Kitobni o'qish: «Убийство в летнюю ночь»

© Суворкин Т. Е., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

А на крымском берегу вина красные,

А на крымском берегу зори розовы,

А на крымском берегу маки алые,

А этюды там сплошь багровые.

Глава 1

Это убийство потрясло всю страну – сам государь разбирал дело и лично поставил в нем точку. Однако это потом уже было, по зиме, а началось все в мае 1853-го, когда пароход «Оберон» прибыл в гавань Феодосии.

Едва могучие трубы перестали пятнать небо угольным дымом и матросы приняли швартовочные канаты, как на палубе корабля появился весьма примечательный пассажир.

Он был высок, строен и непростительно хорош собой. Его волосы отливали медью, а лицо отличалось редким, почти античным благородством черт. Летний костюм из чесучи цвета слоновой кости сидел на нем безукоризненно, а начищенные штиблеты с серебряными пуговицами блестели так, что поспорить с ними могла, пожалуй, лишь сверкающая улыбка путешественника.

В правом кармане пиджака пассажира лежала новенькая, еще пахнущая кожей записная книжка, а также пухлая стопка визиток. «Арчибальд Уайт. Торговец шерстью. Ливерпуль» – гласили буквы, вытесненные на дорогом кремовом картоне. В левом кармане находились две самые необходимые в любом путешествии вещи: кастет и паспорт. Из последнего можно было узнать, что вчера прямо на борту парохода этот примечательный господин отметил свое тридцатилетие.

Подали трап, и Арчибальд Уайт ступил на пристань с той молчаливой, ненавязчивой элегантностью, что отличает человека, привыкшего к длительным путешествиям. В руках он держал свою любимую трость с набалдашником в виде серебряного волка и более ничего. Все чемоданы, а их было немало, тащил его компаньон Джеймс Гамильтон, буквально согнутый под тяжестью этой непосильной ноши. Джеймс был младше Уайта и по должности, и по возрасту, а потому именно на его плечи ложилась вся черная работа.

– Дружище, прошу вас расторопнее, нас ждет начальство, будет некрасиво, если мы опоздаем, – бросил Уайт согнувшемуся под весом чемоданов коллеге и, поигрывая тросточкой, направился к зданию таможни.

Вскоре документы были проверены, чемоданы осмотрены, и двое англичан вышли на пыльную улицу, что вела в город. Феодосия встретила их той особой, лихорадочной жизнью, какая бывает только в портовых городах: гам разноязычной толпы, крики возниц, ржание лошадей, доносящийся из гавани скрип лебедок и кранов, визг тележных колес по щебню.

Стояла жара. Воздух был зыбок от марева, однако зной не страшил господина Уайта. В свое время он успел поработать в Калькутте. После влажного, удушающего индийского пекла раскаленный крымский полдень казался ему почти ласковым.

Англичанин с наслаждением вдохнул горячий воздух. Пахло морем и рыбой, дегтем и смолой, горькой полынью и цветущими в садах абрикосами, а над всем этим стоял стойкий, плотный, животный дух нагруженной в телеги овечьей шерсти. Господин Уайт чуть заметно ухмыльнулся и покрепче сжал трость.

Нанимать извозчика они не стали: контора была в четверти часа ходьбы от порта, а господин Уайт считал умеренные физические нагрузки весьма полезными для здоровья.

– Взгляните, дружище, верблюды! Уж не сошли ли мы по ошибке где-нибудь в Индии? – Уайт белозубо улыбнулся и указал тросточкой на запряженных в повозки дромадеров.

Гамильтон, который пытался одновременно отереть пот со лба и удержать в руках все чемоданы и бесчисленные свертки, лишь промычал в ответ что-то невразумительное. Господин Уайт вздохнул: он всегда считал, что Гамильтон как собеседник оставляет желать лучшего, однако, будучи человеком великодушным, прощал коллеге данный недостаток.

Миновав несколько улиц, англичане дошли до аккуратного двухэтажного дома, где располагалась контора. На первом этаже сидело несколько клерков, называемых в России забавным словом prikazchiki. На втором находился кабинет Аластара Невермора. Внутри было прохладно и тихо – лишь скрипели перья да шуршали перекладываемые бумаги.

– Чемоданы сюда, – мгновенно распорядился господин Уайт и взмахом трости указал в дальний угол зала. Едва живой Гамильтон тут же свалил туда свою нелегкую ношу, после чего в изнеможении прислонился к стене.

Уайт наблюдал за его действиями со снисходительным одобрением. Помощник его был человеком способным, хотя и требовал еще огранки.

Взяв трость под мышку, Арчибальд Уайт поднялся по лестнице и знаком указал запыхавшемуся Гамильтону идти следом, в кабинет начальника.

Главе конторы было около пятидесяти. Господин Невермор был угрюм, точно вечер декабря. Старомодный костюм цвета воронова крыла еще больше усиливал это впечатление. Не подавая гостям руки, он указал на кресла.

– Много слышал о вас, – холодно произнес Аластар Невермор.

– Надеюсь, сэр, только хорошее, – проговорил Уайт с легкой, почтительной улыбкой.

– Про мистера Гамильтона только хорошее, а вот про вас всякое, – черные глаза Невермора были пронзительны и неприветливы. – Я прекрасно осведомлен, за что вас вышибли из Калькутты.

– Это была досадная случайность. – Уайт с трудом выдавил из себя очередную улыбку.

– Случайность? Как можно «случайно» завести роман с дочерью раджи? О чем вы думали? Мистер Уайт, я не знаю, как было принято вести дела в нашем индийском отделении, но моя контора известна всем своей безупречной репутацией. Никаких скандалов я не потерплю. Никогда.

– Уверяю, все это в прошлом.

Лицо Невермора изменилось, глаза опасно сощурились.

– В прошлом? Как вы смеете мне врать? Вы даже на пароходе успели завести роман и закончили его отвратительным скандалом на глазах у всей публики!

Уайт почувствовал, как по спине бегут мурашки. Он не понимал, как начальник мог об этом узнать.

Невермор лишь усмехнулся:

– Что вы на меня так смотрите? Это же очевидно. Элементарная цепочка логики. Факт первый: у вас сбиты костяшки на левой руке. Ссадины едва начали заживать – вы сбили их совсем недавно. Факт второй: вы правша. Входя в кабинет, вы переложили трость в левую руку, освобождая правую для приветствия.

Теперь перейдем к вашей трости. Она сработана мастерски и находится в прекрасном состоянии. Лак на ней свежий, однако серебряный набалдашник выглядит истертым, инициалы «A.W.» читаются плохо. Значит, вы владеете ею много лет, крайне любите и относитесь к трости очень бережно. Тем больше обращает на себя внимание глубокая свежая вмятина на древесине. Итак, что все это означает? Вчера на вас внезапно напали и попытались ударить чем-то тяжелым. Инстинктивно вы парировали удар тростью, а затем угомонили нападавшего ударом левой руки. Подозреваю, били в челюсть. Одного удара хватило, ведь отметина на трости тоже лишь одна, а костяшки правой руки в целости. Вопрос: где на пароходе джентльмен появляется с тростью? Ответ: на прогулочной палубе или в кают-компании. И там и там всегда много людей. Кто же мог напасть на вас с такой яростью да еще и на глазах у всей публики? Вор? Сомнительно. Картежник, которому вы должны? Не думаю. Мне присылали вашу характеристику, так что я знаю – азартные игры вы презираете. Остается самый банальный и потому самый вероятный мотив – ревность. Итак, на вас напал обманутый муж. Я ведь прав?

Уайт вздохнул, невольно вспоминая отправленного в нокаут почтового чиновника и его смешливую молодую жену.

– Вам бы, сэр, в Скотленд-Ярде работать, – с трудом выдавил Уайт.

– Я человек логики, а логика подсказывает, что работать следует там, где платят больше.

Господин Невермор откинулся на спинку роскошного кожаного кресла. Блеснули дорогие перстни.

– Господин Уайт, – Невермор заговорил угрожающе тихо. – Через месяц я отбываю в Санкт-Петербург. Если за время моего отсутствия вы вдруг меня подведете, то поверьте, я сделаю все, чтобы вы отправились в самое жалкое и самое отвратительное место на всей земле.

– Помилуйте, только не в Ирландию!

Невермор замер. Прошло несколько секунд. Неожиданно с его тонких губ сорвался легкий смешок. Атмосфера чуть разрядилась. Предложив гостям сигары, Невермор заговорил с прибывшими о делах. Работы предстояло много, и разговор затянулся на несколько часов. Наконец Невер-мор выпустил в потолок синеватый табачный дым и произнес:

– Господин Гамильтон останется при мне – ему еще требуется набираться опыта. А что до вас, господин Уайт, вы человек в нашем деле бывалый, а потому займетесь самым важным – разъездной работой.

Лицо Уайта озарила улыбка. Шанс оказаться подальше от начальства пришелся ему по душе.

– В таком случае я поселюсь в Симферополе, – тут же заявил он. – Столица губернии располагается в центре Крыма, все дороги сходятся там. Очень удобно для разъездов.

– И находится этот город в семидесяти милях от нашей конторы, – дополнил Невермор, отлично понимавший истинную причину такого выбора. Он помолчал, немного подумал и наконец медленно кивнул: – Хорошо. Действуйте. Но запомните, я не прощаю людей, которые меня подводят. Никогда. Вам это понятно?

