Kitobni o'qish: «Полк бессмертный, народ живой»

Жить без пищи можно сутки,

Можно больше, но порой

На войне одной минутки

Не прожить без прибаутки,

Шутки самой немудрой.

Не прожить, как без махорки,

От бомбежки до другой

Без хорошей поговорки

Или присказки какой

А.Твардовский «Василий Теркин»

Эта история произошла в мае 2016 года от рождества Христова, на Донбассе. Впрочем, может и не в 16 году и может не произошла вовсе, но на Донбассе точно и уж совершенно точно в мае. Именно в те времена в Старославянске появилась пешеходная аллея, обрамленная по обочинам многими сотнями укрепленных вертикально бетонных шпал с фотографиями фронтовиков Великой Отечественной («После войны всех в мрамор одену!» – побожился мэр Старославянска). С западного входа на аллею был установлен официально внесенный в ПДД Республики дорожный знак – белый круг с красной окантовкой, в центре круга размещен коричневый «тризуб», зачеркнутый двумя перекрещенными красными полосами. В пояснительной записке к знаку указано, что «действие запрета не прекращается ни при каких обстоятельствах».

Теплый май

Старославянск – типично русский городок с легким степным акцентом. Древние летописцы ничего не говорят о нем в своих хрониках. Ну говорят, что не говорят, а спроси у любого старославянца – он разведет руками и скажет: «Город есть? Есть. Вот и хроники есть, только они сгорели то ли в десятом веке, толи в позапрошлом году». А потом обязательно перескажет увлекательную легенду из тех хроник.

Шли как-то по степи три брата, может соль искали, а может с Куликовской битвы возвращались (подробности разнятся). Шли долго с самого восхода на самый закат, шли и в холод, и в зной, днями и ночами. Нет, ночами они все же спали. И повстречали хазар, целую сотню, и вся она «гремя огнем, сверкая блеском стали» прицепилась к братьям.

– Стой! – строго спросил главный хазарин, – Кто такие?

– Меня Яном зовут. Я – Слав. А меня Старом кличут – отвечали братья.

– Хорошо! – похвалил их главный хазарин, – Тогда мы грабить вас будем.

– Да не вопрос! – пожали плечами братья, ну и хазар тех похоронили.

По-человечески похоронили, уважительно, холм сверху насыпали. Его Хазаровым курганом зовут до сих пор. Похоронили да призадумались братья: а ну как печенеги придут или румыны, или черные копатели какие, пограбят же все! Кто присмотрит за курганом?

– А давайте рядом город построим? – смекнул Стар.

– А давайте! – согласился Слав – Только сначала имя ему надо придумать.

– А помните, как Петр и Павел на Камчатке град свой нарекли? – намекнул Ян – А еще на реке Амур братья Ком, Сом и Ол каков острог поставили?

– Точно! – ударили по рукам братья.

Мужики сказали – мужики сделали. Так и появился Старо-Слав-Янск рядом с Хазаровым курганом. Поди опровергни.

В том 17 году весна была шустрая, скороспелая до такой степени, что к маю на юго-востоке Украины разразилась нестерпимая сухая жара, быстро слизав естественную для каждого радость прихода долгожданного тепла. Особенно жестоко она ощущалась в Старославянске, когда кроме солнца небесного тебя жарят еще пару десятков солнц рикошетом от окон и витрин, даже от асфальта. Ничем не сдерживаемый степной ветер, хоть как-то освежающий лицо за городом, здесь, между вездесущими кирпичными и бетонными «хрущевками», намного более солидными и добротными «сталинскими» администрациями и едва сохранившимися дореволюционными особнячками, лишь поднимал пылевые вихри.

Суббота. Время уж час как перевалило за полдень. Большинство из тридцатитысячного населения Старославянска еще накануне скрылось в садоводствах с соседями и в селах с тещами. Оставшиеся медленно плавились в квартирах со всеми возможными сквозняками и вентиляторами, кто помоложе – вокруг открытого накануне фонтана в городском парке. Редко кто находил силы доползти в одну из десятка кафешек. Молодая слегка одетая пара выпорхнула из-под массивной пыльной парковой зелени чтобы юркнуть в ближнее заведение «Ромашка» и плюхнуться со счастливым смехом за столик подальше от жаркого окна. Эти двое были в состоянии наслаждения друг другом и вряд ли заметили бы и вселенский пожар.

