично. Когда y_j* > y_j, нам необходимо больше знать о факторах, определяющих желание и способность страны поглощать, адаптировать и применять соответствующие производственные технологии из общего запаса знаний. Нам необходимо узнать, как определяется W.³⁵

Мой ответ заключается в том, что y_j – выпуск на душу населения в стране j, зависит от способности страны j к внедрению двух дополнительных типов технологий: социальных технологий и производственных технологий. Ниже в данной главе я определю ключевые концепции, использованные в этом исследовании, но сейчас я просто подчеркну, что социальные технологии описывают методы или механизмы, тогда как социальные институты создают модели поведения. Технологии производства описывают методы трансформации факторов производства в выпуск, однако производственные процессы эффективны только при наличии подходящей институциональной структуры. Технологии производства относительно хорошо переходят из страны в страну (как чистое общественное благо), однако задача переноса социальных институтов более сложна (см. главу 11). В рамках экономической теории, теория роста была практически полностью сосредоточена на технологиях производства, за исключением редких упоминаний о социальных технологиях, институтах и организациях, например при введении монополистической конкуренции.

В данном исследовании я утверждаю, что:

1. Социальные и физические технологии дополняют друг друга: для эффективного функционирования технологии производства нуждаются в поддержке соответствующих социальных институтов (или одной из нескольких совместимых институциональных структур).

2. Успешный перенос или внедрение новых социальных технологий является более сложным феноменом, по сравнению с переносом новых технологий производства, так как уже существующие институциональные механизмы часто являются серьезным препятствием. Успешность институциональных реформ зависит от активной поддержки большого количества соответствующих акторов, которой может и не быть. Согласие часто требует предварительного разрешения глубоких политических конфликтов, а также синхронизации индивидуальных социальных моделей.

3. Проблемы в применении новых социальных технологий являются критическим барьером для роста в бедных странах³⁶. Хотя секретность, патенты и другие ограничители могут временно замедлить диффузию производственных технологий, технические проблемы переноса методов производства между странами решаются относительно легко при помощи отечественных и, возможно, иностранных инженеров, технических специалистов и ученых, иностранных консультантов, транснациональных компаний и инвестиций в человеческий капитал.

Пересмотр ключевых концепций

Мой анализ воздействия социальных институтов на ловушки бедности основывается на новой институциональной экономической теории и, с некоторыми нюансами, использует ее структуру, концепции и теоретические наработки (Williamson 1985; Libecap 1989; Eggertsson 1990; North 1990; Furubotn and Richter 1997). Ниже приведен краткий обзор ключевых концепций, используемых в данной работе:

• Социальные модели – общий термин для различных типов ментальных конструктов, которые акторы используют для преодоления неопределенности и сложностей в своей социальной среде. Социальные модели описывают причинно-следственные связи, обычно не в полной мере, и способствуют обоснованию социальных ценностей. Акторы также полагаются на (неполные) модели, чтобы справиться с окружающей их физической средой.

• Социальные технологии – это социальные модели, описывающие, как социальные институты создают социальные результаты.

• Политические модели – это операционные модели, которые направляют лиц, принимающих решения, как в частной, так и в общественной сферах. Политические модели определяют для акторов возможные наборы альтернатив, ранжируют элементы в этих наборах, а также описывают взаимосвязи между средствами и целями (инструментами и целями). Политические модели являются социальными моделями, которые варьируются от грубых схем до детально проработанных планов и включают в себя концепцию установившегося социального порядка³⁷.

• Социальные институты – это созданные человеком ограничения и механизмы к принуждению соблюдения этих ограничений (North 1990), которые создают стимулы, поведение и результаты в социальных группах. У институтов есть как наблюдаемые, так и ненаблюдаемые стороны. Результаты, правила и формальные механизмы принуждения являются относительно видимыми элементами института, а индивидуальные политические модели, которые определяют поведение, менее видны³⁸. Институциональные правила, наряду с социальными нормами, включают в себя законы и другие нормативные акты. Принуждение может быть децентрализованным (самоограничение, принуждение со стороны третьих лиц или диадическое принуждение), а может осуществляться со стороны формальных организаций (полиция, суды, частные организации).

• Права собственности – это социальные институты, которые регулируют использование редких ресурсов путем наделения правами и обязанностями, а также способствуют обеспечению соблюдения прав и обязанностей (Barzel 1997). Теория права использует более узкое определение имущественных прав, чем неоинституциональная экономическая теория.

• Организации – это социальные механизмы, направленные на объединение ресурсов и управление производством в широчайшем смысле этого термина. Институциональная среда, в которой действуют организации, влияет на их форму или структуру, однако организации (как, например, законодательные органы власти) также «производят» институциональные изменения (North 1990)³⁹.

• Институциональная политика – это искусство применения социальных технологий для создания новых институтов или правовой защиты уже существующих. Законы, положения и формальные механизмы принуждения к их соблюдению являются обычными инструментами институциональной политики, хотя также делались попытки повлиять на социальные ценности и убеждения относительно социальных технологий. Институциональная политика, за исключением предельных корректировок, является более наукоемким видом деятельности, по сравнению с политикой, направленной на обеспечение работы действующих социальных систем⁴⁰.

• Трансакционные издержки – это издержки контроля социальной системы. Трансакционные издержки возникают, когда индивидуумы пытаются получить новые права собственности, защищают свои активы от преступлений и краж, а также защищают свои ресурсы от оппортунистического поведения при отношениях, возникающих в процессе обмена.

• Контракты – это инструменты, используемые в процессе обмена, для снижения трансакционных издержек. Институциональная структура и формы организации также влияют на трансакционные издержки. При анализе организаций и обмена со всех точек зрения, а не только с экономической, неоинституциональная экономическая теория подчеркивает роль трансакционных издержек, институтов и контрактов⁴¹.

Концепция трансакционных издержек вызвала определенную путаницу в литературе, особенно это заметно, когда мы не можем четко определить разницу между фактическими (и, в принципе, измеримыми) и ожидаемыми, или потенциальными, трансакционными издержками. Достаточно ожидания того, что трансакционные издержки серьезно повлияют на организацию и экономические результаты (Allen 1991; Klaes 2000). Например, в долгосрочных контрактных отношениях между покупателями и продавцами факторов производства ожидаемые трансакционные издержки (страх оппортунистического поведения противоположной стороны) часто порождают мощные стимулы для создания вертикально интегрированных фирм или иногда отказа от многообещающих проектов (Williamson 1985). На национальном уровне стимулирующие экономический рост институциональные реформы часто не проводятся, так как они слишком затратны (трансакционные издержки слишком высоки) для создания заслуживающих доверия соглашений (контрактов) о разделении ожидаемых издержек и выгод реформ (North 1990).