Вскоре разговор был закончен, и господин Уайт оказался предоставлен сам себе. Времени терять он не любил, а потому уже через пару часов Феодосия с ее шумом и пылью осталась позади. Нанятая коляска, подпрыгивая на ухабах, неслась по холмистой дороге. Арчибальд Уайт, с комфортом устроившись на мягких сиденьях, блаженно улыбался. Он думал о многом. О крымских девушках, смуглых и черноглазых, о своей искренне любимой невесте, прекрасной Мэри Энн, уже пятый год дожидавшейся его в туманном Ливерпуле, о многочисленных поручениях начальника, о местных винах и о еще большей свободе, которую он получит, когда Невермор уедет в холодный Санкт-Петербург.

Он не думал лишь об одном. О смерти. О том, что не дождется его ни прекрасная Мэри Энн, ни дорогой сердцу Ливерпуль. Что очень скоро вместо ослепительной небесной лазури будет над ним темная, влажная земля. О том, что с каждым поворотом колес он приближается к своему убийце.

Всего этого господин Уайт пока еще не знал, а потому улыбался. Ослепительно и безмятежно.

Глава 2

В шести верстах от Симферополя, среди ползущих на склоны холмов виноградников и тенистых кипарисовых рощ, стояла усадьба купца Чертопузова, и была она – просто загляденье.

От каменных ворот начиналась прямая как стрела аллея, в конце которой приветливо белел господский дом. Сложенный из лучшего инкерманского известняка, он был украшен башенкой и деревянной галереей, идущей вдоль второго этажа.

В стороне стояли остальные, столь же идеальные постройки: контора, просторный флигель для слуг и амбары с зерном. Именно на торговле этим самым зерном и нажил свое немалое состояние Фрол Федосеевич Чертопузов.

Был он мужчиной плотным, осанистым, с густой окладистой бородой. Выглядел молодо, и только серебро, тронувшее иссиня-черные волосы, напоминало, что идет купцу уже сорок шестой год.

Жизнь Чертопузова текла размеренно и ясно. Капитал в пять тысяч рублей, что достался ему в наследство, он уже успел удесятерить и с каждым днем продолжал богатеть. Человеком Фрол Федосеевич был простым и донельзя приземленным. Жил по усвоенному от отца правилу: все в этом мире имеет свою цену, вес и сорт, а любое дело сводится к спросу и предложению. С этой меркой он подходил ко всему. Даже по утрам, ступая на увитое виноградом крыльцо и кидая взгляд на большой фруктовый сад, видел Фрол Федосеевич не цветущие абрикосы и грецкие орехи, а будущую прибыль, которую получит на осенней ярмарке. Прибыль Чертопузов любил. По его мнению, всегда было хорошо, когда что-то прибывает. Или кто-то – ведь поодаль, в усадебном парке, стоял еще и небольшой нарядный флигель, построенный специально под наем.

Вот уже месяц, как его снимал господин Уайт, торговец шерстью из Ливерпуля. Жилец этот сразу пришелся купцу по душе. Во-первых, торговаться за флигель заезжий англичанин даже не пытался, а во-вторых, заплатил сразу за полгода вперед. Еще купцу очень нравилось, что Уайт был из его круга – человеком деловым: вставал спозаранку, а затем, сделав зарядку и облившись в саду колодезной водой, прыгал в коляску нанятого им в Симферополе извозчика и уносился без устали разъезжать по жаркому Крыму. За прошедший месяц торговец успел посетить чуть ли не все уезды Таврической губернии. Такой ответственный подход к делу Фрол Федосеевич уважал. Кроме того, вернувшись из очередной поездки, англичанин порой был не против пропустить с купцом пару рюмочек и поговорить о чем-нибудь дельном.

Словом, с жильцом ему повезло, да и, если уж так подумать, в жизни Фролу Федосеевичу везло почти во всем и почти всегда. Болезни обходили его стороной, слуги были верны, завистники и недоброжелатели – бессильны, а деньги текли неиссякаемой рекой.

И тем не менее каждый вечер купец выходил в сад, смотрел на огромный цветник, где густо пылали алые розы, закуривал папироску и тихо, горестно вздыхал.

Сам он розы не любил нисколько, но она однажды обмолвилась, что ей нравятся именно эти цветы, а потому он немедленно посадил их возле усадьбы. Ведь она хоть и не часто, но все же к нему заезжала.

Да, Фролу Федосеевичу везло во всем, во всем, кроме любви. Ведь в сорок шесть лет купец умудрился влюбиться – влюбиться трагически и безответно.

Жила его любовь в пяти верстах, в усадьбе своего покойного мужа, статского советника Белозерского. Звалась она Ангелиной Максимовной, было ей двадцать девять лет, и никого прекрасней ее не было.

Он, как владелец обширной торговли, был человеком солидным, здравомыслящим и сухим, но стоило вспомнить Ангелину Максимовну, как его рассудок словно туманился. Фрол Федосеевич и сам не смог бы объяснить, что именно его в ней трогало. Не красота в общепринятом смысле, нет. Было в ней что-то другое: большие, светлые глаза, которые смотрели на мир как-то сразу и наивно, и устало; губы, которые никогда не трогала злая улыбка; выражение лица – гордое, но в то же время беззащитное.

Она была словно не от этого мира. Состояние, доставшееся ей от деда, прославленного генерала Белогорского, по большей части растратил ее муж. Оставшиеся после его смерти деньги – сорок тысяч в банке – таяли стремительно, ибо шли на бесконечную благотворительность, больше походившую на мягкосердечную раздачу милостыни. Усадьбой своей Ангелина Максимовна управлять не умела и, казалось, не желала – крыша господского дома протекала, виноградник хирел, постройки приходили в негодность.

Фрол Федосеевич знал обо всем. Знал, что дела ее расстроены, знал, что ее обманывают и приказчик, и ключница и что доктор, берущий у нее деньги на устройство больницы для бедняков, начал отстраивать в Севастополе доходный дом, а попечитель открытого ею сиротского приюта не так давно выписал своей любовнице изумрудное ожерелье прямиком из Дрездена.

И эта самая непрактичность Ангелины Максимовны, эта трогательная и разорительная беспомощность почему-то не раздражали его, а, напротив, вызывали в купеческой, расчетливой душе Фрола Федосеевича щемящее чувство. Ему страстно хотелось опекать ее.

Он бывал у нее с визитами, предлагал помочь с ремонтом усадьбы, объяснял, как надо следить за отданными на благотворительность деньгами, советовал, куда выгоднее разместить капитал. Сидел в ее гостиной, пил чай с вареньем из грецких орехов и, боясь поднять взгляд, смотрел на ее прекрасные руки, слушал тихий, ровный голос, и ему казалось, что в комнате пахнет не воском и пылью, а витает дух чего-то возвышенного, чего он был лишен всю свою жизнь.

В другие моменты Фрол Федосеевич мысленно подсчитывал свои средства и прикидывал, что если сложить их капиталы да вести дело с умом, то можно бы зажить еще более солидно и прекрасно… И тут же, поймав себя на этой деловой мысли, он стыдился и смущенно замолкал.

Ангелине Максимовне купец был симпатичен. Он нравился ей своей основательностью и тихой силой, она ценила его доброту, однако тронуть сердце девушки купец был не в силах. Ее душа жаждала чего-то поэтического, жаркого, крымского – лунных ночей, шепота кипарисов, страсти… А Фрол Федосеевич сидел перед ней, пил чай из блюдца и говорил, что, мол, пора бы починить кровлю, а то к зиме стропила окончательно прогниют. И в глазах у него светилась такая неподдельная, такая безмолвная и грустная нежность, что у Ангелины Максимовны сжималось сердце от какой-то непонятной вины.

И она, чтобы сделать ему приятно, соглашалась насчет кровли и благодарила его, звала непременно приехать на будущей неделе, а он кланялся, уезжал, а потом долго сидел на своем крыльце и глядел в сторону ее усадьбы. Ему было и грустно, и сладко, и немножко смешно от самого себя.

И все же порой ему казалось, что вот сейчас он сядет в свой экипаж, поедет к ней и скажет просто, без обиняков, то главное, что вертится на языке уже много месяцев. Но он не ехал. Пять верст и одна непроходимая пропасть – вот что было между ними.

Такова была любовь Фрола Федосеевича. И вот именно из-за прекрасной Ангелины Максимовны все и началось.

* * *

Веранда утопала в сиреневых сумерках. В воздухе, густом от аромата цветущего табака, медленно кружились зеленые светлячки. За столом, под колеблющимся светом масляной лампы, восседали английский коммерсант Уайт и русский купец Чертопузов. Между ними стоял хрустальный графин с золотистым хересом, под который и шла беседа.

За этот вечер они выпили немало да и поговорили о многом. Обсудили, разумеется, цены на шерсть, зерно, капризные биржевые котировки. Потом говорили о дезертирах, укравших двух поросят в соседнем имении, и о подлости Наполеона Третьего, заставившего турецкого султана отобрать у православных ключи от Вифлеемского храма. Затем рассуждали, не случится ли тогда войны с Турцией и как она скажется на торговле в Крыму. Затем говорили о погоде в Ливерпуле и трудностях в изучении русского. Надо сказать, знал его англичанин блестяще, хоть и говорил с легким акцентом. Наконец, речь зашла о трагедии, что на днях случилась в Симферополе, где один пехотный капитан свел счеты с жизнью из-за несчастной любви.

Господин Уайт досадливо поморщился:

– Подумать только, лишить себя жизни из-за женщины! Как же это глупо!

Фрол Федосеевич покачал головой и отхлебнул хереса. Перед глазами сам собой появился прекрасный образ Ангелины Максимовны. Купец глубоко вздохнул. Он несчастного капитана понимал как никто другой.