Две официантки откровенно страдали в душном пекле, одна из них все же отделилась от барной стойки и поплыла к посетителям: и двигаться лениво, а не двигаться – потеряешь и так редкий доход. По пути она бросила безнадежный взгляд на столик возле окна под огромной монстерой, за которым напряженно выгнув спину сидела светловолосая девушка -первый посетитель кафе, уже почти абориген, она появилась здесь больше 2 часов назад, съела овощной салат и уткнулась в ноутбук. И больше полулитровой бутылочки воды официанткам ничего не удалось ей впарить.

Девушка тоже страдала. Не от жары -легкие белые шорты и легкомысленная, канареечного цвета, футболка позволяли чувствовать себя довольно комфортно. Она страдала от работы, вернее от неудовлетворенности своей работой. За три дня до ее, работы, сдачи начальству это было чревато! Чревато беспощадным гневом того самого начальства, возвратом уже потраченного аванса, да, черт возьми, это чревато потерей профессии, позорной потерей, катастрофической потерей! А ведь она, эта профессия, была мечтой ну почти всей жизни, то есть последних трех лет! Девушке два месяца назад исполнилось двадцать, и она заочно училась на журфаке за деньги ДТВ.

Девушка запустила очередной ролик на своем ноутбуке, интервью с седым добродушным дядькой за столиком похоже в этом же кафе:

– Да ты, дочка, не бери в голову, ничего уж очень особенного не произошло, в 42-м написали бы "…бои местного значения"…

Девушка тряхнула головой и запустила следующий ролик, за столиком сидел крепкий тридцатилетний парень:

– А чего случилось -то, ну насовали по щам шумерам, делов-то. Увидишь кого похожего – передай, чтоб заходили: «насовать» у нас еще есть…

В углу экрана вынырнула испуганная взъерошенная физиономия начальства, нежным колокольчиком вызывающего ее на видеосвязь. Эту аватарку владелица ноутбука выбрала конечно же от «глубокой и всеобъемлющей любви» к нему, то есть к начальству. Девушка заметно вздрогнула, скорчила страдающую гримасу и нехотя включила видеосвязь.

– Здравствуй, Леночка – вкрадчивость речи и мягкость голоса не предвещали ничего хорошего, голосок девушки завибрировал.

– Здравствуйте, Михал Михалыч…

– Скажи-ка, ягодка, забочусь ли я о тебе как о родной?

– Да, конечно… – девушка обреченно кивнула головой.

– Взял ли я тебя на работу, когда никого не брал?

– Взял, Михал Михалыч…– еще один обреченный кивок.

– А может быть я не дал тебе авторский проект месяц назад? Убойный, надо сказать, проект, Лена, «Прошлогодний разгром «бандерлогов» при Старославянске» называется. На таких проектах журналисты себе имя делают на всю оставшуюся жизнь! Ленуся, может я его очкарику Владлену отдал? – постепенно багровел главред компании ДТВ.

– Нет-нет, Михал Михалыч, мне отдали… – блеяла уже на грани обморока девушка, воздух в кафе начал подозрительно потрескивать.

И наконец килотонный начальственный боеприпас взорвался, отбросил ударной волной легкие ажурные занавеси на окнах, поднял на ноги всех двух расплавленных официанток и на целую секунду отвлек друг от друга влюбленных:

– Так какого черта, Красовская, у меня за три дня до эфира нет перед носом твоего фильма, почему нет даже отснятого материала?!А ведь я вставил его в сетку на 9 мая, День Победы! Я дал мощную рекламу под названием «Везде», в каждой кофеварке! Я пообещал его ВГТРК! По спекулятивной цене! Этих денег хватит всей нашей компании икру жрать целый год! Черную икру, Красовская!

– Ну не получается ничего, Михал Михалыч! Материал есть, много материала, больше полсотни только интервью, схемы есть, все по секундам расписано, но не получается, не срастается что-то! Суть не улавливаю… – чуть не плача попыталась оправдаться журналист Красовская.

– Мозги с черепом у тебя не срастаются, хвост с задницей, расходы с доходами! Где материалы?! Немедленно их ко мне, сам все сделаю, пока ты «улавливатель» свой ремонтируешь, Роман Кармен сопливый.

– Не надо, Михал Михалыч, миленький, я справлюсь, три дня ведь еще есть, я все сделаю, честно! – взмолилась девушка, вложив в голос всю гамму чувств, освоенных молодой женщиной с момента осознания себя таковой.