Представим фермерское сообщество, использующее социальные институты (и соответствующие социальные технологии) Y, которые настолько неэффективны, что типичный фермер тратит одну треть своего рабочего времени на охрану собственности, а еще одну треть на защиту самого себя от недобросовестных покупателей и продавцов – например, проверяя их личности и пытаясь принудить к выполнению положений контрактов. Другими словами, две трети предложения труда фермера связано с защитой и только одна треть – с основным видом деятельности. Более того, выбор фермером производственной технологии, видов производимой продукции и рынков сбыта будет в серьезной степени подвергаться влиянию сравнительных издержек по защите активов от кражи и обмана. Если трансакционные издержки становятся слишком высокими, рыночные трансакции могут сократиться и практически полностью исчезнуть, что, в свою очередь, может привести к снижению реализованных или фактических трансакционных издержек. Фермеры могут решить прекратить деятельность, связанную с продажей своей продукции, и производить только для своих собственных нужд. При отсутствии необходимости соблюдения контрактов или ценных продуктов для защиты фактические трансакционные издержки фермеров могут снизиться до очень низкого уровня. Бедные теперь становятся очень бедными, однако высокие ожидаемые трансакционные издержки препятствуют всем планам по изменению этой тенденции и производству ценных товаров для рынка.

Рассмотрим теперь социальные институты (и технологии) Z, которые намного более эффективны, чем Y, так как предоставляют среднему фермеру сильную защиту активов и контрактов, высвобождают рабочее время и создают стимулы для выбора в пользу производства товаров, имеющих высокую потребительскую ценность (за вычетом стандартных производственных затрат), а не в пользу производства товаров и технологий, которые легче защитить. Теперь фермеры могут решить использовать свои земли для фруктовых садов, а не для выпаса скота, так как при социальных технологиях защиты прав собственности Y выпас скота был привлекателен только по причине сравнительно низких издержек контроля (трансакционных издержек). Данный пример говорит нам о том, что сравнение фактических трансакционных издержек при применении различных режимов прав собственности (институтов), Y и Z, не дает представления о барьерах на пути прогресса и может даже ввести в заблуждение. Совокупные трансакционные издержки сравнительно более производительной социальной технологии Z могут быть даже выше трансакционных издержек непроизводительной системы Y⁴². Социальная технология Z может включать процесс затратного (однако эффективного) принуждения специализированными акторами, тогда как при применении технологии Y издержки принуждения находятся на низком уровне по причине сравнительно небольшого количества ценных активов и трансакций для защиты. Как говорится в следующем параграфе, сравнительный институциональный анализ является концептуально подходящим путем оценки этих двух систем.

Сравнительный институциональный анализ

Для оценки сравнительной экономической эффективности социальных технологий Y и Z лучше, чем попытка измерения фактических трансакционных издержек, подходит сравнительный институциональный анализ и сравнение совокупных выгод и издержек (то есть чистой стоимости) экономической активности в целом при двух данных институциональных режимах. Теоретически существует два эквивалентных пути для такого рода сравнений. Приняв за константу определенный уровень выпуска, мы можем сравнить все издержки (издержки трансформации и трансакционные издержки) при социальных технологиях Y и Z для определения более дешевой из них, или, приняв за константу совокупные издержки (сумму издержек трансформации и трансакционных издержек), мы можем сравнить уровни выпуска при Y и Z.

Если сообщество узнаёт о новом институциональном устройстве или системе прав собственности, Z, которая в большей степени способствует росту благосостояния, чем применяемая в текущий момент система, Y, однако не переходит на ее использование, то какие факторы могут создать такую инертность в обществе рациональных, целеустремленных индивидуумов? При ответе на такие вопросы новая институциональная экономическая теория обычно подчеркивает наличие различных видов трансакционных издержек, препятствующих проведению реформ. Участвующие акторы считают очень высокими ожидаемые трансакционные издержки ведения переговоров, принуждения или в целом организации перехода от системы Y к системе Z. Когда высокие трансакционные издержки приводят ex ante к ситуации, в которой потенциальные выгодоприобретатели не могут компенсировать потери проигравших, стороны, ожидающие потерь от институциональных реформ, будут бороться против изменений⁴³. Институциональные реформы еще более осложняются повсеместной неопределенностью в отношении идентификации тех сторон, которые могут потенциально выиграть или проиграть от проведения реформ.

С недавних пор в литературе стал стандартным анализ того, как проблемы, связанные с обязательствами и неопределенностью в отношении выигравших и проигравших, препятствуют проведению институциональных реформ. В данном исследовании мы останавливаемся на этих вопросах, однако также выделяем несовершенные социальные модели и повсеместную неопределенность в отношении социальных технологий как дополнительные барьеры для поведения реформ.

Несовершенные знания и институциональные реформы

В главе 5 обсуждается, как политическая экономия объясняет нежелание или неспособность рациональных политических лидеров создать институциональную среду, поощряющую экономический рост. У этих разнообразных объяснений есть одна общая черта: они не объясняют неудачные переходы или реформы с точки зрения несовершенных политических моделей и невежества в области социальных структур. Вместо этого они подчеркивают ограничения и узкие (а не широкие по охвату) интересы политических лидеров и коалиций. Однако иногда ориентированные на экономический рост правительства терпят неудачу в попытках проведения реформ – принимаемые ими меры не достигают поставленных целей, даже при отсутствии организованного политического противодействия. Сейчас я расскажу о трех частично пересекающихся объяснениях такого рода неудач: несовместимость на микроуровне, несовместимость на макроуровне и идеологическое блуждание.

Несовместимость на микроуровне

Государственные или частные реформаторы, желающие модернизировать институты, существующие на микроуровне (например, на уровне государственных или частных организаций), без соответствующих изменений базовой структуры общества обычно пытаются сделать это с помощью изменения соответствующих публичных законов и правил, а также механизмов принуждения к их соблюдению, внедрения новых частных законов (правила и внутренние регламенты частных организаций) и иногда пытаются повлиять на социальные модели и социальные нормы игроков. Данные попытки могут провалиться при столкновении новых институтов со старыми, до сих пор доминирующими, за исключением тех случаев, когда реформаторам известны способы решения данного конфликта и они имеют возможность осуществить их на практике⁴⁴. Необходимые инструменты для устранения не выполняющих своих функций институциональных элементов (включая социальные нормы) иногда недоступны, или, если они доступны, реформаторы со своими несовершенными моделями иногда могут не знать, насколько глубоко нужно копать для укоренения новых институтов.