– Вы, Арчибальд Джонатанович, судя по всему, никогда не ведали мук безответной любви.

Англичанин чуть улыбнулся и посмотрел на купца сквозь бокал:

– Сознаюсь – не ведал.

– Стало быть, вам повезло.

– О, дело здесь не в удаче. Уверяю вас, такого явления, как «безответная любовь», в природе не существует. Есть лишь недостаток умения, вот и все. – Господин Уайт по-кошачьи потянулся, и в его глазах вспыхнул азартный огонек. – Поймите, добиться можно любой женщины, даже самую неприступную – нужно лишь знать подход. Любая крепость имеет слабое место. Найдешь его – и всей обороне конец. Одни, с позволения сказать, «крепости» берутся упорной осадой, другие – не могут противиться решительному штурму, третьи – требуют маневра и хитрости, а четвертые – банального подкупа гарнизона, но запомните: неприступных крепостей не существует. Для каждой найдется свой ключ. Законы войны и любви поразительно схожи.

Фрол Федосеевич смотрел на собеседника с немым недоверием, словно тот изрекал тайны каббалы.

– Выходит, по-вашему, любую женщину можно… завоевать?

– Любую. Уверяю вас. За всю жизнь не встречал крепости, что устояла бы передо мной. Знаете, сколько «победных реляций» значится на моем личном счету?

Несколько захмелевший господин Уайт сделал многозначительную паузу, а затем поманил купца пальцем и, склонившись к его уху, прошептал число.

Глаза Фрола Федосеевича расширились до размера чайных блюдец.

– Да быть не может!

– Уверяю.

– Да нет же…

– Слово джентльмена.

– Да это же физически невозможно!

– Еще как возможно.

– Да как вы успели только? В ваши-то годы!

– О, тут секрета нет, мой друг, – невинно пожал плечами англичанин. – Просто я никогда не веду военные действия только на одном фронте.

Господин Уайт улыбнулся, допил херес и удивительно легко поднялся с кресла.

– До завтра, любезнейший Фрол Федосеевич. Поздно уже, а нам обоим предстоит работать. Желаю вам хороших снов и… плодотворных размышлений. – Щегольнув знанием русского, гость, насвистывая мелодию, ушел к себе во флигель. Фрол Федосеевич же еще долго сидел в плетеном кресле, пытаясь хоть как-то прийти в себя от ошеломившей его цифры.

– Ну Уайт, ну чародей, – наконец резюмировал купец, после чего допил остатки хереса и, пошатываясь, отправился спать.

* * *

Ночной разговор так и не оставил купца. Все это время он пусть и пытался добиться Ангелины Максимовны, но в глубине души понимал всю тщетность своих попыток. Теперь же заморский гость снова пробудил в нем надежду. Три дня купец промаялся, всячески продумывая планы взятия «крепости». Увы, ничего путного в голову так и не пришло.

Подкупом, конечно, эту «крепость» было не взять. Во-первых, и так ясно, что Ангелина Максимовна не такая, а во-вторых, он уже пробовал. На Рождество выписал для нее брошь из Петербурга – золотую, в виде большущего павлина, украшенного изумрудами по хвосту. И что в результате? Вернула подарок Ангелина Максимовна и больше просила ничего дорогого не присылать.

С осадой тоже не получалось, ведь купец и так каждую неделю к ней ездил и всячески старался очаровать. Даже верного приказчика Тимоху подрядил вызнать, что ее душе близко. Тимоха-то плут, быстро все разнюхал. Выяснилось, очень она книги любит. Ну, Фрол Федосеевич сразу и начал действовать, целый месяц с Ангелиной Максимовной только о книгах и говорил. О псалтыре, о Ветхом Завете, о Всероссийском ярмарочном указателе, об адресной книге Севастополя, о всеобщем медицинском лечебнике, о конторских книгах своих, о Своде законов Российской империи (об этом он Ангелине Максимовне дольше всего вещал, ибо там, слава богу, пятнадцать томов было). И что в итоге? А ничего – никаких результатов. Не разгорелись от этого у Ангелины Максимовны к купцу чувства. Вот тебе и осада.

О штурме же лобовом Фрол Федосеевич и подумать не мог. Он и в глаза-то Ангелине Максимовне смотреть не отваживался, а чтобы прям в лоб сказать, какая она расчудесная, это вообще было для него немыслимо.

Повздыхал купец, провел пару ночей без сна и понял, что без помощи заграничной ему не справиться. Подождал, пока Уайт вернется из очередной поездки, аккуратно постучал в дверь флигеля и вскоре был приглашен.

– Как съездили? Как Севастополь? – оттягивая как можно сильнее переход к теме визита, осведомился купец.

Англичанин кинул взгляд на свою изящную, украшенную серебром записную книжку и улыбнулся купцу.

– Севастополь прекрасен, и успехи есть. Напряженные отношения с Турцией мне даже выгодны. Интендантам требуется сукно, осталось лишь понять, как заполучать военные подряды. Если удастся, то шерсти мы продадим много. Но сами понимаете, в чем препятствие.

Купец покивал. Севастополь был главной базой флота, и иностранцы в городе могли по закону пребывать не больше суток.

Мужчины помолчали, наконец англичанин вопросительно посмотрел на хозяина усадьбы.

– А как вы поживаете, Фрол Федосеевич? Вы ко мне по делу или просто так?

Тут уж купец не выдержал, шагнул вперед и прижал руки к сердцу.

– По делу я. Спасайте. Совсем пропадаю.

Господин Уайт даже вздрогнул.

– Что у вас случилось?

Замялся Фрол Федосеевич, но затем все же выдохнул и произнес как на духу:

– Девушка одна есть… Как подступиться к ней, я и не знаю. Выручайте, Арчибальд Джонатанович, только на вас надежда.

Господин Уайт аж расцвел, заулыбался, подмигнул купцу:

– Фрол Федосеевич! Зачем вы замолчали? Рассказывайте. Что за крепость неприступная? Каких очертаний у нее бастионы? Как давно построена была? На нейтральной ли она территории стоит или на вражеской?

– Да боже упаси! – Фрол Федосеевич даже перекрестился. – Никаких вражеских территорий! Вдовушка она! А лет ей двадцать девять. Ум и благородство необыкновенные! Благотворительностью занята, приют для сирот устроила. А утонченная-то какая! Она цветочек редкий, а я – человек грубый, к земле тяготеющий. Как подступиться? Боюсь и словом неловким обидеть, и вниманием своим навязчивым потревожить.

Англичанин отмахнулся:

– Цветочки, они как раз из земли и растут, тут не переживайте. Что ж вы замолчали? Как сия крепость называется? Где расположена? Как давно комендант ее умер?

Вздохнул купец и как на духу всю свою историю несчастную и выложил, сбивчиво, смущенно, руки в замок сцепив. Англичанин слушал, и с каждым словом любопытства в глазах его становилось только больше. А Фрол Федосеевич все говорил:

– И ведь душа у нее – чистейшей воды алмаз, сияет всеослепительно, а достучаться никак не могу! Да и к тому же она аристократка, а я кто? Купец да еще и старше насколько.

Господин Уайт выслушал внимательно, точно доктор, и наконец важно вынес вердикт:

– Случай крайне сложный, дорогой Фрол Федосеевич. Такую леди брать можно только осадой. А осада требует, сами понимаете, подробного изучения неприятельской обороны. Вы говорите, она рядом живет, в усадьбе? Когда там ближайший званый вечер? Надо бы мне на нее взглянуть.

Тут-то Фрол Федосеевич и насторожился. Такое в планы его совсем не входило. Одно дело – рассказывать, но тащить этого ливерпульского донжуана прямо к Ангелине Максимовне?..

Замялся купец. Господин Уайт уловил его страх. Он тонко улыбнулся, закурил сигару и пустил дым кольцом в собравшийся под потолком сумрак.

– Дорогой друг, – сказал он мягко. – Если вы хотите, чтобы я стал вашим военным советником, то вам придется мне доверять. Решайтесь. Это же вам нужно, не мне. У меня и так сейчас роман с дочерью бахчисарайского мурзы, да еще тут, по соседству, мне не так давно жена князя Пинина сдалась. Хороша! Слов нет.

Купец аж вздрогнул от такой новости.

– Да вы что! Опомнитесь! Князь Пинин, он же бретер, убийца! Если узнает, вам конец!

– Если всего на свете бояться, лучше и не жить! – Господин Уайт широко улыбнулся. – Ну так вот, у меня поблизости уже есть две симпатичные девушки, и это я еще не говорю про супругу почтмейстера, с которой я познакомился на пароходе. С ней тоже переписываться приходится, а ведь у меня есть и работа! В общем, не хотите – не надо.

Фрол Федосеевич горестно вздохнул, нутром чуя, что все получится из рук вон плохо, и в последний раз попытался сделать все по-своему:

– А может, я о ней просто расскажу побольше? Розы она любит, собачек всяких и сироток. Книги еще читать. Виноградник также у нее от супруга остался. Сорт там растет местный, «Кефе юзюм». Площадь – четыре десятины. В прошлом году сто шестьдесят пудов винограда дал, но это потому, что ухода хорошего нет. Если за дело взяться, можно и пятьсот пудов получать. Сорт, понятно, винный, стоит дешево, но ведь никто ж не запрещает винодельню рядом построить. Там еще полдесятины простаивает. Ну вот, если винодельню построить, то с переработанного продукта прибыль уже совсем другая. Вы меня спросите, конечно: Фрол Федосеевич, это вы хорошо придумали, а где ж вы бутылки покупать будете под розлив? А я вам скажу, бутылкам свое время. В первое время просто по бочкам разливать можно и в Одессу. Вот сами подумайте…

– Фрол Федосеевич, какие пуды, какой виноград, какие бочки? Вы о чем? Или вы мне эту крепость показываете, чтобы я диспозицию оценил, или конец нашему разговору.