– Два дня у тебя. – взрыв есть процесс мгновенный, ударная волна на этот раз, похоже, пролетела над головой Леночки и растворилась в атмосфере, редактор тяжело вздохнул, устало потер лицо сухонькими ладошками, – я тут позвонил кое-кому, градоначальнику местному, короче. Он сейчас в кафе «Рябинушка» обедает, говорит, что поможет, давай рысью к нему.

Вторичная волна главредовского взрыва пророкотала немощным эхом:

– И, Красовская, «срастатель свой с улавливателем» включай со страшной силой! Иначе в понедельник я тебя расчленять буду на молекулы! Все!

Девушка, испуганная перспективами расчленения, а еще больше – возможностью не успеть перехватить градоначальника, потенциального своего спасителя, за обедом, суетливо захлопнула ноут, сунула его и бутылочку воды в обширную холщовую сумку и, сбивая легкие пластмассовые стулья, рванулась на выход.

За месяц этой командировки Лена неплохо изучила Старославянск, поэтому не задумываясь свернула налево по тротуару, «Рябинушка» находилась в 10 минутах ходьбы. Сейчас она лихорадочно пыталась сформулировать свою проблему, точными короткими фразами обрисовать ее нескладушки, нестыковки. Она скорыми легкими шажками летела по тротуару меж знакомых домов и фонарей, сосредоточив взгляд на асфальте перед ногами. И внезапно уперлась лбом в мягкую, но неумолимую преграду, демпфер, бережно останавливающий ее бег. Подняв глаза, она обнаружила загорелую, в белесых ворсинках, мужскую руку, накрепко вмонтированную в стройную высокую фигуру, увенчанную тоже загоревшим, с добродушной улыбкой веснушчатым лицом. Парень был явно моложе 30, и он был военным, о чем уверенно говорили мятые камуфлированные штаны, песочные «берцы» и застиранная до полупрозрачности футболка болотного цвета.

– Что вы себе позволяете?! -возмущенно вскрикнула Лена, отскакивая назад, гордость ее была грубейшим образом попрана.

– Уберегаю мою малютку, она, понимаешь ли, терпеть не может кумулятивных ударов в бок – позади парня Лена, высунувшись из-за крепкой фигуры, разглядела тоже камуфлированную бронированную машину («БРДМ, кажется» – вспомнила она). «Малюткой» была безусловно она, фраза парня была безусловно издевкой, а от столкновения Лены и БРДМ безусловно пострадала бы Лена.

– Здесь вообще-то тротуар и свою «малютку» вы должны уберегать на проезжей части, или на автостоянке! Или вам закон не писан? – журналистка Лена от возмущения скатилась в почти змеиную язвительность.

– Извини, так получилось -слегка смутился парень. Уж не покраснел ли под загаром?

Лена в других обстоятельствах обязательно бы прочитала ему издевательски менторскую лекцию о правилах поведения водителей на дороге и белобрысых хамов в обществе, она терпеть не могла хамства и жестко пресекала его, иной раз даже в ущерб своей безопасности. Главред – исключение! Однако сейчас она торопилась: неизвестно с какой скоростью градоначальник жует в принципе и сегодняшний обед, в частности, и заказал ли он неспешный расслабленный десерт под неторопливую беседу для переваривания поглощенного. Она еще раз презрительно смерила взглядом незнакомца и полетела быстрей – пара потерянных минут могли лишить ее такой важной встречи.

В «Рябинушке» заскочившая Лена на удивление обнаружила десятка два обедающих посетителей, среди которых бросался в глаза массивный ширококостный мужчина лет 40 с лишним в белой, не по рангу легкомысленной «паре». Он сосредоточенно доедал борщ в компании двух мужчин помоложе. «Он! С помощником и водителем» – безошибочно, журналистским чутьем определила она и сходу подскочила к столику.

– Здравствуйте, Иван Пахомыч, приятного аппетита! – девушка ослепительно улыбалась: она успела, черт возьми, и от нее теперь не отцепиться.

– И вам туда же – буркнул сквозь борщ градоначальник, бросив короткий недовольный взгляд на девушку.

– Я – Лена Красовская, журналистка из ДТВ. – не отреагировав на грубоватую фразу, Лена сразу перешла к делу – Михал Михалыч, наш редактор, сказал, что вы можете …

– Леночка, присядьте пожалуйста. – это моложавый, стильно одетый по погоде мужчина, видимо помощник, мягко защитил градоначальника с борщом, взяв разговор в свои руки. – Какая помощь вам нужна?