Рассмотрим простой пример, в котором политики из города, находящегося в стране третьего мира, хотят снизить высокие издержки частых дорожно-транспортных происшествий путем заимствования социальной технологии, регулирующей организацию дорожного движения в швейцарском городе Женева. Насколько радикальны требуемые меры? Достаточно ли просто отменить действующее в данной сфере законодательство и применить правила, действующие в Женеве, или необходимы дополнительные меры? Что конкретно необходимо?

Предположим, реформаторы выяснили, что импортируемые правила в области дорожного движения не будут функционировать в их городе должным образом, если общество в целом – водители и пешеходы – не изменит модели и стратегии поведения. В частности, новые правила организации дорожного движения не станут эффективным институтом, пока их не будут соблюдать, и в целом поддерживать новую систему, как должностные лица органов государственного управления, так и общество в целом. По этой причине, для политиков главной задачей, предпочтительно ex post, является выяснение того, будут ли новые прописанные правила способствовать постепенному переходу к их добровольному соблюдению и спонтанному контролю за исполнением. Однако нет ясности в вопросах о взаимодействии между новыми формальными правилами и существующими социальными нормами. Если не возникает спонтанного контроля за исполнением, политики оказываются в затруднительном положении, так как у них нет прямого контроля над социальными нормами или другими факторами, которые могут способствовать соблюдению новых правил.

Эффективность новых правил и механизмов принуждения зависит от того, как индивидуумы оценивают свое положение после их внедрения. Акторы отвечают на правила, направленные на создание новых институтов, формированием (1) восприятия переходного пути от старого режима к новому, (2) восприятия свойств новой системы, когда она находится в равновесии – например, о том, будет ли она содержать жесткие или мягкие ограничения и (3) восприятия ответов других акторов на вопросы (1) и (2) и того, как лучше всего адаптироваться к этим ответам. Индивидуумы основываются на своих социальных моделях при оценке свойств, включая легитимность, новых институтов, и эффективный переход к новой социальной системе требует корректировки и координации индивидуальных моделей посредством проб и ошибок, а также других форм обучения. В идеальном случае реформаторы хотели бы знать, как индивидуумы корректируют и координируют свои социальные модели и как эти процессы влияют на результаты.

Несовместимость на макроуровне

Четкой границы между институциональными реформами на микроуровне и макроуровне не существует, однако последние обычно включают фундаментальные изменения экономической и/или политической системы страны. Современные общественные науки имеют сравнительное преимущество в объяснении функционирования стабильных макросистем (как, например, функциональные особенности рыночной экономики). Меньше известно об отношениях между индивидуальными структурными компонентами социальной системы, как они заменяют или дополняют друг друга и как они совместно эволюционируют⁴⁵. В литературе рассматривалась совместная эволюция экономики и социальной системы, в рамках которой она функционирует, однако однозначных выводов сделано не было. Например, мы не понимаем до конца, как в долгосрочном периоде рыночная экономика влияет на недемократическое государственное устройство и, наоборот, как искусственные капиталистические рыночные институты (как те, например, которые пытались использовать в Китае, а до этого в Югославии) будут развиваться или разрушаться или будет ли с точки зрения экономической эффективности рыночная система в условиях демократии самокорректирующейся или саморазрушающейся в долгосрочной перспективе. Недостаток знаний о макросвойствах социальных систем в динамике приводит к тому, что ошибки и неожиданные результаты являются распространенной чертой институциональной политики.

Идеологическое блуждание

Несовместимостей на микроуровне и макроуровне можно было бы избежать, если бы политики полностью понимали, какие проблемы первичны при проведении институциональных реформ. По факту наши знания социальных технологий ограниченны и неопределенны, а социальные модели часто меняются со временем как по причине продвижения в знаниях, так и из-за меняющейся моды или проходящих веяний. В главе 3 будет обсуждаться феномен связанных изменений индивидуальных социальных моделей даже тогда, когда (в ретроспективе) изменения не мотивированы важными новыми открытиями в области социальных наук. Готовность к резкому пересмотру социальных моделей возникает главным образом в периоды кризисов. Когда основные акторы приходят к выводу о том, что существующая система в основе своей ошибочна, значительная неопределенность часто приводит к связанным изменениям индивидуальных социальных моделей – например, по оси централизации-децентрализации. Модели физического мира (включая убеждения относительно производственных технологий) менее подвержены такого рода изменениям. В любой определенный момент времени эксперты и другие соответствующие акторы обычно более склонны к согласию в отношении физических моделей, чем в отношении социальных моделей.

На протяжении большей части XX века эксперты, политики и общественность спорили о том, какая система экономически более результативна – с децентрализованными рынками или с централизованным управлением. В первый период времени медианная социальная модель была ближе к централизации, но затем, в последние десятилетия, маятник качнулся в сторону децентрализации. Социальные науки XX века мало сделали для устранения всеобъемлющей неопределенности в отношении социальных систем: XXI век начался с острых разногласий об экономических эффектах существенного снижения налогов, о долгосрочных эффектах конкретных социальных программ на стимулы к труду, а также о подходящей последовательности и скорости институциональных реформ, связанных с переходом централизовано управляемых или традиционных экономик к рынку. Целостной теории, объясняющей, почему только некоторые страны Восточной Европы положительно восприняли реформы, не существует.

Ограниченность знаний о сложных социальных системах приводит к эмоциональному отношению к социальным моделям, что затрудняет попытки эмпирического тестирования гипотез, касающихся социальных технологий. Недееспособные социальные технологии часто становятся популярными, когда кажется, что их использование приводит к хорошим результатам, тогда как случайные шоки могут создать панику и привести к отказу сообщества от сравнительно эффективного социального устройства.

Заключение: социальные и производственные технологии

Мое утверждение о том, что проблемы с внедрением новых социальных технологий намного серьезнее проблем с применением новых производственных технологий, несколько преувеличено, так как два данных вида технологий тесно переплетаются. Внедрение новой производственной технологии зачастую уничтожает традиционные отрасли, например сельское хозяйство, а противодействие новым формам прав собственности на землю может отражать противодействие механизации сельского хозяйства. Поэтому может показаться несколько произвольным относить к сфере социальных технологий все социальные и политические факторы, участвующие в переходе от одного способа производства к другому. Однако мой аргумент в пользу такой классификации весьма прост. Я хочу отделить общепринятые физические и ресурсные ограничения процесса перехода, которые традиционно являлись предметом экономического анализа, и изучить другие факторы, которые в экономическом анализе обычно обозначаются условием «при прочих равных условиях». Подчеркивая данную дихотомию, я фокусирую внимание на политических, социальных и даже когнитивных факторах, не отрицая при этом важности вопросов, затрагиваемых экономической теорией.