В этот момент Фрол Федосеевич еще мог ответить «нет». Более того, он так и собрался сказать, даже открыл рот, но с огромным изумлением услышал, что произносит следующее:

– В субботу у нее званый вечер.

Господин Уайт довольно улыбнулся.

– Ну вот и договорились. Посмотрим, Фрол Федосеевич, что там за цитадель неприступная, с которой вы справиться не можете.

Они попрощались. Выйдя на крыльцо, купец еще долго стоял в ночной тишине. Потом он вытащил папиросы, постоял и, резко смяв пачку, швырнул в кусты, костеря себя самыми последними словами.

Глава 3

Каждый раз, когда у Ангелины Максимовны проводились званые вечера, усадьба Белогорских-Белозерских преображалась, на краткое время надевая маску былого великолепия. Слуги пусть и в старых, но тщательно выбеленных перчатках разносили шампанское и закуски, обычно темные комнаты освещали мириады свечей, а в главном зале появлялись нанятые в Симферополе музыканты.

Ангелина Максимовна любила такие вечера, ибо именно это был ее настоящий мир – блеск эполет, свет канделябров, умные разговоры о новинках литературы и политике, легкие беседы о моде и новостях столицы. Она была прекрасной хозяйкой, умной собеседницей, умела выслушать и сказать приятное. На ее приемы приезжали местные дворяне и севастопольские офицеры, симферопольские чиновники и бахчисарайская знать, все считали честью быть принятыми в доме молодой вдовы, приходящейся внучкой знаменитому на всю Россию генералу Белогорскому, герою Наполеоновских войн.

Фролу Федосеевичу было трудно на таких вечерах. Танцевать он не умел (вернее, плясал он отменно, но преимущественно вприсядку да барыню), в карты играть не любил (ибо еще от отца выучил, что наука эта придумана дьяволом) и спасал себя лишь разговорами с гостями, стараясь, однако, не пересекаться с некоторыми людьми. А именно: со своим соседом, отставным чиновником Николаем Ивановичем Клубнем, и князем Львом Варфоломеевичем Пининым.

Николай Иванович, всю свою жизнь посвятивший лишь работе и садоводству, умел рассказывать и о том, и о другом так долго и скучно, что даже деловой купец, слушая его, начинал впадать в летаргию. Князь Пинин, напротив, говорил резко, громко и всегда увлекательно. Более того, по какой-то странной причине купцу он благоволил, однако Фрол Федосеевич все равно старался его избегать. Крепостник и дуэлянт, князь славился своей жестокостью, по всей губернии шепотом передавались истории о его диких выходках и о том, как бесследно исчезали люди, чем-либо ему не угодившие.

Впрочем, в тот раз купцу было не до других людей. Затянутый в тесный, страшно неудобный фрак, он всецело сосредоточился на деле, ради которого они с господином Уайтом и приехали.

Прекрасная хозяйка встретила их на крыльце. Платье надела она белоснежное, пышное до невероятности. На взгляд купца, Ангелина Максимовна в нем была прям как цветущая яблонька. Девушка улыбалась, ее светлые глаза радостно блестели. Фрол Федосеевич, как и всегда в такие моменты, быстро растерял весь свой дар речи.

– Ангелина Максимовна… – начал он, запинаясь и густо краснея. – Честь имею… Прием… чудесный как есть. Как вы чудесный. И платье ваше тоже чудесное. Вы в нем точно ангел божий.

Своими большими руками он протянул девушке огромный букет роз в дорогой серебряной бумаге.

Ангелина Максимовна улыбнулась, принимая дар.

– Благодарю вас, Фрол Федосеевич. Мне очень приятно. Как ваши дела? Вы давно не заезжали.

– Помилуйте, жатва начинается, пшеница, закупки, ну да это скучно вам. Я это… в Симферополе был. Сироткам вашего приюта еды завез. Муки четыре пуда, капусточки, мяса пуд. С попечителем приюта разговаривал. Стращал. Заигрывает он ваши деньги.

– Помилуйте, я прекрасно его знаю, он честнейший человек. Вы просто предвзяты к нему.

«Да он плут!» – хотел сказать Фрол Федосеевич, но под мягким взглядом Ангелины Максимовны так и замолк. Тем более что он наконец вспомнил, что рядом стоит его «военный советник».

Указав на господина Уайта, он представил его хозяйке. Рекогносцировку свою англичанин начал сразу же, и секунды не потеряв. Едва Фрол Федосеевич замолчал, как Уайт изобразил на своем лице любезнейшую из улыбок и вступил в беседу на беглом французском. Фрол Федосеевич не понимал ни слова и лишь следил за лицами. Кажется, англичанин то ли шутил, то ли просто говорил нечто веселое, но на лице Ангелины Максимовны очень быстро появилось отстраненное выражение рассеянной вежливости, а затем и вовсе некая скука. Взгляд ее, ясный и спокойный, оставался незаинтересованным. Проговорив ровно столько, сколько предписывает светский этикет, она извинилась и покинула их, шагнув навстречу к приехавшему седоусому генералу.

Купец перевел взгляд на господина Уайта. Лицо англичанина было бесстрастно, лишь в глазах читалось столько возмущения, что словами это было не передать.

Минут десять господин Уайт только и делал, что пил шампанское и оскорбленно молчал.

Наконец, перебросившись парой острот с офицерами и невинно поздоровавшись с князем Пининым, который посмотрел на англичанина так, будто был готов убить его прямо на приеме, господин Уайт предпринял вторую вылазку.

Ангелина Максимовна как раз закончила наигрывать вальсы Штрауса. Господин Уайт подошел к роялю, нежно провел рукой по черному дереву и завел с девушкой новую беседу. Теперь уже говорили на русском и, как услышал Фрол Федосеевич, о музыке. Ангелина Максимовна вежливо поддерживала разговор и даже кивнула, соглашаясь с парой, надо признать, остроумных замечаний. Однако тон ее оставался неизменно приветливым, ровно таким же, каким она говорила со всеми прочими гостями. Вскоре беседа умолкла сама собой, и хозяйка отошла к другим гостям, будто начисто забыв о существовании господина Уайта.

Третья рекогносцировка была самой интенсивной и, как показалось Фролу Федосеевичу, граничила с полным отчаянием. Под конец вечера, улучив момент, господин Уайт вновь очутился рядом с девушкой и, склонившись, что-то прошептал ей на ухо. Ангелина Максимовна подняла тонкую бровь. Взгляд ее глаз, прежде столь безмятежный, стал пронзительно-холоден, точно острие стилета. Она бросила Уайту какую-то фразу, заставившую гостя застыть. После этого Ангелина Максимовна как ни в чем не бывало развернулась к нему спиной и с радушной улыбкой обратилась к отъезжавшей даме. Больше она не удостоила англичанина ни единым взглядом.

Когда господин Уайт вернулся к купцу, Фрол Федосеевич не смог сдержать усмешки. Хоть и провалилась вся их разведка, а понравилось ему, как прекрасная Ангелина Максимовна укатала англичанина. Пусть знает, что такое настоящая русская девушка!

– Ну что, господин военный советник? – не выдержал Фрол Федосеевич и ухмыльнулся еще сильнее: – Как крепость? Как стены? Вижу, вас с них смолой полили изрядно?

К удивлению купца, Уайт ничего не ответил. В его обычно насмешливых глазах было сейчас что-то туманное, почти завороженное.

– Какая леди… – наконец тихо произнес Уайт, и на его губах заиграла странная, задумчивая улыбка. – Чистейший лед. Но сколько под этим льдом скрывается пламени… Нет, мой друг. Вам с ней не совладать. Никогда.

– Ну спасибо, господин советник, помогли так помогли, в пояс кланяюсь! – проворчал Фрол Федосеевич.

Но Уайт его уже не слушал. Он смотрел в открытые двери бальной залы, туда, где среди света, зеркал и блеска хрустальных люстр стояла прекрасная Ангелина Максимовна.

С той памятной субботы прошел месяц. Жаркий крымский июнь сменился еще более знойным и душным июлем.

Жизнь в округе текла своим заведенным, вечным порядком. На полях кипела страда. Стоял несмолкаемый гул – от звона кос, скрипа телег, приглушенных окриков и протяжных песен жнецов. Солнце, висевшее в матовом от зноя небе, выжигало последние силы, но медлить было нельзя: перестоявший хлеб грозил осыпаться.

Фрол Федосеевич, загоревший и осунувшийся, колесил по всему уезду, скупая зерно. Он бывал везде, начиная от зажиточных помещичьих усадеб и заканчивая крестьянскими деревнями.

Всякий раз он лично проверял товар – сжимал в ладони тяжелые, упругие колосья, придирчиво разглядывал зерно. Купец сам наблюдал за обмолотом, смотрел, как лошади, водимые мальчишками по кругу, утюжили копытами разложенные снопы, а мужики с граблями переворачивали солому; как стоящие на току девушки деревянными лопатами веяли зерно, кидая его в воздух и позволяя ветру отделить тяжелые зерна от плевел и пыли. Лишь убедившись в качестве товара, купец начинал договариваться о цене.

Вскоре к каменным амбарам его усадьбы потянулась вереница запряженных волами повозок. Товар прибывал, и прибывал он для того, чтобы Фрол Федосеевич совершил над ним почти алхимическое таинство, обращая золотое зерно в полновесное и самое настоящее золото.