– Понимаете, у меня все есть, но цельная картинка событий в Старославянске в прошлом году не получается, все как-то неестественно, нелогично, случайно… – помощник, чуть улыбаясь кивал головой, он видимо уже закончил обед и теперь методично крутил ложечкой в кофейной чашке.

– Швец где-то тут, звонил час назад – пробурчал градоначальник, не отрываясь от угрюмого поедания борща, помощник понимающе кивнул и достал сотовый.

Второй мужчина, то ли водитель то ли тоже помощник, седой, какой-то очень домашний дядька в голубой майке под расстегнутой по жаре рубахой, с интересом наблюдавший за Леной, отодвинул пустую тарелку и совсем по-отечески заполнил вынужденную паузу:

– Ты не обижайся, дочка, дел не в проворот в районе, суток не хватает. Укры в том годе поначудили так, что до сих пор завалы разгребаем: водопровод, газовое хозяйство, электроснабжение, перебито все было. Ресурсов, сама понимаешь, не густо, вот и латаем то здесь, то там. Людям жить надо каженный день, и в городе, и в районе. Да и заработки нужны, места, значит, рабочие. Так-то.

– Леночка, вам повезло, – стильный помощник возвратил сотовый в карман и обворожительно улыбнулся, – Швец – разведчик, здесь крутился тогда, изнутри все сам наблюдал. И он ждет вас в двух шагах отсюда, в «Ромашке». Распоряжайтесь им хоть неделю, он в отпуске с сегодняшнего дня.

– Смотри только осторожно, – Иван Пахомович придвинул к себе щедрую порцию картошки с мясом и пробурчал под нос, но явно в адрес Лены, – Швец до девок падкий, руки распускать начнет – скажи: «Проценко тебе початок-то твой кукурузный повыщелкает! Электрической дробилкой!»

По естественному закону подлости, кто бы сомневался, Швецом оказался тот самый белобрысый парень, с которым Лена сшиблась двадцать минут назад. Поэтому обворожительную улыбку, которая так хорошо сработала в «Рябинушке», Лена сменила на строгий, слегка высокомерный стиль общения, мол, тебе приказано старшими помогать – вот и работай, иначе будет тебе «початок кукурузный».

Парень, собственно, работать и не отказывался, задачу понял правильно, видно его с градоначальником связывали не только служебные дела. И, хотя он по-прежнему улыбался и строевую стойку никак не принимал, потихоньку с шутками-прибаутками своих разведчиков, сидевших тут же, разрулил: кого к теще-стоматологу, кого на техобслуживание их «малютки», а кого и в местный монастырь грехи отмаливать.

– Пойдем в парк к фонтану, посмотрим, чем тебе помочь – поставил точку «белобрысый хам», доев немудреный свой обед.

– Давайте договоримся сразу: я – не в восторге от вашей кандидатуры, и у нас предстоит серьезная работа, поэтому без глупостей пожалуйста и на «Вы». – Лена расчертила вокруг Швеца красные линии.

– Ну прям как Владимир Великий говаривал «Иду на Вы!», когда в драку лез. И ты туда же? – усмехнулся парень – Без обид, Лена, это у меня привычка армейская «тыкать», дурная, наверное, но стойкая, сбиваться буду все равно. Меня, кстати, Андреем зовут, позывной «Швец», можно и так, и так.

Андрей оказался старшим лейтенантом и командиром разведроты. Когда можно, он был безалаберным пройдохой, а когда нужно – серьезным грамотным офицером. Соединившись в одном человеке на войне, это привело к смелым и удачливым действиям его подразделения и лихой карьере от старшины запаса до комроты всего за пару лет.

Они расположились на тенистой лавочке чуть в стороне от людного фонтана, с плещущейся малышней и недовольным кудахтаньем мамашек, вперемешку с веселым обсуждением городских сплетен. Лена, тщательно подбирая деловые холодные слова, начала объяснять свою работу над фильмом. Андрей, чуть отрешенно улыбаясь, кивал и просматривал небольшие куски интервью на ленином ноуте.

– Я почти всех их знаю, все правильно говорят, – спустя десяток минут произнес он, закрывая ноутбук, и спокойно взглянул на осекшуюся на полуслове девушку – что не сходится- то?