Различие между социальными и физическими технологиями позволяет разделить непосредственные причины экономического роста (накопление капитала и научно-технический прогресс) и более глубокие, исходные причины – в частности неспособность или нежелание внедрения соответствующих социальных технологий. Данное утверждение требует двух оговорок. Полноценная теория экономических систем, очевидно, должна в конечном итоге сосредоточиться на социальных и производственных технологиях. Во-вторых, признавая различия между двумя видами технологий, мы не должны забывать о том факте, что новые производственные технологии зачастую приводят к появлению новых социальных технологий, и наоборот. Возникновение современной корпорации – это сложный процесс взаимодействия инноваций, в котором играют роль как социальные, так и физические технологии (ограниченная ответственность, векселя, телефонная связь, железные дороги). В будущем новые физические технологии (электроника) могут сделать возможным мониторинг вылова целых косяков рыбы в океанах или даже вылова единичных особей. Новые технологии мониторинга могли бы создать новые формы собственности на живую океанскую рыбу, напоминающие современные права собственности на скот.

В заключение необходимо отметить, что, признавая тесную связь между социальными и физическими технологиями, данная работа посвящена исследованию гипотезы, которая в основном игнорируется в современной литературе об экономическом росте, о том, что неподходящие социальные институты и неспособность или нежелание применять новые социальные технологии являются критически важными барьерами роста стран с низким уровнем доходов⁴⁶. В соответствии с данным аргументом финансовые и технические проблемы применения иностранных производственных технологий являются более низкими барьерами, по сравнению с социальными, политическими и когнитивными проблемами обеспечения соответствующей институциональной поддержкой новых производственных технологий. Физические проблемы и ресурсные ограничения действительно существуют, но они вторичны по сравнению с институциональными дилеммами⁴⁷.

Глава 3
Альтернативные социальные модели

Введение: насколько много знают правители

Анализ рационального выбора при объяснении институциональных изменений редко обращается к неопределенности относительно социальных моделей и социальных технологий. Вместо этого теория рационального выбора придает особое значение перераспределению. У акторов могут отсутствовать данные (однако они часто знают плотность распределения вероятностей) о конкретных переменных, хотя обычно в этом анализе предполагается, что они понимают базовую логику своей социальной окружающей среды⁴⁸. К этой категории полностью относится недавняя работа Олсона о структуре существовавшей при Сталине классической советской системы (Olson 2000, 101–154). Олсон утверждает, что сталинская система была ответом на новые промышленные технологии, которые создали возможности для беспрецедентного уровня эксплуатации. Новизна этой технологии заключалась в новой социальной технологии, которая способствовала изменению сдерживающих факторов предложения эксплуатируемых граждан и направлению большего количества экономических ресурсов диктатору и его победившей коалиции (см. главу 5), чем это было возможно ранее. Для преодоления обычных сдерживающих факторов для частных инвесторов, опасающихся конфискации, сталинское государство завладело физическими активами и напрямую управляло всей экономикой, включая принятие решений об инвестициях. Для изменения сдерживающих факторов на рынке труда заработная плата для квалифицированных и неквалифицированных работников устанавливалась на таком низком уровне, что людям было необходимо работать больше, чтобы удовлетворить свои основные потребности. Поскольку низкие различия в уровне дневной заработной платы дестимулировали приобретение людьми человеческого капитала, государство восполняло этот пробел благодаря образованным работникам и стимулировало их работать сверхурочно, поддерживая огромные различия в навыках для сверхурочной работы. Кроме того, высококвалифицированным работникам был дан относительно легкий доступ к товарам длительного пользования и другим дефицитным потребительским товарам, что также стало способом вознаграждения человеческого капитала. Привилегированные группы могли совершать покупки в специализированных магазинах, в которых на прилавках были предметы роскоши и другие недоступные товары.

Согласно Олсону (Olson 2000), Сталин и его ближайшее окружение не испытывали иллюзий относительно своей системы и понимали ее долгосрочную динамику. Хотя структурные особенности производственных технологий начала XX века (особенно в тяжелой промышленности) и облегчали задачу советских лидеров по управлению экономикой как (более или менее) одним большим заводом, оппортунизм в агентских отношениях создавал все возрастающее количество неразрешимых проблем. Тем не менее сталинский горизонт нормальной человеческой жизни сделал эти проблемы не относящимися к нему лично, поскольку эти трудности ожидаемо не могли наступить при его жизни⁴⁹.

Модель Олсона представляет собой проницательный и умный ретроспективный анализ, а также перечеркивает крупнейший политический и экономический спор XX века: всемирную интеллектуальную конфронтацию между теми, кто предпочитал государственную собственность и центральное управление, и сторонниками свободного рынка. В анализе Олсона советская система – это просто современная версия эксплуататорского равновесия в феодальном обществе по принципу разделяй и властвуй Вайнгаста (см. главу 5)⁵⁰. Что изменилось, так это то, что новые методы мониторинга и новые производственные технологии сделали кражу более эффективной: эксплуатируемых заставляют больше работать и отказываться от большего излишка, чем это было возможно ранее.

Сложно примирить историю Олсона с широкой поддержкой советской системы, как дома, так и за рубежом. Множество западных экономистов (не последние из которых Хайек и фон Мизес) крайне негативно оценивали данную систему, однако в то же самое время другие интеллектуалы высокого уровня, включая значимых представителей экономической теории, рассматривали советские экономические и социальные институты в качестве великолепного прорыва. Сторонники советской системы полагали, что она значительно превосходит рыночную экономику с точки зрения генерации экономического роста, не говоря уже о справедливости (экономической)⁵¹. На самом деле интерпретация советской системы Олсона могла бы быть неинтересной (что совсем не так), если бы он остановился в своем описании на общепринятом представлении.

Экономисты мейнстрима, а также многие ученые, представляющие теорию рационального выбора в общественных науках, неохотно ассоциируют плохие экономические показатели с неопределенностью в отношении социальных технологий. Буэно де Мескита и Рут (Bueno de Mesquita and Root 2000, 1) признали, что до конца XX века причиной плохих экономических показателей иногда была неопределенность в отношении подходящей экономической модели. Однако они утверждают, что к концу XX века:

Существенные различия в экономических показателях не могут быть более приписаны незнанию причин роста экономики. Исследователям следует обратиться к чему-то кроме конкурирующих ветвей экономической теории для объяснения национальных экономических провалов. Сегодня ключ к экономическому успеху или провалу – на самом деле к широкому спектру политических успехов или неудач – лежит в плоскости политических институтов суверенных государств. Политические механизмы создают стимулы для политических лидеров поддерживать рост или украсть перспективы своих стран на процветание.