Все шло хорошо, и все шло как обычно, как в прошлом году и как в году позапрошлом. Однако Фрол Федосеевич с недоумением и тревогой вдруг начал замечать в привычном миропорядке некую опасную трещину.

Возникла она из-за поведения господина Уайта.

Тот зачастил к Ангелине Максимовне. Сперва заехал в Севастополь, где Ангелина Максимовна устроила благотворительный вечер для помощи своему сиротскому приюту. Затем появился на очередном ее званом ужине. Потом, к изумлению Фрола Федосеевича, каким-то образом проник к ней на чаепития, куда она вообще-то допускала лишь самый тесный, проверенный годами круг людей. А вскоре стройная фигура господина Уайта стала возникать у белоснежных колонн усадьбы Белогорских-Белозерских и вовсе без всякого видимого повода.

И хотя купец был всецело занят приемом зерна, но такое упорство англичанина сильно его насторожило. Купеческая гордость не позволяла ему выказывать ревность прямо. Договор же на флигель был заключен на полгода, и съехать англичанина он тоже заставить не мог. Поэтому все, что оставалось Фролу Федосеевичу, – это находить себе утешительные резоны. Не сам ли господин Уайт провозгласил, что Ангелина Максимовна – чистый лед? Да и к тому же купец, поостыв, уже понял, что наверняка Уайт приврал изрядно, рассказывая о своих талантах покорителя сердец. К тому же утешала мысль, что если уж прекрасная Ангелина Максимовна не снизошла до самого Фрола Федосеевича, при его-то заботе и солидных капиталах, то на что оставалось надеяться этому заезжему хлыщу, чья коммерция и одной десятой по обороту от торговли Фрола Федосеевича не составляла.

Так, с присущей ему основательностью, рассуждал про себя купец, стараясь мыслями этими воздвигнуть между Ангелиной Максимовной и господином Уайтом непреодолимую стену. Однако червячок сомнения каждый день без устали подтачивал его душевный покой. Мысли становились все тревожнее.

Англичанин же с каждым днем улыбался все более загадочно и хитро. Вечерами Фрол Федосеевич, будто невзначай прогуливаясь по усадебному парку, все чаще подходил к гостевому флигелю и, порой не удержавшись, тихонько заглядывал в окно. Всякий раз видел он одно и то же: склоненного над бумагами англичанина и быстрые движения пера. «Кому это он, родимый, такие трактаты строчит?» – ворчал про себя купец, и червячок сомнений грыз его с новой силой.

* * *

Как бы то ни было, а в один из тихих июльских вечеров пришел к купцу его верный приказчик Тимоха. Вошел он не по-обычному, а как-то боком, точно виновато. Глаза в пол потупил, а пальцами перебирал цепочку, на которой висели часы. Цепочка у Тимохи серебряная была, а часы – медные. Цепочка стоила пятнадцать рублей – целое месячное жалованье, зато выглядела загляденье. Часы хоть и были медными, тоже смотрелись превосходно. Начищены были так, что как солнце блестели, а крышку украшал двуглавый орел с коронами эмалевыми. Часы, в общем, всем на зависть, один недостаток – не ходили совершенно. Их местные рыбаки из реки Альмы выловили, а Тимоха за два рубля выкупил. Впрочем, данный изъян часов приказчика никогда не смущал. Заходя в дом, он всегда подводил свой хронометр по каминным часам купца. Если же его на улице спрашивали время, то он попросту невзначай приглядывался к солнцу и, достав часы, всегда давал удивительно верный ответ. Ну а после заката усадьба обычно погружалась в сон, так что в это время исправные часы Тимохе не нужны были и подавно.

Фрол Федосеевич отложил гроссбух и внимательно посмотрел на приказчика, продолжавшего нерешительно перебирать начищенную до блеска цепочку.

– Ну чего тебе? – наконец осведомился купец.

Тимоха глубоко вздохнул и поднял свои светлые глаза на купца.

– Фрол Федосеевич, клянусь, не хотел я приходить, но вы же мне как отец, обязан я все рассказать. Совесть требует.

Откинул купец костяшки на тяжелых счетах и поглядел на Тимоху со значением.

– Ну говори, раз требует. Деньги, поди, заиграл?

– Да что вы, батюшка! Чтоб я и у вас! – Тимоха даже руками всплеснул. – Дело тут другое… щекотливое… Я сегодня в усадьбу Ангелины Максимовны заходил.

– Опять, поди, со служаночкой ее миловался? Ах ты кот, Тимоха.

Потупился Тимоха, но улыбнулся, вихры свои льняные, непослушные оправил да огладил подбородок, до гладкости выскобленный.

Усмехнулся купец:

– Ты смотри, снова ведь ее братья тебе бока намнут!

– Так, собственно, потому мы в парке усадебном и встречаемся. Братья-то Глашеньки во дворе заняты.

– Ну и молодец. Так зачем же пришел? Отгул тебе дать? Или деньги нужны на платочек служа-ночке твоей?

С лица приказчика сошла улыбка. Вздохнул он и покачал головой. Сердце купца екнуло. Не было еще такого, чтоб Тимоха от денег отказывался.

– Что в парке случилось? – уже предчувствуя нехорошее, спросил купец.

– Фрол Федосеевич, я правду сказать обязан. Я, когда к Глашеньке шел, увидел на аллее Ангелину Максимовну. А рядом Уайт был. Гуляли они. Вдвоем.

Промолчал купец, только скулы у него побелели. Тимоха же продолжил:

– Подкрался я, а они меня не заметили – больно разговором увлечены были.

– И о чем же они беседовали? – Фрол Федосеевич все силы напряг, чтоб безразлично это спросить.

– Полностью не расслышал – ветер в листьях больно шумел, но вроде как англичанин Вальтера какого-то ругал.

– Какого еще Вальтера?

– А я откуда знаю? Но так он так и твердил: «Вальтер – скот да Вальтер – скот». А знаете, что дальше было?

– Ну?

– Он потом ей стихи читать начал.

Фрол Федосеевич выдохнул. Чуть успокоилось сердце, знал купец: этим Ангелину Максимовну не возьмешь. Он в свое время специально ради нее четыре стихотворения Фета выучил и два Державина – никакого эффекта. Послушала Ангелина Максимовна, даже тени интереса у нее не появилось.

– А стихами дело-то не ограничилось. – продолжил Тимоха. – Уайт как закончил, с клумбы фиалку сорвал и Ангелине Максимовне цветок протянул!

Не выдержал купец, фыркнул, окончательно отлегло у него от души. Фиалочку подарил – ишь ты, кавалер нашелся! Неделю назад, когда у Ангелины Максимовны день ангела был, Фрол Федосеевич ей целую корзину роз отправил, отборнейших, лучших самых. Да какую корзину? Бадью! Тимоха чуть насмерть не надорвался, пока тащил. А тут – фиалочка единственная!

– А знаете, что дальше было? – Приказчик вдруг понизил голос до шепота: – Он руки ее коснулся, когда цветок подавал.

– И что ж с того? Коснулся и коснулся.

– А то, что оба они, прости господи, без перчаток были! – выпалил вдруг Тимоха.

Купец так и дернулся.

– В смысле без перчаток? Ты что мелешь? Чтоб Ангелина Максимовна и такое позволила? Да она бы никогда!

– Еще как позволила! Он ей прямо, простите за такую подробность, по ладони оголенной пальцами своими провел!

– Врешь! – рявкнул Фрол Федосеевич с такой силой, что задрожали стекла в шкафах. – Не такая она, Ангелина Максимовна, чтоб какому-то англичанишке, которого она месяц всего знает, ладони своей обнаженной позволять касаться!

– Вот вам крест! Все так и было! – залепетал Тимоха, уже жалея о начатом. – Провел он пальцами, и она… она… Знаете, знаете, что сделала?

– Что?

– Вострепетала вся!

– Я тебе дам – вострепетала, потрох ты собачий!

Вскочил купец, размахнулся, залепил Тимохе затрещину, да такую, что приказчик чуть на пол не полетел.

– Я тебе дам, мерзавец, на честных девушек наговаривать! Ишь, что выдумал! А ну с глаз моих долой, пока не убил!

Понял Тимоха – лишнего сболтнул. Выскочил в коридор, но уж не утерпел, высунулся из-за двери напоследок да и выпалил:

– Фрол Федосеевич, вы же мне как отец! Я б вам не соврал никогда! А если не верите, то слышал я, как Уайт с ней сговаривался! Завтра в девять часов они снова в парке увидятся, возле пруда у беседки! Хотите – сами взгляните!

Сказал это Тимоха и прянул прочь, потому что Фрол Федосеевич швырнул в него хрустальным графином. Полетели осколки, пролилась вода, прибежали слуги на шум, но купец тут же всех взашей выпроводил. Молча заперся в кабинете и долго-долго там просидел, глядя в одну точку.

Слова Тимохи на сердце купеческое легли раскаленными углями. Конечно, понятно было, что все приказчику причудилось, что не могла прекрасная Ангелина Максимовна такие вольности к себе допускать. Она ж дворянка, у нее по мужу третий год траур, да и англичанишку этого она месяц лишь знает. Она же до самого Фрола Федосеевича, мужчины видного, купца первой гильдии, и то не снизошла, а тут прощелыга какой-то!

Долго еще Чертопузов не мог успокоиться. Весь оставшийся вечер, пока прибыли считал, дрожали у него руки на костяшках счетов. Цифры плясали, а царские портреты на монетах то и дело оборачивались в насмешливый профиль англичанина.

