Kitobni o'qish: «Рождественские истории»
Глава первая. Канун Рождества
Давным-давно, в те времена, когда по Лондону ещё ездили конные омнибусы — большие общие кареты, вроде автобусов, только с лошадьми, — а газета стоила один пенни, одну медную монетку, в город пришла зима тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года.
Она пришла ночью, тихо, как кошка. А утром Лондон проснулся белым. Снег лежал на крышах, на трубах, на шляпах каменных королей у собора Святого Павла. Мороз нарисовал на окнах пальмы, перья и папоротники. Хотя никто в Лондоне никогда не видел, чтобы папоротник рос на стекле.
До Рождества оставалось три недели. И весь город начал готовиться.
В деловых кварталах, где стоят банки и Биржа, господа в цилиндрах, высоких шляпах-трубах, покупали гусей. Хороший гусь стоил семь шиллингов — семь серебряных монет. Господа платили и не глядя совали сдачу в карман. Дамы в мехах выбирали в лавках шёлковые ленты и фарфоровых кукол. Кукла с настоящими ресницами стоила целый фунт — двадцать шиллингов. Это больше, чем прачка зарабатывает за две недели.
А за Лондонским мостом, в бедном Саутварке, тоже готовились к празднику. Там гусей не покупали. Там на гуся копили. Весь год, по два пенса в неделю, в жестяной банке на полке. И когда в декабре банку открывали, это было почти так же весело, как само Рождество.
В Лондоне на Рождество у всех одинаковый мороз. Но шубы у всех разные.
Впрочем, радовались морозу все. Мальчишки раскатывали на мостовой длинные ледяные дорожки и летели по ним с разбегу, раскинув руки. Девочки лепили снеговиков с угольками вместо глаз. На перекрёстках пели церковные хоры: «Радуйтесь, люди добрые!» А дама в чёрном с кружкой просила: «Подайте сироткам на тёплый угол! Подайте на Рождество!»

Снег лежал на крышах, на трубах и на шляпах каменных королей. До Рождества оставалось три недели.
Но больше всего в ту зиму Лондон говорил о кондитерской на Пудинг-лейн.
Пудинг-лейн — это узкая улочка в самом сердце Сити. Над ней стоит высокая каменная колонна — Монумент. Её поставили в память о Великом пожаре: когда-то, двести лет назад, на этой улочке у пекаря загорелась печь, и сгорел почти весь Лондон. С тех пор пекари на Пудинг-лейн очень осторожны с огнём.
Кондитерская стояла в середине улочки. Над дверью висела вывеска с золотыми буквами: «Э. Кэндис. Леденцы, марципан, засахаренные фиалки». А над вывеской — круглые часы.
Эти часы были первой странностью. С начала декабря они шли назад. Стрелки ползли от двенадцати к одиннадцати, от одиннадцати к десяти. Часовщик с соседней улицы трижды их чинил. И трижды, стоило ему спуститься с лестницы, они снова начинали пятиться, как рак.
— Часы, которые идут назад, — сказал часовщик, — показывают время не хуже остальных. Просто не то время.
И ушёл, потому что за починку ему всё равно заплатили.
А второй странностью был запах.
Глава вторая. Кондитерская на Пудинг-лейн
Каждый день, ровно в четыре часа, когда на улице начинало темнеть, из кондитерской выплывал запах.
Пахло жжёным сахаром и малиной. Апельсиновой коркой и мятой. Тёплым молоком, которое пьют на ночь, когда тебе пять лет и мама сидит рядом. Запах тёк по улице, как невидимая река. Он сворачивал за угол, переходил Истчип, поднимался к Монументу. Говорили, что его чуют даже на Лондонском мосту.
В витрине кондитерской стояли стеклянные банки. А в банках лежали леденцы. Алые, как снегири. Лимонные, как фонари. Мятные, как лёд на пруду, если смотреть сквозь него на солнце. Фиалковые и розовые. Они светились даже в сумерках, будто внутри у каждого горела маленькая свечка.
Леденцы были двух сортов. Простые, в банке у двери, стоили два за пенни. А в середине витрины, на бархатной подушке, стояла коробочка с надписью: «Утро. Вкус детства. Один шиллинг».
Один шиллинг за один леденец! На эти деньги можно было купить почти два больших хлеба. Но богатые дамы приезжали за «Утром» в каретах и брали коробками. И вот что удивительно: дамы, которые ели эти леденцы, выглядели всё моложе. У одной разгладились морщинки. У другой поседевшие волосы снова стали рыжими. Третья, говорили, после рождественской коробки выкинула очки.
Бедные дети леденцов «Утро» не ели. У бедных детей не было шиллингов. Зато у них были носы.
И каждый вечер в четыре часа у витрины собиралась толпа. Подметальщики улиц с мётлами. Продавцы спичек с лотками. Маленькие посыльные, мальчишки-газетчики, девочки, которые продают кресс-салат. Они прижимались к стеклу так, что носы становились белыми и плоскими, как пуговицы. И дышали. Глубоко-глубоко. Потому что запах был бесплатный.
А напротив кондитерской, у стены, сидела на трёхногом табурете слепая старуха.
Она была крошечная, сгорбленная, в чёрной шали и сером платке. Оба глаза у неё были белые, как молоко в блюдце. В руке она держала жестяную кружку. Ей подавали редко: на Пудинг-лейн все спешили. Но старуха не обижалась. Она сидела, поводила длинным носом и бормотала себе под нос:
— Детки-конфетки… Детки-конфетки…
Будто считала.

Дети прижимались к стеклу так, что носы становились белыми и плоскими, как пуговицы. А напротив сидела слепая старуха и бормотала: «Детки-конфетки…»
В четверть пятого на улицу приходил фонарщик, мистер Уик. Он ставил к фонарю лестницу, поднимался и зажигал газовый рожок — фонарь, в котором горел газ, — длинным шестом с огоньком на конце. Мистер Уик выглядел очень старым: седая щетина, худые щёки, спина колесом. И пока он поднимался по лестнице, он всегда пел одну и ту же песенку. Тихо и хрипло, будто для себя:
Сладкий дух — не для бедных носов,
не дыши у чужих леденцов:
кто вдохнёт — тот отдаст свой год
и седым к Рождеству придёт.
Дети слышали и смеялись. Песенка была смешная и непонятная. Как можно отдать год? Год — это ведь не пенни. Его в карман не положишь.
И только слепая старуха, когда мистер Уик пел, переставала бормотать. Она поворачивала к нему белые глаза. И улыбалась — так, как улыбаются, когда кто-то говорит правду не вовремя.
Bepul matn qismi tugad.