Только будущее покажет, окончательно ли модель свободного рынка утвердилась на мировой арене в качестве идеальной экономической системы для создания благосостояния или у нее снова появятся серьезные соперники. Современная история говорит нам о том, что интеллектуальная конкуренция между социальными моделями вряд ли выявит окончательного победителя, принимаемого всеми, например признав рынки и демократию победителем с выигрышем в виде всеобщего процветания. Вместо этого в современной истории отмечаются циклические колебания в поддержке демократии и свободных рынков, что, по-видимому, связано с изменяющимися материальными обстоятельствами, политикой с позиции силы и взлетами и падениями идей. Литература в области политологии выделяет три волны процессов демократических преобразований: с 1828 по 1926, с 1943 по 1964, и с 1974 по 1990 год. В промежутках между этими всплесками мы можем наблюдать обратное движение или антидемократические волны (Diamond and Plattner 1996). Примерно в те же периоды длинные волны прорыночных и антирыночных институциональных механизмов характеризовали мировую экономику, хотя политические и экономические волны синхронизированы не в полной мере. Более того, Зигмунд (Siegmund 1996) нашел эмпирические свидетельства по всему миру существования в XX веке краткосрочных циклов национализации-приватизации предприятий.

Взлет и падение социальных институтов происходят по следующим причинам: (1) изменения политического баланса, (2) появление новых материальных обстоятельств или (3) изменения состояния социальных моделей. Эти факторы могут иметь сложную взаимозависимость, включая как перераспределение, так и реорганизацию производства. Ученые преданные стандартному экономическому подходу (рационального выбора и эгоистической мотивации), обычно гордятся демонстрацией того, что социальные модели являются нейтральным фактором в экономическом и политическом развитии. Другие ученые предпочитают позволять идеям играть доминирующую роль. Однако компромиссное решение, которое предпочитаю я, рассматривает акторов, делающих рациональный выбор в своих экономических и политических интересах в контексте несовершенных социальных моделей.

Эта глава посвящена резким изменениям в организации производства, а также здесь рассматривается склонность правительств в различных частях света к достаточно резким изменениям своей институциональной политики в данном направлении, которые могут привести к циклическим и иногда синхронным изменениям в разных регионах. Вместо обычного внимания к странам с низким уровнем доходов здесь в первую очередь рассматриваются страны с экономиками первого и второго эшелонов, использующие самые современные технологии производства. Я делаю вывод, что резкие изменения в организации производства могут отражать как противоречивые или неопределенные социальные модели, так и корректирующее (повышающее производительность) приспособление институтов к новым технологиям производства или новым материальным обстоятельствам. Взгляд на исторические свидетельства показывает, что серьезная индустриальная реорганизация часто связана с пересмотром социальных моделей, хотя новые производственные технологии также играют важную роль.

Почему развитие социальных институтов циклично

Если мы обратимся к стандартной неоклассической экономической теории для объяснения того, почему в странах происходят, иногда циклично, значительные изменения в организации производства, то в качестве причины указывается чисто корректирующее приспособление. Никакого другого очевидного объяснения не дается. Исходя из обычных допущений – а именно что в экономике используются наилучшие доступные технологии производства, позволяющие достичь границы производственных возможностей. При этом происходит автоматическое и эффективное приспособление социальных технологий к новым технологиям производства. Когда социальные модели нейтральны, резкое изменение индустриальной организации должно отражать бесконечные изменения в технологиях производства.

Однако существует общее мнение о том, что технологии производства обычно меняются постепенно и частично – natura non facit saltum (природа не делает скачков). С чисто неоклассической точки зрения внезапные резкие изменения политики (например, от централизованного к децентрализованному управлению экономикой) в высокой степени маловероятны, если брать во внимание только технологический прогресс. Скорее, можно ожидать постепенного приспособления экономических институтов. Основные исключения возникают, когда одновременно и повсеместно внедряется большое количество инноваций, особенно когда страны производят существенные инвестиции в научные исследования и разработки для ведения крупных войн или осуществления престижных проектов, таких как, например, космические программы и высокоскоростное транспортное сообщение. Такие проекты дают отдачу для экономики в целом, как правило, с существенным лагом, иногда создавая прерывистые структурные изменения, хотя в основном лишь в некоторых отраслях промышленности. Например, большое количество инноваций, внедренных во время Второй мировой войны, стали источником получения прибыли на пятнадцать-двадцать лет позднее. Эти инновации снизили входные барьеры в промышленности (микроволновые технологии), повысили емкость (широкофюзеляжные авиалайнеры), изменили экономию от масштаба (электронный перевод средств, банкоматы), а также изменили восприятие провалов рынка и потребности в государственном регулировании отдельных отраслей промышленности (Vietor 1990, 17). Вьетор (Vietor 1994, 18–20), например, рассматривает, как в конце 1960-х новые технологии начали подрывать естественную монополию в телекоммуникационной отрасли в Соединенных Штатах.

В главе 5 поднимается вопрос о том, что политические ограничения и распределительные мотивы часто влияют на организацию производства и уводят экономику вниз с кривой производственных возможностей, приводя к отставанию от лидирующих экономик. Хотя данные силы в той или иной степени влияют на эффективность производства во всех странах, анализ здесь ограничивается странами с высоким уровнем дохода, на которые эти препятствия действуют относительно слабо: другими словами, политики данных стран склонны разделять производство и распределение, максимизируя размер пирога, а затем делить его в соответствии со своими политическими предпочтениями. В данном случае не следует ожидать резких изменений в организации производства, если только такие изменения не будут способствовать перераспределению богатства, не оказывая серьезного влияния на производительность, или если не будет неопределенности в отношении социальных технологий.

Новые социальные технологии зачастую выходят на первый план с появлением новых политических лидеров, а политические изменения обычно дискретны во времени, хотя сами силы, лежащие в основе политических изменений, обычно изменяются медленно. Экономическое сокращение или расширение какой-либо отрасли промышленности, региона или страны, рост населения, увеличение рабочего класса, проживающего в городах, относительный рост значимости работников, занятых в сфере оказания услуг, и другие сопоставимые факторы обычно сглажены по времени, однако соответствующие политические изменения происходят достаточно резко. Расширение избирательного права и другие изменения избирательных систем, пересмотр внутренних процедур законодательных органов, перевороты и мятежи могут привести к быстрым изменениям в политическом балансе, а также к соответствующим колебаниям маятника государственной политики. Британская металлургическая промышленность, которая после Второй мировой войны прошла через два раунда национализации и денационализации, является ярким примером цикличности политики (Singleton 1995). Маловероятно, что такого рода изменения отражают только борьбу вокруг перераспределения и не затрагивают конфликт идей об эффективной организации производства⁵².

