Kitobni o'qish: «Журавли. Немецкий поэт в гостях»

Name: Журавли. Немецкий поэт в гостях
Author: Тино Айсбреннер
ISBN: 978-5-00246-306-0

Shrift:

Предисловие

Тино Айсбреннер – человек мира. В русском языке это слово имеет два смысла, и каждый из них – про Тино. Я уверен, если бы он родился в начале прошлого века и жил в гитлеровской Германии, то точно оказался бы в антифашистском подполье. Людей, сохраняющих здравый рассудок, желающих мира, понимающих, кто толкает планету в пекло, в Европе достаточно, но тех, кто готов говорить об этом открыто и идти до конца в своих убеждениях, – единицы. Тино Айсбреннер именно из таких, хотя по призванию он не политик и не пламенный борец. Он утонченный художник, артист и музыкант с невероятным эмоциональным диапазоном, чувствующий музыку и текст каждой клеточкой своего тела. И конечно, такой человек не мог не проникнуться русской культурой, русской музыкой и поэзией, не раствориться в них, растворяя попутно всех, кто его слушает. Его «Журавли», переведённые на немецкий язык и исполненные на фестивале «Дорога на Ялту» в Кремле в 2023-м, стали сильнейшим эмоциональным потрясением для всех, кто тогда находился в зале. Вообще, тот фестиваль многое изменил. Наши иностранные гости, я это точно знаю, уезжали домой совсем другими людьми, увозя с собой часть огня, который в них зажёгся в Москве, чтобы делиться этим теплом и светом со своими далёкими зрителями во всех уголках планеты. А те, кто остался, поняли, что наш мир имеет шанс на спасение, пока в нём звучит тихий, но безупречно чистый и твёрдый голос Тино Айсбреннера, проникающий в самое сердце всем, у кого оно ещё осталось. И именно об этом его новая книга.

Эрнест Мацкявичюс

Часть 1
из книги «Песня о мире»
Перевод: Ольга Залесская

Наутро после…

Япытаюсь проснуться и открываю глаза. Пробуждение даётся тяжело, не могу понять, где я. Вероятно, дома? Точно, действительно дома. 09:40 на будильнике, который так и не зазвонил, несмотря на то что сегодня понедельник.

Впрочем, я заслужил это. Через дверь моей спальни на втором этаже прислушиваюсь к звукам. Они долетают до меня из глубины старого сельского дома: холл, деревянные балки, дверь в ванную, лестница, ведущая вниз, ковры, картины, секретер… ничего лишнего. Ну разве что столик и три кресла, одно из которых нагло и бесповоротно захвачено нашим псом, достигшим в свои два года размера шетлендского пони. Именно его храп я сейчас и слышал. Что поделать, псу тоже необходимо восстановиться после четырёхдневного турне. И он наслаждается, как и я, безмятежным чувством безопасности.

Сегодня 5 февраля 2018 года. Заключительный концерт первой части моего турне «Высоцкий. Уэйтс. Брехт» (Wyssotzky Waits Brecht) в берлинском клубе «Культургиссерай Шёнайхе» (Kulturgießereil Schöneiche) начался вчера в 16:00, но мы всё равно закончили очень поздно. Сначала публика долго не желала нас отпускать, а уже после концерта мы, артисты, неторопливо собирали свои вещи, тщетно борясь с медлительностью, ведь мы знали, что расстаёмся со зрителем теперь уже на долгое время. Впрочем, последние два года подобное со мной происходило не раз.

Наш дом сегодня приветствовал меня почти как всегда. И только посудомойка, из которой я доставал чистую посуду, ещё раз рассказывала мне историю нашего совместного завтрака три дня назад, прежде чем мы отправились нести «Музыку вместо войны» в Кемниц, Дрезден и снова Берлин. Немецкий бард пригласил двух блистательных баянистов-соотечественников и свою подругу Ольгу Залесскую, барда из Белоруссии, для того чтобы, противореча любой бизнес-логике, высказать своё отношение к официальному курсу Германии – на двух языках: немецком и русском. Зачем всё это? Возможно, кто-то подумает, что я влюблён в Ольгу Залесскую, и только поэтому мне в голову пришла столь странная идея. Но нет, здесь речь идёт не о такой любви.

Хотя, да, оговорюсь, это всё-таки связано с любовью. С любовью к себе самому, к своей маленькой жизни и большим потрясениям, которые сделали её такой, какая она есть. К потрясениям, которые научили меня думать, чувствовать, жить сердцем и противоречить, если это необходимо, логическим заключениям и прогнозам разума. Так и должно быть! Мужественно, последовательно, изо дня в день. Ведь общество постоянно побуждает нас – и зачастую даже заставляет – заглушать голос сердец и действовать расчётливо. Как мы это вообще терпим? Да очень просто: нас запрограммировали на это – душить интерес в наших сердцах материальными, а теперь ещё и виртуальными благами. И мы терпим всё в погоне за этими удобствами. Иногда ночью, после концерта или долгой поездки на машине, я включаю телевизор, чтобы как-то отвлечься. Чаще всего – в отеле или когда семья в отпуске и я оказываюсь дома один. Сегодня ночью было именно так: я зависал на ЦДФ¹, где философ Рихард Давид Прехт и бывший судья Федерального конституционного суда профессор Удо ди Фабио вели в эфире разговор о нашей жизни «под присмотром». И речь шла именно о том, что мы позволяем делать нас тупыми и безмолвными посредством материальных благ.

Что же это за времена, когда
Разговор о деревьях кажется преступленьем,
Ибо в нём заключено молчанье о зверствах!
Тот, кто шагает спокойно по улице,
По-видимому, глух к страданьям и горю
Друзей своих?²

Спрашивает не Прехт, а Брехт. И всё же это была общественная попытка «накормить» людей чем-то иным, нежели бесконечные навязчивые «уроки» эгоистического мышления. И я не устану повторять это в полный голос.

Так часто ругаемый и поливаемый грязью социализм, который после апокалипсиса 1945 года проник и в Германию, чтобы помочь хоть какой-то части немцев начать мыслить по-другому, – разве не на его основе был построен более свободный мир, чем мы знали до и после его существования? Разве мы до сих пор не поняли, что основной принцип капитализма – рост за счёт прибавочной стоимости – снова ведёт нас к апокалипсису? Хотя ещё Карл Маркс объяснял, из-за чего капитализм, внушающий человеку постоянное желание иметь всё больше и больше, сам себя изживёт. Можем ли мы в год двухсотлетия со дня рождения Маркса игнорировать правду, доказанную множество раз, и позволить себе быть усыплёнными сладкими обещаниями материальных ценностей? И ведь это ещё не всё! Нет, мы позволяем снова и снова внушать нам старые образы врагов, хотя неопровержимость истории и зов наших сердец доказывают нам обратное. Мало того, что нас хотят убедить: коммунизм был злом и уже потерпел крах.

Мало того, что мы отлично знаем – хотя большинство из нас об этом молчит, – что в мире никогда не было коммунизма, кроме как у первых индейских народов, на социальном мышлении которых Маркс и Энгельс основывали своё видение будущего. То, что выдают нам под маркой коммунизма, было совершенно иным, а именно – социализмом – общественным строем, который Ленин, так сказать, вписал в историю, чтобы подвести людей к коммунистическому мышлению, на самом деле уже держа власть в своих руках. Маркс же, по сути, многое понимал и знал и писал, что коммунизм будет экономически проигрывать капитализму, потому что он изначально отказывается от принципа «выгода любой ценой». Маркс пришёл к выводу, что коммунизм может установиться только сразу во всех странах мира и при условии, что умы людей будут к нему готовы. Но когда большевики под руководством Ленина восстали против несправедливостей царской России и получили поддержку немецкими деньгами и оружием (потому что Западная Европа верила: так она сможет сломить и завоевать Российскую империю), тогда люди поверили в лучшую жизнь – но и они были готовы в первую очередь брать, а не давать, чтобы уйти от бедности, скинуть с себя оковы. «Что делать?» – спрашивал Ленин. При взгляде на Западную Европу и её капиталистический оплот становилось очевидно, что создание капиталистического общества после свержения царя не выведет русский народ из нищеты. Но реализация коммунистической идеи нуждалась в образовании, культуре, работе и достаточном количестве еды.

Люди сначала должны были стать социально обеспеченными и образованными, чтобы вообще понять идею коммунизма… Так в течение пары лет строился социализм, который Адольф Гитлер ненароком, в спешке «импортировал» нам, ведь кто же поверит, что без его попытки покорить Россию социализм мог бы зародиться здесь? А после апокалипсиса снова встал вопрос об альтернативе.

Это всё нам известно! И сегодняшние попытки убедить нас в том, что коммунизм потерпел неудачу, оскорбительны для нашего разума и нашего образования, которое попирается вот уже почти тридцать лет. И снова Европа тянет свои щупальца к богатствам России. И чтобы мы под этим подписались, нам хотят объяснить, что Россия – враг, которого следует бояться. Так же, как это делалось накануне 1914 и 1941 годов. А я? Да, мой разум оскорблён, и я сопротивляюсь, как и раньше, чтобы не быть обманутым. И более того, моя любовь, которая ведёт меня на сцену с программами «Всё это Брехт», «Германия. Зимняя сказка» или «Высоцкий. Уэйтс. Брехт», и тур «Музыка вместо войны» – всё это для защиты наших знаний, полученных в то время, право на существование которого сегодня оспаривается в моей стране. И всё же эти знания необходимы, чтобы не погрузиться в апокалипсис в третий раз. «Знающие всех стран, соединяйтесь!» – так должен звучать боевой клич, и я имею в виду бой, который ведут за сердца, за возможность их открыть. Тот, кому не довелось читать Пушкина, Толстого, Горького, Айтматова, Евтушенко, Симонова или Шолохова, – тот ничего не узнает ни о России, ни о Советском Союзе. А тот, кто никогда не слушал Высоцкого, Окуджаву, Кукина, Визбора, Никитина и других русских великих бардов, – тот не сможет проникнуться идеями единения, а не разрушения. И здорово, что я вырос с Джеком Лондоном, Марком Твеном, Хемингуэем, Стефаном Цвейгом, Нерудой, Дюма, Мопассаном, Бальзаком и Гюго. Вот так!

Вчера после концерта в Шёнайхе³ кто-то сказал мне: «Спасибо за вашу идею, дающую нам шанс снова смело думать и говорить друг с другом». И действительно, мы наблюдали это смелое человеческое общение во время антракта и после нашего концерта. Люди сидели и стояли рядом – часто русские и немцы, – разговаривали, спорили и смеялись. Они обменивались опытом и знаниями о Высоцком, Уэйтсе или Брехте, делились друг с другом историями из жизни и адресами электронной почты, чтобы оставаться на связи. Музыка вместо войны. Три недели мы репетировали и гастролировали, возвращались в мою «Усадьбу четырёх ветров» (Vier Winde Hof), снова репетировали, готовили еду и наслаждались ею, пели, праздновали и говорили на диковинной смеси русского, немецкого и английского.

…Мне нужно отправить в стирку постельное бельё. А потом я вновь вернусь к своему рассказу.

Дружба – значит freundschaft

Cчего же, ей-богу, мне начать мою историю? Пожалуй, я просто закрою глаза – и посмотрим, что первым придёт на ум. Вперёд!..

Рольф Херрихт? О! «Моя подруга Сибилла»⁴. Но почему? Ах да, знаю – Чёрное море… Как я люблю этот фильм! Фильм о неловком туристе из ГДР, который заменяет своего друга-экскурсовода в круизе вдоль русского побережья Чёрного моря, в поисках молодой парочки пассажиров опаздывает на свой теплоход и теперь, путешествуя вдоль побережья по следам молодых людей, ищет следующий порт. Эта душевная комедия знакомит с безграничным Советским Союзом, частью которого тогда были и Россия, и Украина, и Абхазия. Герой узнаёт, что такое искреннее радушие, становится свидетелем социалистического роста, танцует на чужих свадьбах желанным и щедро одарённым гостем, путешествует автостопом с солдатами Советской армии в сторону Сочи и, наконец, снова попадает на корабль, где группа немецких туристов второй день с упоением отмечает «корабельный праздник».

Почему я вспомнил именно этот фильм? Потому, что моё внутреннее «я» хочет рассказать о Крыме. Но могу ли я начать именно так? Возможно, мне стоит описать более ранние события, чтобы объяснить, как так получилось, что я, певец Тино Айсбреннер, в конце января 2017 года был приглашён в Крым. Что ж, так и поступлю!

Мой проект «Музыка вместо войны» существует с 2001 года. Он родился из размышлений о том, что, если американцы так неприкрыто лгут, навязывая нам «ось зла», чтобы разжечь в нас воинственные настроения, тогда именно мы, немцы, просто обязаны заявить о наших сомнениях и предложить варианты мирного развития международных отношений. Тогда же, в 2001 году, я решил действовать и стал искать в городе Нойбранденбурге, неподалёку от которого находится моя усадьба, музыкантов среди беженцев из Ирака. Мои поиски увенчались успехом. Коррупция и произвол царили в Ираке. Все, кто боялся за свою жизнь и имущество и у кого было достаточно денег, уезжали в соседние страны, а затем выкупали свои семьи, если тайный побег был невозможен. Основная масса беженцев состояла из семей, скрывавшихся от режима Саддама Хусейна, из семей, вывезенных своими мужчинами за пределы Ирака. Так я познакомился со своим будущим другом Салахом, богатым ювелиром из Багдада, бежавшим от властей Ирака, стремившихся набивать собственные карманы путём преследований и шантажа.

Его сын Навар играл в 2002–2003 годах в моей группе «Дарбука». Атлетически сложённый и невероятно дружелюбный, он был словно персидский принц – идеально подходил на роль представителя «оси зла». В проекте «Музыка вместо войны», наряду с моими немецкими коллегами, были афганцы, болгары и иракцы. Мы вместе гастролировали и были примером того, как могут мирно сосуществовать разные народы. Идея сработала, ведь тогда в Германии и так царило открытое неприятие военных действий американцев в Ираке. «Музыка вместо войны» стала частью движения за мир. 15 февраля 2003 года в Берлине на концертной площадке, установленной между Бранденбургскими воротами и Колонной Победы, я пел на концерте, завершавшем серию демонстраций за мир «Нет войне в Ираке!», для более чем полумиллиона человек. И спасался от холода за сценой в компании трёх великих немецких бардов: Векера, Вадера и Мая. Тогда я был уверен, что своими песнями могу что-то изменить, рассказать людям, взбудоражить их, выразить протест, способствовать строительству «мостов» и мира без оружия. В этом я нашёл себя, моя профессия стала моей судьбой.

Делать политические заявления, будучи деятелем искусства, на мой взгляд, правильно и вовсе не сложно, особенно если есть те, кто с этими заявлениями солидарен. В 2003 году Германия не присоединилась к военной кампании в Ираке – протест возымел эффект. Кроме того, тогда у руля был канцлер, который хорошо помнил, на что обрёк себя, согласившись на участие Германии в войне на Балканах. В этот раз народ сказал операции в Ираке «НЕТ».

Турне «Музыка вместо войны» со временем превратилось в одноимённый многонациональный ежегодный фестиваль – с песнями, лекциями и театральными постановками – в «Усадьбе четырёх ветров», где уже много лет в начале сентября встречаются единомышленники, протестующие против войны и пропагандирующие движение за мир.

И хотя я вернулся в своих воспоминаниях в довольно далёкое прошлое, политически подкованные читатели не только не заскучают, но и не зададутся вопросом: как это всё связано с Крымом? Я повторюсь: делать политические заявления, будучи деятелем искусства, на мой взгляд, правильно и вовсе не сложно, особенно если есть те, кто с этими заявлениями солидарен. Но что, если официальная линия правительства и реальная политика, как и общественное мнение и освещение в СМИ определённой темы, совсем не соответствуют тому, что музыкант наблюдает, осознаёт, чувствует и выражает? Что, если даже само движение за мир не может определиться с тем, какие песни петь? И эта неуверенность и неопределённость приводят к разделению целого на части, к появлению тысяч мелких групп, которые, даже несмотря на благородную цель, находят поводы для склок и конкуренции друг с другом? Что, если в социальных сетях на музыканта льётся грязь только потому, что он не просто высказывается по этой теме, но и имеет на её счёт твёрдую позицию? Что, если некоторые поклонники артиста больше не покупают его диски, пишут ему об этом в соцсетях и он узнаёт, что активная политическая позиция становится угрозой его бизнесу и даже зарабатыванию средств к существованию? Что тогда?

Одна из политических тем неожиданно обрушилась на меня в 2013–2014 гг. РОССИЯ. Возможно, кто-то спросит: почему же неожиданно, если эта тема уже давно обозначилась? И я покаянно отвечу: должен признаться, я упустил из виду происходившие события. У меня было невероятно насыщенное десятилетие. Я несколько раз посетил Чили, откуда пригласил в Германию замечательных музыкантов, ставших частью моей группы, и выпустил с ними альбом. С Брехтом и Гейне я вернулся к актёрскому искусству. В очередной раз стал отцом, потом развёлся. Потом последовал сумбурный год одиночества, новая любовь в 2010–2011 годах и свадьба в 2012-м… А на Украине что-то происходило: Янукович, Майдан, Кличко, травля России, Порошенко, гонения на русских в Киеве, горящий Дом профсоюзов в Одессе и несколько десятков погибших, Декларация независимости Донбасса, война! Оцепление Крыма российским спецназом, референдум крымчан – и то, что Запад называет «аннексией Крыма».

Наши СМИ бесятся, политики предрекают последствия. Против России вводят санкции. Все возможные формы диалога между Европой и Россией неожиданно заморожены, а Америка ревёт: «Мы вернём Крым!»

Меня иногда спрашивают: стал бы я вмешиваться, если бы моя жена не была русской? Ну а я всегда отвечаю вопросом на вопрос: внутреннюю позицию обретаешь потому, что есть жена, или обретаешь жену потому, что есть внутренняя позиция? А ведь ещё в конце восьмидесятых у меня намечалась потенциальная русская тёща. И ни один немецкий мужчина не может знать, что его ожидает, если он изначально не открыт для той культуры, с которой решил связать судьбу. А что касается моих убеждений, несомненно, между семейным окружением и мировой политикой есть определённая взаимосвязь. Ведь мне была доступна информация с обеих сторон. И если меня чему-то и научило моё ГДР-овское прошлое, то этот опыт вряд ли назовёшь недостатком.

И вот он снова вернулся – призрак холодной войны. Только в этот раз я был на другой стороне: Запад против России, а я уже голос Запада. Но разве право на свободу слова не является здесь наивысшим благом? Не ради неё ли в 1989 году в ГДР выходили на улицы? «Свобода слова! Свобода передвижения!» – это были два самых главных требования мирной революции. Это только слова? Нет, конечно нет. Но тот, кто хочет иметь мнение, которое можно свободно выразить, должен кое о чём знать. Что же произошло после того, как Советский Союз вывел из Германии свои войска в 1991-м? В этом же году огромная страна развалилась. На смену Горбачёву пришёл Ельцин, открывший распродажу России и между делом пригласивший для создания российской демократии американских, канадских и западноевропейских советников – тех, кто довольно быстро сплёл сеть законов и контрактов, доведших Россию до экономической и идеологической нищеты. Отношения с Западом ослепляли, ведь он обещал не расширять НАТО на восток. Для нас, немцев, это больше не имело никакого значения. Время от времени в развлекательных программах или на торжественных государственных мероприятиях нам ещё представляли Горбачёва как отца нашего объединённого немецкого счастья, и он с явной охотой брал на себя эту роль в Германии, поскольку на родине к нему относились всё более критически. Когда же ему позволяли говорить, его слова с каждым разом были всё более настораживающими и навязчивыми. Никто не может безнаказанно портить нам, немцам, настроение в момент счастья и свободы, поэтому Горбачёву просто перестали давать слово. Должно же хоть когда-то быть хорошо, верно?

