Kitobni o'qish: «Альма. Неотразимая»

Name: Альма. Неотразимая
Author: Тимоте де Фомбель
ISBN: 9785001676430

Shrift:

Будь и дальше прекрасной —
От страшных времен
Пусть останутся лишь брызги росы.
От них, свидетельниц бури,
Только трогательней
Хохолок колибри.
Эме Сезер

Timothée de Fombelle

ALMA

L’enchanteuse

Illustré par François Place

Livre II

French title: Alma, l’enchanteuse

Text by Timothée de Fombelle

Published by arrangement with SAS Lester Literary Agency & Associates

* * *

Альма росла в семье, укрытой от всего мира в одной из долин Африки. Её мать Нао – последняя из око. Она хранит память о своем народе, чьи удивительные способности всегда привлекали охотников на людей и работорговцев.

Обнаружив, что младший брат сбежал из долины, Альма отправляется за ним по следу.

В то же самое время в Лиссабоне Жозеф Март тайно пробирается на невольничье судно «Нежная Амелия», которое направляется в Африку. Юноша ищет сокровище, которое, по его мнению, спрятано на борту. Ему удаётся добиться того, что грозный капитан Гардель, нанятый ла-рошельским судовладельцем и работорговцем Бассаком, соглашается оставить его на корабле.

Дочь Бассака, Амелия, тщательно следит за делами отца. Она не доверяет молодому счетоводу Ангелику, который не скрывает, что влюблён в неё. Когда отец внезапно погибает в рождественскую ночь, Амелия обнаруживает, что всё состояние их семьи исчезло.

Несколько дней спустя у далёкого западного побережья Африки Альма забирается на борт «Нежной Амелии» под покровом ночи, думая, что её младший брат там. Жозеф находит её и укрывает на нижней палубе, битком набитой невольниками. За весь долгий переход через Атлантический океан Альма так и не узнает, что её беременная мать и старший брат Сум всего в нескольких метрах от неё – в других отсеках корабля.

Всю семью вырвали из их родной долины.

Во время неудачной засады, устроенной Жозефом Мартом и пиратом Люком де Лерном, чтобы захватить «Нежную Амелию» вместе с сокровищем, которое никак не удаётся отыскать на борту, Альме с Жозефом удаётся сбежать: им помогает один из невольников, великан с отрезанным ухом. Он же сообщает Альме название корабля, который везёт её брата в Луизиану.

Трёх беглецов подбирают пираты Люка де Лерна, а раненный во время засады капитан Гардель продолжает путь к Сан-Доминго, чтобы продать там свой живой товар.

Амелия Бассак также отплывает на остров Сан-Доминго из Ла-Рошели. Вместе с гувернанткой она едет на тростниковую плантацию «Красные земли» – единственное, что осталось от её загадочно исчезнувшего состояния.

Часть первая

1
У Милой Хозяйки

Едва портьера опустилась за спиной, Амелия почувствовала, что от пола веет прохладой и мокрые складки её платья твердеют. Время будто бы осталось снаружи, вместе со зноем и толчеёй воскресного города. Всё замерло на семи минутах пополудни 26 марта 1787 года, когда проём за ней закрыла портьера жёлтого бархата, исполняющая в этом постоялом дворе в Сан-Доминго роль двери.

Здесь так темно и тихо, что на секунду Амелии показалось, будто она одна. Но теперь она видит – слева от неё двое молодых людей. Они не двигаются, точно картина маслом на стене. Рядом с ними уходит вверх вощёная деревянная лестница, добавляя картине загадочности.

Приглядевшись, Амелия различает темнокожего мальчика в безукоризненном лазурном костюме. Он стоит навытяжку, на голове у него треуголка с пером. Рядом на скамье смирно сидит белый юноша, держа руки на коленях. Он без головного убора, одет в белоснежную суконную рубашку, а на шее повязан платок. Обоим лет по четырнадцать-пятнадцать, как и Амелии; они чего-то ждут.

Итак, их теперь трое на этом полотне без рамы. Лишь светится пуговицами одежда, и глаза – точно свежие мазки. Остальное скрывает сумрак. Но если бы мы могли увидеть все те нити, которые связывают их, о чём они даже не догадываются, нам бы показалось, будто они попали в ящик со снастями.

– Вы даже перед дамой не прикажете своему негру снять шляпу? – вдруг раздаётся голос за спиной Амелии.

Молчание. Никто не заметил только что вошедшего низенького мужчину. Трое молодых людей были слишком увлечены разглядыванием друг друга.

– Это не мой негр, – отвечает наконец паренёк, сидящий на скамье.

У него певучий акцент непонятно каких мест.

Амелия Бассак всматривается в темнокожего. Скользит взглядом по щеке, от уха до подбородка. Что-то в этом идеальном овале лица и медленных движениях век, оттенённых шляпой, её смущает. Мысль возвращается к акценту сидящего рядом паренька.

Амелия, не шелохнувшись, небрежно говорит вошедшему хозяину:

– Имейте в виду, у вас в конюшне рожает женщина.

Потом оборачивается к нему и прибавляет:

– К счастью, я без лошадей.

– Да. Прошу прощения. Если вы ищете, где остановиться…

– Нет. Сегодня же вечером я отправляюсь по суше на юг острова. Я только что прибыла из Ла-Рошели.

– Добро пожаловать в Сан-Доминго.

Она оглядывает низенького человечка с ног до головы.

– С чего так назвались? – спрашивает она резко.

– Назвался?

– Милая хозяйка – это не про вас!

– Это название моего заведения.

– Читать я умею.

– Видите ли… Так зовётся лощина над городом, из-за которой каждый второй год нас заливает. Дело в том, что мой дедушка, Филибер Папийяр…

– Спасибо, – прерывает его Амелия.

Низенький трактирщик замолкает. Сегодня ему не везёт. Последние два часа так и валится одно за другим: схватки у беременной рабыни – её положили на солому в конюшне, приезд богатого испанца со свитой слуг, капризы постояльца со второго этажа, а теперь ещё эта девица, налетевшая на него, как холодный осенний вихрь.

Однако Леон Папийяр выпрямляется и расправляет плечи. «У Милой Хозяйки» – единственный приличный трактир в Кап-Франсе и на всём острове Сан-Доминго. Три поколения Папийяров трудились, чтобы заслужить такую репутацию. Перед этой барышней он хочет выглядеть джентльменом. Он подходит к ней поближе, сунув пальцы в карманы жилета и отклоняясь назад, будто скользит по морю против ветра.

– И всё же, – говорит он, – если я могу быть вам чем-то полезен…

– Я ищу капитана Лазаря Бартоломея Гарделя.

Смена ветра. Папийяра бросает носом вперёд, судно черпает воду.

– Пжмдлст…

– Простите? – переспрашивает Амелия.

Глотнув холодных брызг, Папийяр вновь обретает устойчивость.

– Капитан Гардель занят.

– Побеспокойте его ради меня.

– Я твёрдо усвоил, мадемуазель, что его нельзя беспокоить ни для кого. Он принимает важного покупателя, которого ждал очень давно.

– Кого?

– Секретная информация.

– Обожаю секреты.

– Это…

Хозяин осекается, взглянув на молодых людей, подходит к Амелии вплотную и шепчет, привстав на цыпочки, чтобы дотянуться до уха девушки:

– Это пожилой господин, приехавший с испанской части острова. К слову сказать, белый юноша напротив и его негр как раз принадлежат этому благородному иностранцу.

Папийяр кивком указывает на неподвижных молодых людей.

– Это не мой негр, – повторяет сидящий паренёк.

Амелия поворачивает к лестнице.

– Мадемуазель, постойте! – умоляет её хозяин. – Вот уже полтора месяца, как капитан принимает только у себя наверху. Живёт в полной темноте. Он перенёс серьёзный недуг.

– И что с того?

– Еду ему тоже приносят. Он ни разу не вышел из комнаты. Он занят своими делами.

– Он занят моими делами, сударь, – говорит Амелия.

– Простите?

Она не трудится повторять. Хозяин бормочет:

– Пжмдлст…

– Это вы мне уже говорили.

– А вы…

– Бассак.

Она выбросила это имя как знамя, не заметив вспышки, на миг блеснувшей слева, в глазах сидящего на скамье паренька.

– Бассак… – повторяет Папийяр, – Бассак из Ла-Рошели?

– Бассак из Сан-Доминго.

– Это…

– Это я.

– Ваш отец…

– Какой отец? – спрашивает Амелия, озираясь, будто ищет того, о ком речь. – Доложите обо мне капитану Гарделю…

– Мадемуазель…

– Ладно.

Амелия отодвигает его жестом, даже не коснувшись.

– Мадемуазель!

Она начинает подниматься.

– Выслушайте, мадемуазель!

На третьей ступеньке Амелия приостанавливается.

– Не хочу вмешиваться в ваши дела… – начинает Папийяр.

– Однако именно этим вы сейчас занимаетесь, – говорит Амелия.

– Позвольте дать вам совет повременить пару минут?

– Зачем?

– Дело в том, что испанец, похоже, не обычный клиент.

– Как его зовут?

– Родриго Маркес Валенсия! – гордо отвечает сидящий сбоку от них парень в белой рубашке.

Амелия разворачивается в полумраке лестницы.

– Похоже, этот пожилой господин располагает огромным состоянием, – продолжает Папийяр. – У него есть возможность заплатить золотом за оставшихся на вашем корабле невольников. Я знаю, что в последнее время переговоры у капитана Гарделя шли долго и нелегко.

– Вы подслушиваете под дверью?

– В этом нет нужды. Его яростные крики, должно быть, слышны даже на палубах полутора сотен судов, что мокнут перед городским причалом которые сутки.

Амелия колеблется. Она только что провела в море пять недель. Отчего же не подождать ещё немного? Ей также известно, что при продаже рабов золото – редкость. Обычно платят товарами и векселями, которые удаётся обналичить лишь через несколько месяцев, а то и лет.

– Присаживайтесь, – настаивает хозяин, придвигая стул.

Папийяр на всё готов, лишь бы Гарделю дали спокойно закончить сделку и все заполонившие его заведение наконец покинули трактир «У Милой Хозяйки».

– Если ваши люди вас ждут, я могу послать к ним кого-нибудь…

– Мои люди? – улыбается Амелия.

Сминая ткань юбки, она берётся за неё тремя пальцами, приподнимает подол, из-под которого выглядывают лодыжки, и начинает спускаться.

– Мои люди – это дама, сидящая на фортепиано посреди набережной Сен-Луи, в окружении нескольких дорожных сундуков. Да, пусть кто-нибудь принесёт ей лимонаду, пока она совсем не ссохлась от солнца. Её зовут мадам де Ло. Ни с кем не спутать.

Амелия наконец опускается на предложенный стул. Папийяр пятится к портьере и, отвесив несколько поклонов, исчезает.

Молодые люди напротив Амелии так и не шелохнулись. Во вновь наступившей тишине все трое лучше различают неровный стук над их головами, будто кто-то бьёт в пол молотком.

* * *

В комнате Лазаря Гарделя наверху кромешный мрак.

На окнах здесь деревянные решётки в мелкий ромбик. За несколько последних лет они вошли на острове в моду. Их называют «жалюзи» (то есть «ревность»). По ночам они пропускают в дом редкие прохладные дуновения с моря, а наружу – любопытные взгляды его нескромных обитателей. Однако Гардель приказал закрыть ставни. И вдобавок задёрнул занавески, чтобы ни один луч света не просочился.

– Так, значит, я покупаю шесть слоновьих бивней, сеньор Гардель, и всех оставшихся у вас невольников. Решено.

Старик говорит с сильным испанским акцентом.

– Однако не скрою…

Он сидит у столика, на котором покоится его шляпа и догорает свеча.

– …не скрою, что хотел бы просить вас ещё кое о чём.

Сидящий в другой, тёмной части комнаты Гардель пока не произнёс ни слова. Кажется, будто он бьёт пол тростью.

– Я ищу хороший корабль, – продолжает гость. – И много наслышан о вашем, друг мой. Но я не видел его в заливе. И никто не сумел мне ответить, где я могу на него посмотреть.

– Он не продаётся, – отвечает капитан сухо.

Щёки у покупателя-испанца чуть ввалились. На шее и между морщин видны мелкие порезы от неловкого бритья. Со стороны Гарделя по-прежнему доносятся удары об пол.

Посетитель смеётся и продолжает настойчиво:

– Видите ли, моя шляпа, что лежит на этом столике, тоже не продаётся. Как и двое моих слуг внизу. Однако всегда есть цена, за которую я бы их продал.

Ответа не следует. Стук приближается, вместе с тенью Лазаря Гарделя и его свистящим дыханием.

– В былые времена, – говорит испанец как можно непринуждённее, – лишь свою молодость да ещё, быть может, сестрёнку Карменситу я не продал бы ни за какие деньги. Но ни той ни другой давно уже нет на этом свете. Так скажите мне, за сколько…

Он вздрагивает. Капитан навис над ним: глаза слезятся, челюсти стиснуты, лоб пересекает болезненная складка.

– Замолчите.

В свете свечи видно, что правая нога Гарделя наполовину выстругана из свежей древесины и, подрагивая, упирается в пол трактира «У Милой Хозяйки».

2
Их спутанные вместе жизни

Внизу в трактир вошла, ни на кого не глядя, пожилая темнокожая женщина. Вытирая руки о передник, она быстрым шагом скрывается в кладовой. Выходит всё в том же грязном переднике, неся под мышкой прикрытую салфеткой корзину, и с явным неудовольствием говорит:

– Я же сказала, от меня будет больше проку в конюшне…

Хозяин идёт за ней по пятам и командует:

– Отдашь это даме на пианино, она посередине набережной! Как вручишь напиток, сразу назад!