Ничего не помогало успокоиться. Даже целый чайник крепкого, до рубинового цвета, ромашкового чаю, испитый в надежде на его целебную силу, лишь распалил и без того взволнованную кровь.

Перед сном, дабы прогнать дурные мысли, купец читал Святое Писание, вслух читал, громко, пальцем водя по строкам Нагорной проповеди. Но и слова Христовы не доходили до смятенного сердца, и в голове лишь одно крутилось: «…по ладони оголенной пальцами своими провел…»

Наконец помолился купец, положил перед красным углом тридцать поклонов земных, подошел к кровати, откинул с нее пеструю ялтинскую кошму да и повалился на голландские накрахмаленные простыни. Долго-долго он ворочался, точно не на набитые лебединым пухом перины лег, а на жаровню каленую.

Глава 4

Приснился ему сон диковинный и тягостный.

Точно идет он по парку усадьбы Белогорских-Белозерских, но парк этот преобразился до неузнаваемости. Дорожки будто бы толченым перламутром усыпаны, а вдоль них растут алые цветы, размером с блюдо, да такие диковинные, Фрол Федосеевич лишь на сервизах своих китайских такие видел. Деревья тоже другие, вместо кипарисов теперь пальмы раскидистые стоят, и на каждой спеют гроздьями ананасы.

Фрол Федосеевич сообразил, что не в усадьбе он находится, а в саду райском. И только он это понял, как видит – навстречу ему идет прекрасная Ангелина Максимовна. Купца пробрали стыд и восторг, потому что одежды на ней почти и нет: только тоненькая сорочка да две нижние юбки, корсет да перчаточки по локоть, а более и ничего.

Зарделся купец, а все равно взгляда оторвать от Ангелины Максимовны не может. А та идет себе, его не замечает, улыбается чему-то своему. И вдруг прямо перед ней дерево возникает, белое-белое, словно выточенное из слоновой кости, а на суку его, свесив ноги в начищенных штиблетах, сидит господин Уайт. В руке у него ножичек маленький, с перламутровой рукояткой, и он этим ножичком яблочко румяное чистит, а кожурки вниз бросает, прям к ногам прекрасным Ангелины Максимовны.

Сидит на суку Уайт, а сам на девушку поглядывает, усмехается. Наконец он откладывает ножичек и протягивает прекрасной Ангелине Максимовне яблоко очищенное, соком истекающее. А та, простая душа, перчаточки скидывает и тянется к нему руками своими обнаженными, берет яблочко тонкими пальцами, подносит к бледному лицу, раскрывает губы алые…

И вкушает его.

От собственного крика проснулся Фрол Федосеевич. Откинул одеяло, насквозь мокрое от пота, сел, пытаясь в себя прийти. Куда там!

Целый день купец был сам не свой. За завтраком любимое блюдце разбил и чаем горячим облился, потом о кошку Сардинку споткнулся, затем неправильно жалованье слугам выдал, а в конторе и вовсе вместо Одессы в Новороссийск зерно чуть не отправил, хорошо, Тимоха ошибку заметил, успели исправить. В обед же к еде Фрол Федосеевич вообще не притронулся, даже к сочному барашку с баклажанами – любимому своему кушанью.

Все об одном купец думал: о перламутровых дорожках, о наглом англичанине на дереве да о том, как яблочко он тянул прекрасной Ангелине Максимовне.

Разумеется, купец понимал, что змей-искуситель в этой истории был только один – болтливый Тимоха, подливший отраву в его уши. Понимал, что беспокоиться не о чем, что Ангелина Максимовна не такая. Она – девушка приличная, она никогда романа не заведет с человеком, которого, смешно сказать, всего лишь месяц знает. Разумом-то купец это понимал, а вот сердце-то говорило совсем другое.

Конечно, следить за прекрасной Ангелиной Максимовной у купца и мысли не было. Противоречило это и его купеческой чести, и искреннему, почтительному обожанию. Твердо он решил не идти на поводу у Тимохи, а потому взял побольше бумаг и вечером ушел в кабинет работать.

Однако же, странное дело, только кукушечка в часах прокуковала шесть раз, купец вдруг поднялся с кресла. Сами собой, против его воли, понесли его ноги из усадьбы. Он спустился по лестнице, вышел во двор, но на этом моменте пришел в себя и устыдился. Обратился к себе с укором, собрался с мыслями, вернулся в кабинет документы сверять.

Вернуться-то вернулся, но вот беда – только кукушечка в часах прокуковала семь раз, купец опять поднялся с кресла. Сами собой, против его воли, ноги снова понесли из усадьбы. Он миновал двор, вышел на главную аллею, но как дошел до каменных ворот, снова в себя пришел и устыдился. Обратился к себе с укором, собрался с мыслями, вернулся в кабинет документы сверять.

Наверное, и в восемь часов все бы повторилось, но вот беда, как начала куковать кукушечка, так последний листок бумаг на стол и упал.

Снова ноги понесли купца. Он миновал аллею, прошел через каменные ворота и вышел на пыльный тракт. Постоял чуть, а затем махнул в сердцах рукой и пошел прямо к усадьбе прекрасной Ангелины Максимовны.

– Я ж так, просто погулять вышел, – сказал сам себе Фрол Федосеевич. – Воздухом подышать. Вот и поброжу чуток. Что же, запрещено разве гулять? Никому ничего плохого не будет…

Сказал себе это купец и пошел навстречу кроваво-алому, отгорающему закату.

Он неспешно миновал деревянную усадьбу своего соседа, чиновника Николая Ивановича Клубня. Из нее доносились звуки рояля – хозяин принимал гостей.

Потянулись поля, в сгущающихся сумерках показалась стоящая у дороги деревня, принадлежавшая князю Пинину. Избы здесь были покосившиеся, нищие, окна темны. Несмотря на поздний час, у одного из домов сидел тощий мужик. Он чинил деревянную веялку. Заслышав купца, крепостной даже не оглянулся на звук шагов, лишь глубже втянул голову в плечи, словно ожидая удара. Все здесь было мрачно и безысходно, князь Пинин – жестокий крепостник, выжимал из принадлежащих ему людей все силы, и таких безликих деревень в Крыму были у него многие десятки.

Избы кончились. Дорога начала уходить в лес. Деревья сомкнулись над головой. Темнота стала непроглядной. Всякое мерещилось в кустах, а шорохи раздавались то здесь, то там. Фролу Федосеевичу стало страшно. В последние месяцы с прибытием новых полков в Крыму появилось много дезертиров. В основном они, конечно, воровали по деревням, но, случалось, и губили людей на дорогах.

Купец взглянул во тьму, вздохнул, но с шага не сбился, только сжал свои здоровенные кулачищи да прочел тихонько молитву.

Наконец лес расступился и показался знакомый поворот. В свете луны белели каменные столбы с облупившимися гербами: начались владения Белогорских-Белозерских. Вскоре показалась и крыша усадьбы над темным, усаженным кипарисами парком. Тот был обнесен невысоким каменным забором, давно требовавшим ремонта. Кое-где он просел, кое-где и вовсе начал обваливаться. Намедни Фрол Федосеевич осматривал ограду, хотел помочь Ангелине Максимовне с ремонтом и отлично знал, где забор был разрушен сильнее всего.

Вскоре он оказался в том месте, где ограда доходила ему лишь до груди. Встав сапогом на выпирающий камень и ухватившись за ствол старой, корявой маслины, купец с усилием подтянулся и не слишком элегантно перевалился через препятствие. Посыпалась пыль и мелкие обломки. Пребольно стукнувшись коленом, Фрол Федосеевич тем не менее оказался внутри. Он встал, замер на мгновение, прислушиваясь. Было тихо, лишь где-то неподалеку в ветвях ухали совы.

Стараясь ступать как можно тише, купец двинулся вперед, в глубину парка, туда, где стояла та самая беседка. Глухо билось сердце, ладони стали влажными. Фрол Федосеевич отлично понимал, насколько неправильным был его поступок. Каждый хруст ветки под ногой заставлял его замирать и обливаться холодным потом.

Деревья открыли тихое, уединенное озерцо в самом сердце парка. В зыбком свете луны белели водяные лилии, точно вплавленные в черную, стеклянно-неподвижную озерную гладь. Рядом виднелась легкая, изящная беседка, увенчанная статуей лани.

Не соврал Тимоха, не слукавил, здесь была Ангелина Максимовна. В легком платье стояла она прямо перед подлецом Уайтом. И в свете полной луны все-все купец увидел, все, что заморский аспид творил с несчастной девушкой. А творил он с Ангелиной Максимовной такое, что и сказать было страшно: он и в щеки ее лобзал, и в лоб прекрасный, и к прядочке на височке, рыженькой, непослушной, губами тянулся, и подбородка, где родинка милая, касался ими же.

Целовал он ее, целовал, нацеловывал, а потом как взял да как сказал что-то на языке французском, да как обнял еще крепче и прям в свете лунном, романтическом как коснулся губами своими поросячьими уст ее сахарных, а Ангелина Максимовна от этого так прям и вострепетала…

Пошатнулся Фрол Федосеевич, словно ему в сердце черкесский клинок вонзили. Все в душе у купца оборвалось. Отступил он на шаг, отступил на другой, а потом развернулся и ломанулся прочь, дороги не видя. Бежал купец, сам не зная куда, а внутри у него все умерло.