Что было дальше? В Москве к власти пришёл новый человек. Ельцина уже нельзя было показывать, ведь он был старым и вечно пьяным. Пришло время нового поколения, нового лидера – Путина. К радости нашего канцлера, российский президент говорил по-немецки и в социалистические времена работал в Дрездене. А наша Энджи во время учёбы побывала по обмену в Москве, будучи фактически в сопротивлении неправовому государству ГДР. И поэтому теперь уже не имело значения, что Путин был в Дрездене офицером КГБ. Они нашли друг друга, было много дружественных встреч и милых совместных фото, на которых германский канцлер была вне себя от счастья… Здорово. Позор тому, кто усмотрит в этом плохое!

Потом Путин сделал то, что я называю эффектом Альенде. Он проанализировал оставленное Ельциным политическое наследие и обнаружил, что Россия обнищала из-за весьма своеобразных договоров с Западом. Вот пример: если одна из самых богатых нефтью стран в мире может сохранить только 5 % своих нефтяных доходов, а 95 % принадлежат иностранным компаниям и местным олигархам, как это было во времена правления Альенде в Чили с медными рудниками, то это сделка, которая не поможет народу встать на ноги. А Путин был избран, чтобы поднять страну и избавиться от коррупции и мафии, укрепить экономику, повысить уровень жизни народа. В самом начале его президентства 56 % населения России жили за чертой бедности. Что же предпринял он, столь популярный в Германии, молодой и активный друг канцлера? Он расторг большую часть старых договоров с Западом и «сдал карты» заново.

Тут-то и родился новый ВРАГ! Ибо тот, кто беспощадно ограничивает западноевропейскому и американскому капиталу свободу действия, может держать за пазухой лишь камень. Сразу изменился и тон, и политические действия Запада. Расширение НАТО на восток ускорилось. Внезапно страны, бывшие некогда Советским Союзом и тесно связанные экономически с Россией, были поставлены перед выбором – точно так же, как это было со странами восточного блока. Например, Болгария, которую в советское время охотно называли 16-й республикой: отношения между двумя странами были очень тёплыми, ведь Болгария обязана русским своим освобождением от 500 лет турецкого ига. Так вот, Болгария получила предложение: «Хотите в ЕС?» – «Хорошо, мы подумаем над этим». – «Но сначала вы должны вступить в НАТО, а затем мы построим прекрасную ракетную базу в Болгарии с видом на Россию». Так в мгновение ока было уничтожено болгарско-российское братство. Президент Белоруссии, напротив, остался верен дружбе с Россией, поэтому теперь мы с удовольствием называем его диктатором. Пророссийский президент Янукович, конечно же, должен был уйти, чтобы обеспечить Украине тёплое местечко в ЕС, и был заменён на Порошенко – гарант более благоприятного для Запада климата, при котором можно с успехом лишить русских доходов, а заодно поставить военных прямо у их порога. Ничего, что российский Черноморский флот с незапамятных времён находится в Крыму? Но Крым же в советское время был отдан Украине! Небольшая головоломка для тех, кто сегодня постоянно твердит, что Советский Союз был создан только вследствие безжалостного захвата русскими других стран, которые восприняли это как должное. Во время развала СССР Ельцину предлагали рассмотреть вариант возвращения Крыма России. А он этого не сделал (и кто же ему это посоветовал?) – лишь договорился, что там останется российский флот. Тогда проблем не было – как и разногласий между Россией и Украиной. Ирония судьбы: Россия и Украина – сёстры, как их всегда называли. Уму непостижимо! А Киев называли колыбелью России.

Ну что ж, политический хаос на Украине был в самом разгаре, на Донбассе разгорелся огонь… Западу оставалось сделать лишь маленький шаг, чтобы завладеть Крымом. В Чёрном море уже стояли корабли НАТО… И вдруг – о ужас! – хитрый ход Путина – и Крым уже под контролем. Он договорился с украинскими военными частями на полуострове о мире. А потом прошёл референдум, и более 90 % крымчан решили присоединиться к России, которой они и так принадлежали. И прекрасный план НАТО потерпел крах! Мы что, в Заливе Свиней?! Аннексия! Международное право! Помогите! Караул!

Запад кипит до сих пор. И журналистка Кроне-Шмальц может сколько угодно объяснять, что понятие «аннексия» здесь неуместно, потому что у него есть чёткое определение, никак к Крыму не относящееся. А Киев грозит тюремным заключением немецкой группе «Скутер» за проведение без его разрешения концерта в Крыму. С тех пор Запад применяет против Крыма санкции, а крымчане говорят… Да, действительно, что же они говорят?

В 2015 году к слогану «Музыка вместо войны» я стал добавлять: «Россия как пример». Это была 70-я годовщина освобождения Германии от гитлеровского фашизма. Конец Второй мировой войны, для России – победное окончание Великой Отечественной. И именно в этом году я должен терпеть, что моя страна плюёт на Россию? Чтобы СМИ опять запугивали людей Россией и её снова официально записали в потенциальные враги? Разве не было у нас, наследников немецкой истории, особенно в этот юбилейный год, обязанности выполнить долг – как минимум сделать возможным непредвзятое и с различных точек зрения рассмотрение фактов? Но как же я мог в этом помочь? Как я мог противопоставить пугалу «оси зла» что-то, что согрело бы сердца и умы людей?

Ответить на этот вопрос для меня было относительно просто. По крайней мере, гораздо проще, чем на вопрос о войне в Ираке, о которой я, в сущности, почти ничего не знал. Ведь о России я знал многое. Все, кто жил в Восточной Германии, знали о России! Нам нужно было лишь вспомнить! Русские сказки, фильмы Бондарчука о войне, русские костюмы, танцы, русская еда, водка и песни, барды, такие как Высоцкий… Стоп! Вот оно! Владимир Семёнович Высоцкий – бард, актёр, народный герой, перед которым дрожало правительство, но в то же время восхищалось им и поддерживало его. Я решил внимательно переслушать его песни и перевести их на наш язык. Ведь что могло быть лучше того, чтобы вместо образа холодного чужака показать русскую душу? Исполненные на немецком языке песни, будоражащие наши души и говорящие с нашими сердцами. Песни, отражающие наши мысли и чувства. Песни, которые могли показать, что мы все были не такими чужими и враждебными по отношению друг к другу, как нам пытаются доказать.

Так всё и началось – с «Песни о друге» Высоцкого. И как только я начал работать с его творчеством, передо мной развернулась целая вселенная. Ведь есть множество великих бардов с потрясающими песнями: Окуджава, Кукин, Визбор, Никитин, Киреев… Список бесконечен. У меня уже был подобный опыт работы с песнями в Латинской Америке, поэтому в этот раз я был последователен. Шаг за шагом рождалась программа с песнями русских бардов на немецком, а потом начались и выступления. Меня заметил коллега по цеху Павел Г. и пригласил принять участие в его музыкальной программе «Рустальгия». Я знакомился с новыми песнями, которые переводил на немецкий. На протяжении полугода мы были хорошей командой, несмотря на то, что мой партнёр в гораздо большей степени пользовался моими организаторскими способностями, чем организовывал наши выступления сам. Но я и не особо рассчитывал на него в этом плане. Меня поразил его страх перед выражением чёткой политической позиции. Это в конце концов и разделило нас. На мой взгляд, осторожная тактика здесь неуместна, иначе теряется смысл послания. Тем не менее, будучи главным гостем летнего германо-российского фестиваля 2016 года, я предложил ему ещё раз выступить со мной.

Как и русско-украинский фольклорный ансамбль Towa Yowa. На самом деле он называется «Полынушка». Когда мы познакомились, музыканты коллектива показались мне идеальными партнёрами, ведь они отвечали на русско-украинский конфликт русскими и украинскими песнями. Их страстью было путешествовать по русским и украинским деревням и собирать фольклор. Разыскивать песни, которые сегодня уже забыты, записывать их и переносить таким образом древнее культурное наследие в настоящее. Невзирая на большую политику. Мы сразу же понравились друг другу и строили совместные планы. Главной песней нашего первого проекта стала «Переведи меня через Майдан». Слово «переведи» может означать «переведи» (на другой язык) и «переведи» (куда-то). Призыв, которому уже последовала Юнна Петровна Мориц, переведя в 1970 году украинское стихотворение Виталия Коротича «Последняя песня старого лирника» на русский язык. Известным оно стало после того, как известный бард Сергей Никитин переложил его на музыку. Эту песню пел весь Советский Союз. Именно её, песню Сергея Никитина «Переведи меня через Майдан» на стихи Виталия Коротича в переводе Юнны Мориц, я хотел переложить на немецкий язык для нас, немцев, ежедневно слышащих от Украины лишь слово «майдан».

И у меня получилось. Я не просто создал немецкую версию русской песни. Я обратился к моему тестю – урождённому лужицкому сербу, понимающему и серболужицкий, и русский, и, что самое интересное, – украинский, с просьбой донести до меня смысл украинского оригинала.

В итоге создателями моего «Майдана» стали три поэта разных национальностей, родилась украинско-русско-немецкая песня, потому что автор каждой версии внёс в текст свои мысли. Так, в заключительных строках моего варианта говорится:

Как океан,
Широким таким казался Майдан.
Дай руку мне, рассеется туман.
Мы часто ведём того, кто не видит сам.
Но когда он упал, ничего не стало,
Что за Майданом осталось.

В оригинале речь идёт о лирнике, который хочет, чтобы его перевели через Майдан, столетиями бывший местом торговли и собраний. Тут стоит упомянуть, что лирники часто были слепыми и зарабатывали на жизнь игрой на лире и пением. Конечно, метафора слепоты лирника как слепоты людей на Майдане в 2014 году была очень важна для меня, как и для всех немцев, которые услышали эту песню.

Я заметил, что «Полынушка» всегда приезжала в одном и том же составе. На наши совместные выступления обычно приходили Вероника, Лиза, Дениза, Илья и Андрей. Когда между нами установилось полное доверие, ребята рассказали мне о конфликтах, возникших в их ансамбле из-за меня. Далеко не все разделяли политическую идею мира, которую я представлял, а именно – идею улучшения отношений между Россией и Германией. А что же Украина? Я ответил, что попросил «Полынушку» о совместной работе именно потому, что желаю гармонии и мира и для Украины. Но пятерых людей, имена которых я назвал выше, и не нужно было убеждать: они и так меня поддерживали. Однако был ещё один нюанс: коллектив был создан для того, чтобы разучивать и исполнять старинные аутентичные народные песни. Сейчас же артисты вместе со мной работали над образцами советского песенного наследия. Моя натура всегда нуждалась в подобном смешении всего и со всем. Нужно сказать, что со стороны публики наблюдалась порой некоторая враждебность. Мол, чего это они стоят тут в украинско-русских народных костюмах и вместе с этим типом агитируют со сцены за «Левых»?! Эй, послушайте, «Левые» – это единственная партия, которая открыто празднует Международный день борьбы за мир, и на таком мероприятии должно звучать наше обращение, наши песни. Но пятерых, которых я назвал, не нужно было убеждать – они и так были со мной.

Конец истории, вернее, начало Towa Yowa был таков: те пятеро выбрали себе новое название для нашей совместной работы, и с тех пор, как только подворачивается случай, я работаю с ними. А альбом 2017 года NOVEMBER стал нетленным тому свидетельством. Как и работа с Ольгой Залесской, автором-исполнителем из Минска, которую очень рекомендовал в письме от атташе по вопросам культуры посольства Беларуси. Он был на моём концерте «За мир» в Русском Доме в Берлине, в ходе которого вспомнил свою знакомую – автора-исполнителя из Минска, – мысли и действия которой были, по его мнению, очень схожи с моими. Конечно же, я захотел познакомиться с Ольгой, и это произошло 9 мая 2016 года у мемориала советским солдатам в Трептов-парке в Берлине.

В белорусском посольстве я познакомился с Эдуардом Птухиным, осетином и бывшим гражданином Советского Союза, исповедующим православие, офицером, воевавшим в Афганистане. Эдуард уже несколько лет живёт в Берлине, занимается строительным бизнесом, а также руководит обществом Obelisk Internationale. V., которое борется за увековечивание личной памяти солдат, захороненных в братских могилах, и устанавливает мемориальные таблички. Эдуард делает это не только для советских воинов: также он находит братские могилы якобы неизвестных немецких солдат, хотя в документах есть все фамилии. Его работа непростая, ведь в Германии очень серьёзно относятся к охране исторических памятников, особенно таких, как мемориал советским солдатам в Трептов-парке, и никому, даже такому обществу как «Обелиск», не разрешают устанавливать мемориальные таблички с именами и личными данными солдат.

Эдуард – очень приятный и проницательный человек, и ему не составило труда убедить меня спеть 9 мая у мемориала в Трептов-парке. Туда же атташе по вопросам культуры Белоруссии Алексей Жбанов пригласил и автора-исполнителя из Минска Ольгу Залесскую. Она опоздала на моё выступление с другом, баянистом Хайнером Фрауэндорфом, не застала она и ансамбль Towa Yowa, но зато привезла с собой украинского автора песен Сергея Джигурду и своего азербайджанского друга Алексея Галыбина. Оба они жили в Москве, и в них ещё бились старые советские сердца, о чём я узнал в первый же вечер. Мы быстро познакомились, и Эдуард повёл нас туда, где находились братские могилы. В течение двух дней «Обелиск» проводил здесь акцию: школьники рисовали на листах бумаги подобие мемориальных плит, записывали имена, фамилии, воинские звания и годы жизни погибших солдат. Эти цветные листки они прикрепили прищепками на натянутую вокруг могил верёвку. Люди зажигали свечи. Этим вечером, 9 мая, царила торжественная тишина, а меня не покидали мысли о том, что я прочёл на листках-надгробиях. Многим из павших советских солдат не было и двадцати. Кто-то погиб 7, 8 или 9 мая 1945 года – то есть за несколько часов до или даже после окончания войны, после невероятно тяжёлого похода на Берлин. Тысячи километров сквозь войну, рискуя жизнью, сражаясь, убивая и спасая жизни, испытывая душевные страдания – и погибнуть здесь, в Берлине, когда уже был подписан акт о капитуляции. Внутри меня всё сжималось – это была смесь грусти, ужаса и гнева. Ольга, с которой я был знаком всего несколько часов, видимо, всё это время наблюдала за мной, за тем, как я боролся с подступающими слезами. Неожиданно она взяла меня под руку и сказала по-русски: «А сейчас пойдём выпьем. Ты же ещё не знаешь – я врач». Она засмеялась, и у меня на душе вновь стало светло.

Белорусское посольство находится совсем недалеко от парка и мемориала, как и квартира помощника консула Жбанова, поэтому он пригласил нас заглянуть к нему. Азербайджанец, украинец, белоруска и я сидели в маленькой кухне холостяцкой квартиры атташе по культуре, и я замечал, как Ольга совмещала в себе все возможные роли: начальницы, матери, подруги, возлюбленной. Насчёт последнего: она, смеясь, обнимала и целовала то одного, то другого, а очень скоро – и меня. Неожиданно она дала мне в руки гитару и сказала: «Тина (по-русски „о“ на конце моего имени всегда произносится как „а“), спой нам что-нибудь. Мы же пропустили твоё выступление». Мне стало неловко: во-первых, мы, немцы, в принципе редко поём за кухонным столом, а во-вторых, на тот момент я всего лишь год играл на гитаре и ещё боялся инструментов, с которыми не был знаком. Но тогда я решил не показывать этого, поэтому взял гитару и спел две баллады. Когда же я протянул её обратно Ольге, она сказала на русском, обращаясь больше к остальным: «Один из нас». С этого момента я обнимался со всеми, мужчины произносили один тост за другим, бутылки с водкой пустели, а стол всё время наполнялся всем, чем был богат холодильник дипломата. Эта весенняя ночь была полна впечатлений. В октябре должен был состояться тур Мира, в этом мы с моими новыми друзьями были единодушны. Белоруска, украинец, азербайджанец, русский, чех, поляк и я, немец, поедем вместе через Восточную Европу с песнями Высоцкого и Окуджавы, переведёнными на семь языков. За мир, друзья! Дружба!

Я хочу рассказать о Крыме. Но ещё не пришло время.

Fluss der Zeit
Тино Айсбреннер

Wenn man jung ist, sind die Träume
Klar erkennbar ofef ne Räume
So greifbar nah und keinesfalls zu groß
Man befährt die sieben Meere
Um fremder Könige Galeere
Zu entern mit’m selbst gebauten Floß

Und die Träume schwimmen fort
Und das Leben bricht sein Wort
Und es weint und schweigt und lacht dabei
Als ob nichts weiter sei.

Wenn die erste große Liebe
Ein für alle Mal uns bliebe
Lägst Du heute Nacht nicht neben mir.
Hätt’ mein Herz mit all den Wunden
Nicht zu guter Letzt gefunden.
Hab nie gewagt zu träumen so von Dir.

Und es rauscht in Duldsamkeit
Hinterm Haus der Fluss so breit
Der dahin gegangenen Liebeszeit
Zum ewigen Geleit.

Und die Träume schwimmen fort
Doch das Leben hält noch Wort
Und es weint und schweigt und lacht dabei
Als ob nichts weiter sei.

Irgendwann sind all die Träume
Scheinbar fest verschlossene Räume
So greifbar nah, doch irgendwie zu groß
Man befährt die sieben Meere

Auf fremder Könige Galeere
Und sucht am Horizont nach einem Floß.
Beginnt mein wundes Herz zu heilen
Lernt der Fluss noch zu verweilen
Bleibt die Zeit noch manchmal für uns stehen?

Река времени
Тино Айсбреннер

(перевод: Сергей Джигурда, Пётр Абрамов)

Время юности беспечно:
Мир открыт и бесконечен,
Зовёт мечта нас, и влечёт кураж
Семь морей открыть однажды
И на кораблике бумажном
Имперский флагман взять на абордаж.

Но неведомо куда
Уплывает прочь мечта,
Без которой жизнь навсегда
Останется пуста.

Если б мы с любовью первой
Не расстались, то, наверно,
Я тебя бы вряд ли повстречал.
Только сердцем одиноким
О тебе, такой далёкой,
Мечтал и тосковал бы по ночам.

Терпелива и тиха,
Вьётся времени река
От истока и до берега,
Как память глубока.
Но неведомо куда
Уплывает прочь мечта,
Без которой жизнь навсегда
Останется пуста.

Через время и преграды,
Может быть, куда-то рядом
Зовёт мечта нас юная опять.
И плывём в седьмое море,
Чтобы однажды на просторе
Бумажный свой кораблик отыскать.

Больное сердце исцелится,
Ведь река хотя и длится,
Время не умеет литься вспять!

Москва

Ольга Залесская, моя новая коллега из Минска, деятельная женщина. Не успели мы в мае познакомиться и поговорить о моём участии в международном турне осенью 2016 года, как она удивила меня ещё одной идеей, а именно приглашением приехать в Белоруссию на один особенный фестиваль – «Большую бард-рыбалку». Три дня где-то на просторах Белоруссии, возле большого озера, в огромном лесу. Долго уговаривать меня не пришлось.