Женщина уходит. Папийяр мимоходом посылает Амелии многозначительную улыбку. Как бы говоря: «Не правда ли, я хорошо управляюсь – прямо как в лучших домах вашей Франции? И заметьте, какие послушные у меня рабы; даже что такое пианино знают! Лимонад для белой женщины у нас тут важнее, чем роды темнокожей!» Всё это – в одной улыбке и парочке ужимок.

Но Амелия на него и не смотрит. Она следит за юношей в шляпе, который как будто принюхался, поведя носом, когда та женщина проходила мимо. Он нагнулся, прошептал пару слов сидящему рядом белому парню, потом метнулся вперёд и так быстро скрылся за жёлтой портьерой, что та даже не дрогнула, пропуская его. Лишь в глазах Амелии остались плясать пятна вспыхнувшего на миг полуденного света.

Она смотрит на парня в белой рубашке, который теперь с ней один на один. Он красив. Сидя напротив, Амелия вдруг чувствует свою уязвимость – хотя обычно ничего не боится. Она разглядывает его волосы, плечи, скрещенные руки, пальцы, будто натруженные пеньковыми тросами.

* * *

Наверху Родриго Маркес Валенсия всё ещё чувствует над собой дыхание Гарделя.

– Мой корабль не продаётся, – повторяет капитан.

Валенсия благоразумно кивает:

– Понимаю.

– К тому же он мог уже отчалить назад во Францию.

Испанец берётся за трость. Его старое тело разгибается с трудом. Гардель рядом с ним не даёт опомниться:

– Но даже если корабль и болтается ещё в заливе на юге острова, он, сударь, всё равно не продаётся.

– Где?

– В заливе Жакмель, доставляет последний груз.

Валенсия встаёт, взяв со стола шляпу. Теперь его взгляд на одном уровне с горячечными глазами капитана. Он улыбается.

– Что ж, друг мой, сдаюсь. Меня предупреждали о вашей несговорчивости.

– Он не продаётся!

– Я понял. Забудем об этом. Завтра утром вам заплатят за товар. Мой управляющий приедет с повозкой, запряжённой волами, и с ним несколько помощников, чтобы погрузить невольников и бивни.

Гардель медленно возвращается к кровати. Дышит он всё так же шумно. Уже много недель его мучает чувство, будто его правая нога на месте, а деревяшку вогнали в неё кувалдой через пятку.

Уже уходя, Родриго Маркес Валенсия достаёт из кармана мешочек. Звон, с которым он падает на стол рядом со свечой, ласкает слух.

– Что это? – спрашивает Гардель.

– Задаток. В качестве залога, пока я не расплачусь с вами.

– Забирайте! – рычит капитан. – Мне он не нужен. Если не расплатитесь, неустойкой мне будет ваш череп. Велю выточить из него набор кофейных ложек.

Валенсия тянется за мешочком.

– Вы правы. Череп не хуже слоновой кости. У меня самого есть ножик для масла в память о друге, который меня разочаровал.

– Убирайтесь!

– Вы мне нравитесь, капитан…

– Исчезните…

В бешенстве Гардель нащупывает в темноте двуствольный пистолет.

– Как это будет на вашем французском? – спрашивает испанец уже в дверях.

– Что?

– Шарм, – восклицает тот, – именно! В вас есть тот же шарм, что в старых фрегатах, ещё до Семилетней войны. Великое время. Немного нас осталось, кто его помнит.

Гардель смахивает стволом графин, и тот разбивается об пол.

– Вон!

У лестницы Родриго Маркес Валенсия встречается с хозяином, Леоном Папийяром. Дверь Гарделя уже захлопнулась.

– Ну что?

– Всё превосходно, Капилляр, – отвечает испанец.

– Папийяр, сударь.

– Верно, Папийяр, а я как сказал?

– Кажется, был шум?

– Стакан разбился… По моей неловкости. Вы меня не проводите, Капилляр?

– Мне нужно кое-что сказать капитану.

Леон Папийяр в страхе вдыхает поглубже и стучит в дверь.

Валенсия начинает спускаться по вощёной лестнице. Оказавшись внизу, он кланяется Амелии Бассак:

– Мадемуазель!

Она приветствует его, прикрыв веки дольше обычного. Единственный известный ей вид реверанса.

Испанец поворачивается к юноше в белой рубашке и как будто ищет кого-то взглядом.

– Он скоро вернётся, – говорит паренёк.

– Нужно ехать, – вздыхает старик, озираясь. – Мы его не ждём.

– Ждём. Он вернётся.

Амелия видит, как старик колеблется, глядит на жёлтый бархат портьеры, потом на тёмную лестницу, потом на умоляющие глаза юноши. Наконец он принимает решение и посылает Амелии обаятельнейшую улыбку; так уже давно не улыбаются – в его взгляде безупречная пропорция досады и снисходительности. Старик тоже усаживается на скамью.

С первой секунды, как только вошла сюда, Амелия чувствует себя будто в театре.

* * *

– Капитан?

Наверху трактирщик Папийяр нырнул во мрак комнаты.

– Капитан…

– Оставьте меня в покое!

– Прошу прощения. Но я должен сообщить вам две вещи. Во-первых, ваша рабыня… Та женщина в конюшне…

Слышно, что Гардель задышал медленнее. Он поднялся в кровати. Папийяр продолжает:

– Говорят, она не выживет. И малыш тоже. Роды идут очень скверно.

Ворчание.

– Кто говорит?

– Моя кухарка, которая у половины города принимала роды.

– Где она, ваша кухарка?

– Она в порту. Но сейчас вернётся.

Гардель старается хранить спокойствие. Он не включил ту беременную в проданную испанцу партию. Она – из око. У неё мета песни, хоть уже много недель никто и не слышал, чтобы она пела. Он надеялся, что продаст её вместе с ребёнком уже во Франции и обогатится. Если она умрёт, это будет серьёзная потеря.

Деревянная нога капитана вновь упирается в пол. Нужно спуститься в конюшню, взглянуть, что ещё можно сделать.

– И есть ещё второе, – говорит Папийяр.

– Что?

– Второе – это…

В дверь стучат, и она распахивается прежде ответа.

– Это она, – договаривает Папийяр тише.

Молчание. Амелия вошла в комнату.

– Мадемуазель Бассак, – говорит Гардель.

Он соскочил с кровати. Он не знает, как умудрился тут же узнать её, когда свеча в восковой луже на столике уже почти не даёт света.

Амелия ничего не видит: темнота застала её врасплох. Гардель пользуется этим, чтобы спрятать назад ногу и повернуться выгодной стороной. Перед этой девушкой он не хочет показывать ни малейшей слабости.

– Ваш отец, мадемуазель, тоже в Сан-Доминго?

– Почему все кругом непременно говорят о моём отце?

Молчание.

– У вас здесь темно, – прибавляет она.

– Это всё Папийяр. Он боится зноя.

Хозяин подскакивает.

– Я?

– Вон, Папийяр! – приказывает капитан.

Амелия проходит вглубь комнаты. Она пропускает Папийяра: тот выходит, закрыв за собой дверь.

– В таможне мне сказали, что вы здесь, – говорит Амелия.

– Да. Я работаю.

– Я зашла узнать новости. Мы давно не получали от вас писем.

Она отдёргивает занавеску и закрепляет её сбоку. По полу разливается приглушённый свет. Гардель убрал пистолет за пояс, под камзол. Вокруг него поблёскивают осколки разбитого графина.

– Должно быть, письмо разминулось с вами, – говорит он.

– Жаль.

– Я отправил его, едва ступил на берег, как всегда и просит господин Бассак.

– Это прекрасно.

Амелия решила ничего пока не говорить о смерти отца. Пусть он в последний раз побудет ей опорой – прежде чем придётся всю жизнь опираться лишь на собственные силы.

– Весь товар продан, – говорит Гардель. – Последних пятнадцать негров, которых господин Бассак просил отложить для вашего имения в «Красных землях», я отправил кораблём на юг острова. Десять мужчин, пять женщин. Все отборные, без изъянов.

– Сам корабль там?

– Да. В Жакмеле. Возможно, уже отчалил обратно во Францию.

– Вам было приказано оставаться на борту до прибытия назад.

– Мой старпом Вожеланд завершит этот рейс. Причины я как раз объясняю в том письме, которое вы не застали. Наверняка оно уже у вашего отца. Он в Ла-Рошели?

– Я не знаю.

Она ответила не думая. Где её отец в эту минуту? Сейчас не время для богословских рассуждений.

– А как же учётные книги? – спрашивает она. – Кто их будет вести?

– Я оставил их Вожеланду. Во Франции он отчитается счетоводу Ангелику.

От этого имени тревога сгущается над Амелией лёгкой тучкой.

– В них не будет суммы последних сделок, – замечает она.

– Действительно. Завтра я отправлю все расчёты за последние дни. В частности, по сегодняшней утренней сделке.

– Сделке с кем?

– С одним испанцем. Он взял все остатки. Кроме…

– Кроме чего?

– Кроме одной женщины внизу…

– Я видела её в конюшне.

– Я не обязан говорить вам о ней, потому что она лично моя.

– И всё же расскажите.

– Я купил её за свой счёт на побережье Гвинеи.

– И что же?

– Предложил испанцу.

Гардель лжёт. Он никому не говорил о ней, но ему, похоже, пришла в голову мысль, как не потерять всё.

– Этот господин не захотел её брать, – продолжает Гардель. – Сказал, что не хочет рисковать, так как ребёнок ещё не родился. Испанцы не такие сентиментальные, как кажутся на вид. Они умеют считать деньги.

– К чему вы клоните?

– Я продавал ему беременную женщину, а значит, и тот самый риск заодно.

Он понижает голос:

– Открою вам мой секрет: единственный способ выиграть – не играть самому, а предоставить это другим.

– Сколько?

– Я готов был отдать женщину вместе с ребёнком за две тысячи французских ливров прямо сейчас или за три – после родов.

Гардель даже не заговаривает про око и мету песни. Нет времени. Он лишь надеется выгадать сколько-то денег, продав женщину, которая уже при смерти. А ощипать эту невинную голубку, которая на него смотрит, будет нетрудно. Он бормочет:

– Две тысячи, слышите? Это почти даром…

– Пятьсот!

– Что-что?

– Я куплю её за пятьсот ливров наличными, – звучит звонкий голос Амелии.

Гардель смотрит на неё. Да как она смеет?

Амелия собрана. Вид у неё как у маленькой девочки, которой дали монетку, чтобы она поставила на лошадь на Ньюмаркетском ипподроме.

Капитан переводит взгляд на входную дверь.

– Я сказал, две тысячи, мадемуазель Бассак.

– Пятьсот, – повторяет она.

Гардель знает, что в любую секунду может войти Папийяр и объявить, что роженица скончалась. Сделку нужно провернуть скорее.

– Полторы тысячи.

– Вижу, вы меня не поняли. Однако, неважно…

– Тысяча, – уступает Гардель.

– Пятьсот, – говорит она вновь, делая смущённый вид. – Столько дал мне отец, чтобы я привезла с острова что-нибудь на память. Но, если вы не хотите, я найду что-то другое.

Гардель вспоминает, за какую цену он покупал женщину око в лимонном саду Виды, у охотника ашанти. Нет. Он не может позволить дочке богатого судовладельца заплатить в двадцать раз меньше, чем сам он отдал темнокожему в Африке. К тому же неделю назад он продал другого око, высокого юродивого парня с метой садов, сильно заломив цену. Покупатель сказал, что работает на королевский двор.

– Видите, – Амелия достала из рукава шёлковый кошелёк, – пятьсот французских ливров. Вы и так забираете у меня всё!

Капитану почудились шаги на лестнице… Или это её башмачки так шоркнули по паркету? Он смотрит на блестящий красный мешочек на ладони Амелии.

– Беру, – говорит он.

Она весело кидает кошелёк через комнату. Он пытается поймать его налету, но вскрикивает, слишком резко переставив деревяшку. Кошелёк скользит по полу среди осколков.

Амелия подбегает. Она смотрит на искажённое болью лицо, потом опускает глаза на ногу.

Молчание.

– Я не знала, – говорит она.

Она хочет помочь поднять деньги.

– Ни за что!

Он наклоняется сам, медленно заводит назад негнущуюся деревяшку.

– Пожалуйста, – просит она.

– Я сам! Отойдите!

Гардель опустился на колено. Он пригибается ещё ниже. Будто падает ниц. И подбирает кошелёк. Вставая, бледный и запыхавшийся, он от всей души желает, чтобы Амелии Бассак поскорее пришлось рыть под свою покупку яму на кладбище для чёрных, по ту сторону оврага Кап-Франсе.

Капитан выпрямляется снова. Он подыскивает что сказать, чтобы сохранить остатки достоинства. Указывает на деревянную ногу:

– Это случилось в Дагомее. Я вёл через болота сотню ваших невольников.

– Боже, – шепчет Амелия.

– В тех топях водятся священные кайманы. Они не щадят.

Он прячет кошелёк в карман. И улыбается. Глаза у него блестят.

– Священные кайманы! Так что я не жалуюсь. Говорят, это на счастье.

Он смеётся в тишине как безумный.

Разве можно признаться этой девушке, что он попросту словил шальную пулю на собственном корабле во время шторма у острова Закхея, из-за двух сбежавших детей и старого пирата?

И кто бы мог подумать, что в этот самый миг совсем рядом обнаружатся их спутанные вместе жизни?

3
Выбраться из западни

– Он?

– Да! Говорю же вам, это он.

Всего через две-три улицы от постоялого двора на ступенях низкого дома, какие окружают Оружейную площадь, сидят двое. Они разглядывают конюха с тремя лошадьми, притаившихся в уголке, позади человеческого потока.

– Это не он.

– Он самый.