Новые социальные модели промышленной организации возникают не только в результате смены правительств. По разным причинам, часто включающим в себя убеждение и обучение, действующие правительства иногда идут на радикальные изменения своей политики. Новые идеи также возникают в ходе сложных распыленных социальных процессов, в которых акторы изначально скрывают свои идеи по причине страха попадания под социальные или другие санкции (Kuran 1995). После того как достаточное количество индивидуумов каким-либо образом сигнализируют о своих истинных убеждениях, социальные изменения могут произойти быстро, как это произошло в Иране в 1978–1979 годах и в Восточной Европе в 1989 году. Однако маловероятно, что новые социальные модели одновременно касаются как вопросов эффективности, так и вопросов распределения, поэтому сложной задачей является их эмпирическое разделение. Тем не менее я считаю, что изменение социальных моделей играет важнейшую роль для эффективности экономической организации, а изменения часто происходят внезапно.

Когда наши знания социальных механизмов ограниченны, выработка политических решений может стать прогулкой в темноте. Интеллектуальная история золотого стандарта, который в конце XIX – начале XX веков связывал денежные системы нескольких крупных стран фиксированными обменными курсами, является иллюстрацией данной метафоры. Специалисты как в то время, так и позднее (United Kingdom, Parliament 1918; McCloskey and Zecher 1976; Ford 1989) предлагали противоречащие объяснения того, почему система хорошо работала с 1870 по 1913 год «в смысле устранения дисбалансов платежного баланса без изменения обменного курса в быстро меняющейся мировой экономике» (Ford 1989, 197). Катастрофическое повторное введение золотого стандарта в период между мировыми войнами представляет собой говорящий пример того, как несовершенные модели влияют на экономические результаты (Moggridge 1989). Практически невозможно утверждать, что лица, ответственные за возрождение данной системы сделали это в краткосрочных интересах определенной группы, зная, что эксперимент с треском провалится.

Индивидуумы с сопоставимым опытом и интересами обычно верят в схожие модели и социальные институты: их модели схожи. Если мы допустим, что социальные модели несовершенны, разнообразны и волатильны, а также что различные модели, одобряемые различными группами, иногда координированно сдвигаются вдоль важной оси политики (или осей), изменения могут привести к прерывистым институциональным изменениям, независимо от того, какая политическая группа находится у власти. Одновременный сдвиг в одном направлении кластеров социальных моделей как внутри, так и между странами, может привести к глобальным прерывистым изменениям институциональной политики.

Буэно де Мескита и Рут (Bueno de Mesquita and Root 2000) в конце XX века писали о том, что нерыночные решения экономических проблем навсегда утратили свою актуальность, однако в годы, непосредственно предшествовавшие Второй мировой войне, рыночная модель была в упадке и многие верили, что будущее принадлежит центральному управлению. В предвоенную эпоху даже в Британской консервативной партии было крыло государственников, которые требовали введения различных форм центрального управления. В своей работе «Средний путь» 1938 года Гарольд Макмиллан, член партии и позднее премьер-министр, перечисляет различные услуги и отрасли промышленности, которые, по его мнению, готовы к национализации.

Макмиллан был обеспокоен высоким уровнем недоедания в британских городах. Он думал, что частные оптовики и магазины не способны обеспечить наличие хороших продуктов питания по цене, которую могут себе позволить матери из рабочего класса. По плану Макмиллана, хлеб и маргарин должны доставляться к дверям домохозяек напоминающей почту организацией. В целях обеспечения экономии на масштабе должна быть создана хлебопекарная компания National Bakeries, однако производство и распределение булочек и пирожных должно оставаться в руках частников (Singleton 1995, 19).

В литературе в области общественных наук Хиршман (Hirschman 1982) предлагает, возможно, наиболее известное объяснение среднесрочных циклов «частное-государственное». Хиршман опирается на социальную психологию для объяснения того, что данные циклы возникают по причине согласованных сдвигов личных предпочтений. Объяснение Хиршмана основано на том, что использование потребительских товаров, особенно определенных видов товаров длительного пользования, приносит больше комфорта, чем удовольствия, и этот комфорт насыщает и разочаровывает потребителей, которые начинают заниматься другими видами деятельности, особенно в области общественной деятельности, с целью удовлетворения потребности к удовольствиям. Точно так же разочарования в общественной жизни в конечном итоге обескураживают акторов и возвращают их обратно в частную сферу и к потребительству. Согласно Хиршману, эта смена направления согласуется между странами, которые одновременно переходят к фазе массового потребления.

Взгляд Хиршмана основан только на одном наблюдении, что, безусловно, ослабляет работу. Хиршман начал исследование в 1978 году, стремясь решить загадку, почему «дух 1968 года» сменился апатией десятью годами позднее. В его работе нет явного анализа того, вызваны ли циклы «частное-государственное» насыщением, имеют ли они постоянную амплитуду, расширяются или угасают, однако используется предположение о постоянстве. Однако, если общество не получает повторяющихся импульсов, сравнимых с теми, что наблюдались при начальном переходе к массовому потреблению, или сильнее, вполне возможно, что в конечном итоге люди научатся уравновешивать частные и общественные действия, что приведет к ослаблению циклов. Хотя в тезисах Хиршмана есть доля правды, я не считаю сдвиги в предпочтениях потребителей фундаментальной силой, которая двигала циклами «частное-государственное» в XX веке (и, возможно, он сам так никогда не считал).

Когда политики приходят к убеждению, что институты работают неправильно и готовы пересмотреть свои модели и политику, различные факторы могут отложить корректирующие действия. В следующей части будут рассмотрены три причины таких лагов.

Почтенный возраст провальных социальных моделей

Введение несовершенных и развивающихся социальных моделей в причинно-следственную цепочку экономического анализа не противоречит методологии современной экономической теории (см. главу 8). В начальных моделях макроэкономики рациональных ожиданий предполагалось, что у экономических акторов имеются совершенные (точные) модели экономики, позволяющие им предвидеть, а зачастую избегать применения дорогостоящих инструментов государственной политики. Хотя данные крайние допущения изначально были полезны по причине их простого математического описания, а также связи со стандартным анализом общего равновесия в микроэкономике, гипотеза о рациональных ожиданиях «не подразумевает, что все агенты обладают одинаковой информацией или что все агенты обладают знаниями о «реальной» экономической модели. Она просто означает, что агенты используют доступную информацию наилучшим образом и собирают информацию в дальнейшем, только если ожидаемая выгода превышает издержки» (Svensson 1996, 3).