И так как мы с чилийским музыкантом Эрнесто Виллалобосом Саламанкой (Ernesto Villalobos Salamanca) как раз были приглашены Фондом Розы Люксембург и планировали поездку в Москву, я предложил Ольге наш совместный приезд. Эрнесто очень много путешествует, но новость о том, что ему предстоит поездка в Москву, и потом сразу в Беларусь, его всё же взволновала. И для меня эти четыре дня в Москве должны были стать первыми спустя, как минимум, двадцать пять лет. Тогда ещё существовал Советский Союз.

Мне было очень интересно, насколько изменился город.

Вопросом виз занялся Фонд Розы Люксембург. Я тогда ещё не понимал, каких проблем я избежал благодаря ему. Чтобы путешествовать в страны, где необходима виза, всегда требуется куча бумаг. Если визы нужны для целой группы и при этом ты живёшь не в Берлине, то каждый раз нужно проезжать 160 километров до посольства и обратно… Придёт время – и я прочувствую это всё на себе. Но для этой заграничной поездки мне нужно было всего лишь отнести два наших паспорта в Фонд – остальное происходило само собой. Оформление документов совпало с моим выступлением на германо-российском фестивале в Берлине, которое было центральным событием в рамках этого фестиваля, и я полностью сосредоточился на нём. За все годы фестиваля здесь ещё не было ни одного настолько тесно связанного с Россией немецкого выступления, какое планировал сделать я: с русскими песнями, переведёнными на немецкий язык, с группой сильных музыкантов и русскими гостями на самом выступлении. 10 июня 2016 года мой замысел должен был осуществиться, и волнующий концерт перед пятью тысячами русских и немцев должен был помочь их сердцам зазвучать в унисон. Политическое послание было услышано и вызвало сильный резонанс. И никто тогда не мог и подозревать, что это будет последний германо-российский фестиваль. Но наш концерт запомнился надолго.

Через две недели мы с Эрнесто сели на самолёт в Москву. Мой амиго был в восторге уже от того, что это был самолёт «Аэрофлота», и с энтузиазмом фотографировал обивку кресел и журналы, на которых был логотип авиакомпании или просто русские буквы.

Так как руководство Фонда и политики «Левой партии» тоже летели в Москву, экономить никто не стал, и номера заказали в знаменитом отеле «Метрополь», где останавливалось множество исторических личностей. Важными для меня среди них были Бертольт Брехт и Пабло Неруда, которые, к сожалению, никогда не встречались друг с другом.

Хоть я уже и бывал в этом городе, новые виды Москвы меня восхитили. Когда я был здесь впервые в 1985 году, меня поразили её размеры и, конечно же, осознание того, что я нахожусь в сердце мировой державы. В начале девяностых, когда я записывал здесь альбом «Добро пожаловать в этот мир», меня напугала бедность, которая неожиданно захватила город. Люди выглядели обеспокоенными, и я часто наблюдал жёсткие дискуссии на улице или возле магазинов и госучреждений. И – на контрасте – то, что я увидел сейчас, было фантастикой. Весь центр города выглядел потрясающе, всё светилось в своём великолепии, улицы были полны вовсе не дешёвых машин, и вишенка на торте – невыносимо красивые женщины. Весь центр казался одним большим подиумом. У нас с моим латиноамериканским другом каждые пару метров буквально глаза лезли из орбит. Что здесь вообще произошло? Конечно, в России всегда были красивые женщины, но зачастую они были склонны к полноте или имели какую-то странную манеру краситься. Сейчас ни о том ни о другом не было и речи. В первый же вечер мы с Эрнесто решили игнорировать всю эту красоту, чтобы не выглядеть глупо, как провинциалы. Больше никаких «Ого, смотри!» или «Ничего себе!»… Мы просто молча пропускали мимо себя несущийся поток прекрасного. Весна, конечно же, усложняла и без того нелёгкую задачу, но мы справились. И только иногда во время наших походов по городу один из нас тяжело вздыхал – и сразу становилось понятно, в каком направлении второму сейчас не надо было смотреть.

Конечно, Эрнесто хотел увидеть легендарное московское метро, и уже в первый день мы катались на нём по городу вдоль и поперёк: от одного вокзала к другому, выходили, пересаживались там, где хотели, и фотографировали всё, что вызывало у нас восторг. Станции метро – это подземные тематически оформленные дворцы. Они выглядят как музеи, и на то, чтобы их осмотреть, нужно время. Этим, конечно же, занимаются исключительно туристы, и не только с Запада. В основном это гости города, приезжающие из разных концов огромной России, бывших советских республик или Китая. Для всех посещение метро просто обязательная программа.

По случаю вступления в должность руководителя Фонда Розы Люксембург Керстин Кайзер состоялся дружеский ужин в грузинском ресторане. Здесь судьба свела Эрнесто с другим русским потоком, который он решил игнорировать, – потоком водки. Я же, почти не пьющий, но имеющий определённый опыт знакомства с водкой, не пропускал ни одного круга, и тосты звучали один за другим, а еда была восхитительна. Время от времени к музыканту подходила очаровательная дива и пела грузинские песни – гордо и страстно. Наш стол это никак не смущало: все продолжали громко болтать и ждали следующего тоста, так как из-за громкой музыки всё равно ничего не было слышно. Нам, музыкантам, было немного неловко из-за такого отношения к коллегам, поэтому мы старались внимательно слушать певицу, что в нашей весёлой компании было непросто.

На следующий день в зале Фонда проходило официальное мероприятие, где мы выступили сами и потом аккомпанировали Керстин Кайзер, которая, будучи не только политиком, но и музыкантом, хотела показать и эту свою сторону новому коллективу. И хотя позже СМИ говорили о «Керстин Кайзер и её музыкантах» и на всех видео показывали только её, меня это не задело, ведь я хотел продолжать сотрудничество с Фондом Розы Люксембург. Но и на случай, если этого бы не произошло, у меня были свои планы. К примеру, в один из дней я дал интервью Russia Today. Во время него мы гуляли возле Кремля, между «Метрополем», памятником Жукову и почётным караулом, исполняли Высоцкого на немецком, и я говорил о необходимости улучшения отношений между Россией и Германией. Я также высказал своё мнение о том, почему эти взаимоотношения сейчас хромают. Потом мы вместе со съёмочной группой пошли обедать и продолжили беседу о политике. Нам рассказали о развитии столицы за последние десять лет и посоветовали обязательно выехать за пределы центра и посмотреть настоящую Москву, чтобы получить действительно полное представление о городе. Мы с Эрнесто решили оставить это на последний день и после великолепного завтрака в «Метрополе» доехали на метро до конечной станции, на которой пересели на электричку, доставившую нас на окраину города. Я забыл, куда нас тогда занесло, но да – там сохранилась именно та Москва, которую я видел прежде. Там тоже стояли новые небоскрёбы, но они возвышались над типичными пятиэтажками, в которых живут не самые богатые москвичи. Тесные квартиры, где кухня – самая обитаемая комната, а санузел – раздельный. Я заметил, что и здесь, вместо печали девяностых, царит спокойная суета. Тут на улицах ещё стояли маленькие старые киоски, которые при ближайшем рассмотрении оказывались булочной, ларьком с мороженым или магазином с тканями. К нашей радости, там же нашёлся большой крытый рынок, по которому мы бродили два часа, просто наблюдая за его суетой. Мы купили там какую-то мелочь, а потом гуляли в близлежащем парке, фотографировали всё подряд и болтали с женщиной, сидевшей на скамейке. Она не могла сдержать своё любопытство: откуда мы и кто такие? Блондин Тино и смуглый латиноамериканец – и как же ей было интересно узнать, что нас сюда привело!

Белоруссия

Июль 2018 года, где-то в лесах Белоруссии вблизи города Могилёва. Деревня называется Проточное, и она ещё меньшего размера, чем мой маленький немецкий Плат (Plath). Если бы можно было убрать пару современных каменных домов, здесь всё выглядело бы как в русской сказке, поскольку большинство строений возле огромного озера, окружённого густым лесом, – из дерева и им как минимум лет сто пятьдесят. Они в хорошем состоянии: двери, подоконники и деревянные наличники раскрашены в яркие цвета – зелёный, бирюзовый, красный или жёлтый. У некоторых домов есть небольшие веранды. Иногда можно увидеть какую-нибудь бабушку, сидящую на крыльце, отдыхающую от повседневных хлопот и приветливо кивающую головой (при этом не меняя ни позы, ни выражения лица) в знак разрешения сфотографировать её дом. Таких старушек в Проточном осталось очень мало, а молодёжь приезжает сюда только отдохнуть на выходные. Тут выращивают овощи и фрукты для своего стола, встречаются с родными и друзьями, чтобы отдохнуть, выпить и попеть. И самое главное здесь – это баня, которую начинают топить сразу же по прибытии. Её замечательный запах стоит потом по всей деревне.

Чтобы вечером было что приготовить на гриле, мужчины отправляются к берегу озера, находящегося недалеко от дома, или садятся в лодку и забрасывают свои удочки. Здесь ловят щуку, которая в этом водоёме просто невероятных размеров. И если на ужин подают рыбу, то за столом течёт нескончаемым потоком и особенная вода – водка. Местные жители прощают, если, говоря о Белоруссии, ты говоришь – «Россия». Я слышу, как чаще всего белорусы говорят друг с другом на русском. Они чувствуют себя связанными с Россией и до сих пор не позволили ни одному западному «экспортёру демократии» их от этого отговорить.

Я уже третий раз в этой стране, и сейчас я приехал даже с женой, детьми и собакой. Приняв во второй раз приглашение на фестиваль «Большая бард-рыбалка», мы заранее запланировали две недели отпуска на озере. Я хотел воспользоваться случаем и в здешнем спокойствии и тишине написать пару глав моей книги. И что же лучше, чем белорусский воздух, могло мне помочь рассказать о моих впечатлениях и о том, что я увидел в этой стране? Всё началось с того, что моя коллега и сестра «по сердцу» Ольга Залесская в мае 2016 года рассказала мне о фестивале, на котором она уже несколько лет поёт и программу которого составляет.

Белоруссия
Эпизод первый. «Бард-рыбалка»

«Ага, – подумал я, – сейчас точно последует приглашение в Белоруссию». На тот момент мы с Ольгой были знакомы всего пару часов и выпили много спиртного, повлиявшего на наш разум и язык, поэтому я не знал, превратится ли её идея пригласить меня на фестиваль, рождённая в эйфории, в настоящее предложение. Однако через две недели приглашение действительно лежало у меня на столе. В последние выходные июля того же года я должен был выступить на фестивале «Бард-рыбалка». Ура! Мне предложили доехать на поезде до Варшавы, чтобы там присоединиться к другим участникам фестиваля из Польши и Словакии, и с ними поехать на машине в Белоруссию.

Вот только моя подруга Ольга ещё недостаточно меня знала. Конечно, за 35 лет творческой жизни я, как музыкант, часто ездил куда-то с кем-то на машине. Но я не мог со всем своим багажом (чемодан с оборудованием, чемодан с вещами, барабан, гитара, пульт для нот и подставка для инструмента) сесть на поезд, да к тому же сделать несколько пересадок, чтобы добраться до нужного места. Это не имело ничего общего с тем, как я привык ездить в музыкальное турне, и я был вынужден сказать такому плану Ольги нет. Я помню тур JESSICA 1985 года и выступление в городе Соколове (Чехия), куда мы добирались на поезде. Мы таскались по каким-то вокзалам, таксисты не знали, что им делать, и так далее. Тогда нам было по 23 года, мы ещё не имели своих машин, и всё, что было связано со словом «турне», казалось нам большим приключением. Но сейчас мне 53 и у меня замечательный Renault Espace. Кроме того, я хотел взять с собой и моего чилийского друга и музыканта Эрнесто, с которым я до этого ездил в Москву; мы с ним уже были командой. И мы решили, что те, с кем я должен был встретиться в Варшаве, могли бы присоединиться и продолжить путешествие с нами.

Я даже и не подозревал, сколько радости вызовет это моё встречное предложение, ведь пассажиры, которые должны были ехать со мной после корректировки плана, были заядлыми любителями выпить и необычайно обрадовались тому, что их будет везти немец. Коллега Яцек Бешчинский (Jacek Beszczynski) предложил, чтобы мы заехали за ним в город Торунь, но я настоял на том, чтобы он добрался на поезде до Варшавы, которая, в отличие от Торуня, находилась непосредственно на моём маршруте в Брест.

В день отправления я рано утром забрал в Берлине Эрнесто, и мы в хорошем настроении поехали в Варшаву. Туда мы должны были добраться к вечеру и переночевать у коллеги Антони (Толека) Мурацкого (Antoni (Tolek) Muracki). Там же должны были встретиться с чехом Йиржи Вондраком (Jiri Vondrák) и русским Алексеем Кудрявцевым (Alexey Kudryavtsev). Я очень ждал этой встречи, ведь эти двое и Толек должны были принять участие в турне «Музыка вместо войны», которое мы запланировали на октябрь. С украинцем Сергеем Джигурдой, азербайджанцем Алексеем Галыбиным и Ольгой Залесской из Белоруссии я уже был знаком. Нам семерым предстояло посетить шесть стран, и каждый должен был исполнять песни Высоцкого и Окуджавы на своём родном языке в собственном переводе. На фестивале «Бард-рыбалка» нам предстояло встретиться, и там должен был состояться наш небольшой дебют.

В восьмом часу вечера мы с Эрнесто добрались до дома Толека Мурацкого в Варшаве. Нас встретил коренастый харизматичный мужчина с седой косичкой. Его восторженное приветствие было прервано подъехавшими почти одновременно с нами двумя другими машинами – из Брно – с четырьмя друзьями на борту. Алексей Кудрявцев – симпатичный молодой человек в льняном костюме, как Дон Джонсон. Йиржи Вондрак – уже немолодой мужчина поколения хиппи, приятной внешности, со светлыми с проседью волосами до плеч, зачёсанными назад. У Франтишека – друга Вондрака – была такая же причёска. Венгерские усы и тельняшка придавали ещё более угрожающий вид его крепкому телосложению – он был похож на удалого грабителя. Но к счастью, его лукавый и добрый взгляд выдавал в нём мягкость. Рядом с Франтишеком была красивая и хрупкая Павлина, которая выглядела как студентка, смягчая нежностью образ своего мужчины. Они были неравной парой, но, как я узнал позже, жили в полной гармонии друг с другом.

Мы поздоровались с супругой Толека и прибывшим до нас Яцеком, в основном находившимся на балконе, поскольку он был заядлым курильщиком. После всех приветствий началось настоящее торжество славянского гостеприимства: на кухне работали все конфорки на плите и духовка, а из кладовки несли на стол всё, что только можно. Толеку взбрела в голову идея научить моего друга Эрнесто Виллалобоса Саламанку пить водку. Идея совершенно бесполезная, ведь ведущий здоровый образ жизни молодой чилиец точно знал, когда ему нужно сказать: «Спасибо, нет!» – при этом не обидев поляка. Я же заметил, что хозяин дома сам ничего не пил и лишь время от времени чокался стаканом с пивом. Этим он напомнил мне моего московского друга Олега, у которого в доме алкоголь тёк рекой, но при этом сам он не пил вообще. Да и мой индейско-мексиканский друг Ксоконоштлетл (Xokonoschtletl) вёл себя так же. Поэтому поведение Толека меня совсем не удивило.

Воспоминания об этих посиделках стали одними из самых тёплых, связанных у меня с Польшей. Вечер вышел не особо долгим, поскольку мы хотели на следующий день как можно скорее оказаться на белорусской границе. В какой-то момент мы рассредоточились по дому Мурацких; немного поспав, вовремя поднялись, чтобы поскорее двинуться в путь. Мои пассажиры Толек и Яцек разместились сзади, Эрнесто остался сидеть справа от меня. Толек показал хорошее знание местности, безошибочно сообщая в самый последний момент о необходимости повернуть, и хорошее владение английским, крича едущим впереди машинам на каждом светофоре в момент переключения с красного на зелёный: «Go, go, go!» Спустя годы Эрнесто во время наших поездок в самый неподходящий момент будет имитировать «Go, go, go» Толека. Вот так некоторые вещи сразу находят своё место в сленге группы, и избавиться от этого совершенно невозможно.

Было примерно 10:30, когда мы добрались до границы. Мы покидали Европу – но это не совсем верно. Мы покидали то, что называем Европейским сообществом. По ту сторону границы – самые большие страны Европы, а если говорить о России, то и самая большая страна в мире. Правда, все эти государства мы не считаем частью Европейского сообщества, что они с сожалением принимают, пожимая плечами.

В сравнении с некоторыми странами Польша крохотная, но на границе она ведёт себя величественно и важно. Стражи порядка хорошо вооружены и настолько мужественны, что могут ходить только враскоряку. Все кто желает пересечь границу, вынуждены стоять на светофорах до тех пор, пока им не определят нужную полосу, на которой нужно ждать у соответствующего пропускного пункта. Наши чешские друзья оставили одну из машин в Варшаве и стояли прямо перед нами. После того как мы передали наши документы пограничнику и тот увидел чилийский паспорт, нам предложили отъехать в сторону. Поэтому нам пришлось с лёгкой завистью наблюдать за тем, как часть нашего кортежа с друзьями из Чехии проехала мимо пограничной будки и исчезла вдали. Я порадовался, что с нами в машине ехали два поляка, потому что ни на одном другом языке, кроме своего родного, пограничники говорить не могли, а может и не хотели. Примерно через полчаса оплот Европы решил, как ему нужно поступить в этом особенном случае. Нам объяснили, что наш «латино» должен пройти в главное здание погранслужбы, потому что там ожидают специалиста, который проверит его паспорт. Но так как этот человек был востребован на всех пограничных постах польско-белорусской границы, его надо было сначала сюда вызвать. Почему Эрнесто не мог ждать с нами в машине, нам так и не сказали. Как я позже узнал от него самого, его действительно отвели в отдельную комнату со столом и двумя стульями и оставили там одного ждать этого «специалиста». Мы же остались снаружи. А ведь это был конец июля, и на улице было примерно 28 градусов. Полуденная жара царила везде – и на улице, и в здании погранслужбы, где сидел наш «латино» в полном одиночестве без капли воды и задавался вопросом, не пересекли ли мы уже границу без него. Спустя примерно два часа ожидания моё терпение лопнуло. Я вынудил Толека пойти со мной в здание погранслужбы и устроить там восстание. Наши документы в полном порядке, и мы хотим наконец-то покинуть эту страну. Причём все вместе!

Хорошо вооружённый польский пограничник не очень-то нам обрадовался. Но Толек пустил в ход свой темперамент и забрасывал пограничника многочисленными аргументами, пока тот не открыл стальную дверь и не удалился для совещания с коллегой. Спустя несколько минут вернулся, полистал паспорт Эрнесто, спросил, знает ли он дату своего рождения, и отправил его к нам.

На следующий день, рассказывая об этом происшествии на фестивале, мы услышали от одного опытного путешественника, пересекавшего не раз польско-белорусскую границу: «Да вы что, эти бедные польские пограничники наверняка были расстроены не меньше вашего, потому что никому из вас так и не пришла в голову идея подкинуть им полтинничек евро. Тогда бы вы прошли границу за 10 минут».