Трудно поверить, но эти играющие в шпионов бродяги на самом деле Роже Паларди, главный хирург с «Нежной Амелии», и обычный салага Авель Простак: оба похожи на тех матросов, которых капитаны высаживают на островах, чтобы меньше платить экипажу на обратном пути в Европу. Для них это верный ход. Груз невольников они продали. А чтобы приглядывать за сахаром и кофе, которые явно не поднимут бунт за оставшиеся сорок дней пути, хватит и пятнадцати человек. Придумать же серьёзные провинности, за которые можно ссадить бесполезных моряков, труда не составит.

Однако в тот день Паларди и Простак уже ни на что не похожи. От своей офицерской формы врач сохранил лишь тёплый плащ, мало подходящий для тропиков. Он преет под ним в одном белье. Должно быть, подкладка уже покрылась плесенью, а то и мхом с грибами. Рядом Авель Простак в застёгнутой до подбородка матросской куртке, тоже точно в парильне. Своим румянцем они обязаны медленному запеканию в мундирах и бегущему по жилам спиртному, хотя всего-то одиннадцать утра. Уже несколько дней, как они всё спустили в кабаках.

– Он ушёл?

Оба то и дело теряют мужчину с лошадьми из виду. Их заслоняет утренняя воскресная толпа. Мулатки проплывают по улице с дюжиной платков на голове вместо шляпок. Видны и приодетые ради воскресной службы рабы, и моряки с париком или обезьянкой на продажу, идущие к базару для белых, и дети, повозки, солдаты милиции Кап-Франсе при эполетах, вольноотпущенные в протёртых костюмах и подновлённых шляпах, и белые креолы, для которых час ещё слишком ранний.

– Вот он опять, – говорит Авель, – приглядитесь.

Паларди пьянее товарища, он силится сосредоточить взгляд на дальнем конце площади.

Там стоит темнокожий широкоплечий мужчина огромного роста, одетый так изысканно, что гадаешь, какой царственной особе он принадлежит. Все три лошади рыжие, под седлом и готовы тронуться в путь. Снаряжены они по-походному: за седлом туго набитые перемётные сумки и свёрнутые одеяла. Мужчину за лошадьми едва видно – он стоит в тени стены, выкрашенной в светло-жёлтый цвет, как почти все дома в Кап-Франсе.

– Тот свалился в море у острова Закхея в разгар шторма, – говорит Паларди. – Он мёртв.

– И всё-таки это он, – возражает Авель Простак. – Клянусь вам.

Вид у того, о ком они говорят, совсем не покойницкий. В красной войлочной шапочке с кисточкой на шнурке, он беспокойно водит глазами. Высматривает кого-то на другом конце улицы. Похоже, те, кого он ждёт, не пришли.

– Из-за шапки точно не скажешь, но я его узнал, – прибавляет Простак. – Если я предупрежу капитана Гарделя, как он меня отблагодарит?

– Никак. За всю жизнь капитан ничего ни для кого не делал. А вот если ты ошибёшься, он вырвет тебе глаза, чтобы впредь смотрел лучше.

– Может, он найдёт мне корабль, на котором вернуться, – шепчет Авель.

Он вспоминает своих двух сестёр, которые уже так давно ждут его по другую сторону океана, близ Ла-Рошели. Он так и не простился с ними.

– В любом случае говорю тебе, это не он, – повторяет Паларди.

– Смотрите.

Великан приподнял шапочку и отёр голову рукой. Стало видно, что одной ушной раковины под красным войлоком нет.

Паларди с Простаком переглядываются, будто увидали самого чёрта: великан с отрезанным ухом!

– Побегу, – говорит Простак, совсем протрезвев. – Предупрежу Гарделя, он «У Милой Хозяйки». Вы оставайтесь здесь. И не пейте. Следите.

Для большей уверенности он выхватил у доктора флягу с ромом и сунул себе в карман.

* * *

Неподалёку, в номере капитана, Амелия Бассак собирается уходить.

– Когда с делами будет покончено, – говорит она, – приезжайте показать мне счета.

– Я думал, господин Ангелик…

– Первый отчёт, перед отплытием, вы предоставите лично мне, – уточняет Амелия.

– Вам? Где именно?

– В «Красных землях». В имении Бассаков. Моём имении.

– Вы остаётесь в Сан-Доминго?

– Заканчивайте свою работу, капитан. И не забудьте заехать ко мне в «Красные земли».

Она идёт к дверям. Капитан окликает её:

– Постойте. Счета почти готовы. Я бы мог предоставить их вам уже этим вечером.

– В них пока далеко не все сделки.

– Все. Вы же знаете. Последней моей покупательницей были вы.

Амелия берётся за щеколду, намереваясь открыть дверь.

– Вам, сударь, придётся найти ещё покупателей.

– Почему?

Она оборачивается.

– Ваш испанец…

– Да?

– Вы ведь шутите, капитан?

– О чём вы? Он заплатил двадцать пять тысяч ливров, а это, я вам скажу!.. Причём за отнюдь не свежих невольников. Этот Валенсия даже не попросил показать их.

– Можно взглянуть?

– Они в портовых складах.

– Я про двадцать пять тысяч ливров.

– Он расплатится с утра. Я знаю своё ремесло.

– А его?

– Что?

– Ремесло! Спектакли, маскарады, шарлатанство, грабежи! Его ремесло вы знаете?

Гардель ошеломлённо слушает.

– По правде сказать, – продолжает она снисходительно, – признаю, что ваш испанец – хороший актёр. Впрочем, все старые актёры в конце концов начинают играть как следует. Но вот его слуги…

– Что с ними?

– Один говорит словно в балагане на ярмарке, с деланым акцентом, как крестьяне у Мольера. А когда обращается к хозяину, про акцент забывает. Что же до второго…

– Трактирщик сказал мне, что это образцовый негритёнок, – возражает Гардель.

– Образцовый?

Амелия округляет глаза.

– Гардель, меня тревожит ваша наивность.

– Слуг я не видел, – признаёт капитан. – Они остались внизу.

– Они знали, что вы не выходите из комнаты, иначе бы не стали рисковать. Их целью было покорить трактирщика этой свитой персидского шаха. Всё – сплошная бутафория! И я ещё кое-что вам скажу. Тот образцовый негритёнок…

– Что?

– Это девушка, сударь!

Тишина. Всего секунда – и Гардель преображается.

Он проводит рукой по лицу, как борец, встающий с пола. Амелия смотрит на него. Он медленно вынимает из-за пояса пистолет. Он совершенно спокоен.

Капитан ковыляет в полумраке, выдвигает ящик и достаёт ещё два пистолета, соединённые ремнём. Они тоже кремнёвые, с двумя стволами друг над другом. Он набрасывает ремень на шею. Срывает со стены большое ружьё. Весь этот арсенал уже заряжен, набит порохом и свинцом, готов убивать, как всякое оружие раненых людей, поклявшихся, что больше никто не застанет их врасплох, и живущих ради мести.

– Они ещё здесь? – спрашивает он.

– Не знаю.

Гардель срывает приоткрытую Амелией занавеску, тянет на себя створку окна и тихо толкает ставень.

– Откройте дверь, – шепчет он.

Амелия слушается.

Капитан стоит лицом к окну, по левую руку от него – Амелия Бассак в дверном проёме. За ней видно лестницу, а дальше – нижнюю залу.

Во дворе трактира показалась идущая из порта старая кухарка. На одной руке у неё висит корзинка, а на другой – экстравагантная гувернантка Амелии на последнем издыхании. В этот миг мадам де Ло вспоминает о своих кузенах, предлагавших ей место в Версале, чтобы удержать от поездки на острова. И под палящим полуденным солнцем она запрещает себе думать, что стоило бы согласиться.

Стоя вдали от окна, Амелия не видит двух женщин. Они уже у колодца, посередине двора.

За ними на заднем плане показалась фигура в синем костюме. К ней бежит четвёртый персонаж, вынырнув из-за жёлтой портьеры трактира. Гардель узнаёт Жозефа Марта. И даже слышит его:

– Альма! Где ты? Пора уходить.

Да. Амелия Бассак права. Темнокожий слуга, к которому обращается Жозеф, – девушка. Причём та самая, которая сбежала с нижней палубы его невольничьего судна. Гардель медленно поднимает пистолет.

Внизу Альма не сводит глаз с остановившихся передохнуть у колодца женщин.

– Вот та, – говорит она, – у которой передник…

Договорить она не успевает. Во дворе гремит выстрел.

– Всем ни с места! – кричит Гардель.

Упавшее тело – это Авель Простак. Он вывалился из переулка, как из-за кулис споткнувшийся о трос рабочий сцены.

Остальные застыли. Они слышат, как Гардель кричит сверху:

– Это чтобы вы видели: я никогда не промахиваюсь. Я метил во фляжку!

Действительно, вокруг Простака расползается лужа. Металлическая фляга в его кармане пробита. Она отвела пулю. Чудом выживший Авель перекатывается на спину. И замирает.

Остальные оборачиваются на окно, откуда Лазарь Бартоломей Гардель целится в Жозефа и Альму.

Он кричит влево, где открытая дверь и вощёная лестница:

– Люк де Лерн, ты здесь?

Тишина.

– Ты слышишь меня, пират?

Внизу у лестницы, спиной к скрывающей его стене, всё так же сидит на скамейке Люк де Лерн, при полном параде.

– Я здесь, капитан, – отвечает он спокойно.

Испанского акцента больше нет.

Он ругает себя. Они как будто бы неделями копали яму, чтобы Гардель упал в неё. Но враг оказался быстрее и застал их на дне этой самой ямы с лопатами в руках, в дурацком положении и без единого шанса выбраться из западни.

4
Это девочка

Альма с Жозефом стоят друг к другу вплотную, всё так же на мушке у Гарделя, который медленно говорит Люку де Лерну, не видя его:

– Эта парочка важна для тебя, пират; впрочем, ты всегда любил паршивых псов и плоды почервивей…

Тишина. Авель всё изображает труп посреди двора. Происходящее, похоже, несколько оживило мадам де Ло, вернув ей немного сил. Кухарка держит её под руку и поглядывает на выходящие во двор ворота конюшни. Другая битва – роды лежащей на соломе женщины в нескольких шагах от неё – занимает её куда больше горстки мужчин, решивших поубивать друг друга. Для старой, выросшей в аду плантаций кухарки появление на свет – вещь куда более редкая, чем смерть.

Гардель продолжает:

– Если ты, Люк де Лерн, спокойно поднимешься по этой лестнице, держа руки повыше, если зайдёшь потолковать по-приятельски в мою комнату, всё будет в порядке. И Папийяру не придётся отдраивать двор.

Леон Папийяр вздрагивает внизу, услышав своё имя. Он в кладовой, свернулся на дне бака для белья. Зарылся в простыни, стараясь исчезнуть.

Стоя у окна, Лазарь Гардель продолжает следить за лестницей слева. Амелия стоит в проёме спиной к ней. Она хочет отойти, но он знаком велит ей оставаться на месте. Если Люк решит-таки напасть, стоящая на линии выстрела девушка станет капитану отличным живым щитом.

– Ты слышишь меня, Люк де Лерн?

Внизу, в полутьме, знаменитый пират встаёт на ноги. Он разглаживает рукой костюм, как перед выходом на сцену.

Гардель сыграл превосходно. Да, старый пират не раздумывая бросился бы в перестрелку. В таком возрасте надежды на геройскую смерть уже мало. Так что цепляешься за любой шанс. Но отдавать тех двух детей на убой Люку де Лерну совсем не хочется.

И снова – гром. От нетерпения Гардель стреляет в воздух.

– Ты слышишь меня? – кричит он, отбрасывая первый пистолет. – Слышишь?

Теперь он схватил те, что связаны ремнём. У него осталось пять зарядов, считая большое ружьё, похожее на мушкетон.

– Я слышу тебя, капитан.

Люк берёт со скамьи трость. Единственное, из-за чего у него щемит сердце, – это мысль, что, жертвуя собой ради Альмы с Жозефом, он совсем не уверен, что Гардель их пощадит. И ещё, признаться, ему жаль свою знаменитую бороду и что в вечность он войдёт с таким вот лицом, после такой вот последней роли.

Пират дважды коротко крестит грудь.

Едва до Оружейной площади по соседству донёсся первый выстрел, великан замер. После второго он на глазах Паларди вскакивает на лошадь и срывается с места галопом, увлекая за собой двух остальных. Толпа расступается. Все думают, что лошади понесли – из-за укуса пчелы или по неловкости седока. Но всадник, напротив, очень умелый. Он нарочно бросил поводья. Он почти стоит, подавшись вперёд, чтобы ускорить бег. Люди сторонятся со смешками и весёлыми криками. Великан несётся через город на лошади. Ради таких представлений и съезжаются сюда по воскресеньям со всех северных долин.

Видя, как он ускользает, Паларди лишь стонет, не в силах пошевелиться. Он стоит столбом, вскинув руку, и даже не пытается проследить его путь. Как ребёнок, у которого чайка стащила печенье, а он боится, что ругать будут его, за обжорство. Ещё немного, и он станет звать маму.

* * *

Люк де Лерн, всё ещё скрытый стеной, просит Гарделя о последнем:

– Обещай, что ты дашь детям уйти.

На другом конце лестницы Амелия стоит в дверях, опершись на косяк. Она смотрит на капитана, который, ухмыляясь, отвечает:

– Это всё равно, как если бы я спросил тебя, Люк, точно ли ты безоружен… Какой мне толк от твоего ответа? Давай, поднимайся!

Амелия оглядывается на лестницу. Внизу показался Люк де Лерн. Руки у него подняты. Капитан наставляет один пистолет на него. Другой по прежнему смотрит во двор.

– Ты оставишь детей в живых? – снова спрашивает Люк.

– Заткнись. И поднимайся медленно-медленно…

На миг Лазарь Гардель смыкает веки, но тут же открывает.

Снаружи что-то творится.

Во двор галопом ворвались три лошади.

– Йа-а-а-а!