Модели контрпродуктивной политики не обязательно будут иметь губительные последствия, если политики быстро признают нежелательные результаты и вносят соответствующие коррективы в свои модели. Однако правительства – даже в развитых промышленных странах – часто откладывают применение корректирующих мер и несовершенные институты становятся почти неизменными. Существуют по меньшей мере три причины, по которым откладывается применение таких мер. Во-первых, политики, обычно не имеющие данных о среднесрочных и долгосрочных результатах применения таких мер, зачастую с удивлением обнаруживают, что регулятивные режимы, поначалу хорошо работающие, начинают давать сбои. Эрозия вытекает из кумулятивного приспособления ожиданий и стратегий акторов, живущих при том или ином режиме, иногда могут пройти десятилетия, прежде чем всем станет очевидно, что институты не выполняют своих функций⁵³. Исследования регулятивного режима в отношении деятельности авиакомпаний в Соединенных Штатах с 1938 по 1978 год показали наличие негативных кумулятивных процессов. Поскольку правительство вынудило авиакомпании отказаться от ценовой конкуренции, они решили конкурировать по неценовым параметрам, и нежелательная конкуренция постепенно распространялась на все большее количество областей. К концу периода попытки Комитета гражданской авиации США контролировать области предоставления услуг в отрасли включали в себя «написание правил, определяющих размер сиденья для пассажиров различных классов и количество мяса, которое должно содержаться в подаваемом на борту бутерброде» (Noll and Owen 1983, 156). Регулирование создало тенденцию к росту операционных издержек и поиску направлений получения выгоды за счет работников и поставщиков, пока, наконец, не возникла широкая политическая поддержка дерегулирования.

Второе, связанное, объяснение, которое не обязательно зависит от деградации институтов, заключается в сложности однозначного определения того, являются ли провалы институтов, случайные потрясения или переходные процессы причиной нежелательных и неожиданных результатов. Неудачи могут быть либо случайными одноразовыми и исправимыми, либо признаком того, что соответствующие институты должны быть упразднены и заменены новыми. Особенно вероятна неспособность правильно оценить ситуацию, когда институты были изначально выбраны без особых размышлений – без экспериментов, оценок и межстрановых сравнений⁵⁴. Знания о возможных альтернативных институтах и о том, как они будут функционировать, вероятно, изначально скудны. После того как в обществе внедряются конкретные институты, оно ищет дополнительные знания, прежде всего, об аспектах существующего порядка, а не об альтернативах, по крайней мере пока дела идут хорошо.

Когда недостатки, наконец, признаются, политическое бессилие становится третьей причиной, по которой правительства продолжают жить с социальными институтами, которые не могут достичь первоначальных целей. Политики могут обнаружить, что они политически не способны реформировать соответствующие социальные структуры. Они становятся заложниками status quo (Killick 1995). Те, кто выигрывает от наличия несовершенных институтов, часто хорошо организованы и контролируют политический процесс, а страх санкций иногда может даже заставить людей скрывать информацию об институциональных провалах.

Экономические институты: современная история длинных волн

История государственного контроля над экономикой в Европе и Соединенных Штатах в современную эпоху согласуется с идеей о том, что коррелирующие сдвиги в институциональной политике обусловлены научно-техническим прогрессом, политикой с позиции силы и взглядами на сдвиги в социальных моделях, которые часто обусловлены неожиданными предшествующими социальными событиями. Хотя нет свидетельств того, что сложная смесь политики с позиции силы, технологий и несовершенных социальных моделей создает что-то похожее на механические циклы, оглядываясь на два века европейской и североамериканской экономической истории, многие ученые отметили наличие длинных волн децентрализации и централизации. Каждая из волн не в полной мере синхронизирована между странами и продолжалась около столетия⁵⁵. Похоже, в последние два десятилетия XX века мир вошел в новую фазу децентрализации с возрождением экономического либерализма и крахом большинства экономик советского типа.

Различные материалы в томе 8 Кембриджской экономической истории Европы (Mathias and Pollard 1989), которые касаются развития экономической и социальной политики в промышленно развитых экономиках, в целом поддерживают идею о двух длинных волнах усиления и смягчения государственного контроля. Шреммер (Schremmer 1989, 362) приводит грубые количественные данные в виде диаграммы, показывающей изменения доли расходов центральной власти в валовом национальном продукте. Временные ряды для Британии и Франции, расширенные до 1780-х годов, дают U-образную кривую с точкой минимума примерно в середине XIX столетия после спада примерно наполовину от предыдущей точки максимума во времена меркантилизма и взаимных войн. Во Франции, однако, точка минимума наблюдается раньше, чем в Британии, а в 1910-х годах обе страны возвращаются к уровням XVIII столетия. В Пруссии и Германии отношение расходов центральной власти к валовому национальному продукту начинает резко расти в последней четверти XIX столетия.

Работы Адама Смита, Жана Батиста Сэя, Джеймса Милля и Давида Рикардо, а также Американская декларация о независимости 1776 года и французская революция 1789 года ознаменовали появление доминантных кластеров laissez-faire или либеральных моделей (Bairoch 1989, 4–5). Тем не менее длинная волна либерализации характеризовалась разнообразием и бо́льшим государственным вмешательством (особенно на местном уровне), чем предполагают многие. Британия двигалась к свободной торговле в XVIII веке, но тренд прерывался из-за войн с Францией, кульминацией стала отмена хлебных законов в 1846 году, которая ознаменовала начало эпохи фритредерства в Британии, продлившейся до 1914 года (Bairoch 1989, 13). Другие страны Западной Европы и Соединенные Штаты в большей степени склонялись к протекционизму, чем мировой промышленный лидер – Британия. Период европейской свободной торговли был коротким – с 1846 по 1861 год (Bairoch 1989, 36–50). Перед Второй мировой войной Соединенные Штаты следовали политике протекционизма, за исключением фазы либерализма или среднего уровня протекционизма в период с 1846 по 1861 год (Bairoch 1989, 140). Тем не менее исторические свидетельства явно показывают, что развивающиеся промышленные страны развязали узлы меркантилизма, снизили ограничения, наложенные на частную собственность, освободили рыночные силы и стимулировали конкуренцию – если не на международном уровне, то внутри стран или в зонах свободной торговли, как, например, германский таможенный союз⁵⁶. Непосредственная роль государства в производстве, распределении и обмене была минимальной, по сравнению с более ранними или более поздними периодами, и когда государство было активным, то активность в основном была сконцентрирована на местном, а не на национальном уровне, что особенно относится к Америке (Letwin 1989).

Сильное движение к усилению государственного контроля в промышленных странах началось в конце XIX – начале XX века. Этот поворот отразил не только смещение политической власти от среднего к рабочему классу, которому государство постепенно предоставляло политические права, но и фундаментальный пересмотр социальных моделей, когда эти страны столкнулись с новыми методами производства и незнакомыми экономическими реалиями⁵⁷. Индустриализация принесла новые проблемы и новые возможности. Среди новых проблем наблюдались быстрый спад и дезорганизация в сельском хозяйстве, несчастные случаи на производстве, серьезные побочные эффекты, такие как загрязнение окружающей среды и исчезновение традиционных сельских сетей социального обеспечения. Также отмечалась озабоченность в отношении роли женщин и детей в индустриальном обществе, низкого уровня образованности рабочей силы для обеспечения новых методов производства, нехватки инфраструктурных услуг для промышленности и недостаточности коммунальных услуг и жилья для быстрорастущих городских районов.