Всю польскую напыщенность путешественники ощущают на контрасте с белорусами, оставив позади мост через приграничную реку: всего один пограничник перед постом и ещё один внутри. Вежливо и с хорошим настроением он поприветствовал нас и проверил паспорта. Заглянув в багажник моей машины, пограничник сразу догадался, что мы музыканты, а наш интернациональный коллектив вызвал у него интерес, и он стал с любопытством расспрашивать, кто мы и откуда. Но его вопросы не звучали как допрос, а объяснялись личным интересом к нам. Мы охотно рассказали ему, почему мы все здесь и куда держим путь. С сожалением нам пришлось закончить этот приятный разговор, чтобы не задерживать следовавшие за нами машины. Далее – на таможню. Необходимые документы были переданы без задержек и неприятностей, и вскоре мы оказались на подъезде к Бресту – пограничному городу Белоруссии. Здесь нам нужно было решить вопрос платы за проезд.

Если в других странах принято покупать виньетку, действительную на определённый срок, то в Белоруссии к оплате относятся с большей аккуратностью, несколько усложняющей процедуру. Отвечающая за это компания называется BelToll⁵, она продаёт путешественнику небольшой прибор, который необходимо закрепить на лобовом стекле машины; при каждой регистрации на платных дорогах он издаёт звуковой сигнал. Чтобы получить такой прибор, надо подъехать к будке из гофрированной стали, в которой летом невыносимо жарко, где дама за стойкой просит спрогнозировать расстояние, которое вы предположительно проедете по Белоруссии. К счастью, со мной были уже опытные поляки, знающие, сколько километров от Бреста до места проведения «Бард-рыбалки». После оплаты счёта началась невероятная бумажная война, во время которой от меня потребовалось около пятнадцати подписей. Но в какой-то момент и это закончилось, а поскольку часы сказали нам, что мы пропустили обед, мы зашли в ресторан, перед которым была припаркована моя машина. Там уже два часа нас ждали чехи и Алексей, сытые, довольные и страстно желающие услышать историю нашего пересечения границы. Мы ели вкусную русскую еду, а наши поляки заказывали пиво и водку.

Рядом с рестораном и будкой BelToll находилась заправка, обмен валюты и небольшой супермаркет, в который Толек решил заглянуть перед отправлением. Около 15:30, когда мы наконец готовы были продолжить наше путешествие, Толек вернулся из магазина с двумя пакетами пива, вина и водки и с восторгом снова занял место в машине. Я наконец-то понял: с пересечением границы он не только получил доступ к более дешёвому спиртному, но и покинул сферу влияния своей жены. Чем дальше мы продвигались вглубь Белоруссии, тем веселее становились наши польские товарищи на заднем сиденье. Мало того, в какой-то момент они стали разговаривать так громко, что нам с Эрнесто самим пришлось замолчать, потому что мы перестали слышать друг друга, – это было возможным только в том случае, если бы мы тоже кричали. Однако, оставив это для чрезвычайных случаев, мы ограничились красноречивыми взглядами и простыми жестами, привлекающими внимание собеседника к особенностям ландшафта, угрозам опасности или объявленным изменениям направления.

Итак, мы поехали в закат. Мы планировали добраться до Могилёвского района за шесть часов. Для чилийца и немца это была первая поездка по впечатляющим белорусским просторам. В девяностые годы я путешествовал по этому же маршруту – даже до Москвы и обратно, – чтобы в столичной студии записать альбом «Добро пожаловать в мир». Тогда у меня была машина, но ещё не было водительских прав, и я смотрел на пейзаж с пассажирского сиденья. Пустые дороги, проходящие через бесконечные леса… Как много крови пролито на этой белорусской земле. Почти семьдесят лет назад немцы действительно варварски свирепствовали здесь. Деревни были стёрты с лица земли, население депортировано на принудительные работы или убито. Белорусские города были превращены в огромные лагеря для интернированных, из которых ежедневно доставляли заключённых в германские концлагеря. Остановить всё это смогла только Красная армия, прервавшая наступление немцев и отвоевавшая каждый метр советской земли, дорого заплатив за это. Человеческий век спустя я еду по землям этой страны – моему отцу, например, всего семьдесят лет, матери – семьдесят три. А на моей родине снова выкрикивают лозунги против России, повторяя те же доводы, что звучали накануне и Первой, и Второй мировых войн. Именно поэтому я был сейчас здесь. Я хотел быть представителем тех немцев, которые выступают за содружество, в том числе Германии и Белоруссии.

Время от времени польские любители спиртного на заднем сиденье затихали, и я мог поделиться этими своими мыслями с Эрнесто, не повышая голос. Для него это была история чужого континента, с которой, однако, он был знаком лучше, чем многие немцы его возраста. Кроме того, у чилийцев его поколения есть свои представления о злоупотреблении властью, ненависти, насилии, политических преследованиях и убийствах тысяч людей. Каждая современная чилийская семья напрямую сталкивалась со зверством диктатуры Пиночета, начавшейся в 1973 году, но её последствия ощущаются и по сей день. Недавно, в июне 2018 года, суд приговорил девять бывших военных Пиночета к тюремному заключению за убийство Виктора Хары (Victor Jara). Мы долго говорили обо всём этом с Эрнесто, пока за окнами проносились белорусские пейзажи, а польская фракция спала на заднем сиденье.

Уже в темноте мой навигатор сопроводил нас до последнего маленького городка, который он знал. Как нам найти место проведения фестиваля сейчас? Мы разбудили наших поляков, и у Толека родилась идея, впрочем, не самая худшая: мы отправились по городу в поисках такси. Водитель не мог – или не хотел – объяснить нам маршрут, но зато согласился сопроводить нас до самой «Бард-рыбалки». Мы договорились, что подождём, пока он предупредит свою семью, поскольку рабочий день заканчивался и его ждали домой к ужину. И действительно, минут через десять мы уже ехали за ним через лес. Так мы в полной темноте прибыли к озеру, на место назначения. Таксист развернулся, помахал нам и уехал, даже не попросив денег.

Нас все горячо поприветствовали, и, разумеется, польские коллеги сразу же растворились в темноте в поисках застолий. Но нам с Эрнесто было не до этого.

Наша «бонусная карта экзотов» позволила нам поселиться в комфортабельном номере двухэтажной бревенчатой усадьбы. У нас даже была собственная небольшая ванная, которую пришлось делить только с Ольгой и её семьёй, разместившимися на нашем этаже. В другой бревенчатой усадьбе было больше комнат, но всего одна ванная. Так что мы явно были в выигрыше. Зато нам пришлось смириться с тем, что под нами, в холле нашего дома, находилась общая комната для всех артистов, организаторов и телевизионщиков и днём здесь проходили репетиции бардов с фестивальной группой.

Но об этом мы узнали лишь на следующее утро, когда прозвучали первые ритмы ударника Даниила Залесского, двадцатилетнего сына Ольги.

«Бард-рыбалка» с тремя тысячами гостей – небольшой, особенно по российским меркам, фестиваль, но именно это и придаёт ему особый шарм. Сцена с надувной купольной крышей установлена прямо на берегу озера. Перед ней – площадка в форме гитары, вокруг которой сидят на скамейках зрители; это выглядит особенно впечатляющим на впечатляющим на снимках с летающих кинокамер. Вокруг располагаются небольшие магазины и закусочные со столиками и стульями, стоящими на деревянных платформах под большими зонтами. Вдоль песчаной дорожки перед фестивальной зоной – киоски с изделиями народных промыслов, местными продуктами и натуральной косметикой.

Хотя мы с Эрнесто вполне справились бы на сцене вдвоём, нас всё-таки уговорили сыграть несколько песен вместе с фестивальной группой. Мы с радостью приняли это предложение и условились о репетиции после полудня. На открытии фестиваля в пятницу вечером мы должны были выступить только с двумя песнями, а после 23:00 в этот же вечер – сыграть ещё один блок на двадцать минут. Остаток дня мы гуляли, плескались в озере и давали интервью. Когда вечером я запел первую русскую бардовскую песню на немецком языке, половина зрителей, как обычно, стала снимать это невероятное представление на видео. Немец на «Бард-рыбалке», поющий русские песни на своём родном языке, – такого раньше никогда не было. Однако без преувеличения могу сказать, что не я был самой яркой фигурой фестиваля, а человек справа от меня, с плоскими индейскими скулами, блестящей латиноамериканской игрой на флейте и бейджем для прохода за кулисы, на котором было написано: «Эрнесто Виллалобос Саламанка (Чили)». Музыка латиноамериканских бардов, которых на родине называют тробадорес (Trobadores), и особенно песни с ярко выраженной политической позицией чилийцев шестидесятых годов были и остаются значимыми для русских бардов. Музыкальный наследник Виолеты Парры (Violeta Parra), Виктора Хара и «Инти-Ильимани» (Inti-Illimani) был встречен с подобающей честью, которой, безусловно, и заслуживает мой друг Эрнесто.

Большое турне бардов

Наступил сентябрь 2016 года, и вскоре должно было начаться небольшое турне нашего интернационального коллектива по Польше, Чехии, Словакии и Австрии, которое предложила моя подруга Ольга Залесская ещё 9 мая за второй рюмкой водки. Эта женщина уже во второй раз собирала вокруг себя коллег: Антони (Толека) Мурацкого из Польши, Сергея Джигурду из Украины, Йиржи Вондрака из Чехии и Алексея Кудрявцева из России. Также в состав коллектива вошли сама белоруска Ольга, её друг, организатор Алексей Галыбин из Азербайджана и я, довольно экзотический персонаж на фоне всех этих восточных европейцев, из Германии.

«Если каждый из нас хотя бы один раз организует турне в своей стране, – думал я, – то мы сможем объехать семь стран». Однако мне не совсем было понятно, кто какой стране принадлежал сейчас, ведь россиянин переехал за своей любовью в Чехию, азербайджанец жил в Праге, Баку и чаще всего в Москве. Украинец с женой, актрисой Театра Российской армии Людмилой Татаровой-Джигурдой, тоже живут в Москве. Ольга уже приглашала нас к себе в Белоруссию на «Бард-рыбалку». Сейчас, в свою очередь, Толек пригласил нас в Варшаву, Гданьск и Торунь, Йиржи – в Прагу, Брно и Братиславу. К Алексею Галыбину все относились как к организатору нашего турне, что впоследствии обернулось для нас большой проблемой. Я очень поздно – по немецким меркам – узнал о том, что тоже принимаю участие в турне, поэтому смог на скорую руку предложить только номер, подготовленный для выступления в Русском доме и показанный за день до концерта в Варшаве. Я переписал его аранжировку под нас – славную семёрку бардов. Ехать мы договорились двумя машинами. В одной разместились поляк, чех и немец, а в другой – постсоветская, то есть русскоговорящая, фракция. Это было логично: Йиржи отлично говорит по-немецки и чуть хуже по-английски, я тоже владею обоими языками, Толек понимает чешский, а Йиржи – польский. К тому же мы говорили и по-русски – я на тот момент меньше всех. В общем, мы все отлично справлялись с этой языковой солянкой. Рабочим языком в другой машине был русский.

Все вместе мы выбрали название для турне, намереваясь показать наше единство и выступать с песнями двух великих бардов – легендарных Владимира Высоцкого и Булата Окуджавы. Когда я объясняю на Западе, что это за артисты, я привожу сравнение: Высоцкий – это Боб Дилан, а Окуджава – Леонард Коэн Советского Союза. Это сравнение, конечно, полный бред, но всё же немного соответствует действительности: Высоцкий стал легендой ещё при жизни только потому, что затрагивал такие темы, которые до него никто не решался положить на ноты. У него был особенный стиль исполнения, который мог очень быстро вывести из себя любого, кто, например, из-за незнания языка не понимал суть текста. Высоцкий стал легендой в огромном Советском Союзе, и не только среди бардов. Он не подстраивался под конъюнктуру, народ его обожал, а партия боялась и уважала. Магнитофонные записи сделали Высоцкого невероятно известным, а после фильма «Вертикаль», в котором он сыграл главную роль, его популярность возросла ещё больше и начали выходить пластинки. Также он был актёром московского Театра на Таганке.

Окуджава был родом из Грузии, но жил в Москве на знаменитом Арбате, в центре города. И если хриплый голос Высоцкого звучал как пулемёт, то образ Окуджавы – это образ лирического поэта, исполняющего в основном баллады. Но они обладали огромной поэтической силой и вызывали в воображении такие картины, которые мог создать лишь настоящий поэт. Его песни и сегодня являются всемирным наследием. Каждый, кто умеет играть на гитаре и знаком с творчеством Окуджавы, исполняет его произведения и сегодня… И я в числе этих людей. Всегда интересно наблюдать за реакцией русскоговорящих, знакомых с творчеством Высоцкого и Окуджавы и узнавших, что их песни перевели и исполнили на другом языке. Насчёт произведений Высоцкого люди сначала удивляются и сомневаются: «Владимир Семёнович Высоцкий – на немецком?! Не может быть! На этом языке невозможно исполнять его песни! Это будет уже не Высоцкий, так нельзя! Вы, немцы, не можете его до конца понять! Я не хочу это слушать!»

Русские поют Высоцкого так же, как он сам исполнял свои песни, – как пулемёт, с темпераментом, крича долго и громко. Когда же они слушают, как я исполняю мастера на немецком в своём стиле, они задаются вопросом: «Кто перевёл текст?» – «Ну я!» Тогда лица скептиков расплываются в улыбке, и можно почувствовать, как они, образно говоря, обнимают меня: «Немец понял душу легендарного Высоцкого, погрузился в неё и извлёк на поверхность золотой кубок – на немецком. Он точно его родственник».

Говоря о моём стиле исполнения этих песен, люди сравнивают меня с Саймоном Рэттлом, который своим собственным видением симфонии Бетховена поставил достойный уважения акцент в новой версии Караяна. Ведь тому, кому удалось убедительно перевести стихи Высоцкого, простят все грехи. Если же я сейчас каким-то образом перехвалил себя, как это порой случается в подобных рассказах, то добавлю со скромностью и смирением, что могу взяться отнюдь не за любую песню Высоцкого. Многие из них, на самом деле, далеки от моего эмоционального мира и взгляда на жизнь. Браться за перевод таких песен считаю крайне безответственным. Артисту нужно всегда отдавать себе отчёт в том, на что он способен и где границы его возможностей. Конечно же, в том числе для того, чтобы переходить их – с соответствующим уважением. Что касается Окуджавы, то реакция людей – даже когда я просто говорю о том, что хочу его перевести, – бывает совершенно разной, но обычно это радостное предвкушение. Как предвкушение секса. Окуджаву хотят слушать в любое время, в любой форме и на любом языке. Ты будто говоришь знающей женщине: «Я тебе сейчас прочитаю кое-что из Пабло Неруды». Она расслабляется, открывает своё сердце и свои объятия. Каждый раз, когда я на сцене в «славянских кругах» настраиваюсь на исполнение песен Окуджавы, я слышу мурлыканье публики – такое же, какое звучало на выступлениях Леонарда Коэна.

Но вернёмся в реальность. Организация нашего турне оказалась основной проблемой. Никто из моих коллег не был профессионалом в этом деле, в том числе, к сожалению, и наш менеджер. Мой друг Алексей Галыбин, в котором я обрёл родственную душу ещё с нашей первой встречи, по образованию медик, основатель и генеральный директор диагностической лаборатории в Москве. Его работа требует определённого подхода, но организовать международное турне шайки поющих любителей водки и обеспечить их своевременное – после возлияний – превращение в достойных бардов – это задача повышенной сложности. И её никак не облегчало то, что эти барды, вместо того чтобы делегировать организацию концертов в своих странах менеджеру, действовали в этом вопросе самостоятельно. Закономерный хаос начался, когда мы встретились для репетиции за день до концерта в Берлине в моей «Усадьбе четырёх ветров» (Vier Winde Hof). Для начала участники чешско-польской фракции, подъезжая к Берлину, посчитали, что уже практически приехали, хотя посёлок Плат находится ещё в двух часах езды на север. Они явно подумали: «Немец организует ещё один концерт в Берлине, и за день до этого мы репетируем вместе у него. Значит, прибытие за два дня до концерта». И хотя Галыбин разослал всем участникам турне мой адрес по электронной почте, ребята, лишь подъезжая к Берлину, забили его в навигатор, поэтому сначала потеряли дар речи, потом разозлились, но не на самих себя, а на Алексея Галыбина, и совершенно незаслуженно. Тем не менее мы поприветствовали друг друга от всего сердца и сидели уже расслабленные на нашей кухне, когда подъехала вторая машина, преодолевшая значительный маршрут: Москва – Минск – Плат. Все очень устали с дороги и практически сразу отправились спать.

По воле случая репетиция пришлась на День благодарения, отмечать который нас каждый год приглашают семьи братьев Тамм – фермеры и наши друзья в посёлке. Я собирался скромно отказаться, поскольку нам пришлось бы идти вдесятером, но хозяева, эти милые люди, и слышать ничего не хотели. Мы все должны были прийти. Я согласился, поблагодарил их и предложил бочку пива за мой счёт. Так мы отправились после нашей репетиции в «Верхнюю деревню» (Oberdorf), как в шутку называют это место. И всё потому, что улица, ведущая от Таммов, дом которых находится на западной окраине деревни, до нашего дома, расположенного в восточном конце деревни, идёт под уклоном. Но это заметно, только когда идёт дождь.

Большинство людей, которых мы встретили на празднике, я знаю уже много лет. С некоторыми я ещё ни разу не перекинулся словом, мы никогда не выходили за рамки безмолвного приветствия. С иными же, напротив, наши встречи всегда заканчиваются бурными застольями. До сих пор я всегда выбирался из них вовремя, даже несмотря на то, что это стало делом нелёгким, когда я начал брать с собой свою очень общительную и долго не пьянеющую жену. Но в этот раз я привёл с собой ещё шестерых таких же общительных и долго не пьянеющих друзей, которые моментально вписались в застолье, а закончили празднование намного позже, чем я. Любопытно наблюдать, как люди, говорящие на разных языках, начинают прекрасно понимать друг друга после пары рюмок.

Мы отправились в Берлин. Я пока был на своей машине, которую решил оставить на стоянке возле Русского дома в Берлине на время турне и забрать её по возвращении из Вены. Поскольку мы должны были выступать в течение нескольких дней в разных городах, а я, с учётом уже существующих собственных планов, не мог остаться на выступление в Братиславе, тур для меня длился лишь двенадцать дней – и долгих ночей, в чём я был совершенно уверен.

В самом начале нашего тура между Йиржи и Галыбиным возник спор. Мы ещё ранее запланировали ночью после концерта отправиться в Варшаву, на что Йиржи сейчас совсем не был настроен. И я его прекрасно понимал, ведь я тоже не сторонник поездок на машине после концертов, если приходится проводить в пути более двух часов. Именно в это время уровень адреналина резко снижается, и очень быстро наступает усталость, а это уже весьма опасно. На маршрут Берлин – Варшава необходимо в лучшем случае шесть часов. Галыбин аргументировал тем, что ночью можно ехать быстрее, так мы планировали заранее. Но сейчас Йиржи было невозможно уговорить, и бедному Галыбину пришлось позаботиться о ночлеге. Это не проблема, когда касса турне полна, но она была пуста – и в принципе не сможет наполниться, если все семеро после каждого небольшого концерта будут останавливаться в столичных отелях.