На средней сидит великан: он правит всеми сразу, и они вместе перескакивают через тело Авеля Простака. Потом разом встают на дыбы, подняв вихрь пыли возле колодца, за который успели юркнуть Альма с Жозефом. Кажется, будто вокруг них вьются стайки крохотных перепуганных птичек.

Авель откатился к конюшне. Он ретируется. И только мадам де Ло с кухаркой застыли в центре этого урагана.

Когда происходящее доходит до Гарделя, он различает лишь двух женщин справа, а слева – великана с отрезанным ухом: возвышающийся над тремя лошадьми человеческий торс. Невиданное чудище ржёт и роет копытами землю. Стену пыли рассекают вертикальные полосы света.

Капитан бросает взгляд на лестницу. На какой-то миг он забыл о пирате. Поздно. В дверном проёме – только Амелия Бассак. Люк де Лерн выскочил через жёлтую портьеру внизу. Великан посреди двора разворачивает лошадей в его сторону.

Гардель возвращается к окну. И стреляет дважды. Он увидел, что Альма с Жозефом попытались выскользнуть из укрытия. Каменная крошка отлетает от колодца там, куда попали пули. Альма и Жозеф снова прячутся. Кухарка пытается увести мадам де Ло, но та будто приросла к месту.

Вновь появляются Люк де Лерн с великаном, каждый на своей лошади, держа третью рядом. Они несутся к колодцу, как почтовая тройка. На сей раз Гардель выпускает пистолеты, и они виснут по бокам. Он берёт в руки ружьё с раструбом на конце. Это слепое оружие, какое применяют при абордаже, чтобы смести с палубы всё и сразу. Он прикидывает траекторию всадников. Даже выстрели он не глядя, во дворе не останется ничего живого.

В тот самый миг, когда капитан Гардель уже готов нажать на курок, слева набегает волна, и он пошатывается. Это Амелия Бассак. Она увидела в окне мелькнувший среди бури шиньон мадам де Ло. И бросилась на обезумевшего стрелка.

Дробь взмыла в небо.

– Вы чуть не подстрелили её, точно дикую утку!

Эхо прогремело между стен, как сто один пушечный залп пару лет назад, по случаю рождения последнего французского принца.

Но Лазарь Гардель уже снова на посту. У него осталось два пистолета, по заряду в каждом.

Воспользовавшись заминкой, кухарка с гувернанткой упорхнули в конюшню. Альма с Жозефом вскакивают на третью лошадь. Пират с великаном ждут рядом.

Жозеф примостился за спиной Альмы. Она взяла поводья. Амелия смотрит из окна на двух юных пиратов. А совсем недавно, когда они позировали в трактире, вид у них был такой чинный.

Позже она спросит, как звали мальчишку. Ей ответят: «Жозеф Март», и она сохранит это имя в памяти, как и его взгляд, вечно устремлённый на ту темнокожую девушку, даже в пылу битвы.

– Вперёд! – кричит Люк де Лерн, как будто ведёт их на абордаж.

Великан оглядывается на Гарделя, который целится в них. И, рванув лошадь в сторону, заезжает остальным за спину, закрыв их собой.

– Йа-а-а! – снова кричит он. – Йа-а-а!

Он бьёт двух других лошадей по крупу.

Ему вторит выстрел.

Две лошади умчались галопом, но его – медлит. Животное чувствует, как седок тихо заваливается вперёд. От копыт ускакавших вновь встаёт облако пыли. Голова и грудь великана давят на лошадиную шею. Его ранило в плечо. Собрав последние силы, он вонзает пятки в бока. Лошадь наконец трогается.

– Йа-а-а-а!

Крик выходит хриплый, обречённый. В миг, когда великан уже вот-вот покинет двор, раздаётся последний выстрел. На сей раз огромное тело соскальзывает наземь. А лошадь уносится без него.

Руки Лазаря Бартоломея Гарделя опускаются, сжимая дымящиеся пистолеты. Перед ним дождём оседает пыль. Амелия сбежала по лестнице. Со второго этажа видно, как она пересекает двор, направляясь к конюшне и даже не взглянув на окровавленное тело.

Постепенно стекаются зеваки. Они обступают великана. Слышен гомон небольшой толпы. Но Гардель улавливает из него лишь три слова, сказанные прохожим:

– Он ещё дышит.

Держась за стену, Лазарь Гардель спускается по лестнице. Он внизу.

– Уже всё? – спрашивает чей-то голос.

Леон Папийяр стоит, держа в руках буканьерское ружьё, принадлежавшее, должно быть, ещё его деду.

Гардель вырывает у него ружьё. Трактирщик поднимает руки.

Капитан сгребает жёлтую портьеру в сторону и выходит. Он шагает вперёд через свет. И больше не чувствует в ноге боли.

Вокруг великана уже столпилось немало зевак с соседней улицы. Они оборачиваются на ковыляющего к ним Лазаря Гарделя, жёлтого как медь, на ружьё в его руках. Все расступаются, пропуская его. Великан с отрезанным ухом лежит на земле с открытыми глазами. Из плеча и бедра течёт кровь.

Дуло ружья упирается в его медленно вздымающуюся грудь. Действительно, отмечает Гардель, он ещё дышит.

После сотни ударов кнутом на борту «Нежной Амелии», после долгих часов без еды и воды на верхушке мачты, после того, как сгинул в водах у острова Закхея, великан всё ещё жив. На этот раз Гардель рассчитывает услышать его последний вздох.

«Чёрный кодекс» уже век как позволяет приговаривать к смерти рабов, трижды попытавшихся сбежать. Для великана это как раз третья попытка, если считать мятеж на нижней палубе и исчезновение с вант. Так что пришло время законной расправы. Гардель нажимает ружьём на сердце великана.

– Зачем Люку де Лерну нужен был тот корабль? – спрашивает он, поглаживая курок. – Зачем?

Уже много недель он терзается этим вопросом. Он знает, что Люк де Лерн всегда ненавидел работорговлю. Однако в день засады на острове Закхея ничего ценного, кроме невольников, на борту «Нежной Амелии» не было. И зачем ему снова так рисковать сегодня, лишь бы выведать, где корабль?

– Что он ищет? Отвечай. Считаю до десяти.

Великан с отрезанным ухом молчит, широко открыв глаза.

Когда Гардель доходит до девяти, на плечо лежащего великана опускается носок изящной шёлковой туфли.

– Что это? – звучит голос Амелии.

Капитан замер. Он уже не считает.

– Это беглец, – отвечает он, – разбойник.

– Нет, вот здесь! Что это?

Нога Амелии не сдвинулась.

– Свинец. Ключица раздроблена.

– Нет, капитан… Чуть ниже.

Сразу под раной действительно что-то виднеется. Испачканный кровью кружок с фигурной литерой «А».

Клеймо судна «Нежная Амелия».

– Здесь моё имя, – спрашивает она, – или мне мерещится?

По небольшой толпе пробегает шёпот.

– Этот человек принадлежит мне, капитан. Его я тоже забираю. Сегодня вы уже достаточно всего попортили. Если он выживет, будет работать у меня в «Красных землях».

Она наугад подзывает молодого человека из толпы.

– Унесите его.

– Я? – спрашивает Авель Простак.

– Да. Найдите кого-нибудь себе в помощь.

Простак слушается. Он только что узнал одного из беглецов. Это был Жозеф Март, его товарищ по долгому морскому пути из Африки.

Амелия оборачивается.

– Мадам де Ло, покажите, куда его положить. Пусть занесут в тень, в конюшню. У меня всё равно там дела: роженица с ребёнком.

Гардель отступает на шаг. Он оглядывается на постройку, идущую вдоль двора.

– Так ребёнок родился? – выдавливает он.

У колодца кухарка отмывает руки в ведре. Рядом с ней мадам де Ло – она серовата, но на ногах держится.

– Так мальчик, выходит… родился? – повторяет Лазарь Гардель.

– Похоже, капитан, – отвечает Амелия, – вы действительно ничего в этом не смыслите. Но кое-что я вам всё-таки сообщу: это девочка!

5
На юг

Альма предоставила лошади самой скакать галопом через город вслед за пиратской. Вокруг всё исчезло. Она не замечает провожающих их любопытных взглядов. Забыла про оставшуюся позади перестрелку. И даже про Жозефа за спиной. Альму переполняет знакомая близость, шлейф которой она почуяла совсем рядом, в трактире «У Милой Хозяйки».

Каждый раз, когда старая темнокожая женщина проходила мимо, пересекая переднюю, на ней, на её фартуке и грязных руках было что-то от Альмы, от её жизни. От её семьи. Потому она и пошла за ней по улицам, до порта и обратно. Она не могла удержаться. Это было как дым очага, который прежде выманивал её из глубины долины к их дому на смоковнице.

Альма знает, что несёт в себе мету охоты. Одну из пяти отметин, в которых хранится память народа око. Из-за этого дара она начеку день и ночь. Понять, откуда шёл тот густой родной запах на постоялом дворе, она не успела. Она несётся по сетке улиц Кап-Франсе.

С шумной мостовой улицы Анжу они сворачивают в узкие проулки, где под ногами песок. Здесь толпа редеет. Один за другим проносятся низкие дома с кровлей из тонкого, завезённого из Франции сланца.

– Альма!

Она замедляет ход, пустив лошадь рысью.

Сзади снова звучит голос Жозефа:

– Альма! Гляди! Останавливай…

Третья лошадь догнала их без седока. Спасаясь от шума и пыли, она следовала за ними. Теперь она встала. Боль напомнила ей, что на правом боку пенится кровь. Она тяжело дышит, прикрыв глаза.

Люк де Лерн впереди, но уже поворачивает к ним. Все трое не спешиваясь собираются вокруг раненой лошади.

– Свинцовая дробь, – говорит старик, поднеся руку к ране.

Все думают о великане, благодаря которому они ускользнули.

– Он там, он свалился с лошади, – говорит Жозеф.

– Если у лошади такая рана, то человек уже не встанет.

Альма вздрагивает. Этот великан разрушил жизнь малыша Лама, поймав его у реки, выше царства Буса. Но теперь он спас жизнь Альме. Он сбежал с судна вместе с ней и Жозефом. И странным образом стал последней связующей нитью между ней и братом. Она представляет, как тело великана с отрезанным ухом лежит на земле посреди двора у трактира.

– Нет, – говорит, глядя на неё, Люк.

Он знает, о чём думает Альма.

– Он остался там ради нас, – говорит за спиной Жозеф.

– А если Гардель нас поймает, то он погиб напрасно. Мы не можем вернуться за ним. Сам великан был бы против.

Альма смотрит, как раненая лошадь поднимает копыто, а потом кладёт морду на скрученное одеяло за седлом Люка.

– А как быть с ней? – спрашивает Жозеф.

– Дорога впереди долгая. Нам нужна третья лошадь, чтобы давать отдых нашим.

Люк зажимает поводья в кулак. И удаляется шагом.

– Куда мы теперь?

– К Жакмельскому заливу. Отсюда шестьдесят льё через горы.

– Зачем?

– Чтобы остановить корабль, который вот-вот уйдёт.

* * *

Паром в Верхнем Капе находится на самом краю города, в устье реки. Пятнадцатиметровая барка днём и ночью снуёт между двумя берегами. Идёт она недолго, но воскресная давка всё замедляет. Три тысячи рабов в выходных платьях уже переплыли с утра на этот берег, чтобы продать на городских базарах немного овощей со своего пятачка земли. Это их единственный шанс заработать себе хоть немного денег. Теперь они начинают возвращаться. В будние дни на берегах почти пусто. Все работают на хозяйских плантациях, засаженных сахарным тростником или кофе.

Альма, Люк и Жозеф стоят возле своих лошадей. Они знают, что их ищут, и стараются затеряться в толпе.

– Та белая девушка в трактире… – начинает Жозеф.

– Да, – отвечает Люк. – Она росла не здесь. Видно сразу.

Впереди паромщики заводят на барку пассажиров, лошадей, волов, повозки, и та оседает всё ниже, почти до воды.

– Та девушка, – продолжает Жозеф, – это Амелия Бассак.

Люк меняется в лице. Почему Жозеф не предупредил его?

В толпе снуют люди в синих мундирах с жёлтыми ремнями через плечо. Люк втягивает голову в плечи. Это объездная стража. Они любят шляться тут: у них казармы неподалёку – на улице Дофина. Выцепят кого-нибудь наудачу и проверят «пропуск». Раб не имеет права перемещаться без разрешения.

– Бассак-младшая, должно быть, ищет своё золото, – говорит Люк, ссутулясь ещё больше.

– Вы уверены, что его не выгрузили здесь?

– Слишком опасно. Тут на каждое судно по таможеннику. Они даже за корабельных крыс налог берут.

К ним подходит мужчина. Из паромщиков.

– Кто платит?

– Я, – хмуро отзывается Люк де Лерн.

– Восемьдесят два пятьдесят за переправу.

– И как это вы высчитали?

– Пятнадцать су за белых и лошадей и семь пятьдесят за вашего негра. Пересчитайте сами.

Жозеф смотрит на Альму. Благодаря одежде и тени от шляпы она всё ещё может сойти за мальчишку. Он заметил, что в её чёрных глазах иногда мелькает золотая искорка.

Альма чувствует на себе его взгляд. И меняет позу. Он тут же отводит глаза.

Люк де Лерн, ворча, роется по карманам. Впервые в жизни пират платит за то, чтобы подняться на борт. Обычно он врезался в судно на полном ходу, раскалывая его надвое. Паромщик пересчитывает медяки и уходит.

Жозеф Март возвращается к прерванному разговору:

– Но зачем Бассакам отправлять своё сокровище обратно во Францию после того, как они прогуляли его по всей Атлантике?

– Это мы узнаем, – говорит Люк. – Их плантация рядом с портом Жакмеля, где за весь год швартуется кораблей двадцать. Это глушь. А в нескольких десятках миль к западу – Ямайка. Контрабандистский рай. Если золото покинет корабль, то случится это не иначе как в Жакмеле.