* * *

Как возвращался домой, Фрол Федосеевич уж и не помнил. Пять верст прошел под луной полной, точно заводная игрушка. Прекрасная Ангелина Максимовна, лебедушка, курочка его белогрудая, сколько мечтал он о ней, сколько вздыхал, и вот теперь сатир заморский ее тешит, аспид ливерпульский. А он и сделать ничего не может, ибо что тут сделаешь-то теперь? Насильно мил не будешь! Да и кто виноват-то? Он же, дурак старый, черту этому английскому сам дорогу и указал.

Понял купец – жить дальше уж незачем, надо стреляться. Пришел в усадьбу, парк миновал, в дом пошел. У него в кабинете как раз тульский пистолет хранился, снаряженный всегда на случай грабителей.

Взошел купец на второй этаж, о смерти раздумывая, о гробе с глазетом, о муках адских да о кутье, и вдруг увидел полоску света из-под двери своего кабинета. Удивился купец, подошел аккуратно, дверь толкнул. Видит, а там Тимоха сидит. Взломал, значит, стервец секретер и наливочки купеческие попивает.

Тимоха вздрогнул при виде купца, побелел, да только сил у Фрола Федосеевича не осталось. Махнул он рукой, прошагал к столу да, взявши рюмку, сел возле Тимохи.

Как-то в этот момент мысли о пистолете сами собой отступили, но все равно помереть хотелось отчаянно, а потому Фрол Федосеевич начал с наливки померанцевой, а за ней настойка из горького миндаля пошла.

Скоро уже купец ревел над ревеневым вином и плакал над полынной водкой. Затем открыли наливку на розах, сладкую-сладкую. Правда, она Фролу Федосеевичу показалась чистой желчью, ведь пошли на нее розы с тех же кустов, откуда он срезал цветы для прекрасной Ангелины Максимовны.

Когда же дело дошло до жгучей перцовки, настроение у купца сменилось. Выпил он первую рюмку – высохли слезы. Выпил вторую рюмку – распалилось нутро. Выпил третью – кулаки сжались.

Шваркнул купец по столу, в шкафах аж стекло задрожало, и как начал орать:

– Я ему покажу мать его королеву английскую! Он у меня того-этого! Я его рыло благородное бою смертному подвергну! В прах его обращу!

Выкрикнул это Фрол Федосеевич и тут же рюмку зверобойной настойки опрокинул. Прокатилась волна огненная по телу купеческому, вспыхнула кровь.

Вспомнил он молодость, когда еще не Фролом Федосеевичем был, а Фролкой – сынком купеческим. Вспомнил, как по зиме на Москве-реке ватагами сбивались да дрались стенка на стенку, слобода на слободу не злобы ради, не за деньги какие, а потому что душа просила. Вспомнил купец, как в ту пору под его кулаками ребра чужие хрустели, как летели зубы да как красен был лед на Москве-реке.

Четверть века прошло с той поры. Живот отяжелел, в бороде серебро появилось, глаза остроту потеряли. Но тело-то все помнило! Купец сжал свои кулачищи, так что костяшки побелели, выглянул в окно. Смотрит, а во флигеле уже и свет зажегся. Понял купец, что англичанишка подлый налобзался досыта с прекрасной Ангелиной Максимовной и успел вернуться в гостеприимный, чертопузовский дом.

– Ну я ему покажу! Он моих кулаков вдоволь накушается! – не сказал это купец, прохрипел почти.

– Наших! Наших кулаков, Фрол Федосеевич! – тут же Тимоха откликнулся и со всей важностью пустую рюмку отставил. – Вы ж мне как отец родной, я ж вас одного не отпущу англичанина бивать, я с вами всенепременно!

Посмотрел купец на приказчика своего верного, улыбнулся, однако головой покачал:

– Благодарствую, Тимоха, но тут дело только между мной и им, а потому и бивать я его буду в одиночку. Тут все честно быть обязано. По-купечески, – сказал так Фрол Федосеевич, а сам к часам подошел настенным с кукушечкой и отстегнул от них свинцовую гирьку, в виде шишечки сделанную. Ибо человеком был купец хоть и честным, но обстоятельным. Все-таки англичанишка подлый на шестнадцать лет младше и шириной плеч немногим купцу уступал, да еще и зарядку каждое утро делал и ледяною водой обливался. Потому купец решил действовать наверняка, ибо всегда ценил во всем надежность и конфузий не терпел.

Опрокинули они с приказчиком еще по рюмочке «за успех начинания», и двинулся купец к флигелю, сжимая в кулаке гирьку, а верный Тимоха за ним след в след пошел.

– Вы мне, Фрол Федосеич, как отец родной. Вы уж простите, но я рядом быть должен. Эти англичане на выдумку хитрые. Я последить обязан, чтоб он какой штуки не выкинул, чтоб честно все вышло, по справедливости.

Очень любил Тимоха справедливость, а еще любил смотреть, как кого-нибудь бьют. Такой вот был Тимоха. Многогранный.

Вышли они на улицу. Двор был залит светом полной луны, воздух свежий, прохладный. Пахло садом, фиалкой, жасмином. Хорошо на душе – и от запахов ночных, и от чувства суда справедливого, что англичанину предстоит.

Дверь флигеля приоткрытой оказалась. Уайт, видно, тоже решил насладиться воздухом. Оно и к лучшему. И вроде как пришли творить праведный суд, а внутрь шагнули почему-то на цыпочках, с утайкой. Сами собой ноги по-воровски пошли.

В спальне Уайта было темно, а из открытой двери кабинета лился свет лампы. Прошли они к порогу и заглянули внутрь. Видят: господин Уайт за письменным столом. Как вернулся со свидания, даже одежды не сменил. Лицо радостное, на губах сытая улыбочка, пишет себе что-то в записную книжечку, остановиться не может.

Понял тут Фрол Федосеевич все. Понял сердцем, печенкой, всем нутром своим – господин Уайт дневник ведет! Описывает для потомков любовные победы, как он здесь, на святой Руси, прекрасную Ангелину Максимовну в уста ее сахарные целовал губами своими поросячьими, да небось в подробностях, как у них в безбожной Англии заведено.

Догадался об этом Фрол Федосеевич и возгорелся изнутри. Таиться не стал, шагнул в кабинет и замер пред подлецом заморским.

Господин Уайт даже не вздрогнул, поднял от записной книжечки холеное лицо, посмотрел сперва на ночных гостей, а затем на часы настенные. И тени страха во взгляде иностранца не появилось, только строгость и раздражение.

– Чем обязан в столь поздний час? – осведомился англичанин, и в словах этих столько холода чувствовалось, что Фрол Федосеевич даже озяб немного.

Потряс головой купец, сбил с себя наваждение:

– Чем обязан? А обязан ты, аспид ливерпульский, тем, что я тебя судить пришел судом жутким!

– Слышал, анафема? Судить тебя будут судом жутким, – поддакнул Тимоха и, сложив руки на груди, загородил выход из комнаты.

Купец же продолжил:

– Ах ты Каин окаянный, ах ты змей заморский! Ты к кому руки тянуть вздумал? Ты кого целовать посмел? Я ж тебя как гостя принял, пирогами кормил, херес тебе наливал собственноручно, а ты ко мне как, псина? Я ж твою физию сейчас так вычищу, что площе блина станет! Ты у меня будешь знать, как девушек чистых речами дьявольскими путать!

Замолк купец, а на лице господина Уайта ни единый мускул не дрогнул. Ни страха на нем, ни злости, только в глазах выражение появилось, какое у энтомолога бывает, занятную букашку изучающего.

– Вы закончили? – наконец осведомился англичанин, а затем пристально посмотрел на купца: – Ваша животная ревность и ваша провинциальная грубость были бы мне смешны, если бы при этом не вызывали чувства жалости. Что вы о себе возомнили? Как вы могли иметь такую глупость, чтобы представить себя рядом с Ангелиной Максимовной? Посмотрите на нее и на себя.

Фрол Федосеевич аж опешил от такого. Покраснел весь, воздух ртом схватил, но скоро пришел в себя и как заорал:

– Ах ты гаденыш! Ах ты поросенок заморский! Негодяй! Прощелыга! Вор! Шаромыжник! И ты шаромыжник, и предки твои – шаромыжники, и в парламенте у вас шаромыжники, а у королевы вашей Виктории и вовсе морда кобылячья!

– Стоп, – холодно обрубил англичанин. – Подобных оскорблений я не потерплю.

В лице Уайта что-то неуловимо изменилось. Секунду назад Фрол Федосеевич чувствовал лишь слепую, праведную ярость. А вот теперь, под этим ледяным, бесстрастным взглядом, в котором читалась непоколебимая уверенность англичанина в своем превосходстве, купец вдруг почувствовал тошную змейку страха под сердцем. Даже зажатая в его кулаке свинцовая гирька показалась какой-то несерьезной и совсем невесомой.

Господин Уайт увидел эту перемену и нехорошо усмехнулся. Бережно отложив свою записную книжку на край стола, он неторопливо поднялся, скинул пиджак и аккуратно повесил его на спинку стула, оставшись в тонком шерстяном жилете, подчеркивающем подтянутую фигуру.

– Похоже, придется поучить вас следить за языком. – Отцепив от жилета золотые часы и положив их подле записной книжки, господин Уайт встал в странную стойку: легко согнутые колени, поднятые кулаки, прикрытый плечом подбородок. Затем усмехнулся самодовольно и спросил купца: – Господин Чертопузов, знаете ли вы, что такое бокс?

Тут бы и сплоховал Фрол Федосеевич перед словом иностранным неясного значения, да спасибо Тимохе, выручил. Он год назад как раз с гувернанткой-англичанкой роман имел и через это немало слов выучил.