Пока мы играли, Галыбин прозванивал гостиницы и нашёл решение в русском районе Берлина. Творческая пара – Инна Самайна и Владислав Зайцев, с которыми я был знаком несколько лет, – любезно предоставила три спальных места в своём ателье. Так как русская фракция нашей группы решила всё-таки отправиться в Варшаву, то проблема с ночлегом была решена. И всё же Йиржи остался недоволен Алексеем Галыбиным: спальные места были не очень удобными, и это не давало чеху покоя, хоть он и считал себя «Дон Кихотом и последним хиппи». Глядя на него, можно было так и подумать: высокого роста, привлекательный, с длинными седыми волосами и солнцезащитными очками. Он был страстным поклонником «Битлз» и снимал документальное кино. Йиржи стал известным благодаря своим фильмам о знаменитостях – представителях искусства. Также он снял фильм о Булате Окуджаве, с которым лично встречался во время съёмок и которого сопровождал. Вот и сейчас один из фильмов Йиржи готовили к телевизионной премьере, и у него постоянно звонил телефон: на его родине все хотели узнать побольше о картине или высказать своё мнение. И вот этот человек вынужден был спать где-то в Берлине, на матрасе, в неубранном ателье, а всё «из-за азербайджанца, который не забронировал отель и вообще ничего не мог организовать».

Однако до этого у нас был прекрасный вечер в другом ателье в гостях у художника, пригласившего нас на шашлыки. После концерта в музыкальном салоне Русского дома в Берлине группа артистов и слушателей отправилась к нему. Вечер получился весёлым.

Глубокой ночью Галыбин смог загрузить всех представителей русской фракции в машину и отправиться с ними в шестичасовой путь на Варшаву. Толек, Йиржи и я поехали за ними на машине чеха прямо к следующему месту назначения нашего турне – небольшому красивому театру, рассчитанному, может быть, на двести человек. Он располагался не в польской столице, а в её пригороде – городке Прушкув (Pruszków). Точнее сказать, это был даже не театр, а местная библиотека. Но клянусь, это здание выглядело как театр с большим залом.

Здесь я и узнал значимость Антони (Толека) Мурацкого на его Родине. Она сопоставима с моим авторитетом в новых федеральных землях – с тем единственным преимуществом для него, что не было никакой Западной Польши, в которой ему пришлось бы начинать всё с нуля. Толек на пару лет старше меня, очень хорошо играет на акустической гитаре и является одним из самых признанных поющих поэтов Польши. Его искусство не рассчитано на широкую публику, но заполнить этот «театрик» в Прушкуве оказалось для него проще простого. Точнее говоря, зал трещал по швам, что в Германии было бы вообще невозможным, – здесь были проданы даже места в проходах. Вчерашний вечер в Берлине вёл я, сегодня и завтра на очереди был Толек. Соответственно, мы в каждой стране немного изменяли программу, так как каждый раз открывать концерт должен был хозяин, и только одно это вело к изменению порядка песен. Моя очередь в самом конце, когда все уже показали своё мастерство, и эта задача вызвала у меня большое волнение, ведь я ещё не привык к тому, что аккомпанирую себе на гитаре, без поддержки других музыкантов. А эта публика как раз таки была избалована божественной игрой своего земляка. Простит ли она мне мой стиль исполнения? «Увидим», – успокаивал я себя и выбрал для начала балладу Окуджавы «А как первая любовь…» – о любви, войне и предательстве. В принципе, я превратил эту балладу в рок-песню с акустически сильным боем в панк-стилизации. То, что изначально было меланхолично вздыхающей балладой, я как будто стучал и кричал в зал с возрастающей от куплета к куплету интенсивностью. Всё или ничего!

Что сказать, зрители были в восторге, и когда я закончил петь, половина зала стояла. Поляки ликовали и приветствовали немца, и поскольку это не само собой разумеющееся явление, я рассказываю об этом с удовольствием и гордостью. Толек сказал, что никогда не встречал у немца столько огня и страсти, на что зал ответил одобрительными возгласами. Всё, отстрелялся, теперь можно расслабиться.

После этого первого загранконцерта все диски, которые я взял в турне, были раскуплены. Я радовался, но вместе с тем видел в этом проблему. Толек внёс предложение: нужно было попросить мою жену выслать мне в Торунь диски. По плану мы останавливались на два дня в Гданьске и на три – в Торуне. Этого времени должно было хватить на то, чтобы посылка дошла до нас, – но не хватило. Когда компакт-диски дошли до Торуня, мы были уже в Праге. Их отправилиобратно в Германию, так как они не успели бы по почте догнать меня в столице Чехии. Так я и остался на все следующие концерты без дисков, о чём ещё не раз пожалел.

Зато наши ночи стали более комфортными, поскольку в Прушкуве мы гостили в просторном доме Толека, где я уже бывал по дороге в Белоруссию на «Бард-рыбалку». И снова мы имели возможность насладиться польским гостеприимством, так что даже лицо «последнего хиппи» понемногу просветлело. Мы отыграли грандиозный концерт и позволили семье Мурацких нас побаловать. Когда настроение у всех улучшилось, Йиржи Вондрак тоже поубавил воинственный настрой и расслабился. Мы беседовали о музыке и политике, несмотря на то что время от времени хозяин дома пытался пресечь разговоры о последней. В Польше было избрано новое правительство, издававшее всё более странные законы. Казалось, оно задумало написать польскую историю заново. Сносились памятники, которые имели какое-либо отношение к социалистической эпохе или напоминали о некогда хороших отношениях с Россией. Позже сняли памятную доску Розе Люксембург в её родном городе Замосце (Zamość). Толек наверняка не любил социализм, но действия нынешнего польского правительства всё же беспокоили его. Пока он старался защитить себя тем, что просто избегал темы политики в своей жизни. Будет ли это ему удаваться в дальнейшем?

На следующий день мы отправились в Гданьск, ранее носивший название Данциг, на море, навстречу великолепному голубому небу. Мы решили, что от души нагуляемся по пляжу, но сначала было выступление на радиостанции «Радио Гданьск». На основе аудиозаписей этого живого концерта мы хотели записать двойной компакт-диск, который Толек предложил выпустить в Польше. Этот план позже был осуществлён, и я очень рад тому, что мы смогли таким образом увековечить наш уникальный проект. Один компакт-диск был составлен из песен Высоцкого, а другой – песен Окуджавы, которые перевели на свои языки и исполнили барды шести разных стран. И конечно же, многие песни мы исполнили вшестером или в дуэтах на русском – языке оригинала.

К сожалению, снова встал вопрос с ночёвкой. Алексей и Ольга насчёт этого, казалось, совсем не заморачивались. Они забронировали двух- и четырёхспальные номера. Я делил номер с Толеком. Кудрявцев и Джигурда основали в своей комнате русско-украинский алкогольный центр. Напряжённый «последний хиппи» получил одиночную камеру, а Ольга с Алексеем остановились вместе. Мне нужно было срочно что-то придумывать с ночёвкой, если я хотел продолжать путешествие со своими коллегами. Нет ничего важнее хорошего сна после концерта, и храп поляка на соседней койке точно не вписывался в мои представления об отдыхе. Соответственно, после первой ночи я проснулся измученным. К счастью, в этот день концерта не было и я мог отдохнуть. Толек посочувствовал моей беде и обещал на следующую ночь прийти в номер лишь после того, как я усну. Однако, как только я собрался удалиться в номер после ужина, меня перехватил в холле отеля Сергей Джигурда и потащил в свой номер, где Алёша Кудрявцев и Толек уже накрывали стол к выпивке. Я не мог отказаться. Друзья достали хлеб, закуску и солёные огурцы из чемоданов – и застолье началось. Мы рассказывали друг другу анекдоты и шутили, объясняясь жестами. Следует отметить, что Толек и украинец оказались талантливыми рассказчиками, имеющими в запасе огромный арсенал интересных историй. Джигурда приятно удивил меня бутылкой болгарского коньяка «Плиска», названного в честь бывшей столицы Болгарского царства. Мои родители любили и часто покупали этот коньяк: он вызывал у них приятные воспоминания о годах, проведённых в Болгарии, когда мы жили недалеко от отеля «Плиска». Этот коньяк нельзя сравнить с армянским, но пить можно. Вышло так, что в эту ночь Толек отправился спать раньше меня, но я совсем не слышал его храпа.

Следующим пунктом назначения был Торунь. Этот город ранее принадлежал Германии и носил название Торн. Он лежит на реке Висла (Weichsel) и до сих пор имеет черты старого торгового ганзейского города. Мне показалось, будто я прогуливаюсь по улочкам Штральзунда или Грайфсвальда. Над некоторыми вывесками ещё можно было увидеть надписи на немецком, потускневшие от времени и солнца, например «Шорная мастерская», «Токарня» или «Кондитерская». «Какой же огромной была когда-то Германия! – подумал я. – Но не могла остановиться и стремилась стать ещё больше, что привело не только к уменьшению в размере, но и к расколу на две неравные части».

В Торуне мы остановились в красивом отеле с залом, в котором было запланировано провести два концерта. Организатором на этот раз был не Толек, а его коллега-бард, стойкий к выпивке и заядлый курильщик Яцек Бешчинский. И конечно же, он будет вести концерты на сцене. В принципе, в Германии мы не отнесли бы его к бардам, так как сам он не сочиняет тексты. На самом деле он музыкант-диджей, но при этом исполняет бардовские песни.

Мы однозначно решили, что в первый вечер выступим с нашей программой, а во второй будет гала-концерт, на котором каждый из нас сыграет что-то из своего репертуара. Это мероприятие снова прошло под знаком ярого протеста Йиржи Вондрака, который особенно завёлся из-за танцевальных версий песен Окуджавы в исполнении Яцека. По его мнению, это было самое настоящее надругательство, и по этой причине он отказался принимать участие в мероприятии. Впрочем, кое в чём он был прав. Никто не слушал слова песен, и Яцек со своими двумя музыкантами, которых он привёл с собой, вместо Окуджавы мог бы представить свой собственный танцевальный материал. Но как сказал Брехт в «Трёхгрошовой опере», «однако ж положение у нас не то!». Оба концерта в Торуне оказались самыми прибыльными из всего турне, благодаря чему мы смогли оплатить отель, в котором спали три ночи и выступали. Также у нас появилась возможность перебронировать номер, заказанный изначально для троих: Йиржи, Толека и меня. Русская фракция мужественно осталась ночевать в номере на четверых, что для меня было просто немыслимо.

Вспоминаю, как в один из вечеров было устроено чрезвычайное заседание с долгими и жаркими разбирательствами. Оказалось, у артистов остались нерешённые вопросы ещё с предыдущего совместного зимнего турне, во время которого они путешествовали в том числе по Крыму. Возникло множество дискуссий на политические темы, к которым они вновь вернулись в этом споре. Совершенно очевидно, все мы имели свою собственную биографию и, соответственно, не всегда наши точки зрения совпадали. У всех нас были разные мнения. А разве я, немец, в состоянии разрешить этот конфликт?

Мы с Йиржи хорошо понимали друг друга. Благодаря тому, что между нами не было языкового барьера, мы могли говорить обо всём. В Гданьске мы гуляли вдвоём и обсуждали различные политические взгляды, беседовали о прошлом и настоящем. Мы отметили, что наши жизненные пути привели нас к совершенно разным открытиям и у каждого своя правда. Мы отнеслись с уважением к опыту и мнению друг друга. «Вот если бы все люди на земле могли так общаться!» – неоднократно думал я. В славянской группе беседы велись иначе, конечно, в первую очередь потому, что речь шла о финансах и организации. Но по-моему, они могли бы быстрее договориться, если бы не затрагивали политику. Я был новеньким в этой компании, поэтому обе стороны пытались объяснить мне, о чём шла речь, и обе были по-своему правы. По сути, это был вопрос приоритетов: какую проблему нужно решить в первую очередь.

Берлин и Прушкув немного улучшили наше финансовое положение. Берлин – не особо, так как изначально не был запланирован концерт с большим количеством участников; в итоге нашей выручки хватило только на покрытие дорожных расходов. Все деньги с концертов в Прушкуве остались в Гданьске, поскольку радиостанция взяла плату за передачу Толеку прав собственности на запись концертов. В Торуне впервые у нас появилась небольшая выручка. Я был оптимистически настроен, потому что следующим пунктом назначения была территория Йиржи – Прага и Брно, в котором жили сам чех и Алёша Кудрявцев. Йиржи в нашем турне всегда был прав, если дело касалось бизнеса. Его документальный фильм, только что выпущенный в прокат, должен привлечь множество людей. И вообще, Прага!.. Иметь такие города в календаре турне уже безграничное счастье. Я живу в Германии и пою на немецком языке. Что же ещё нужно?! Мы ехали в Прагу в радостном предвкушении. Йиржи снова был в своей стране, мог пользоваться своей сим-картой. Его телефон не переставал звонить… Всё будет хорошо.

По словам Йиржи, мы должны были выступать в «Балбиновой поэтической таверне» (Balbinova Poeticka Hospudka) – культовом интеллектуальном клубе с историей. Однако, как только я зашёл в его помещение, я даже съёжился от разочарования. Он выглядел как пивнушка в Пренцлауэр-Берг⁶ и нуждался в основательном проветривании. Малюсенькая сцена и небольшая узкая гардеробная, загромождённая стульями и прочим хламом… Мы постарались расположиться поудобнее, но моя радость уже испарилась. Конечно, Боб Дилан и Том Уэйтс прославились выступлениями в подобных заведениях, но я такое просто ненавидел. Эти обклеенные плакатами стены, разрисованные туалеты и расположенный прямо в зале игровой автомат, не дающий артисту исполнять спокойные песни. Ладно, если бы в этот вечер зал трещал по швам от посетителей, тогда всё вышеперечисленное, возможно, не имело бы никакого значения. Но пришли всего несколько человек, похоже, постоянные гости этого клуба, и вечер прошёл просто так, не оставив никаких воспоминаний. Я согласился этой же ночью отправиться дальше, в Брно. По плану мы должны были остановиться в деревне недалеко от города у Павлины и Франтишека, с которыми я тоже был знаком со времён поездки на «Бард-рыбалку», – морской волк и хрупкая красавица. У них мы должны были остановиться на две ночи, а завтра дать концерт в Брно.

Прощай, красавица Прага. Немного я в этот раз увидел. Ещё пара улиц – и мы уже едем по ночным трассам Чехии. Оба коллеги задремали, и я остался за рулём спального вагона. Чем дальше ехал, тем яснее становилось, что я заболел. Певец знает свой организм достаточно хорошо и лучше всего чувствует, когда вот-вот случится что-то, что помешает заниматься его делом. Конечно же, все лекарства находились в багажнике, заваленные множеством других вещей. Кроме того, я не хотел будить коллег, поэтому ехал дальше и думал: «Будь что будет!» Мы достигли места назначения за три часа. Я, весь мокрый от пота, вылез из машины и ушёл на больничный. Пока мужчины, кроме Йиржи, который поехал домой, ставили шнапс на стол, Ольга и Павлина с нежностью заботились обо мне, своём пациенте. Мне обустроили прекрасный ночлег в кабинете Павлины. Ольга принесла лекарства, предварительно согласовав их набор с медиком Галыбиным. Главное чудодейственное средство мне надо было принимать каждые шесть часов. Дополнительно ещё лекарство для желудка, поскольку он мог плохо отреагировать на русское секретное оружие. В тот момент я действительно чувствовал себя очень неважно, с температурой и ознобом, и принял бы всё что угодно, только чтобы выздороветь. Но я предполагал, что на следующий день в любом случае выпаду из программы. Однако я недооценил русское средство. Под утро я принял вторую дозу лекарства, сходил в туалет и снова заснул. Поднявшись в 9 утра, я чувствовал себя практически здоровым. Меня уговорили легко позавтракать, и уже два часа спустя Франтишек, Толек и я отправились на прогулку по Брно, известному в Германии как Брюнн. Город насчитывает триста восемьдесят тысячей жителей, его центром является средневековая крепость Шпильберк (Špilberk). У нас было совсем немного времени для экскурсии, скоро нас ждал саундчек. Сегодня мы должны были выступать в настоящем театре, который назывался «Гусь на верёвке» (Husa na provazku). Рабочие условия были идеальными, но мы узнали, что никаких плакатов развешено не было и что главная газета города тоже ничего не упомянула об этом событии на своих страницах. Н-да, Йиржи, большой человек, что же дальше? Оставалось только переживать и молиться.

Наши молитвы привели к нам около 50 человек, которые остались в восторге от нашей музыки и после концерта практически в полном составе последовали за нами в бар театра. Казалось, Йиржи чувствовал необходимость извиниться передо мной или по крайней мере объяснить, почему всё сложилось столь неудачно. Он представил мне свою жену. Очаровательная красавица недолго поболтала с нами за барной стойкой, но вела себя довольно сдержанно. Так же ведёт себя моя красавица, оставшаяся дома, по которой я уже неделю скучал. Софии всегда необходимо некоторое время, чтобы адаптироваться к людям и ситуации. А пока доверия нет, она кажется даже высокомерной – как и многие русские красавицы. Но, как обычно говорят, дай ей время – и Снегурочка растает!

Йиржи выглядел в этот вечер нервным, и мне стало его даже жалко. Сколько же он критиковал всех и вся, в том числе и само турне, – и вот теперь организованные им концерты оказались практически полным провалом. На следующий день нас ждало выступление в Вене, также организованное им.

В деревню на ночлег мы вернулись поздно, но тем не менее смогли устроить прекрасный концерт хотя бы для хозяев дома. Алёша поехал с женой к себе, так что на одного пьющего стало меньше. Наше всенощное застолье плавно перетекло в дневное. Я даже не знаю, кто и сколько успел поспать. Я же был просто ошеломлён тем, что чудодейственное средство на самом деле поставило меня на ноги. Интересно, что у него в составе? Ракетное топливо, что ли? Просто невероятно. Ещё сутки назад я чувствовал себя ужасно, а тут и целый день на ногах, и концерт, и застолье после.

У Павлины и Франтишека мы пробыли ещё несколько часов утром. Они оказались замечательной парой, обеспечившей нас в эти два дня всем необходимым, в том числе едой, а кулинарными изысками хозяйки можно восхищаться часами. Потом, немного взгрустнув, мы попрощались с ними и отправились в Австрию – мой последний пункт назначения в этом турне. Рейс домой – следующим вечером, поэтому я был единственным из нашей компании, кто оставался на ночёвку в Вене. Остальные решили поехать дальше, в Братиславу, сразу после концерта. Мне от этого стало не по себе, так как, несмотря на все разногласия, я с удовольствием находился в обществе всех этих людей и чувствовал бы себя одиноко, вынужденно проводя целый день в Вене без них.

Руководители венского театра «Бретт» оказались пожилой чешской парой, оставившей свою родину несколько десятков лет назад. Мы хорошо пообщались в тот вечер, но я сразу понял, что не хочу ничего знать об их политических взглядах, поэтому молчал о своих. Читатель, скорее всего, сейчас подумает, что не нужно в каждом разговоре рассуждать на политические темы. И я отвечу: «Правильно». Но если коллектив, состоящий из представителей нескольких национальностей, выходит на сцену с песнями Высоцкого и Окуджавы, трудно избежать политических разговоров. И всё же в тот вечер мне это удалось.