Жозеф уже не слушает.

– Где Альма?

Они озираются. Сколько Жозеф знает эту девушку, она только и делает, что сбегает. Пара секунд – и она исчезла, бросив свою лошадь.

– Вот!

Он её увидел. Она выбралась из толпы и теперь бежит назад, к домам на набережной.

– Я за ней.

– Погоди, не двигайся, – говорит Люк.

Девушку перехватывают двое объездных. К ним подходит третий.

– Лучше пойду я. Присмотри за лошадьми.

Люк расчищает себе путь в толчее. Солнце палит всё яростнее. Он подходит к допрашивающим Альму. Жозеф, волнуясь, следит за ними издали. Пират заговаривает, улыбается. Кладёт одному руку на плечо, дружески поправляет жёлтые ремни из буйволовой кожи. Другой рукой он тихонько суёт в карман объездному монету.

Те трое не слишком упорствуют. Вскоре их отпускают.

– Ни в коем случае не отходи от нас, – шепчет Люк Альме, возвращаясь к парому.

Он продолжает натянуто улыбаться. Стража провожает их взглядами.

– Здесь для тебя повсюду опасность.

– Я не боюсь, – говорит Альма. – Я должна найти брата.

– Я же сказал, что помогу тебе.

– Так подбросьте меня на корабль до Луизианы. Что может быть важнее?

Альма понятия не имеет, что такое сокровище. Она постоянно слышит это слово от пирата и Жо. Но оно никогда не будет важнее человека, брошенного истекать кровью во дворе, как и младшего брата, который ждёт её где-то.

Они возвращаются к лошадям и заходят вместе с толпой на паром. Жозеф не решается взглянуть в глаза Альме.

– Ты хотела уйти?

Альма не отвечает. Они идут рядом в людском потоке.

Разносится одинокий удар колокола. Они на борту. Четверо мужчин тянут за перекинутый между берегами канат, двигая барку вперёд. От воды чуть веет прохладой. За считаные секунды они оказываются на середине реки.

– Лошадь умрёт, – произносит кто-то за спиной Альмы.

Она оборачивается. Перед ней невысокий, но крепкий, коренастый мужчина с очень высоким лбом и в очень элегантном костюме.

– А при такой жаре, – продолжает он, – она не доживёт и до завтрашнего вечера.

На руках у мужчины малыш, такой же темнокожий, как он сам. Другой мальчик, чуть светлее, стоит рядом, держась за полу его куртки.

– Что он говорит? – спрашивает Жозеф.

– Лошадь умрёт, – отвечает Альма.

Теперь и Люк де Лерн разглядывает незнакомца.

– Вы разбираетесь в лошадях?

Тот улыбается:

– Хотел бы я так же разбираться в людях.

– Вы сможете вылечить нашу лошадь? – спрашивает Люк.

Ребёнок рядом с мужчиной кивает:

– Конечно, он может.

Другой, которого он держит на руках, заснул.

– Лошади нужен отдых, – говорит мужчина.

– Его у неё не будет, – отвечает Люк.

– Знаю.

– Что вы знаете?

– На улице стреляли. А убегавшие, похоже, торопились.

Люк де Лерн смотрит на приближающийся берег. Там поджидают ещё люди с жёлтыми ремнями.

– Лошадь нужно лечить, – говорит незнакомец. – Вы можете заехать к нам.

– Где это?

Мужчина оборачивается. Он неопределённо указывает на юг, на дальнюю часть города, под горой.

– Поместье Бреда, под тем холмом.

– Мы не можем туда вернуться, – говорит Люк де Лерн.

– Очень жаль.

Люк нервничает:

– А при себе у вас ничего нет, чтобы ей как-то помочь? Куда вы ездили? Что делали по ту сторону реки?

– Слишком много вопросов, – улыбается мужчина. – Вы из полиции? Я гуляю с семьёй. Сегодня воскресенье.

Паром причалил. Первые пассажиры сходят на берег. Мужчина прощается с Люком де Лерном и удаляется. Но, проходя мимо Альмы, говорит тихо-тихо, будто боится разбудить малыша на руках:

– Скажи им, чтобы ждали меня на Красном мосту, это дальше по дороге.

Он вместе с ребёнком забирается на передок телеги, запряжённой мулами.

За их спинами вместо гор сахарного тростника, который обычно возят в таких телегах, сидят две дюжины женщин, детей и мужчин, разодетых как на свадьбу.

Альма спрашивает у второго мальчика, который собрался догонять своих:

– Как тебя зовут?

– Пласид, – отвечает он и тоже забирается в телегу.

– А твоего отца?

– Туссен.

Они уезжают.

* * *

То, что случилось чуть позже у Красного моста, займёт в памяти Альмы особенное место. Волны на море высокие и разбиваются у самой обочины прибрежной дороги. Туссен подходит с полными руками трав, собранных в болоте рядом. За его спиной виднеются суда в заливе и жмущаяся к подножью горы полоска города.

Туссен закрывает руками глаза лошади. Он усыпляет её и укладывает на землю. Гора стала холмом. Пассажиры сошли с повозки и расселись вокруг Туссена. Все смотрят, как он берёт пучок трав и выжимает сок на лоскут. Затем кладёт лоскут на рану и серебряным ножиком вырезает в белом прямоугольнике отверстие. Руки движутся быстро. Он разговаривает с лошадью. Никто не успевает заметить, как в его руках вдруг возникает блестящий кусок свинца, с косточку саподиллы. Туссен кладёт свинец в карман. Жестом фокусника он закатывает рукава и вдавливает в рану горсть синих трав.

Затем он прогоняет зрителей. Хочет остаться наедине с лошадью. Все расходятся. И так зрелище длилось немало. Даже Альма, Жозеф и Люк вынуждены отойти на обочину, к другим лошадям. Они ждут. Час пополудни. Волны, шипя, подбираются к их ногам, разнося запах ванили и ила.

Чуть поодаль, у моста через ручей, рабы поместья Бреда дожидаются Туссена в повозке. Альма не сводит с них глаз. Им хорошо, они не считают времени. Уснувшего малыша передают из рук в руки. Когда кто-то встаёт, телега покачивается. Слышно, как они посмеиваются, глядя на спящего ребёнка, которого ничто не разбудит.

– Всё, что вы видели сегодня начиная с утра, – говорит Люк Альме и Жозефу, – это всё неправда.

Втроём они смотрят на повозку.

– Просто то, что вы видите, – воскресенье. А воскресенье в Сан-Доминго – это ложь. Взгляните. Они работали всю ночь, пока в пять утра не погасили огонь под чанами для тростника. А завтра в пять утра хлыст будет снова свистеть над их головами, уже в поле. А вы видите только одно: воскресенье, спасительный буёк, за который держатся, чтобы не умереть. Но всё это дым, обман…

Люк оборачивается. Туссен незаметно подошёл сзади с лошадью. Он слышал последние слова и поправляет:

– Обман, сударь, это все прочие дни недели. Но ложь не будет вечной.

Он поворачивается к лошади, как будто ничего и не говорил, и гладит ее по холке.

– Ей бы поспать недельку на соломе. Но она отважная, так что пойдёт с вами; только не седлайте её до завтра.

Лошадь не узнать: она так и скачет, несмотря на тугую белую повязку. И грызёт удила, спеша в дорогу.

– Куда вы теперь?

– В сторону Жакмеля, – отвечает Люк.

– Тогда вам не по этой дороге.

– У форта Дофина мы свернём на старый тракт, поедем через испанскую часть.

Путники взобрались на лошадей.

– Я знаю тот путь, – говорит Туссен. – Дорога беглых.

Он протягивает Альме серебряный ножик.

– В следующее воскресенье нужно будет разрезать нить, которой я зашил рану.

Альма хочет взять ножик, но он отпускает не сразу.

– Когда-нибудь ты мне его вернёшь.

Альма серьёзно кивает. Она кладёт ножик в карман. В повозке напевает женщина.

Всадники удаляются, оставив за спиной мираж – улыбающихся людей в повозке, запряжённой мулами. Жозеф по-прежнему сидит позади Альмы, на той же лошади. Так они скачут до самого вечера и уже въезжают в теснину, ведущую через горы на юг.

6
Англичане из старицы

Три светлячка летят рядом в ночи. Они скользят по одному из бессчётных рукавов, какими расходится Миссисипи, прежде чем смешаться с океаном. Это осьминожье щупальце давно стало цепочкой стариц и болот, вспоротых громадами луизианских кипарисов. Три фонаря горят на носу шлюпки. Они освещают чёрную похлёбку с гущей из грязи и ряски. Кажется, что болото под вёслами четырёх гребцов совсем не жидкое. Оно скребёт о борта.

– Говорите, это англичане?

С кормы доносится женский голос. Говор французских колоний. Комары вьются на свету вокруг форштевня.

– «Братья», мадам, – отвечает мужской голос. – Судно из Ливерпуля, прибыло с Гвинейского побережья.

– Эти англичане совсем потеряли страх. Что они забыли в такой каше?

– Испанцы запретили им высаживаться на обоих берегах реки, так что они ведут дела как могут.

Женщина смеётся в тишине и мраке. Из-за испанцев, не так давно укравших у Франции Луизиану, она почти полюбила англичан.

– Так, значит, то, что мы собираемся делать, незаконно?

– Да, госпожа. Если помните, я сильно отговаривал вас от этого.

– Говорите, капитан судна болен?

Если бы свет фонарей доходил до неё, мы бы увидели, что она сидит под колпаком из противомоскитной сетки – так сыр прячут от мух под стеклянный колокол.

– Да. Он был довольно чудной, – отвечает мужчина.

– Бедняга.

Она улыбается. На самом деле потому-то она и приехала сюда. «Капитан хворает – цены тают» – любимая поговорка её мамы, которая была ещё ушлее неё.

– Раньше он играл на клавесине, – продолжает мужчина. – За последние годы он дважды заходил сюда на этом судне. Музыку было слышно издали.

– Досадно.

На сей раз она говорит искренне. На концерты, которые она устраивает в имении Лашанс, съезжаются все плантаторы с Миссисипи, до самого Иллинойса.

Корабль «Братья» возникает разом. Сначала, выбравшись из заболоченного леса, они видят тени двух мачт, а затем за считаные секунды фонари вспыхивают один за другим, и, как витрина, озаряются светом палуба и ванты. Загородка и прочие атрибуты невольничьего судна уже убраны. Где-то на корме загорается окно. Шлюпку заметили. Их ждут.

Все вёсла переносят на левый борт, чтобы можно было пристать правым. Стук корпуса о корпус. Рядом с бригом в сто футов длиной лодка кажется крохотной. Над леером появляются ещё фонари, освещая гостей.

Управляющий, стоя в лодке, выкрикивает голосом салонного распорядителя:

– Мадам Бубон-Лашанс!

Наконец свет падает на сидящую под тюлевым колпаком женщину, напудренную добела. Ей, должно быть, лет сорок. Она бледная, держится манерно. Толстый слой мучной пудры не позволяет оценить, так ли она красива, как сама считает.

Одета Изабель Бубон-Лашанс в зелёное шёлковое платье: рукава до локтя, с тремя рядами воланов. Фижмы для юбки ей пришлось оставить дома, ради нужд своей экспедиции. Но вот что удивительно: когда она встала в лодке на ноги, её сырный колпак тоже поднялся и парит над ней на прикреплённых к корсету тростинках. Гребцы расступаются. Она направляется к сброшенной с корабля лестнице, подбирает тюль спереди, как невеста фату для поцелуя, берётся за перекладины и не спеша лезет вверх.

Когда дама ступила на палубу, матросы поснимали шапки. Она, едва замечая их, поправляет свою сетку и спрашивает:

– Ну так что?

Они переглядываются.

– Пусть капитану доложат, что прибыла мадам Бубон-Лашанс, – говорит она.

Голова управляющего показалась над лестницей за её спиной. Он ничего не понимает. И только то и дело награждает себя оплеухами из-за комаров.

Один из моряков выходит вперёд. Это Перси Палмер, старпом судна «Братья». В отличие от бледной, напудренной дамы в локонах, он красен и лыс. На ломаном французском английских моряков он сообщает:

– У капитана жар. Он в каюте, ему нездоровится.

Глаза у мадам Бубон-Лашанс округляются.

– Нездоровится?

Она оглядывается на своего управляющего.

– И вы ничего не сказали, Салливан? Полагаете, я отправилась барахтаться ночью в этой грязи, чтобы поговорить с каким-то помощником?

Салливан даже не пытается оправдываться.

– А что товар? – спрашивает она. – Где он? Или ему тоже нездоровится?

В нескольких шагах, на баке, за происходящим наблюдают в щель между дверных створок две пары глаз.

– Товар? – переспрашивает Палмер по слогам, сомневаясь в своём французском.

Состроив огорчённую мину, дама оборачивается к управляющему.

– Сделайте что-нибудь, Салливан. Я больше не вынесу. Эти люди ничего не понимают, у меня от них уже начинается жар.

– Выводите невольников! – приказывает Салливан, размазывая по щеке комара, как румяна.

Таинственные глаза наблюдают из-за дверей, как матросы открывают решётчатый люк в полу и спускаются на нижнюю палубу.

– Кто это? – шепчет детский голос.

Под палубой слышна возня.

– Не знаю, – бормочет другой голос. – Она говорит как пятнистая гиена, но похоже…

– Что?

– Как будто белая женщина в стоячем облаке.

– Что она говорит?

– Она как все, кто приходит сюда каждый день. И хочет того же, что они.

Переговариваются двое десятилетних детей – Лам, сын долины Изейя, и Сирим, принцесса царства Буса. А за их спинами дышит теплом лошадь Дымки. Им всем велели сидеть здесь и ждать.

Через несколько минут на палубу выводят двадцать невольников. Их разбивают по трое или четверо. Дама в тюлевом облаке ходит между ними вместе с Салливаном, у которого в руках записная книга и свинцовый карандаш. Один из матросов светит им. Он водит факелом со звуком расправляющихся парусов.