Индустриальная эпоха, с ее новыми производственными технологиями, механизацией и экономией от масштаба, характеризовалась огромным увеличением благосостояния, которое в то время ошеломительных перемен позволило политиканам и утопистам утверждать, что эпоха бедности подходит к концу. Улучшение в сферах коммуникации и транспорта, концентрация экономической активности в городах и огромное увеличение масштабов производства создали возможности для центрального планирования. Теперь казалось возможным, что некая форма центрального государственного управления могла бы ускорить процесс индустриализации и, в то же самое время, поставить под контроль неуправляемый процесс. Рональд Коуз (Coase 1992, [1991]) рассказывает о том, что в 1931 году он был озадачен очевидным конфликтом между отрицанием возможности эффективного централизованного планирования и современным успехом крупных компаний. В частности, Коуз счел странным, что в промышленно развитых странах корпорации частично взяли на себя функцию координации ценового механизма.

Всего четырнадцать лет назад произошла Русская революция. Тогда мы очень мало знали о том, как на самом деле будет осуществляться планирование в коммунистической системе. Ленин говорил, что экономика России будет управляться как одна большая фабрика. Однако многие западные экономисты утверждали, что это невозможно. И все же на Западе были фабрики, в том числе и очень большие (Coase, 1992, [1991], 716; Рус. пер.: Коуз, 2015, 8).

Структура зарождающегося индустриального общества, беспрецедентного явления, плохо понималась, и на протяжении XIX века лидеры общественного мнения все сильнее расходились в своих взглядах о подходящих социальных технологиях для нового общества. В начале XX века социальные модели, поддерживаемые лидерами Европы и Америки, представляли широкий спектр, от децентрализованной рыночной экономики с небольшими ограничениями для частных акторов, накладываемыми посредством применения регулируемой рыночной системы с централизованной промышленной политикой, до полного государственного контроля производства и централизованного планирования. Как мы знаем, выиграли государственнические решения, выделяющие различные степени централизованного контроля. В Америке были введены дорогостоящие правила, регулирующие многие отрасли промышленности, особенно предприятия инфраструктуры, тогда как в Европе многие отрасли были национализированы (Vietor 1990). Национальные правительства в Америке и Западной Европе взяли на себя ответственность за здоровье и благосостояние своих граждан, причем Европа сделала больший шаг в сторону государства благосостояния. А в 1928 году, после интенсивных дебатов об индустриализации, лидеры Советского Союза приступили к реализации масштабной централизованно управляемой программы принудительной индустриализации (Davies 1989).

В течение 1970-х и 1980-х годов стала очевидной тенденция ухода от государственного контроля. Надежды на эффективность централизованного планирования истощились, как и вера в оплачиваемую государством промышленную политику. Начиная с Седьмого плана в 1976 году даже Франция отказалась от своей некогда обожаемой системы индикативного планирования (Hall 1986, 185). Соединенные Штаты вошли в фазу дерегулирования различных предприятий инфраструктуры, а Великобритания под управлением правительства Тэтчер в 1979 году начала движение в сторону либерализма. К 1980-м годам немногие верили, что предприятия в государственной собственности являются эффективным способом достижения экономической эффективности, финансовой надежности, необходимой реструктуризации и создания благоприятных условий труда. Казалось, что история подтверждала сделанное в 1949 году грубое заявление памфлетиста тори:

Социалисты никогда не ошибались сильнее, чем когда поверили, что национализация заставит шахтеров бежать в шахты и упорно работать весь день так же весело, как это делали семь гномов во всем известной сказке (Singleton 1995, 25).

По мере того как государственная собственность и различные регулирующие правила для частного сектора все больше теряли поддержку, поскольку стали восприниматься как несовершенные социальные технологии, возрастала популярность децентрализованных решений и систем, ориентированных на рынок. Распад Советского Союза в 1991 году, казалось, закрепил эти тенденции⁵⁸.

Разворот в сторону ослабления государственного контроля над экономикой в последней четверти XX века, который в некоторой степени сравним с движением в сторону либерализации около двухсот лет назад, поднимает следующие вопросы:

1. Означает ли разворот, начавшийся в 1970–80-х годах, фундаментальное изменение долгосрочной тенденции прошлого столетия к государственному контролю? Движется ли мировая экономика к новому веку (или многим векам) либерализма, спускаясь вниз по кривой в сторону снижения государственного контроля?

2. Какие силы привели к появлению этого нового направления социальной организации? В частности, играет ли пересмотр индивидуальных социальных моделей важную казуальную роль в недавних изменениях в институциональной политике или объяснение полностью базируется на сдвигах политической силы, появлении новых технологий и требований новых методов производства?

Мой ответ на данные вопросы не многим более надежен, чем мои собственные несовершенные социальные модели. Однако, по моему мнению, в современных демократиях с их крупными выигрывающими коалициями и возрастающим уровнем образования, политические стимулы для поощрения экономического роста очень сильны. Современные демократические общества вряд ли отвергнут последние либеральные экономические тренды, если граждане и их лидеры будут убеждены в том, что отход от политики свободного рынка неизбежно приведет к серьезным экономическим проблемам и резкому снижению темпов роста. Серьезному изменению институциональной политики, если оно произойдет, скорее всего, будет предшествовать кризис, воспринятый (правильно или неправильно) как катастрофический, создающий фундаментальную неопределенность в отношении социальных моделей⁵⁹. Такое событие откроет двери для альтернатив либеральному рыночному режиму – для альтернативных социальных моделей ждущих своего часа. На самом краю спектра, противоположного либеральному рыночному режиму, стоят модели, предсказывающие катастрофические последствия для жизни на Земле, если мировая экономика продолжит расти такими же темпами и, как правило, считают ущерб, нанесенный окружающей среде, необратимым. С этой точки зрения положительные значения экономического роста, как их обычно называют, являются негативным разрушительным процессом. Соответствующие данной точке зрения политические модели часто предлагают полный разворот современной политики, включая окончание экономического роста, каким мы его знаем, строгие ограничения на свободу международной торговли, прямое перераспределение между бедными и богатыми странами, а также возврат к простому образу жизни прошлого. Следовательно, может быть еще слишком рано выкидывать концепцию цикличности социальных моделей и институциональных режимов в корзину истории.