Владелец театра предложил мне место для ночёвки здесь же, буквально за углом. Думаю, раньше это была обычная квартира на первом этаже старого здания, которую впоследствии переделали под магазин: в нём было не только основное помещение с витринами, но и ещё две комнаты с кроватями. Кухня и ванная были в стиле берлинских квартир-пристроек, где в кладовых устанавливали душевую кабину, а на кухне стояли только мойка и плита – и больше никакого комфорта. Чехи передали мне ключи, довольные тем, что их квартира-склад в очередной раз себя окупила. В ходе турне моё восприятие ночёвок немного притупилось, и всё же меня раздражало, что мне вообще предлагали такое. Слова владельца квартиры о том, что его артисты всегда здесь ночевали, разозлили меня ещё больше. Человек – основатель театра, поборник искусства и культурного образа жизни – в итоге предлагает своим артистам жить в такой конуре. Ночлег в Польше и Чехии не нравился мне потому, что я спал не один, но там хотя бы было прилично и чисто. Здесь же, в столице глянца Вене, я получил возможность наконец спать один в комнате, но совершенно без гланца. Мне пришлось пробираться через заваленный хламом склад, чтобы пройти в заднюю комнату. Там был свет, и она была немного приведена в порядок, даже постельное бельё было свежим. Но о какой-то меблировке речи и не шло, а последний ремонт был, очевидно, в начале восьмидесятых. Я окончательно сник. Ольга и Алексей Галыбин, которые пришли со мной посмотреть квартиру, увидели моё выражение лица и отреагировали на моё состояние так, что я полюбил их в тот же момент. Они пошептались немного, и Ольга сказала: «Тино, звезда моя, может, сегодня мы останемся с тобой здесь, а завтра устроим себе прекрасный день в Вене? Вот это всё – не самое хорошее завершение турне для тебя». Я обнял их обоих и ответил: «Да, пожалуйста».

От такого предложения моё настроение стало почти эйфорическим. Мы отыграли прекрасный концерт перед самым рекордно маленьким числом слушателей за всё турне, после чего поменяли экипажи машин, и Йиржи, Толек, Алёша и Сергей без особой шумихи поехали дальше в Братиславу. Мы трое разместились в «квартире артистов» и пошли на поиски какого-нибудь местечка поблизости, где можно было выпить и немного перекусить. Приземлились мы в «Ирландском пабе» (Irish Pub), в котором, к сожалению, ничего из еды не было. Ольга и Алёша сказали, что у них в машине есть немного закуски, которую обычно подают к водке. Вот так мы и довольствовались джин-тоником и арахисом. Я был так благодарен им за компанию, что решил пригласить обоих на ужин.

И, наконец, более чем через неделю с начала турне у меня появилась возможность познакомиться с этими людьми поближе, поскольку нам никто не мешал. Ольга явно хотела узнать о моих впечатлениях от турне. Она была очень разочарована тем, какими показали себя его участники. Сергей – её милый друг, умный сдержанный мужчина, полный добродушия и тепла. Алёша был молод, талантлив и много выпивал, но он был человеком, который не мог не нравиться. Однако польско-чешская фракция за эти дни многократно разбила Ольгино большое сердце, и это расстраивало её. Также она извинилась за то, что мне пришлось путешествовать в одной машине с ворчунами.

Я старался наладить мосты и уверял её, что для меня это не было проблемой. Что я на самом деле легко уживался с обоими и на меня во время этого турне никто не нападал. Но я, конечно, знал, что этими словами я всё равно не мог сгладить все противоречия двух лагерей. Они так или иначе разойдутся, как только турне закончится. Конечно, мы поговорили и о том, что можно было бы улучшить в будущем, ведь идея сама по себе отличная. Например, главной ошибкой этого турне было то, что мы слишком поздно отдали в одни руки разные города; как говорится, у семи нянек дитя без глазу.

Напившись вдоволь, но ещё голодные, мы отправились обратно в наше жилище, достав сначала два кулька с провиантом из машины Алексея. В них были банки с огурцами и компотом, хлеб. Конец вечера на старой кухне оказался просто замечательным. Мы наелись и подвыпили, и я понял, как хозяину театра до сих пор удалось избежать всевозможных недовольств по поводу состояния его «квартиры артистов», – просто при первом её рассмотрении я ещё не был достаточно пьяным.

Но, конечно же, причиной моего счастливого состояния была вовсе не выпивка, а то, что мои новые друзья остались со мной и разделили мою участь, так что она показалась мне не такой страшной.

О последнем дне расскажу вкратце. Мы встали, упаковали вещи в машину и превратились в трёх туристов. В центре Вены мы позавтракали, погуляли, насладились кофе, немного походили по магазинам и опять погуляли, пока не пришло время ехать в аэропорт. День был осенний, с переменчивой погодой. Прекрасное солнышко сменялось сильным коротким дождём, от которого мы прятались в кафешках. Ольга записывала небольшие фрагменты своей новой книги, легко набрасывая время от времени отдельные предложения, из которых складывались очень поэтичные эссе. Возможно, и я мог бы сочинять таким образом? Я восхищался Ольгиным методом работы, ещё не понимая тогда, что это её стиль жизни – всё время порхать от одного сильного чувства к другому.

До свидания, подруга! До свидания, друг! Вы поселились в моём сердце и моей жизни. Надеюсь, до скорого! В аэропорту я успокоился и выложил пару фотографий в соцсетях. Потом я улетел домой, назад в мой мир!

С Высоцким в Крым

И вот передо мной лежало написанное чёрным по белому приглашение выступить в Крыму. Вот это честь! Сейчас самое начало 2017 года, и уже больше трёх лет вся Германия горячо обсуждает тему Крыма, куда меня ведёт музыка. Я своими глазами смогу увидеть, что происходит на этом черноморском полуострове, по отношению к которому на Западе вновь и вновь употребляют слово «аннексия». Даже несмотря на то, что понимающие люди, например журналист и профессор Габриеле Кроне-Шмальц, которую с уверенностью можно назвать экспертом по России, продолжают повторять, почему события 2014 года в Крыму не имеют никакого отношения к аннексии.

Я редко так быстро соглашался на турне. Тем более это предложение сделала моя подруга Ольга Залесская, а Алёша Галыбин занимался организацией. Ольга летела из Минска, я – из Берлина, а в Москве к нам присоединится наша подруга Людмила Татарова-Джигурда. Она родом из Крыма, а это уже гарантия того, что с полуостровом я познакомлюсь не с позиции туриста. Нас пригласили участвовать в многодневном фестивале памяти Высоцкого, проходившем в нескольких самых значимых городах Крыма. Нашей целью был Севастополь. Там мы должны были встретиться с другими коллегами по цеху и несколько вечеров исполнять вместе на разных музыкальных площадках песни Высоцкого. Я – на немецком языке! Я был несказанно рад тому, что организатор и режиссёр замечательного фестиваля Валентин Корниенко определил нас в Севастополь, который был ключевым местом всей акции. Именно там совсем незадолго до начала фестиваля в Доме офицеров флота, где однажды выступал Владимир Семёнович Высоцкий, была открыта мемориальная доска в его честь. Несомненно, прослеживалась и политическая цель, ведь таким образом была подчёркнута общая история, культура и традиции – общие ценности России и Крыма. Нет ни одного крымчанина, который не знал бы наизусть и не носил бы в своём сердце песни Высоцкого, ощущая таким образом свою связь с Россией. И я называю это мудрой политикой – спустя три года после референдума и впредь на все времена продолжать подчёркивать эту связь и учить ей. И нас – в одной части Германии – когда-то учили общности с Россией посредством культуры и экономического единства. И если бы объединённая Германия в начале девяностых в своей эйфории не обрубила радикально эту доктрину, а поучилась бы у ГДР, нам, вероятно, не пришлось бы сегодня в России видеть врага.

Прямых рейсов в Севастополь нет, поэтому мой стыковочный вылетел в 6 утра по московскому времени в Симферополь – столицу Крыма. А так как последний рейс из аэропорта Берлин-Шёнефельд всегда вылетает около 23 часов, то я прибыл в Шереметьево примерно часа в два ночи, и у меня была целая гора времени. Часам к четырём начнут подтягиваться и остальные, а пока мне оставалось лишь одно – ждать. Единственное, что можно делать в берлинских аэропортах, – это уходить в работу с головой, ведь смотреть вокруг совершенно не на что. Лишь один раз я пошёл в дьюти-фри и купил мужские духи. Они, вероятно, так долго ждали этого момента на полке магазина, что уже через неделю испортились и воняли только кошачьей мочой. Обидно, ведь они стоили девяносто восемь евро. Ну и, конечно же, во время поездки я выбросил чек. С тех пор я так опрометчиво не поступаю.

В Шереметьево же всё иначе. Возможно, это не самый шикарный аэропорт в мире, но всё же достаточно впечатляющий, чтобы легко прослоняться по нему пару-тройку часов и не заскучать, что я с успехом и сделал.

После прогулки я приземлился в кофейне, которая должна была броситься в глаза любому вновь прибывшему, следующему в Симферополь. Мои друзья появились вовремя и выглядели превосходно. Я вдруг понял, что впервые вижу всех троих зимой. На Алексее была короткая тёмная дублёнка. Ничего особенного, но функционально и тепло. Однако дамы!.. Темноволосая Ольга в длинной серой дублёнке с капюшоном и косматым мехом. Блондинка Люда, напротив, была в белой дублёнке с пушистым мехом такого же цвета и белой же меховой шапке, оригинально завершающей её татарский образ. Лучшие подруги выглядели словно в русской экранизации фильма про Беляночку и Розочку и были в наилучшем расположении духа. Первым, что они во мне отметили, – поскольку тоже ещё ни разу не видели меня в зимней одежде, – была моя шуба, как они её назвали, хотя мне больше нравится болгарское слово «кожух». Коричневое замшевое пальто с меховой подкладкой – наследство дедушки Софии, то есть тоже родом из России. Мы задерживаемся в баре ещё на одну чашку кофе и не спеша идём к выходу на посадку.

Летели мы два с половиной часа и приземлились в Крыму около девяти утра. Нас принял небольшой аэропорт Симферополя, и после получения багажа мы сели в микроавтобус, заказанный специально для нас. На нём мы преодолели не только двухчасовой путь до Севастополя, но и остальные маршруты по Крыму во все последующие дни.

В аэропорту к нам, «русским», присоединились ещё два барда, и мы все вместе отправились в путь. Бутылка крымского коньяка уже передавалась по кругу, а на моё замечание, что ещё слишком рано, ответили отговоркой про трескучий мороз. И действительно, холод на улице был – как раз для моего кожуха, сухой морозец и сияющее солнце. Неожиданно в дороге у Ольги зазвонил телефон. Она ответила и мгновенно побледнела. «Да, я. Да, спасибо, хорошо». Когда положила трубку, она повернулась к нам: «Ребята, я оставила свой рюкзак в аэропорту». О не-ет! Водитель был просто в восторге!

Мы ехали ещё минут пять, прежде чем он смог развернуться в сторону аэропорта. В общем, наша поездка оказалась весьма интересным приключением. Ольга всегда в качестве ручной клади брала свой перуанский или колумбийский рюкзак не самого маленького размера. Вот его-то она и поставила рядом с багажной лентой, а потом благополучно забыла. Десять минут спустя полицейские аэропорта поняли, что рюкзак бесхозный, и решили его просканировать. Когда стало ясно, что бомбы в нём нет, его открыли. Ольгин кошелёк, паспорт и украшения… нашли всё, кроме номера её телефона. Зато в рюкзаке был блокнот со множеством других номеров. Полицейские набрали один из них, и его владелец сообщил номер Ольги. Круто!

Наша поездка затянулась почти на час, но никого это особо не волновало. Я тоже не терял времени и наслаждался видом из окна. Симферополь напоминал другие российские города, и я всё чаще вспоминал Болгарию и своё детство, проведённое там. Оживлённая восточноевропейская суета. Снующие легковушки, грохочущие и дребезжащие грузовики, умело объезжающие выбоины на асфальте. Десятки маленьких магазинчиков вместо больших торговых центров и люди с авоськами вместо пакетов. На перекрёстках – полицейские со свистками и будки цилиндрической формы, в которых сидит страж порядка и следит за движением.

Когда выехали на просёлочную дорогу, пейзаж стал ещё больше похож на болгарский. Маленькие скромные домики на каменистых склонах с виноградниками, которые сейчас лишь отдалённо напоминали то, во что их вскоре превратит летнее солнце. Море, на другом берегу которого действительно лежала Болгария, показалось лишь тогда, когда мы стали подъезжать к портовому городу Севастополю. И когда мы спустились по серпантину с гор в город, я сразу заметил военные корабли, стоящие в большой бухте на якоре. Состав преступления налицо! Вот оно, вещественное доказательство – Черноморский флот России. Вытеснить его отсюда стало бы для Западной Европы Суперкубком, потому что следующим портом, где он мог разместиться, стал бы Владивосток в Тихом океане. Но как бы он туда попал? В последующие дни я всё больше замечал, что жители Севастополя отождествляют себя с этим флотом. И естественно, как и в каждом военном городе, большинство севастопольцев жили ради и за счёт флота. Включая Дом офицеров Флота, на стене которого теперь есть памятная доска Высоцкому. В его зале пел он, а теперь спою и я. Десять лет назад, когда я со своим другом и продюсером Хайнером Люригом микшировал свой альбом Stark sein («Быть сильным») в голландской студии звукозаписи Wisseloord Studios, меня поразило открытие: именно здесь группа The Police записывала свой третий альбом Zenyattà Mondatta. Когда я был молод, Владимир Высоцкий не имел для меня никакого значения. До 1989 года я не знал о нём вообще ничего.

Но когда я начал погружаться в его вселенную, с каждым шагом только глубже, он стал занимать меня всё больше. Он одна из таких личностей, которые учат меня смотреть на мир глазами актёра и при необходимости твёрдо отстаивать свою позицию. Если бы его родным языком был не русский, а полем деятельности – не Советский Союз, то для нас, западных европейцев, он стоял бы сегодня на одном почётном месте с Бобом Диланом. Легионы музыкантов поют его песни и переводят на множество других языков. И в Германии я не первый, кто перевёл стихи Высоцкого. Не многие, однако, смогли переложить их так, чтобы сделать пригодными для исполнения на другом языке. А я буду выступать на фестивале его памяти в Севастополе. Между прочим, на той же сцене, с которой он смотрел в тёмный зал и изливал душу своим слушателям. С гордостью, заворожённо я пускался в это приключение.

Нас поселили в новом отеле, в котором ещё даже не было коврового покрытия и коридорных дверей. Это было немаловажно, поскольку в длинных холлах с одной стороны были двери в номера отеля, а с другой – вид на дюны за единственным большим окном во всю длину коридора. Попасть в холлы можно было двумя путями: по лестнице или на лифте, причём первые не отапливались. На улице конец января, и по всему зданию гулял ощутимый ветерок, с которым тщетно боролись тощие батареи. Конечно, отель был рассчитан на летний сезон, но мы-то оказались тут сейчас. При заселении мои русские друзья попросили чай, чтобы согреться, и тут же его получили. Также нам выдали меню с завтраками на следующие дни. Поскольку я ещё не знал всех названий русских блюд, эта задача напрягла меня, и я просто поочерёдно выбрал первое и второе меню. У нас ещё был час до приезда автобуса, который должен был отвезти на обед.

Все шесть дней нашего пребывания в отеле активно велись строительные работы. Члены нашей «труппы», хоть за эти дни она значительно и увеличилась, были единственными постояльцами. И всё же нам удалось разместиться на двух этажах, а работы были перенесены на другие. На второй день в наших коридорах были установлены двери, и когда мы вернулись с прогулки по городу, небольшие батареи встретили нас своим тёплым свистом, сменившим завывание сквозняка. Мой номер навсегда запомнился мне как один из самых прекрасных гостиничных номеров, которые я когда-либо снимал. Он подкупал своей простотой и беспрепятственным видом на море. Летом можно было бы вечера напролёт сидеть на балкончике, а сейчас чистый зимний воздух опьянял, заставляя горизонт казаться настолько близким, будто к нему можно было прикоснуться.

В номере не было ничего из того, что предлагают современные отели повышенного стандарта. Ни телевизора, ни минибара. Зато кровать была невероятно удобной, а на тумбочке стоял радиобудильник. Светильники и выключатели в нужных местах и тяжёлая штора на окне, не пропускающая ни света, ни сквозняка. Небольшой санузел с ванной и поворачивающимся краном, «отвечавшим» и за раковину. Такие простые решения я ценю превыше всего. «Как раньше», – подумал я с улыбкой.

Я думал, что замечу в Крыму присутствие военных сил, как обычно бывает на аннексированных территориях, но здесь ничего подобного не было. Севастополь лежал в уютном спокойствии под зимним солнцем, как и подобает приморскому городу. Чтобы быстро добраться на противоположный берег бухты, можно воспользоваться небольшим морским трамвайчиком. Люди спокойно занимались своими ежедневными делами, и мне казалось, что я был здесь единственным западноевропейским туристом, хотя наверняка где-то рыскала ещё пара-тройка голландцев. Кафе были переполнены, а на советских мемориалах лежали свежие цветы. Дети, играя, скакали по улицам, и когда на третий день я впервые увидел полицейскую машину, у меня вырвалось: «Ага! Государственная власть!» Присутствовавшие при этом коллеги удивлённо посмотрели на меня, и мне было трудно объяснить им ход моих мыслей об аннексии и присутствии в городе представителей закона.

Завтрак в отеле был таким плотным, что на третий день я отказался от него вовсе и стал есть только с коллегами. В свободное время мы бродили по магазинам и базарам, где я пополнил свою коллекцию шляп и шапок несколькими новыми экземплярами. Спокойствие – вот слово, описывающее обыденную жизнь, которую я наблюдал здесь.

Теперь о выступлениях. Дело в том, что в Севастополе было три совершенно разных площадки, на которых мы выступали по очереди: ресторан, ночной клуб и театральный зал Дома офицеров флота. Иногда мы играли только в одном месте, в другие же дни переезжали с одного на другое – и обратно, к началу маршрута. В ресторане мы выступали, возможно, лишь потому, что обедали в нём каждый день в 17 часов. Выступления там были в основном сплошной катастрофой: без представления и какой-либо мотивации, перед безразличной ужинающей публикой. Мне, с моим иностранным языком ещё повезло больше всех, но для таких преданных бардов, как Ольга Залесская, это было сплошным разочарованием. Во время её выступления управляющий рестораном отправил двух рабочих с лестницей в зал, чтобы они заменили лампочку на потолке. В этот момент я уже натурально начал кипеть и, когда пришла моя очередь выступать, упомянул все неполадки в ресторане, которые можно было бы устранить, пока мы тут поём песни Высоцкого. Мои друзья по-доброму посмеялись надо мной, но всё же попросили немного поумерить пыл. Мудрый Алексей обнял меня после моего выступления и сказал: «Всё это неважно, друг. Важно то, что мы вместе и что эти идиоты завтра снова приготовят нам вкусный обед. Спокойно!» Что означало – расслабься, всё хорошо. Мы просто пели для себя и ехали выступать дальше, когда приходило время.