В каждой группе по двое мужчин, одна женщина и иногда ребёнок. Они стоят прямо, ослеплённые светом. В Америке невольников всегда продают такими лотами, чтобы втиснуть в них тех, кто послабее или постарее.

Мадам Бубон-Лашанс по очереди разглядывает каждого. Иногда, остановившись перед каким-нибудь мужчиной, отдаёт распоряжения. Перед ней держат факел. Управляющий Салливан подходит, сунув книгу под мышку, и смотрит зубы, оттягивает веко, проверяя цвет белков. И, ворча, вытирает руки о камзол.

У мужчин всё ещё видны следы от кандалов на лодыжках, а иногда и на запястьях и на шее. Женщинам кожу натёрли пальмовым маслом с порохом, чтобы блестела. Седые волосы матросы грубо подкрасили. Дети – их мало, и все они старше Сирим и Лама. Они ушли глубоко в себя. Давным-давно не плачут. Похоже, даже забыли, как это делается. Боясь, что их разлучат, они не смотрят на родных, стоящих в другом лоте.

Время от времени мадам Бубон-Лашанс вздыхает. Она обмахивается под колпаком ладонью, невольно сдувая с лица пудру. И продолжает осмотр, щуря веки без единой реснички, стараясь получше разглядеть на коже женщины плохо затянувшийся след от кнута. Зевает. Иногда беззвучно смеётся, глядя на измождённого мужчину.

Закончив обход, она возвращается к старпому Палмеру. Смотрит на него и спрашивает:

– А остальные?

– Проданы, – говорит он.

– Вы шутите? Вот это – всё?

– Мы уже продали двести сорок рабов, – гордо отвечает Палмер. – В трюме полно сахара, мелассы и сто шестьдесят тюков хлопка. Наш корабль вернётся в Ливерпуль ещё до лета.

– И вы молчите, Салливан?

Салливан действительно молчит. Он не знает, что должен говорить. Всё лицо у него в комариных трупах, будто в оспинах.

– Из того, что вы мне тут показываете, и выбрать нечего, – говорит она старпому «Братьев», – Бестактно беспокоить людей из-за таких остатков. Сколько ваш капитан уже болеет?

– С первой ночи на этой стоянке, почти месяц.

– Прошлый мой эконом умер от этой же лихорадки. Верно, Салливан? Потел так, что два тюфяка промокали насквозь, и…

Она вдруг осекается, оглядывается на бак, замирает.

Тишина.

– Мадам… – окликает её Палмер.

– Да? – Мадам уже пришла в себя.

Вид у неё, будто она очнулась от секундного обморока.

– Мадам, капитан Харрисон не умер. Он просто болен.

– Что-что?

– Вы говорили про вашего слугу, который умер от лихорадки. Но капитан жив.

Дама недовольно морщит нос, будто он придирается к её словам.

Никому нет дела, что ещё двадцать человек стоят в темноте почти голые, за три тысячи льё от родной земли, и наблюдают этот фарс.

– Салливан, уезжаем, – приказывает Бубон-Лашанс, озираясь с отвращением. – Сил больше нет на это смотреть.

Она направляется к лестнице.

И вновь резко разворачивается. Замирает, напрягая слух. Палмер стоит на месте.

– А там у вас что? – спрашивает она.

Лам за створками двери отпрянул. Он не дышит. Ему показалось, что он встретился взглядом с той женщиной. Плечом он чувствует плечо Сирим.

– Ничего, – отвечает Палмер.

– Совсем? Могу я взглянуть?

– Нет.

Она стремительно идёт к баку, москитная сетка развевается за ней. Она распахивает обе створки.

Салливан вырывает факел и подбегает к хозяйке. Светит внутрь.

– Ничего? Неужели? – говорит Палмеру Бубон-Лашанс.

Перед ними рядом с Дымкой стоит Лам. В последний миг он с силой толкнул Сирим вглубь комнаты. Она, наполовину оглушённая, незаметно лежит под соломой и не шевелится.

Молчание.

– Насчёт цены доверяю вам. Я беру их обоих.

– Кого?

– Лошадь и мальчика. Плачу наличными.

Палмер возражает:

– Мне очень жаль. Они не продаются.

– Что, простите?

– Это его личные лошадь и лакей. Он отвезёт их в Лондон.

– О ком вы?

– О капитане Харрисоне. Это единственный приказ, который он смог отдать за этот месяц. Они не продаются.

Малыш Лам в свете факела просто красавец. На нём костюм образцового лакея. Макушка чуть ниже белой лошадиной холки.

– Кому принадлежит корабль? – спрашивает женщина, не глядя на Палмера.

– Братьям Джонс из Ливерпуля.

– И как здоровье почтенных братьев Джонс?

– Полагаю, прекрасно.

– Им вы и будете отчитываться. А не мистеру Харрисону. Когда вы вернётесь в Англию, именно они будут в живых…

– Я останусь верен капитану, – говорит Палмер.

Она мрачнеет.

– Рынки с рабами есть по всей Луизиане. И на борт подпольно торгующего судна я являюсь не для того, чтобы мне тут рассказывали про верность.

– До свидания, мадам, – говорит Палмер.

– Вы меня выпроваживаете?

Палмер молчит.

– Они выпроваживают нас, Салливан.

Она разворачивается и идёт обратно. Любезно улыбаясь по пути матросам, доходит до лестницы.

– Что ж, господа, прощайте. Передавайте от меня привет дону Миро, если вдруг с ним свидитесь.

– Кому? – спрашивает Палмер, оставшийся на другом конце палубы.

– Эстебану Миро, губернатору испанской Луизианы. Англичан он не жалует. Так что скорее продавайте остатки ваших негров, потому что завтра он будет здесь, вместе со своими пушками.

Палмер медленно подходит к ней.

– Почему?

– Не знаю. Неосторожные слухи. Завистливые языки… Люди злопамятны. И это прискорбно.

Салливан радостно смотрит на хозяйку. Он подбавляет:

– Вы правы, госпожа. Губернатор непременно будет здесь.

– Да, – отвечает она. – Кто-то, должно быть, сказал ему о них.

– О ком? – спрашивает Палмер.

Теперь он не просто красный. Он пылает. Пышет огнём.

– О некоторых иностранцах, – отвечает Бубон-Лашанс, глядя ему в глаза. – Которые повадились промышлять контрабандой в здешних болотах… Все только о них и говорят, называя так: англичане из старицы.

7
Епифания

Лам глядит на парящую среди звёзд белую лошадь. Ночь изумительная. Лошадь ведёт себя спокойно. Её подвесили за сбрую. На палубе десять матросов стравливают трос через блок. Лам уже сидит в глубине лодки. И смотрит на спускающуюся к нему Дымку.

– Медленнее! – кричит управляющий.

Экипаж следит за происходящим с корабля. Палмер уединился на другом конце палубы. Прислушиваясь к суете по правому борту, он старается убедить себя, что всё сделал правильно. Последние покупатели прибудут завтра. Мог ли он рисковать в надежде, что они успеют уплыть раньше, чем эта женщина донесёт про их корабль? Тогда пришлось бы отчаливать среди ночи, с двадцатью нераспроданными невольниками. Наверняка капитан Харрисон согласился бы с ним, несмотря на свою привязанность к этой лошади и негритёнку.

Четверо гребцов подготовили лодку. Они уложили на дно доски, чтобы лошадь могла стоять. Лам, съёжившись, сидит на носу. Мадам Бубон-Лашанс села на прежнее место и довольно наблюдает за работой.

Там, наверху, Сирим всё ещё лежит в своём укрытии. Все про неё забыли. Она слышит, как скрипят снаружи блоки. И сквозь соломинки видит отсветы фонарей на потолке и оставшуюся от Лама с Дымкой зияющую пустоту.

* * *

Часом позже шлюпка скользит среди теней. Лам давно бы бросился в воду, чтобы сбежать или просто исчезнуть, если бы то и дело не доносился всплеск, с каким ныряет аллигатор, а рядом не чувствовалось успокоительного дыхания Дымки. Он думает о той, кого оставляет позади: Сирим. Единственное живое существо, от которого он ещё мог услышать имя сестры.

Весь переход через Атлантику он сбегал вечерами из покоев капитана Харрисона и шёл проведать Дымку и Сирим. В десятый раз упрашивая новую подругу рассказать про их встречу с Альмой. Просил повторить, что сестра его ищет. Надсмотрщики не возражали. Лакей и девчонка из конюшни… Пара темнокожих детишек – ничего серьёзного. Детей часто не замечают, будто они прозрачны, те, чьи сердца совсем не так чисты на просвет.

– Салливан!

– Госпожа?

– Вы этой же ночью отправитесь в Кабильдо.

Салливан, сидящий на носу, кивает. Кабильдо – это дворец губернатора в Новом Орлеане.

– Не всё же мне делать за вас, – прибавляет она, потягиваясь в своём колпаке. – Я лучше лягу в постель.

– Я съезжу в Кабильдо, госпожа.

– Вы разбудите дона Миро. И скажете ему, что эти места кишат контрабандистами и честные люди не понимают, почему он ничего с этим не делает.

Она продолжает:

– Расскажите ему всё, Салливан. Про бриг в сто тонн, на котором было двести сорок рабов, когда он прибыл. И что теперь на нём сто шестьдесят тюков хлопка, сахар, меласса, табак… И двадцать непроданных невольников. Всё ясно?

– Да, – отвечает Салливан.

– Фамилия капитана – Харрисон. Покажите Миро на карте, где это. Причём точно. Чтобы он наверняка их не упустил. Не по душе мне манеры этих англичан.

Салливан поражён подобной низостью.

– И не забудьте сообщить губернатору, что вы от меня. Заверьте его в моём почтении и преданности. И напомните, что ему всегда рады в имении Лашанс, где цветёт лучший хлопок во всей Луизиане и Флориде…

– Слушаю, госпожа.

– А также вековые магнолии, под которыми мы могли бы отужинать вместе с его молодой супругой и малышкой Матильдой.

Салливан кивает. Его хозяйка терпеть не может губернатора, как и Испанию, уже двадцать лет правящую Луизианой и многими живущими здесь французами. Но ради выгоды или мести она всегда и на всё готова.

На следующий день, в два часа пополудни, капитан Харрисон открывает глаза. Он вдруг садится на соломенном тюфяке. Он вернулся из другого мира. Сжимавшие его тиски ослабили хватку. Голубые глаза поблекли. Четыре стены его каюты перестали крутиться, как грани игральных костей. Он встаёт. Ноги – как сахарные нити, вот-вот обломятся. Он делает шаг, проверить, удержат ли они его. Он ещё не знает, что пропустил четыре недели собственной жизни.

Харрисону тридцать лет. Какое-то время его исхудалое тело неподвижно стоит возле койки. Выше пояса на нём ничего нет. Лямки свисают вдоль штанин. Он смотрит на клавесин в углу комнаты: на крышке нагромождение склянок, грязного белья и инструментов судового хирурга. Он подходит и резко сгребает весь бардак на пол.

На палубе у матросов час обеда. Все собрались вокруг котла. Прямо под их ногами голодные невольники слушают, как они едят.

С тех пор как капитан заболел, офицеры едят вместе со всем экипажем. Им удалось купить продовольствие, снарядив лодки к индейцам. Еды вдоволь, больше, чем во время перехода. Дичь, кукуруза, медвежье сало. Все эти припасы – для белых. Невольникам лишь иногда перепадает немного растительного масла или вяленого мяса в похлёбке, чтобы они набрали чуть-чуть жира перед продажей.

Кок помешивает кашу на глазах у экипажа. Овсянку привёз три дня назад один плантатор из Кентукки, расплачиваясь за рабов. Две дюжины моряков благоговейно зачерпывают ложкой нежную белёсую массу, напоминающую о доме.

Откуда-то с кормы медленно доносятся первые ноты. Ухо не сразу узнаёт в них музыку. Оторвавшись от тарелок с овсянкой, все недоумевают: что это? Они слушают отдельные печальные звуки. Темп похоронного марша не позволяет узнать в них менуэт, который играет на клавесине капитан.

– Харрисон, – ошеломлённо произносит Палмер.

Музыка ускоряется. Наполняет корабль. Матросы вслушиваются. Капитан жив. Палмер смотрит на распахнутые двери стойла на баке. Думает об уплывших лошади и мальчишке. Он ставит жестяную миску на стол, вытирает рот и ложку шейным платком. Идёт к корме.

Когда старпом входит, капитан Харрисон перестаёт играть. Не отнимая рук от клавиш и не обернувшись.

– Какой сейчас день недели?

– Понедельник.

Он медленно доигрывает ещё три ноты из менуэта Рамо и замирает снова.

– А где мы?

– В Собачьей старице, в двух льё от Нового Орлеана.

Харрисон оборачивается и наконец смотрит на него.

– Так это вы, Палмер?

– Да.

– Где мой пройдоха?

Последнее слово он говорит по-французски. Старпом бледнеет.

– Где он запропастился с чаем?

– Вы были в лихорадке четыре недели, – говорит Палмер.

– Где он прячется?

Он зовёт слабым голосом:

– Пройдоха!

– Двести девятнадцать невольников проданы, капитан…

– Пройдоха!

– Осталось двадцать, и их наверняка купят уже завтра. Всё шло прекрасно. Единственное затруднение возникло этой ночью…

– Какое затруднение?

Несколько секунд Палмер молчит, потом произносит:

– Честное слово, я не мог поступить иначе.

Он лепечет ещё что-то. Харрисон встаёт, качаясь, делает три шага в его сторону.

– Ты продал пройдоху?

Длинными музыкальными пальцами он хватает Палмера за горло и прижимает к двери.

– И ещё лошадь Си́лки, капитан.