Улыбнулся Тимоха, грудь выпятил да и ответил с расстановкой:

– А как же не знать – знаем. Не совсем темные, понимаем английский малешка. Бокс – это коробка. Зэ бокс!

Впрочем, Фрол Федосеевич этого уже не услышал. Рассердился купец на себя за растерянность, распалился снова, вспомнил прекрасную Ангелину Максимовну в лапах ирода ливерпульского да и ринулся вперед. Замахнулся купец, зарычал, вознамерился кулаком сбить самодовольную ухмылку с лица англичанина да ударил со всей силы, целясь господину Уайту прямо в белоснежные зубы.

Кулак цели так и не достиг. Коварный англичанин просто сделал легкий шаг в сторону, и Фрол Федосеевич пролетел мимо. Прежде чем купец успел опомниться, в его бок, прямо под ребра, врезался короткий, страшный удар. Воздух со свистом вырвался из легких купца. Фролу Федосеевичу показалось, что его огрели не меньше как стальным прутом. Взвыв, он со всей силы саданул туда, где стоял господин Уайт. Кулак вновь разрезал воздух, а в грудь купцу пришелся новый удар.

Перед глазами на миг померкло. Когда Фрол Федосеевич пришел в себя, господин Уайт как ни в чем не бывало стоял в другом углу комнаты, приняв ту же странную стойку.

– Бокс – наука благородных людей, – холодно пояснил господин Уайт. – Идите сюда, повторим урок. Вам полезно будет.

Фрол Федосеевич было замер, и тогда англичанин шагнул вперед сам. Стремительно выбросив руку, он влепил Чертопузову такую оплеуху, что у купца зазвенело в ушах, а следом за этим кулак Уайта хорошо поставленным движением вошел ему в живот. Англичанин бил коротко, сильно и точно, без всякой жалости.

Раздался грохот. Тимоха, славный парень, добрая душа, все-таки не выдержал. Схватил стул дубовый, берлинский, фирмы братьев Габсхоф да на англичанина кинулся, но куда там! Скакнул господин Уайт вбок, махнул штиблетой, кулаком в живот добавил, да и полетел Тимоха в одну сторону, а стул берлинский фирмы братьев Габсхоф в другую. После этого господин Уайт невозмутимо оправил шерстяной жилет и обернулся к купцу.

Следующие несколько минут стали для Фрола Федосеевича адом. Пару раз ему удавалось достать проклятого англичанина, один раз вскользь в плечо, второй – точно в грудь, хорошо, со всей силы, до треска, но в сравнении с градом ударов, обрушившихся на купца, то была лишь капля. Господин Уайт только скалил зубы, уворачиваясь от ударов, и тут же жестко бил в ответ, то в живот, то в печень, то в грудь. Он не трогал лишь лицо Фрола Федосеевича, видно, не желая, чтобы завтра по усадьбе ходили толки. Удары англичанина сыпались градом, однако купец держался. Ему было очень больно, но Фрол Федосеевич понимал, что отступать нельзя, ведь дерется он не за себя, а за честь прекрасной Ангелины Максимовны. Последние силы купец напряг, руками замахал, что мельница крыльями, да все без толку. Только ветер пожать удалось и тумаки английские.

Замер наконец Фрол Федосеевич в полном изнеможении, и господин Уайт напротив него остановился.

Купец даже вздохнуть не мог от боли, еле стоял на ногах, а англичанин только улыбался, у него даже дыхание не сбилось.

– Ну что, достаточно, господин Чертопузов? Усвоили урок или вас еще поучить требуется? Так подходите. Смелее. Знаете, как бокс у нас в Англии называется? «Сладкая наука». Я сегодня вечером леди Ангелину сладкой науке учил и вас, получается, примерно тому же обучаю, иронично, не находите?

При этих словах померк разум Фрола Федосеевича, только животное в нем и осталось, заревел купец медведем смертельно раненным, шагнул вперед, сжал кулак да как ударил…

А ударил, надо сказать, Фрол Федосеевич не просто, а как отец учил. В семье Чертопузовых особый удар знали. Триста лет без малого он по секрету передавался от деда к отцу да от отца к сыну. Страшный то был удар. Жуткий. Удар заветный, удар тайный, удар чертопузовский.

По преданиям семейным, некогда этим ударом купец Силослав Силович Чертопузов, прозванный в народе Калашниковым за то, что имел лавку в калашных рядах, самого сильного царского опричника убил.

Ударом таким внук его Тит Емельянович дверь дубовую вышиб толщиной в ладонь и тем из пожара князя Пожарского спас.

Ударом этим прадед Фрола Федосеевича медведя-шатуна убил на Архангельском тракте, когда тот на его рыбный обоз напал и юного Мишеньку Ломоносова с саней утащить пытался.

Правда то была или полуправда – неизвестно, но отец божился, а врать ему никакого резона не имелось.

Ударил Фрол Федосеевич, как отец учил, как дед завещал. Закрутил руку по-особому, а затем как сделал ложный выверт, как устроил обманный подвыверт, да как учинил прием заблуждающий, да как влепил кулаком со всей дури!

Хоть и дока англичанин был в боях кулачных, но к удару такому жизнь его не готовила. Прочитал он ложный выверт, разгадал обманный подвыверт, но уж понять прием заблуждающий, на это уж времени ему не хватило.

Так и напоролся господин Уайт подбородком прямо на чертопузовский кулак, только челюсти у него и клацнули, да с такой силой, что положи ему подкову меж зубами, и ту бы перекусил.

Подлетел англичанин, глаза выкатил и рухнул плашмя, вскинув ноги выше головы. Упал и подняться уже не пытался.

Выдохнул Фрол Федосеевич, утер пот со лба. Все тело саднило от английских тумаков, но все равно не сдержал он улыбки. Будет теперь знать злодей заморский, как к яствам русским губы свои поросячьи протягивать!

Расправил плечи купец, и даже боль отступила. Снова он себя молодым почувствовал, снова словно на прекрасно-красный лед Москвы-реки вышел. Рассмеялся Фрол Федосеевич, руки упер в бока, посмотрел на подлеца поверженного. Посмотрел-посмотрел, а тот что-то и не встает все, только штиблетой своей начищенной с пуговицами серебряными дергает. Дерг-дерг, дерг-дерг. И с каждой секундой вроде как-то все слабей и слабей…

Нахмурился Фрол Федосеевич, наклонился над Уайтом, потормошил его да так и отпрянул. Затылком-то англичанин прямо об порожек дубовый хрястнулся, и на порожке том – кровь, и на половицах кровь, и крови той все больше и больше.

Фрол Федосеевич побелел, начал бить англичанина по щекам, а у того только голова мотается, точно у куклы тряпочной. Приник купец к лицу англичанина, к дыханию прислушался, только сам с таким присвистом дышал, что ничего разобрать не сумел.

Кинул тогда Фрол Федосеевич взгляд на своего верного приказчика, неподвижно стоящего в шаге от него.

– Тимоха, ты это, лошадь бери и скорей в Симферополь, за доктором.

Сказал это купец, а приказчик не двинулся даже.

– Да за каким же доктором, Фрол Федосеевич, вы что, не видите, что ли? Господин Уайт мозги кажет. Затылочек-то проломлен.

– К-как п-проломлен?

– Обычно, как же еще? Порожек-то дубовый, тверденький. А господин Уайт со всего роста на него приземлился.

Сказав это, Тимоха опустился на колено возле англичанина и приложился к груди ухом, кивнул сам себе, а затем пристально посмотрел на купца:

– Убили вы его, Фрол Федосеевич. Насмерть убили.

Все внутри купца оборвалось. Отступил он на шаг, перекрестился, глаза выкатил.

– Что ж теперь будет-то… – просипел Фрол Федосеевич.

А Тимоха лишь плечами пожал:

– Сами понимаете – каторга.

– Так я ж не хотел…

– Да я ж вам верю, Фрол Федосеевич. А вот судья поверит ли?

Застонал купец, обхватил голову руками, а Тимоха стал вокруг него ходить да спокойно-преспокойно рассуждать:

– Суровый суд вас ожидает. Страшный. Поймите, вы ж не человека убили, а англичанина. Пристукнули бы какого местного мужичка, тут судья еще вас понять бы мог, оказал бы, может, снисхождение какое. А это иноземный гость! За него пощады не жди! Десять лет дадут, не меньше. Выпишут вас из купцов, лишат всех прав и пошлют на каторгу по Владимирской дороге. А дальше Сибирь, тайга, острог.

Говорил приказчик, а Фрол Федосеевич даже выдохнуть не мог, наконец с силами собрался и произнес тихо-тихо, просительно:

– Ты ж мне как сын, Тимоха, не губи – не выдай. Давай уйдем быстренько и никому не скажем, что были мы тут.

Усмехнулся Тимоха:

– Не выйдет. Вот завтра тело английское найдут и что? На лихом коне исправник наш Лавр Григорьевич Книппель приедет. Слезет с коня, саблей бряцнет, подойдет к вам и скажет: «Фрол Федосеевич, друг мой любезный, а ходят у нас по уезду слухи, что и вы, и господин Уайт в одну и ту же особу влюблены были».

– А что, ходят слухи? – в ужасе спросил купец.

– Ходят, Фрол Федосеевич. Не сомневайтесь. Но вы не перебивайте, вы дальше слушайте. Скажет так исправник, а потом снова саблей бряцнет и новый вопрос задаст: «Фрол Федосеевич, друг мой любезный, а где вы пребывали в момент убийства, а именно в двенадцать часов семнадцать минут ночи?»