В довольно большом ночном клубе почти все мои коллеги попали в одну большую и пёструю программу, а посетители платили за вход и наслаждались культурой за богато накрытыми столами. Сами барды сидели среди гостей и тоже могли пить, есть и слушать выступления. Здесь царила не театральная атмосфера – это была бурная встреча друзей. Со сцены довольно громко звучали бардовские песни в живом исполнении и эстрадные под фонограмму. Я заметил, что барды, приехавшие не только из России, но и из бывших союзных республик, пели в основном хиты. А я и не возражал, ведь я сам переводил самые известные песни русских бардов, которые знал каждый. К тому же я добавил хиты Джорджа Харрисона и Пола Маккартни – всё на русско-немецком или немецко-английском языках, но все присутствующие знали эти мелодии. Когда после своего первого сета я вернулся за столик, две дамы напротив меня приняли решительные позы и благосклонно таращились на меня своими тёмными глазами. К счастью, их английский помешал нашему беспрепятственному общению, но их внимания было уже достаточно для того, чтобы понять: я буду желанной целью на сегодняшний вечер. Это заметили Ольга и Люда, сидевшие за соседним столиком. Они изящно увели меня под каким-то предлогом за кулисы. Ольга предупреждающе погрозила мне пальчиком и прошептала: «Если не хочешь, чтоб эти женщины сожрали тебя, держись от них подальше». К столику я больше не вернулся, а остался за сценой. Неожиданно рядом со мной появилась Люда в своей белой дублёнке вместе с двумя пятилитровыми пластиковыми канистрами, полными коньяка. «Становится опасно, – подумал я. – Опаснее, чем те две дамы за столиком».

Ольга справилась со своими выступлениями с присущим ей профессионализмом, но потом просто исчезла. Ей стало плохо, и кто-то проводил её в отель.

К тому моменту, когда мы наконец вышли из клуба в ночь, рабочий день нашего водителя уже закончился, но Люда не забыла обо мне и вызвала некоего Евгения, который должен был доставить нас в отель. Она училась с ним в школе, и, очевидно, ему не составляло никакого труда оказать ей такую услугу ночью. Когда мы проехали несколько километров, водитель вдруг, между прочим спросил: «Чайку?» – «Чайку?» – переадресовала мне его вопрос Люда. «Чайку», – ответил я. Как я мог объяснить, что скоро уже два часа ночи и что я обычно… после такого дня… «чайку»? Школьный друг крутанул руль и помчался в противоположную сторону.

Его дом, как и многие здесь, был спрятан за высоким глухим забором. Мы вошли в маленький двор, нам открыла его жена Алёна. Евгений приглашал нас в дом, в то время как женщина укоряла его, что не предупредил о гостях.

– Это была спонтанная идея, – защищал я хозяина дома. – Только чайку!

– Как бы не так! – смеялась Алёна. – У нас всё есть, только замороженное!

– Разогреть на пару? – предложила Люда, но Алёна уже доставала разную колбасу из морозилки и отправляла её в микроволновку. Обе женщины начали дружно накрывать, будто праздничный стол на день рождения. Евгений на это лишь что-то пробубнил себе под нос и достал из шкафа водку.

– Ага, – сказал я, – чайку, значит.

Он улыбнулся:

– Чай тоже будет.

Себе он не налил, с чем его школьная подруга не согласилась.

– Если ты выпьешь слишком много, мы можем вызвать такси, правда ведь, Тино?

– Или все, или никто, – подтвердил я. Они не могли знать, что я при этом процитировал немецкого певца, автора песен Герхарда Гундерманна.

Хозяин дома мне очень понравился – тучный, довольно замкнутый татарин с лукавыми глазами. Я сразу заметил, что заинтересовал его, так же как и он меня. Он быстро перешёл к разговору о политике и для начала поблагодарил меня за то, что я приехал в Крым.

– Для нас важно, что вы приезжаете сюда, чтобы увидеть, как мы живём и кто мы, – сказал он. – Почему вы, немцы, думаете, что мы, крымчане, не знали, что мы делаем? Вы считаете, мы не можем сами за себя постоять и оценить своё положение? Мы здесь, в Крыму, многонациональный народ. Здесь живут татары, украинцы, азербайджанцы, узбеки, русские и ещё много кто. Моя жена – русская, я – татарин. Когда в 2014 году Порошенко в Киеве призвал ненавидеть русских – с вашей же поддержкой, – что нам оставалось делать? Я должен был бы тогда сначала застрелить свою жену. Мы хотим мира здесь, и мы всегда защищали его вместе. В 1942 году Германия оккупировала Крым и сровняла с землёй наши города. Но мы прогнали вас ко всем чертям и сделаем это с каждым, кто посягнёт на наш мир. Так что в 2014 году у нас не было выбора – только чёткий сигнал из Киева. Смотри, мы здесь пьём чай, пока наших людей на Украине притесняют и преследуют. Я говорю «наших», хоть я и не русский. Но вы не хотите этого понять. Ещё и прижимаете нас своими санкциями. Киев отключил нам подачу энергии. И что? Мы сидим в темноте? Ваши банки установили санкции против нас. И что? Твоя карта здесь не работает – волнует ли нас это? Мы построим себе всё заново. Всё, что мы до сих пор получали от вас, мы теперь будем производить сами или откажемся от этого. И что? Именно поэтому Порошенко обязательно хочет в НАТО. Чтобы иметь вас как союзников за своей спиной. Вы же ещё с девяностых годов ведёте военное обучение на территории Украины. Для чего? Против кого? Ты знаешь это, и мы тоже. И что потом? Взгляните в космос и посчитайте, сколько времени потребуется, чтобы оттуда пришла смерть, если НАТО выступит против России. Германия исчезнет первой. С этим можно поспорить. Россия не будет ждать, пока вы выступите с войной в третий раз. И мы не будем. Ты это понял. Именно поэтому ты здесь. Именно поэтому со сцены ты говоришь правильные слова. Мы рады, что ты здесь. Спасибо.

Больше добавить к этому было нечего. Мы подняли бокалы. Мне было неловко оттого, что он благодарил меня. Но я знал: через меня он благодарил каждого немца, который приезжал в Крым, чтобы пожать им руку и самому увидеть другую сторону медали.

Мы ели и пили, а часа в три ночи мои товарищи вдруг решили сходить в магазин. По магазинам? А разве они не должны быть закрыты?

– Ну, – ответил Евгений, – что же делать, если ночью все магазины закрыты, а тебе что-то нужно? Вот именно. Ну? Ты с нами?

Я соглашаюсь. Они должны были знать, что делают. А может, они хотели просто меня разыграть и какой-нибудь магазин всё же был ещё открыт.

– Кстати, а что нам понадобилось в три часа ночи? – спросил я робко.

– Это мы решим, когда будем на месте, – ответила Люда.

«Хм, – подумал я, – она же не пойдёт в своей белой дублёнке и татарской шапке воровать?» Мы проехали пару переулков и остановились у магазина тканей. Закрыто. Евгений изрёк:

– Самое подходящее время!

Для чего? Моя улыбка стала напряжённее. Он рассмеялся и… открыл дверь ключом. Это был его магазин.

Уже следующим вечером мы снова сидели все вместе. Евгений пожарил в саду шашлык. Нас было человек восемь, и стол ломился от еды. С нами были Ольга и Алексей, Люда, дочь-подросток Евгения и Алёны и их соседи. Гитара передавалась из рук в руки, и мы снова пили: за песни, за этот день, за Крым, за Германию, за мир и за нас. Душа в огне…

В этот день ребята решили, что мне просто необходимо посетить 35-ю береговую батарею – старую крепость на берегу моря, которая во время Великой Отечественной войны оборонялась от немцев до последнего солдата, чтобы выиграть время для эвакуации крымчан. Кораблями их переправляли из крепости в тыл. После развала Советского Союза крепость была обречена на полное разрушение, пока какой-то состоятельный ветеран не решил превратить её в музей за свой счёт. Но зимой он был закрыт. Мои друзья дозвонились до руководства музея и рассказали ему про немца, который приехал со своим проектом «Музыка вместо войны», чтобы исполнять песни Высоцкого в Крыму. И случилось невероятное! Нам пообещали открыть музей на следующий день и провести для немца и его коллег-бардов экскурсию. Это надо себе представить! Музей – это вся огромная крепость! Отопление в помещениях, освещение в подземных переходах, сотрудники охраны и директор музея Татьяна, которая сама провела для нас экскурсию. И всё это было организовано потому, что приехал немец, интересующийся историей Крыма.

То, что посещение 35-й береговой батареи и рассказы Татьяны вызовут у меня чувство стыда, было ясно заранее. Что касается масштаба разрушений в Крыму, особенно в Севастополе, то Германия «поработала на совесть». Когда Крым был освобождён, в Севастополе уцелел лишь один-единственный дом. И даже сегодня, если кто-то собирается здесь заложить фундамент на своём участке, сначала приезжают археологи и исследуют землю на предмет останков, потому что ещё более трёх тысяч бывших жителей Севастополя числятся пропавшими без вести. Ищут их ДНК-следы, просеивая земляную пыль. Я видел фотографии немецких пушек, которые везли по широким двойным рельсам. Там, куда они били, всё превращалось в мелкую пыль, включая человеческие кости.

В крепости я увидел пустые подвальные помещения с фотографиями на стенах, на которых были те же подвалы, во время обороны использовавшиеся как казармы. На фото – мужчины, сидящие на кроватях или за столом, на их лицах отпечаток войны, их взгляды дерзкие и гордые. Они все поклялись стоять на защите крепости насмерть. Последними оставались восемь мужчин – пять офицеров и три солдата; они погибли, но не отступили перед немецким превосходством. Я видел витрины с книгами, найденными здесь в пыли, письмами, написанными детьми их пропавшим родителям в ожидании эвакуации – и никогда не дошедшими до адресатов, потому что тех уже не было в живых.

В конце экскурсии Татьяна показала нам фильм о событиях на Украине и в Крыму до и во время так называемой аннексии. Полицейские отряды Крыма, которые также участвовали в событиях на Майдане в Киеве, несмотря на собственные потери от зажигательных бомб, отказались от беспорядочной стрельбы по толпе. В результате командирам подразделений было приказано вернуться в казармы Севастополя со своими отрядами и сдать оружие. Ещё по пути домой их с позором уволили из полиции, но в Крыму их приветствовали как героев. Они не сдали оружие, а организовали военную базу для обороны от Киева. Это означало объединение с российским спецназом – не по указу, а добровольно. Благодаря этому слиянию в Крыму не прозвучало ни единого выстрела, и крымчане на референдуме большинством голосов – 96 % – решили отделиться от Украины и снова присоединиться к России. Я в очередной раз был потрясён тем, как звучали наши западные репортажи о тех событиях. Конечно, у российской стороны тоже есть свой собственный взгляд на вещи. Но здесь я узнал совсем другую правду, которую было бы невозможно передать, если бы крымчане пережили нечто иное. Сейчас я был среди них, и им не терпелось поведать мне то, о чём Запад молчал. И не стыдятся же немецкие манипуляторы общественным мнением, лишь одно поколение спустя после этой ужасной войны, до сих пор отбрасывающей свои длинные тени, вновь настраивать против России. Вновь окружать её военными силами и при этом надменно заявлять, что именно Россия – агрессор.

Я смотрел в лица Татьяны, Ольги, Алексея и всех сопровождавших нас коллег и читал в них один огромный вопрос: понимаешь? Да, конечно, я всё понимал, но что я мог сделать? Германия не имела права делать ничего другого, кроме как извиняться за свои действия в прошлом и настоящем. Но эти подонки на моей родине и не думают об этом, запасаясь лишь оружием и упражняясь в словоблудии. Что я мог сделать с этим? И что я мог сделать сейчас? Здесь, перед этими людьми? Я взял Татьяну за руку и сказал немного срывающимся голосом: «Простите нас». Это было и для неё слишком. Плача, эта совершенно незнакомая мне женщина обняла меня. Я чувствовал, как и остальные подошли к нам. Чувствовал, как Ольга положила руку мне на плечо. Вот так мы и стояли. Татары, русские, азербайджанцы, белорусы, немцы. Мы обнимались на пропитанной кровью земле. Но на самом деле мы обнимали надежду. И я не стыдился своих слёз.

Белоруссия. Эпизод второй. Фестиваль Купалы

7июля, в день Иоанна Крестителя, в России, Белоруссии, Польше и Украине всегда отмечали языческий праздник летнего солнцестояния – день Ивана Купалы. В советские времена была идея о том, чтобы организовывать в этот день крупный фольклорный фестиваль в Александрии – белорусском городке недалеко от границы с Россией. После распада Советского Союза президент Лукашенко решил сохранить этот праздник, придав ему статус государственного. Он сам родом из этих мест и, вероятно, даже ходил в Александрии в школу, а сейчас каждый год присутствует на этом фестивале. В качестве гостей приглашают художников и ремесленников из России, Украины, Польши, а также других славянских стран-соседей. Но, как мне сказали, на этот праздник никогда ещё не приезжали артисты из Чили или Германии.

В своём дневнике путешествий я с полным правом могу записать Олли Беккера (ударные), Оли Зигманна (бас), Алехандро Сото Лакосте (клавиши) и себя первооткрывателями, поскольку мы были первыми неславянами, отправившимися летом 2017 года по приглашению в Александрию на праздник Ивана Купалы. Так как я наконец-то решил взять с собой в Россию, вернее Белоруссию, любимую Софию, которая не хотела ехать без своей маленькой дочки Хелены, то наша компания увеличилась до шести человек, и мы задумали отправиться на двух машинах. Поэтому мой старый друг Олли Беккер смог взять с собой свою возлюбленную Джеки, что, впрочем, было ожидаемо: даже в Германии не было почти ни одного концерта, на котором она не сопровождала бы Олли. Поэтому я ласково окрестил её Джеки Оно, что ей очень понравилось.

Давайте я познакомлю вас и с Оли Зигманном. В 1988 году, после раздора в моей группе «Джессика», он пришёл в качестве опытного басиста в «Бенд Тино» (Tino’s Band) и оставался первым басистом моей сольной музыкальной группы ещё некоторое время после ПЕРЕМЕНЫ. В 1990 году мы застряли в «чёрной дыре», как и каждый, кто во времена ГДР каким-то образом выделялся. Это делало нас в глазах новой власти «приверженцами системы». К примеру, художник, чьё лицо стал известным благодаря телевидению ГДР и который не бежал из ГДР. Таким же был и я, и список моих заказов (лист приглашений) после ПЕРЕМЕНЫ убеждал меня в этом. Приглашения на выступления, благодаря которым я мог бы обеспечивать всю группу, практически отсутствовали, и мой друг Оли первым сделал решающий шаг. Он повесил гитару на стену и исчез из моего поля зрения. Одиннадцать лет спустя, когда у меня был концерт в берлинском «ВАБЕ» (WABE), я увидел его в зрительном зале, и потом мы долго сидели в баре. Он сказал: «Тино, я никогда не терял тебя из виду. Если тебе когда-нибудь понадобится басист, я с удовольствием снова займусь музыкой». Масштаб этого комплимента меня тогда вдохновил, и, как часто бывает в жизни, мне в тот же год потребовался басист. Я нашёл Оли, и он снова стал моим музыкантом и участвует во всех проектах, а предложения других групп упорно отклоняет. Я его музыкальная родина. Смогу ли я когда-нибудь по достоинству отблагодарить его за такую любовь?

В 2011 году я узнал, что Оли какими-то неисповедимыми путями ушёл в страховую отрасль и вместе с другом основал фирму, до сих пор успешно существующую под их руководством. Оли зарабатывает огромные деньги и позволяет себе шиковать, но функционально. Это означает, что из необходимого он выбирает самое лучшее и, соответственно, самое дорогое. Вещи, которые ему не нужны, его не интересуют. В отличие от меня, охотника за мелкими драгоценностями, коллекционирующего шапки и шляпы, старые часы и чайники, фигурки черепах из камня и дерева, грампластинки и всякие другие мелочи, у Оли всё функционально, продуманно и самое лучшее. Его инструменты, автомобиль, наручные часы и прочее периодически вызывают восторженные возгласы окружающих, на которые он отвечает: «Ну конечно, это всё должно хорошо функционировать».

Оли за свой счёт меняет гостиничные номера, забронированные организаторами концертов, если, например, ему досталась узкая односпальная кровать, и путешествует на своём автомобиле, даже если бюджет концерта не позволяет оплатить расходы на бензин. Зато у него есть всё самое лучшее, что предлагает современная автомобильная промышленность и за что я называю его автомобили космическими кораблями. Мой «Фольксваген-Кэдди» (VW Caddy) стоимостью почти в сорок тысяч является драндулетом по сравнению с «Ауди» и «Мерседесами», на которых разъезжает Оли. Он терпеть не может, когда я подсаживаю в его машину нужного мне музыканта, потому что знает, как потом будет выглядеть его салон. Но он терпит ради меня, и, надо отметить, коллеги относятся к его космическому кораблю с большим уважением, чем к моему «Фольксвагену-Кэдди». В 2017 году я посадил к Оли в его космический корабль марки «Ауди» трёх человек, которых он должен был возить, если мы хотели обойтись двумя автомобилями. В мой «Кэдди» загрузили бэклайн⁷ и багаж, и поскольку я планировал остаться после тура с семьёй ещё на два дня, то к Оли подсели два музыканта и Джеки Оно. Жена Оли – полячка, и так как мы решили до белорусской границы остановиться на ночёвку в Польше, то они искали подходящий отель для нас всех. То, что они нашли, было настолько прекрасным, что даже не хочется рассказывать другим. Это был Zamek Janów Podlaski – старинный конный завод в виде замка, в котором было всё, чего требует душа… Весьма характерно для Оли.

По Польше мы путешествовали порознь, но 4 июля 2017 года встретились в этом изысканном отеле, чтобы на следующий день вместе пересечь границу. Мы провели прекрасный вечер у бассейна и поужинали, встали достаточно рано и уже собирались уезжать. Первая трудность возникла в связи с тем, что Оли решил заправиться ещё в Польше. Он хотел перестраховаться, хотя я уверял его, что бензин в Белоруссии дешевле и практически сразу за границей можно найти первые заправки. Но нет, он, оказывается, уже нашёл в навигаторе нужное место, буквально за углом. Хорошо. На заправку, расположенную, как оказалось, на автобазе, на которую пришлось специально заезжать, мой «Кэдди» добрался первым. Я стоял и ждал Оли, но его космический корабль промчался мимо, и, кстати, не в сторону границы. Я позвонил ему: «Куда ты собрался? Я же стою прямо у заправки». Он вернулся, остановился перед въездом на автобазу, показал мне указательным пальцем на лоб и поехал дальше. Мы – за ним – в противоположную от границы сторону. Четыре километра спустя показалась вторая заправка, довольно известной компании. Космический корабль перед нами замедлил ход… и помчался дальше, вновь в противоположную от границы сторону. Я опять попытался дозвониться до Оли, но услышал только автоответчик. В мрачном настроении я отправился за ним. Что ещё мне оставалось делать? Ведь мы должны были добраться до границы вместе, так как все документы были у меня. Три километра спустя Оли свернул на третью заправку и подъехал к колонке. Я наконец смог задать другу волновавший меня вопрос: «Ты что, искал золотую заправочную колонку? Почему мы ради этого объехали всю Польшу?» Я уже забыл, что он мне тогда ответил, наверное, что-то про свою банковскую карточку. Начало нашего путешествия было странным – но теперь только вперёд, к границе!

По сравнению с тем, что я годом ранее пережил с Эрнесто, в этот раз всё прошло гладко. Но я всё равно так и не смог понять, почему на польской границе всегда приходится долго ждать. Первый час не происходило ничего. Может быть, мы приехали как раз во время завтрака? Позже, с появлением первого польского пограничника, всё пошло намного быстрее. К тому же все были отдохнувшими, и мы с Оли Беккером шутили и рассказывали забавлявшие всю группу байки о нашем путешествии на кемпере в Москву. Маленькая Хелена смотрела мультики. Так мы и переправлялись к белорусам, которые, как обычно, расслабленно выполняли свою работу.