Палмер был бы рад умереть. Руки капитана поднимают его над полом. Шейный платок сдавливает горло петлёй. Он закрывает глаза. И ждёт конца. Когда тиски ослабевают, он слышит только, как капитан произносит одно слово:

– Епифания.

Палмер открывает глаза.

Харрисон отпихивает его, распахивает дверь, проходит неверным шагом коридор и камбуз под ютом.

– Епифания!

Он поднимается на палубу, минует ошеломлённый экипаж, который ждал его с замершими в руках ложками. Входит в отсек, где ещё пахнет лошадью. Вместе с ним туда врывается свет. И, обогнав его, освещает заднюю стенку.

Харрисон останавливается. У него кончились силы. Он медленно переводит дух. Тишина.

– Я полагал, ты должна заботиться о Силки.

Кажется, будто он говорит сам с собой.

– Как я смогу простить тебя?

Он замолкает, давая сердцу передышку. Голой ступнёй он осторожно приподнимает солому.

– Значит, ты не отвечаешь? Кому я вообще могу доверять, Епифания?

На лице Сирим – белая пыль и слёзы. Она часто дышит, глядя Харрисону в глаза.

Вошедший Палмер застаёт немую сцену. Епифания сидит у ног капитана, в полоске света.

– О! Вот видите? – восклицает Палмер. – Она здесь.

Он говорит бодрым голосом. И чешет затылок. На самом деле все на борту и забыли про Епифанию.

– Что тут было? – спрашивает Харрисон.

– Шантаж, капитан. Явилась женщина из поместья Лашанс. Либо я продаю их ей, либо…

– Готовьте лодку.

– Капитан…

– Я отправлюсь к ней.

Харрисон шагает к двери. И пошатывается. Он едва стоит.

– Лодку, Палмер!

В тот же миг корабль сотрясается от грохота. Пол под ногами пляшет. Харрисон сползает на доски. Вопли невольников мешаются с криками команды. Пушечное ядро прорвало водную гладь у самого носа, но не задело судна.

Сирим закрывает уши руками.

Рядом капитан навалился спиной на ещё целую вязанку соломы. Он ждёт грядущей беды.

– Что это было? – спрашивает он.

Палмер оцепенел.

– Кто? – кричит капитан.

– Испанская гвардия.

Лошадь, мальчишка, испанская гвардия… Харрисон смотрит на старпома так, словно за время болезни этот человек обмотал всю его жизнь гирляндами из взрывчатки.

– Прикажу заряжать пушки? – спрашивает тот.

– Вы спятили? Что вы тут хотите устроить? Морскую битву? Не торопитесь. Поднимайте паруса. Больше они стрелять не станут. Ещё одна война с Англией им не нужна.

Он чуть стонет от боли и прибавляет:

– Они хотели нас припугнуть. И своего добились.

– А как же пройдоха? И лошадь? – осмеливается спросить Палмер, отступая ещё.

– Замолчите, – цедит Харрисон сквозь зубы. – Замолчите.

– А рабы под палубой?

– Плантаторы есть и у нас, на реке Мобил, в четырёх днях отсюда. Остановимся там всего на ночь, только чтобы всех продать. И дальше никаких стоянок до самой Англии.

– Я её отведу, – говорит Палмер, хватая Сирим за локоть. – Продадим с остальными.

Он поднимает Сирим на ноги.

– Отпустите её!

Сирим опять падает на пол. Капитан с трудом встаёт. Он идёт на свет в дверном проёме, будто перед ним возникло видение.

– Кони на моих вултонских лугах…

– Да, капитан, – отзывается старпом.

– Солнце садится, там, у меня дома, в Ливерпуле.

– Да.

Палмер уже ничего не понимает. Снаружи экипаж ждёт приказаний.

– Пятнадцать лошадей в закатных лучах…

– Капитан…

– Из-за вас им не резвиться вместе с Силки, – спокойно продолжает Харрисон. – И пройдоха не будет заботиться о них… Этого, Палмер, я вам никогда не прощу.

– Мне очень жаль, капитан.

– Так что у лошадей на моих вултонских лугах…

Он оглядывается на свернувшуюся на полу Сирим. Она всё ещё зажимает уши.

– У них хотя бы будет Епифания.

8
Во весь опор

Альма скачет, чувствуя Жозефа спиной. И вспоминает время, когда её брат Лам сидел так же. Но сегодня нет ни Дымки, ни Лама. Что осталось от тех дней? Когда они неслись верхом так легко, что даже трава в их саванне не пригибалась?

Сидящий позади Жозеф не обхватывает её руками за живот, чтобы удержаться, как делал братик. Только изредка, когда они минуют очередной обвал, рука Жо сжимает полу её куртки. Она делает вид, что не замечает. В другое время он дремлет, и Альма чувствует плечом вес его головы, когда он случайно навалится лбом.

Жозеф не сразу признался, что не умеет скакать верхом. Альма хотела пообещать, что научит его, но промолчала. Места в её жизни хватит лишь на одно обещание. Она должна смотреть только прямо. И отыскать младшего брата.

Люк без устали скачет впереди. Третью лошадь он пристегнул к своей. И меняет их каждые два часа, не спешиваясь. Кто поверит, что он родился на самой заре этого века, был старпомом ужасного Чёрного Барта, разорял флотилии, держа в страхе целые моря? Нынче он скачет точь-в-точь как юный искатель сокровищ.

Всю жизнь пират Люк де Лерн держит в тайне, что равнодушен и к солёной воде, и к плоским морским пейзажам. Вертикальная линия мачты – вот что он всегда ищет вдали. Рос он на барже, ходившей вверх-вниз по одной крупной реке во Франции. И смотрел только на тополя и колокольни. И позже любил совсем не корабельную качку или далёкий горизонт, а то, что из-за него возникает. Его прельщает лишь бег, набег. А до моря никогда дела не было. Прячься сокровище в облаках, он оседлал бы птиц.

Четыре дня Альма, Жозеф и Люк де Лерн вместе скачут с севера на юг, через весь остров Сан-Доминго. Они не поехали по прямой дороге в западной части, которую как раз доделывают. Люк выбрал дикую, давно заброшенную тропу, которая заходит на испанскую территорию и ведёт через горы. Большой крюк, чтобы запутать следы. В этих глухих местах они не встретили ни души. Хотя на самом деле этих душ здесь десятки: они прячутся, сбежав с плантаций и пытаясь заново выстроить жизнь среди дикой природы.

Каждую ночь всадники делают стоянку на несколько часов. Лошадей даже не приходится привязывать. Они засыпают стоя, прежде чем снимешь седло. Чародей Туссен сотворил своими травами настоящее чудо. Благодаря ему раненая лошадь не страдает от безумной гонки.

– Здесь их зовут «докте-фей», – говорит Люк в один из вечеров, – травниками на местном наречии. Если что-то со мной случится, я предпочту лечиться у них, а не у мясников из наших академий.

В сумерках он отвязывает перемётную сумку, не будя лошади, и достаёт ужин. Все трое садятся и набрасываются на еду. Днём они останавливались у ручья, так что набрали воды. Кожаная фляга идёт по рукам. Все молчат. Потом ложатся треугольником, будто между ними – невидимый костёр.

Ночь светлая. Люк быстро проваливается в сон. Жозеф ещё медлит немного. Альма невольно встречается с ним взглядом. Но, когда смотрит снова, он уже спит.

Она выжидает. Нарочно пропускает время вперёд. Слушает ночных животных, щупает серебряный ножик в кармане. Впервые она так надолго осталась без защиты своего лука. Раньше, когда она бегала по долине, в которой росла, часто надевала только его.

Убедившись, что весь их лагерь спит, Альма просовывает руку под жилет и рубашку и достаёт прилипший к телу продолговатый лист бумаги. Она разворачивает его под луной. Это карта мира. Её дал Люк де Лерн, ещё когда они были на поднятом на верхушки деревьев судне вместе с другими пиратами.

Люк старался убедить её отправиться с ними на Сан-Доминго, прежде чем они разойдутся. А оттуда Альма уже двинется на поиски брата. Он прочертил прямую линию между их пиратским островом и Луизианой, куда шло судно с Ламом. Начиналась она на острове Дезечео, который французы зовут Закхея, кончалась в низовьях Миссисипи, но действительно пересекала Сан-Доминго.

– Вот видишь… Выдвинемся вместе… Тебе как раз по пути.

Но его старческие глаза бегали. Она, Жозеф и великан были нужны ему в Кап-Франсе, чтобы изобразить перед Гарделем блестящую свиту сеньора Родриго Маркеса Валенсии.

Теперь Альма разглядывает карту каждую ночь. Она накрепко запомнила каждое место, которое показывал ей Люк. Взгляд скользит по тонкому и лёгкому вместилищу целого мира. Он весь перед ней – как долина Изейя, когда она забиралась на вершину их смоковницы. Отогнав обезьянок с розовыми ладошками, она охватывала взглядом всю вселенную: от плотных лесов там, где восходит солнце, до трав саванны на закате.

– Я тоже из-за этого ушёл.

Альма вздрагивает от голоса Жозефа.

Он лежит рядом не шелохнувшись. С другой стороны спящий Люк замыкает треугольник.

– Там, где я рос, была огромная карта мира, – шепчет Жозеф. – Наружу выходить запрещалось. Так что я шёл к ней и разглядывал.

Альма никогда не задумывалась, в какой долине рос Жозеф.

– Карта висела на стене в коридоре для посетителей…

Он осёкся. Как же ей рассказать? Жизни у них настолько разные. Как объяснить, что такое приют в узком, глухом парижском переулке? И как пахнет воском в приёмной для посетителей от золотистого паркета, в который можно смотреться, как в ложку.

Порой удаётся ускользнуть от надзирателя. Лет в шесть или семь ещё умеешь исчезнуть. Проходишь три двери, каждая больше и стекляннее предыдущей. Всё страшное осталось позади. В приёмной для посетителей красивей, чем в часовне, и потолок такой высокий, что невольно ищешь взглядом птиц. Идёшь по самой середине, медленно, словно по воде, боясь наступить на своё отражение. Иногда на диванчике сидит элегантно одетый господин, он улыбается. Ты улыбаешься в ответ. Проверяешь, все ли пуговицы на месте. Садишься рядом с ним на мягкое сиденье. И поднимаешь взгляд.

Над тобой, на стене, карта.

Огромный мир. Набрав побольше воздуха, ты ныряешь в неё.

И уходишь так далеко, что не слышишь, как с другого конца коридора подходит директор. И вдруг ты его замечаешь. Он уже перед тобой. Он приносит извинения ожидающему господину:

– Ещё минутка, и я в вашем распоряжении.

Директор берёт тебя за ворот, потому что не решается схватить, как обычно, за волосы, и тащит по золотистому паркету. Ты тормозишь деревянными подошвами, чтобы ещё немного побыть в коридоре. Упираешься. Мир остался позади, на стене. Вы минуете первую дверь. Вторую. Третью.

Тебя швыряют к ногам надзирателя.

– На чердак. Двенадцать часов.

Но когда тебя запрут на двенадцать часов под самой крышей, на чердаке, в голове всё ещё будет карта из коридора для посетителей, до того отчётливая, что можно и двенадцать дней пропутешествовать по ней во мраке. Даже хочется, чтобы тебя забыли в этом тёмном углу.

– Страшно только, – произносит Альма, – потеряться.

– Что?

Жозеф открывает глаза в темноте.

– Он такой большой, – отвечает она.

Альма проводит рукой по карте мира, с востока на запад.

Они никогда не разговаривали так прежде.

– Жо?

– Да.

– Как люди не теряют тех, кого любят?

Жозеф смотрит на Альму. Именно этого он и боится с тех пор, как увидел её. Они долго молчат. Альма начинает складывать карту.

– Однажды я уже терял кое-кого, – говорит Жозеф.

– Младшего брата?

Он колеблется, потом говорит:

– Почти… Его звали Мухой. И он всегда был рядом.

Сзади пошевелилась лошадь. Жозеф молча вспоминает два года, прожитые вместе с Мухой перед побегом из приюта. И его внезапное исчезновение.

– Ты его ищешь? – спрашивает Альма.

– Где? Где, по-твоему, я должен его искать?

Голос у Жозефа становится жёстким. Он тут же об этом жалеет.

– В первую ночь, – говорит он, – когда мы сбежали из приюта, мы спали под мостом.

Он запинается.

– Ты знаешь, что такое мост?

– Прекрати.

Жозеф спрашивает её так всё время. Какие-то слова Альма знает, а какие-то – нет. Он мысленно составляет списки. Например, она не знала, что такое «орга́н», «волк», «парик», «ложь». Ей знакома «вода», но не знаком «стакан». Ей известно слово «бог», но «церковь» – нет. По тем словам, что Альма знает, Жозеф пытается собрать по кусочкам её мир.

– Мост шёл через реку в одном городе и задевал посередине кончик острова. Ты ведь знаешь, что такое «город»?

Она не отвечает.

– Светила луна. Мы с Мухой оказались на краешке острова. Купались в реке. Потом луна спряталась. Другая, чёрная луна заслонила белую.

– Я знаю, – говорит Альма.

Дважды в жизни она видела, как луна внезапно прячется. Долина становилась серой с розовым. Они стояли перед домом впятером – Сум, Лам и родители, – крепко прижавшись друг к другу. И дикие звери приходили к ним плакать.

Жозеф продолжает:

– Муха сказал: «Это затмение». А когда луна вернулась, мы сели у воды, рядом с мостом. Я тогда пообещал, что, если мы когда-нибудь окажемся порознь, я буду помнить эту минуту. Он ответил: «Такого не случится. Мы будем купаться тут, вместе, каждое затмение».

– А дальше?

– Всё. Мы ударили по рукам. Как будто назначили встречу.

Альма думает, что, если бы её брат сказал ей такое, она бы всю жизнь просидела под тем мостом.

– Замолчите, – доносится сонный голос Люка. – Пора спать. Я хочу, чтобы завтра к вечеру мы были на месте. День будет долгий.

Они слушаются. И замолкают. Но прежде, чем снова заснуть, Люк де Лерн в последний раз зовёт в темноте:

– Жозеф?

– Да.

– Твой мост в Париже – это не Новый ли мост?

– Да. Он самый.

– Так и знал. – По голосу слышно, как Люк улыбнулся.

Всё детство Люк сплавлялся по воде, от Парижа к морю. Его отец работал перевозчиком на Сене. Но, в отличие от «Гидры», знаменитой четырёхмачтовой пиратской шхуны, гружённую углём баржу отца тянули вперёд не пассаты, а два нормандских жеребца по берегу. Когда они добирались до места, Люк в любое время года купался под тем самым мостом, перед островом Сите. Они с отцом отмывались от набившейся всюду чёрной пыли, потом выходили из воды, глядя друг на друга – на белую кожу и синие губы. Люк думал, что потому мост и назвали Новым – из-за того, как по-свежему блестит здесь кожа после купания.

Альма засыпает. И во сне ей видится гаснущая луна и долгожданная встреча под мостом.

* * *

На следующий день, в шесть часов вечера, лошади взбираются на последний холм. Возможно, за ним их долгий конный пробег и закончится. Альма уже несколько раз видела море сквозь деревья. Маленькие лоскутки зелёной воды, которые после стольких гор, лесов и бурных рек казались миражом.

Альма ждёт, когда море выглянет целиком.

Старый пират поскакал быстрее. Должно быть, почувствовал близость бухты Жакмеля. Он молит небо, чтобы «Нежная Амелия» ещё стояла там, вместе со своим тайным грузом. Жозеф за спиной Альмы уснул.

Лошади тоже устали. За день дорога раз тридцать пересекала одну и ту же речушку – единственный проход сквозь горы к этому оторванному от остального мира порту. Теперь Альма скачет бок о бок с Люком. Они вместе въезжают на вершину, откуда им открывается весь залив.

– Она здесь, – говорит проснувшийся Жозеф.

Да, это она. «Нежная Амелия», при парусах, красуется в вечерних лучах, как подарок в нарядной обёртке с лентами.

– «Нежная Амелия», – выдыхает Люк.

Она медленно поворачивается, давая полюбоваться пятнадцатью парусами, сверкающей палубой, развешенным по вантам экипажем. Она рисуется, показывая свою грацию. Во всём прозрачном заливе перед городком Жакмель больше ни одного судна.

– Она здесь, – повторяет Жозеф.

И слышит перед собой спокойный голос Альмы:

– Она уходит.

Люк с Жозефом смотрят на Альму. Уходит? Они переводят взгляд на море. Уходит!

Пират ревёт, как воин-кочевник, и пускает лошадь вниз по склону, во весь опор.

9
Бог, и никто иной

Скобяная лавка на главной улице называется «Вольф».

Каждый в окрестностях городка Жакмель, на десять льё в любую сторону, когда ему понадобится что-то, говорит: «Вольф поможет». В лавке «Вольф» можно купить новое колесо, мачете, полотняные штаны и живую свинью. Также в лавку заезжает посыльный доро́гой из Порт-о-Пренса или Кап-Франсе. И наконец, в углу есть несколько столиков для завсегдатаев. Первый стакан за счёт заведения. Второй и последующие – уже платно, как и пончики, которые жарит на заднем дворике маленькая темнокожая женщина. Лавка «Вольф» – предмет недовольства всех остальных торговцев в Жакмеле. Хозяин соседнего кафе из зависти трубит повсюду, что скобяная лавка не может торговать ничем, кроме скобяных товаров – он же, мол, не предлагает своим посетителям мотыги.

В этот вечер под крышей заведения «Вольф» двое мужчин попивают настойку. Ещё один сидит за столиком и макает пончик в лимонад. Перед ним лежат свёрнутый кнут, разорванный коричневый конверт и табакерка. В другой стороне зала мадам Вольф, стоя на прилавке, подвешивает к потолку тазы.

Вольф – это она. Но ещё и трое суетящихся на складе и за прилавком рабов, как и дюжина других, нанятых у плантаторов за пять ливров в день, потому что рук не хватает. У торговца всё пойдёт в оборот. Если к ста пятидесяти деревянным домам в самом городе прибавить поместья со всех окрестных холмов, засаженных кофе, хлопком и сахарным тростником, то в Жакмельском приходе будет пятьсот белых, пятьсот свободных темнокожих и восемь с половиной тысяч рабов. Так что дела у скобяной лавки посреди этого тупичка, откуда до ближайшего крупного города сутки пути, идут весьма неплохо.

Мадам Вольф подвесила последний таз. Не успев слезть с прилавка, она оглядывается на вошедшего посетителя. Это Альма, с треуголкой под мышкой.

– Что тебе нужно?

– Луи Крюкан.

– Чего?

– Луи Крюкан. Нам сказали, он здесь.

Это девушка. Вот что мелькнуло в голове у мадам Вольф, когда она получше вгляделась в юную особу в роскошном, но пыльном синем костюме.

– Крюкан из «Красных земель»? – спрашивает Вольф.

Альма молчит. Хозяйка обводит взглядом лавку. И указывает на мужчину с лимонадом и пончиками.

– Вот он.

Альма оборачивается, разглядывает его. Потом идёт к его столику.

Мужчина, не поднимая головы, продолжает купать пончики.

– Что такое?

– Господин снаружи, – говорит Альма. – Он вас ждёт.

Крюкан облизывает пальцы. На неё он даже не взглянул. Три пончика ждут в тарелке своей очереди.

– Господин ждёт вас снаружи.

– Бог ты мой, так пусть войдёт!

– Он предпочитает остаться с лошадьми. Он недоволен. И успокаивается.

Мужчина взглядывает на неё.

– Недоволен? Бог ты мой!

Луи Крюкан так отвык улыбаться, что стискивает губы, будто боится, что они лопнут.

– Да, – говорит Альма. – Он очень недоволен.

Крюкан несколько раз кивает. Потом берёт очередной пончик и спрашивает, смакуя:

– Так что он, говоришь, там делает?

– Успокаивается.

Крюкан смеётся, будто беззвучно икает, но вдруг выпрямляется: пончик упал в стакан. Он бьёт кулаком по столу, расплескав лимонад, и орёт:

– Вон!

Пора! Альме велели дождаться, когда он выйдет из себя, а потом спросить:

– Мадемуазель Бассак уже приехала?

– Кто?

– Бассак.

Крюкан меняется в лице.

– Бог ты мой.

– Три дня назад она была в Кап-Франсе, – говорит Альма.

Луи Крюкан встаёт, берёт со стола свёрнутый кнут, суёт в карман табакерку вместе с письмом. Альма осторожно указывает ему на дверь. Генриетта Вольф слезла с прилавка. Она смотрит, как они выходят. Крюкан не расплатился.

Люк де Лерн ждёт в седле: ворчливый, грязный, усталый, помятый с головы до ног. Седая борода, принесённая в жертву ради образа Родриго Валенсии, начинает отрастать клочками, придавая лицу свирепый вид. Нет, он явно не успокоился. Жозеф стоит рядом, держа букетом поводья трёх лошадей.

Улица узкая, зажата между домами. Но остальные в Жакмеле вообще не мощёные.

– Это вы Крюкан?

– Да.

– И вы позволили кораблю отчалить?

– Бог ты мой! Вы про судно?

– Не шутите со мной, Крюкан. Стоит мне сказать Бассакам одно слово, и вас, мой мальчик, здесь уже нет.

– Что-что?

– Слово – и вас нет.

Люку нет нужды ломать комедию. Он теперь в образе Люка де Лерна, и этого довольно. Крюкан ничего не понимает.

– Так вы отпустили корабль? – повторяет пират.

– Весь груз увезли ещё с утра, – отвечает Крюкан. – Сейчас, наверное, он уже в «Красных землях».

– Какой груз?

– Пятнадцать негров и пять сундуков. Бог ты мой. Сейчас же еду туда. Я просто хотел дождаться, пока судно отчалит.

Люк бросает взгляд на стоящего рядом Жозефа, потом на Альму, снова надевшую шляпу.

– Кто вам сказал, что я здесь? – спрашивает Крюкан растерянно.

– Почтовый служащий, – отвечает Жозеф.

Это правда. Ниже, в порту, когда они в отчаянии наблюдали, как удаляются паруса «Нежной Амелии», им встретился почтовый дилижанс, и почтальон сказал, что управляющий землями Бассаков сидит у Вольф.

– Так что будем делать, Крюкан? – спрашивает Люк.

– Бог ты мой. Не знаю.

Управляющий уже ничего не понимает. Стоило девчушке упомянуть Бассаков, а затем этому всклокоченному старику в седле возникнуть снаружи, и вот Крюкан окончательно растерялся.

– А письмо от Амелии Бассак кто будет читать? Ишаки ваши?

– Нет. Почту привозят по средам. А сегодня, бог ты мой, как раз среда.

Люк вновь переглядывается с Альмой и Жозефом. Такой реплики не планировалось.

– Ну и? – говорит Люк чтобы заполнить паузу.

– Письмо я получил только что, – говорит Крюкан. – Даже команде ничего не успел передать до отплытия.

Пиратский смех редко бывает заразителен. Однако, когда в тот вечер Люк смеётся от всей души, Альма с Жозефом улыбаются. Они тоже ничего не могут понять.

– Письмо при вас?

– Бог ты мой, конечно. Ужасно это всё.

– Что ужасно, Крюкан?

– Письмо.

Луи Крюкан достаёт из кармана конверт. Хотя такого не может быть. У него не может быть письма от Амелии Бассак, потому что они придумали его сами, десять минут назад, когда искали повод заговорить с Крюканом.

Люк делает Альме знак. Она подходит к управляющему и протягивает руку. Тот не думая отдаёт ей письмо.

Альма передаёт его Люку. Ни один мускул не дрогнул на лице пирата, когда он открыл его и пробежал глазами. Он складывает письмо и отдаёт обратно.

– Этому письму уже много месяцев, Крюкан. Оно из Ла-Рошели.

– Я знаю.

– Я был с ней, когда она писала его, бедное дитя.

– Бог ты мой, не то слово. Ужасно.

– Но то письмо, про которое я говорил, мадемуазель Бассак отправила на днях из Кап-Франсе.

– Мадемуазель Бассак? В Сан-Доминго? Бог ты мой! Так это правда?

Крюкан уже десять лет управляет «Красными землями», ни разу не видев хозяев, которые никогда не покидали Ла-Рошели. Он дрожит от мысли, что кто-то из Бассаков решит сунуть сюда свой нос.

– В том самом письме, – продолжает Люк де Лерн, – Амелия просит вас срочно задержать корабль для старого друга её отца, которому нужно вернуться во Францию.

– Для кого?

– Для крёстного мадемуазель Бассак.

– Но кто это?

– Я.

У Крюкана пересыхает горло.

– Вы?

– Именно. С двумя юными спутниками. И я рассчитывал оставить вам этих трёх лошадей в знак признательности за вашу услугу.

– Бог ты мой, письмо не дошло, сударь! Должно быть, потерялось. А корабль уже отчалил.

Он с сожалением оглядывает лошадей.

– Это я вижу, – говорит Люк. – Чудовищно! Три дня пути! Вы посмотрите, в каком мы состоянии. А скоро ночь.

– Могу сдать вам комнаты, – доносится от дверей лавки.

В них стоит Генриетта Вольф: она всегда готова оказать услугу.

– Две комнаты на заднем дворике. Стираю тоже я. Цены весьма умеренные. Насчёт овса – возьму за трёх лошадей как за две.

Она показывает на сгущающиеся тучи.

– Благодарю вас, – говорит Люк, – но не думаю, что этот господин оставит нас на улице после такого промаха с его стороны.

Крюкан смотрит на него в упор. За всю жизнь он ещё никого не привечал.

– Хорошо, – продолжает Люк, будто поддаваясь уговорам Крюкана, – я переночую в «Красных землях», а завтра отправлюсь искать другое судно в Кап-Франсе. Вы нас проводите? Где ваша лошадь, Крюкан?

– У портовых складов, – отвечает управляющий. – Я мигом.

– Записываю пончики на ваш счёт, Крюкан, – кричит Вольф ему вдогонку и исчезает в дверях.

Луи Крюкан спускается к пристани.

Люк смотрит на друзей. Наконец они одни.

Альма вскочила на лошадь. Жозеф забирается следом, позади неё, и спрашивает:

– То письмо… Что в нём написано?

– Фердинан Бассак умер, – отвечает пират.

– Когда?

– На Рождество, в Ла-Рошели. Он уже четыре с лишним месяца как мёртв.

Люк оглядывается по сторонам.

– Девчонка наверняка явилась в Сан-Доминго за сокровищем. Да, золото, видимо, спрятано в тех пяти сундуках, которые отвезли в «Красные земли»…

– А вдруг Амелия Бассак ничего не знает? – спрашивает Жозеф. – К тому же с чего бы ей доверять перевозку Крюкану?

– Неизвестно, – говорит Люк.

– Этот груз – должно быть, ящики с бельём, которые я обнаружил под койкой у капитана, в его каюте. За переход я проверил каждый закоулок на судне.

– Нужно осмотреть сундуки.

Небо заволакивает с моря: тучи всё сгущаются.

– В любом случае, – прибавляет Люк, – никто не умирает просто так в рождественскую ночь, когда четыре с половиной тонны его золота гуляют где-то по свету.

Появляется Луи Крюкан с лошадью. Взгляд у него всё такой же безумный.

– А что мадемуазель Бассак? – спрашивает он у Люка.

– Она приедет дня через три, если бог приведёт.

– Бог ты мой! – стонет Крюкан.

– Да-да, – улыбается Люк де Лерн. – Всё верно. Бог, и никто иной.

Bepul matn qismi tugad.