Приехав в Брест, мы должны были подъехать к BelToll за прибором, считающим сумму за проезд по дорогам. И здесь запросы Оли противоречили стандарту, так как стёкла космического авто были слишком толстыми – настолько, что считыватель невозможно было разместить на внутренней стороне – только снаружи. Сотруднице пришлось выйти и показать Оли место, куда нужно было приклеить прибор. Наконец мы могли снова двинуться в путь.

Допустимая скорость на белорусских автобанах составляет 140 км/ч, и на ней можно вполне себе комфортно передвигаться, так как дороги почти пустые. Но это не для моего Оли. 140 км/ч для его космического корабля просто пытка, в особенности на таких дорогах, где он мог бы показать всё, на что способен, то есть минимум на 100 км/ч больше. С такой скоростью Оли разъезжает даже в Германии на переполненных трассах. Поэтому сейчас он натурально страдал. Рядом с ним чилиец, который, как правило, после пяти километров пути всегда засыпает, если его оставить в покое, а за ним Олли и Джеки Оно Беккер, распаковывающие один пакет с едой за другим и беспрерывно мусорящие в машине. И все это на фоне бесконечного раздражения Джеки Оно абсолютно всем, что попадало в поле её зрения. Нет отбойников, кругом один лес, никаких придорожных зон отдыха и так далее. По крайней мере, так рассказывал нам Оли позже, хотя и не без лукавого подмигивания.

В пути нас настигла гроза. Естественно, мой друг включил стеклоочистители, которые в итоге сорвали закреплённый точно по инструкции считыватель, тут же затерявшийся где-то на белорусских просторах. На станции BelToll в Могилёве Оли был вынужден заплатить штраф сто евро и получил второй прибор. Гостеприимные белорусы были недовольны, ведь дама на станции в Бресте показала нам, куда наклеить считыватель, что было зафиксировано камерами. Нам пообещали разобраться в этом и – при ошибке сотрудницы – вернуть уплаченный штраф. Оли устало ответил на это: «Жду не дождусь». Похоже, он уже тогда понимал, что свои сто евро больше не увидит.

Следующий день мы провели как туристы. У нас был прекрасный отель и чудный завтрак, после которого мы отправились в город на прогулку. Хотя Могилёв официально не является городом-героем, но всё же во время Великой Отечественной войны он однозначно заслужил этот титул. В то время как Брест, Минск, Витебск и Смоленск были после 1–2 дней осады взяты фашистами, Могилёв продержался целых 23 дня. Говорят, Сталин даже разозлился из-за этого, ведь другие города казались ему более важными и должны были – в его представлении – дольше держать оборону.

Могилёв расположен в прекрасном месте. Справа и слева от Днепра – холмистая местность, и на возвышенностях красуются купола православных церквей. Сочетание их блеска и жилых домов и памятников эпохи Союза навевало на меня удивительно тёплое и знакомое ощущение. Я чувствовал себя как дома, потому что мне всё здесь напоминало старую площадь Ленина в Берлине, Форум Маркса и Энгельса (Marx-Engels-Forum), Дом учителя и Александерплац (Alexanderplatz) или проспект Карла Маркса (Karl-Marx-Allee) в восточной части Берлина, которая была моей родиной.

Фестиваль в Александрии, куда нас на следующий день отвезла наш подруга Ольга Залесская, был впечатляющим. Я никогда не видел так много славянского фольклора в музыке и ремёслах в одном месте. Вход на фестиваль и для артиста, и для зрителя – будто вход в аэропорт. Милицейские подразделения тщательно осматривали и проверяли входящих металлодетекторами и с помощью собак, но в то же время не имели ничего против того, что Алехандро снимал всё на камеру. Милиционеры были невозмутимы, но при этом серьёзны и скрупулёзны в своей работе, и те, кто проходил досмотр, не возмущались.

Я помню, как прошлым летом нас так же проверяли у Берлинского Вальдбюне (Waldbühne). Тогда я открыл свою сумку и любезно сказал полицейскому: «Бомбы нет». Я думал, он тут же вытащит меня из толпы! Страж порядка мрачно огрызнулся, мол, такие высказывания в публичном месте запрещены и он может выписать мне значительный штраф. Народ перед входом на территорию Вальдбюне стонал и негодовал по поводу полицейского контроля, ведь мы все пришли на концерт Нила Янга (Neil Young), последнего и, возможно, единственного настоящего хиппи.

Всё же усиленный контроль лучше, чем недостаточный, поэтому я ничего не имел против досмотра в Александрии. И ещё один факт помог мне чувствовать себя в безопасности: как и на «Бард-рыбалке», здесь, на территории фестиваля, не продавали спиртное. Исключением было только пиво, которое закончили разливать в 22:00. В Белоруссии, кстати, нельзя купить алкоголь на заправках после 20:00. Ни пассажиру, ни бродяге без водительских прав не продадут даже маленькую бутылку пива. В решении вопроса алкоголя Белоруссия по-прежнему придерживается правил «старой социалистической школы». Здесь ещё эффективней, чем в России, государство поддерживает общественный порядок и, конечно, часто ограничивает те или иные идеи, которые мы на Западе называем «свободой». Но с этим строго соблюдаемым порядком люди также получают личную безопасность и, соответственно, лёгкость в сердцах.

Приведу простой пример. В русских городах, как и в большинстве городов мира, есть маленькие и большие парки. В то время как в Латинской Америке центром подобных мест является, как правило, музыкальный павильон, в бывших советских городах и посёлках в центре парков стоят памятники – без следов граффити.

Если честно, в крупных городах Германии с наступлением темноты лучше не ходить в одиночку по паркам, особенно последние два десятилетия нашей «свободы»: в этих местах случается слишком много плохого. Изнасилования, грабежи, даже убийства… А если я скажу, что в российских и белорусских городах люди гуляют в парках, даже когда на улице уже совсем темно?! Я видел 15-летних девушек, сидящих на скамейке в московском Парке Горького, настолько погружённых в свой мир, что они даже не подняли головы, когда я приблизился.

Дети, играющие в Могилёве в сумерках вокруг памятника Ленину в догонялки; бабушки, поющие на скамейках в парке; в Бобруйске – молодой человек с гитарой; влюблённые пары, которые обнимаются, совершенно не обращая внимания на окружающий их мир. И никаких агрессивных групп подростков или мужчин, взглянув на которых, понимаешь, что в данный момент совсем не хочется быть здесь. Группы подростков можно было увидеть везде, но они были заняты своими делами: играли в футбол, на гитаре, снимали на телефон, смеялись. Нет зловещих взглядов, от которых хочется спрятаться, нет высказываний, типа: «Старик, чё уставился?!» Нет взаимных оскорблений, которые я слышу даже в моём маленьком городишке Вольдегке в разговорах двенадцатилеток. Я знаю, что на самом деле это одноклассники и друзья, но всё же они толкают друг друга и орут: «Я убью тебя, педераст!»

Я уверен, что в девяностые годы, в эпоху Ельцина, которую на Западе так высоко ценили, в России и Белоруссии было то же самое, что у нас сегодня. Я уверен, потому что я знаю, потому что я был там в то время, и у меня есть друзья, которые могут рассказать, что тогда происходило в России. Но и Путин, и правительство Лукашенко привели всё в порядок, и народ благодарен им за это. И я думаю, мы можем начать хотя бы с того, чтобы за спиной толкающихся и орущих мальчишек Вольдегка появился полицейский или по крайней мере взрослый, который отводил бы их за уши домой к родителям. Но я знаю, что мне не позволят говорить об этом. В конце концов, дети не должны ограничиваться в своём развитии. «Пусть сами между собой разбираются», – такова позиция мудрых взрослых в наши дни.

И почему я снова отвлёкся на такие темы? Ах да, общественный порядок в Белоруссии.

Вернусь к фестивалю. Я музыкант, но странно, что меньше всего я хочу рассказывать об этом. У нас было два выступления на фестивале Купалы. Первое прошло на одной из двух больших сцен. Когда мы начали играть свой рок на фоне более фольклорных представлений, песнопений, танцев, а в кульминационный момент – ещё и песни русских бардов в рок-обработке или классику, например «Послание в бутылке» (Message in a Bottle) Стинга, люди со всех сторон начали собираться возле нашей сцены. Даже моя подруга Ольга была поражена, впервые увидев меня играющим рок, да при этом ещё на электрогитаре, которую я в первый раз использовал для концерта под открытым небом. Сначала удивлённые люди снимали нас на телефоны, а потом стали просто наслаждаться тем, что мы им предлагали. Все были в восторге от нашего выступления, даже несмотря на то, что нам выделили не совсем удачное время – во второй половине дня, за что организаторы позже извинились. Они и не подозревали, на что мы способны, иначе организовали бы для нас целый концерт и поставили другое время выступления. Сейчас же мы остались довольны и 40 минутами, и у нас должно было быть второе выступление на промосцене «Большой бард-рыбалки». Эта сцена была, правда, намного меньше, чем я её помнил по фестивалю, располагалась прямо на земле, хотя и была современной, с крышей от солнца и дождя. Но так как на этой сцене планировалось лишь представить искусство бардов, то была установлена совсем небольшая система звукоусиления и не было никаких ударных для Олли «Бум-Бум» Беккера.

Мы разгрузили наши вещи и прогуливались вдоль стоек и ларьков с грилем. Я купил две рубашки с белорусскими народными узорами и белое платье с красной вышивкой для нашей маленькой Хелены, которая сразу же надела его и была самым счастливым ребёнком на свете. Они с мамой всё время фестиваля носили на головах венки из соломы и васильков, поэтому неудивительно, что белорусское телевидение попросило их дать небольшое интервью о своих впечатлениях. Конечно, София делала это на русском, потому что она родилась в Москве, жила там в детстве и до сих пор говорит со своими родителями по-русски. Тем больше было удивление съёмочной группы, когда ребёнок рядом с ней заговорил на немецком.

Возле одного из многочисленных ларьков стояла женская фольклорная группа с барабанщицей, и я сказал Алехандро: «Нам потом понадобится вот этот барабан для Олли в качестве замены ударных».

Поскольку мы – чилиец и я – вовсе не похожи на русских, то артистки нас и так уже заметили и поняли, что я сказал что-то про них. Они шутливо спросили на русском, откуда мы, и я ответил им на том же языке. Завязался разговор. Я объяснил, откуда мы приехали, и что в 17:00 у нас будет ещё одно выступление, для которого нашему ударнику не хватает инструментов. Многозначительно подмигивая, барабанщица весело ответила: «Вы можете потом взять мой барабан и меня в придачу. Полностью к вашим услугам…» Я коротко ответил: «С удовольствием», и мы пошли дальше. Когда через час вернулись на сцену «Бард-рыбалки», Олли уже соорудил ударную установку из зажимного кольца и жёсткого футляра, к которому прикрепил микрофон. После первой песни с такими ударными к нам действительно подошла барабанщица, о которой мы ещё не успели рассказать Олли. Через минуту они поставили новые ударные, и я краем глаза наблюдал, как Олли время от времени давал барабанщице указания, вовлекая и её в процесс, и в итоге они сыграли вдвоём. Зрителям всегда нравятся подобные коллаборации, поскольку благодаря непредсказуемости концерт часто становится уникальным, и это запоминается на долгие годы – не только зрителям, но и самим артистам. Мне это нравится!

Вечером наши белорусские друзья во главе с Сергеем Кулягиным, руководителем фестиваля «Большая бард-рыбалка», пошли организовывать нам ужин. Недалеко от сцены поставили стол, вокруг которого тут же все собрались. Мы хорошо видели уже зажжённый гигантский костёр, вероятно, такой же, какой ещё много веков назад зажигали славяне во время летнего солнцестояния на празднике Купалы. Мы ели, пили «контрабандное» вино и болтали до полуночи. Вдруг я заметил, что люди стали пересаживаться, и удивился. София объяснила мне, что сейчас будет фейерверк, и я расстроился, потому что ненавижу производимый им шум. Однако через пару минут началось невиданное зрелище. Впервые я увидел фейерверк, поднимающийся до пятидесяти метров рядом с нами, не только цветные шарики в ночное небо бросающий, но и рисующий фигуры, например, розы. Конечно, такие эффекты есть в любом хорошем фейерверке, но мне вспоминаются только те, в канун Нового года, когда цвета, видимые на небе, – лишь случайный результат многочисленных маленьких вспышек. И я, повторюсь, ничего подобного ещё никогда не видел. Просто превосходно!

Мы поздно вернулись в отель, а наутро нам пришлось прощаться с «Ауди» и его пассажирами. Олли Беккер должен был выступать уже на следующий день в Киле, так что космическому кораблю придётся лететь без перерыва, даже не останавливаясь в польском отеле. Тяжёлое задание, но Оли, пилот космического корабля, верил в свою машину и себя. Он был полон решимости игнорировать все белорусские камеры контроля скорости и использовать свободные дороги без ограничений. Мы же отправились с Ольгой и её семьёй – мужем Леонидом и дочкой Златой, уже подружившейся с Хеленой, – в белорусские лесные болота к Сергею Кулягину, который где-то там построил рубленый дом с сауной и предложил нам на один день быть его гостями. Такие дни и вечера трудно поддаются описанию, если не переходить в беллетристику, а оставаться в жанре путевых заметок. Лесисто-болотистая местность напоминала кадры из советского фильма «…А зори здесь тихие», с той лишь разницей, что сейчас она выглядела не угрожающе, а величаво и мирно. Сергей провёл нас по полям, на которых девчата собирали цветы, а моя София снова плела им венки. Вокруг нас порхали бабочки, шумели бобры в своих хатках, мы собирали грибы – и неожиданно оказались в крохотной белорусской деревеньке в пять домов. Одна женщина сначала наблюдала за нами, потом открыла калитку и поспешила вслед, крича: «Подождите, подождите, детки! Не так быстро!» Догнав нас, она подарила девочкам по розе на высоком стебле.

Мою жену это очень растрогало, и, пройдя несколько метров, она села посреди летнего луга и расплакалась от счастья. По таким полям и лесам она в своём детстве бродила с дедушкой-геологом. Живя уже в ГДР, каждое лето она проводила пару недель у бабушки и деда. Позднее поездки стали реже, и, к сожалению, после рождения ребёнка она не нашла возможности ездить в Россию. Её бабушка и дедушка уже умерли, и сейчас здесь, в лесах Белоруссии, Софию накрыла волна печали и тоски, и она плакала. Но её охватило и счастье, ведь сейчас она живёт с мужчиной, который понимает русскую часть её души и дал ей и её дочке возможность вернуться в Россию. И я горжусь тем, что этот мужчина – я, и я знаю, как болит рана от потери Родины. И я делаю решительно всё, чтобы вернуть моей любимой эту Родину, чтобы она снова смогла наслаждаться ею.

Наш день закончился русской баней, богатым столом и водкой. Дети спали вместе, как в сказке, на русской глиняной печи, и мы все тоже погрузились в сказочный сон, а на следующее утро нам захотелось отправиться в обратный путь. Я специально пишу «захотелось», потому что русские хозяева не позволят вам так легко уйти. Они всегда придумают что-то, чтобы удержать гостя в доме подольше, и с моей стороны даже потребовалось немного немецкой строгости, чтобы уговорить хозяев дома отпустить нас. Ольга и София считали себя сёстрами уже после нашей последней встречи в Германии, и теперь, прощаясь, обе плакали, хоть я и пытался их успокоить, говоря, что они скоро увидятся снова. Затем мы отправились в Брест – и по длинным пустынным дорогам обратно в Польшу.

И вновь я должен упомянуть о работе расслабленных белорусских пограничников, которые не могли открыть свои ворота, потому что узкий мост в Польшу уже был переполнен, что на несколько часов совершенно остановило въезд в страну. Летнее солнце нещадно палило, но к счастью, в нашей машине работал кондиционер. И вот мы стоим на польской стороне перед пограничными инспекторами, которые совершенно не торопились защищать Европейский союз. Наконец-то очередь дошла до нас: открыли багажник, посмотрели паспорта, закрыли багажник, зелёный свет. «Хорошо, – подумал я, – видимо, на этом наши мучения закончились», – и проехал к следующему шлагбауму – но он не поднимался. Спустя 15 минут моё терпение лопнуло, и я пошёл обратно к пункту контроля. Все окна закрыты – зеркальное стекло. Позади меня стоял болгарин со своей машиной перед окошком, из которого я забирал наши паспорта; он указывал на второе окно, мимо которого я уже несколько раз пробегал. Закрыто наглухо – зеркальное стекло. Болгарин не уверен, но, возможно, нам нужно было останавливаться и там? Я подошёл и стал ждать. Глухо. Болгарин дал мне понять, что я должен поставить свою машину напротив этого окна. Хорошо! Я побежал обратно к шлагбауму и отъехал на десять метров назад, к окну, затем снова вышел из машины и вопросительно посмотрел на болгарина. В этот момент окно открылось! «Не верю своим глазам!» – сказал я. Немного успокоившись, наклонился, чтобы лучше видеть: внутри сидела польская пограничница, на первый взгляд похожая на Царевну-лягушку. «Добрый день! Что я должен Вам предъявить?» – спросил я вежливо по-русски, поскольку польским языком, к сожалению, вообще не владею. «Паспорта», – ответила дама и добавила ещё что-то, чего я не понял. Она отложила наши документы и сказала что-то на польском. Надо отметить, что моя София после всех этих долгих часов ожидания так сердилась на польских пограничников, что решила не выходить из машины, иначе взорвалась бы от негодования, так что мне не хватало переводчицы. Дама повторила фразу на польском, теперь уже с лютой неприязнью, и на этот раз я ответил по-английски, что не понимаю польского и мог бы предложить ей английский, французский, русский, испанский и – с удовольствием – немецкий для общения. Она сохранила своё выражение лица, но хотя бы сократила предложение до одного слова: tech-pass⁸. Она могла иметь в виду только автомобильный паспорт. Да! Понял! Ура! Я передал ей документы на машину. Она полистала их с таким же важным выражением лица, какое было и у её коллеги в первом окне, и спросила по-русски, не везу ли я с собой бензин.

– Нет, моя машина едет на дизеле.

– Сколько литров? – поинтересовалась она.

– Пятьдесят.

– Не больше?

– Нет, не больше.

– Сыр, колбаса, водка?! – тявкала она на русском. Сначала я вообще ничего не понял, но потом пришло озарение. Хотя мой багажник уже давно проверили, эта дама представляла таможню и поэтому задавала такие вопросы. Поэтому я честно ответил:

– Есть водка – в подарок!

– Сколько литров? – тявкнула она.

– Я не знаю. Пять бутылок.

– Сколько литров?! – проревела она. Я и правда не знал, каких размеров были наши бутылки водки. Наверное, 0,75?

1.ЦДФ (ZDF) – вторая программа телевидения Германии.

2.Бертольт Брехт «К потомкам», 1938 г.

3.Шёнайхе (Schöneiche) – место, откуда я родом.

4.«Моя подруга Сибилла» (Meine Freundin Sybille) – комедия производства ГДР о круизе по Чёрному морю на теплоходе «Иван Франко».

5.BelToll – система электронного сбора платы за проезд в Республике Беларусь.

6.Пренцлауэр-Берг – городской район Берлина.

7.Бэклайн (backline) – система или часть системы звукоусиления.

8.Tech-pass – технический паспорт.