«И этот туда же!» – Лена начинала паниковать. Как ему объяснить?

– Понимаете, – забыв о холодности и «стиле общения с недавним хамом», тихо начала Лена – у меня получается просто какая-то хроника событий: сначала это, потом это, этот пошел туда, тот стрельнул здесь, перечисление простое: 1,2,3 и т.д. А почему так произошло, а не иначе, в чем нерв событий, даже мистика, если хотите. А она, мистика, здесь есть, я чувствую!

– Понятно, – неопределенно протянул Андрей – говоришь два дня у нас есть? Тогда начнем чуть раньше, успеем.

Андрей начал рассказ с запинками, вспоминая какие- то детали, но дальше – все увереннее, будто вернувшись в те дни и не видя уже ни снующую поблизости пацанву, ни хохотушек у фонтана. Лена включила диктофон.

Горячий май

Видеоинтервью: Андрей Корзунов, «Швец», военнослужащий, 25 лет

– Досье на командование ВСУ у нас в разведотделе были довольно подробные, сочувствующих нам на той стороне было полно, поэтому описать инициатора тех событий можно довольно детально. И описать важно, поскольку то вторжение, по большому счету, не нужно было никому, даже в Киеве.

Командир механизированной бригады ВСУ пан полковник Артем Власов был кадровым офицером, как ему казалось порой – с рождения. Еще в детстве Артемка заигрывался войнушкой до строгих мамкиных окриков. И не столько бестолковой беготней с палкой на перевес, как большинство сверстников, сколько строительством и устройством боев пластилиновых армий, благо пластилин был дешев, и он мог сам, без канюченья у мамки, покупать его на карманные деньги. На пике, лет где-то в 11-12, у него было полтысячи солдат разных армий. Он азартно двигал сначала фаланги и когорты, затем батальоны и полки. Двигал не просто так, а по планам исторических сражений, вычитанных в библиотечных книжках. После 14 лет он отдал весь пластилин дворовой малышне и с упоением погрузился в чтение сухих исторических фолиантов, ему уже хватало воображения, чтоб увидеть битвы и сражения во всех красках их диспозиций и маневров. После школы вопроса «что делать дальше» перед Артемом уже не стояло – военное училище!

А после выпуска молодым лейтенантом, он окунулся в рутину. Нормальную армейскую рутину, помноженную на финансирование армии «по остаточному принципу» и лишенную какого-либо романтизма. Украина с упоением занималась распродажей советского многомиллиардного наследства, зарабатыванием денег любыми, не отягощенными интеллектом и думами о будущем страны, способами. И делится с военными этими деньгами в планы элиты, да и всего населения, не входило, благо и угроз никаких вокруг не наблюдалось. Блаженное время! И Артем Власов грустнел год от года все больше – негде проявить свои полководческие таланты: в прозрачном насквозь будущем войн и сражений не предвиделось. Карьерное продвижение шло медленно, все время его обходили сыновья генералов, депутатов и даже управляющих торгово-развлекательными центрами. Он уже подумывал о досрочном увольнении в запас. Как вдруг…!

Майдан Власов встретил заместителем командира батальона, звание подполковника он получил по случайности, не по должности, когда в батальон с инспекцией приехал генерал (сын генерала естественно), когда-то его однокашник по училищу. Они крепко попили водки в местном санатории, в чем, собственно, и заключалась инспекция, и раздухарившийся генерал, наслаждавшийся своей важностью и суетой вокруг себя неудачника -однокашника, заплетаясь возгласил: «Завтра подполковника получишь, майор».

Власов в 14-м на войну не попал и с интересом наблюдал со стороны все майданные события вплоть до бездарного провала АТО на Донбассе. И когда новое начальство Украины в панике доперло, что армии, по сути, нет, в войсках началась бестолковая суета, а взбодрившийся Власов увидел для себя шанс! Его батальон был развернут до бригады, а он, проявив грамотную распорядительность и кипучую работоспособность при комплектовании и боевом слаживании, смог отсечь элитных сынков и занять должность начштаба бригады. Комбриг, бестолковый позер, оставил его «на хозяйстве» в военном городке, а сам со сводным отрядом бригады вляпался в очередной «котел», бросил солдат и сбежал в Киев. Размахивая налево и направо своей контузией, через пару месяцев он уже сидел в Раде депутатом от партии националистов. Так поступали многие старшие офицеры, видимо спасаясь от ответственности за бездарные провалы и связанные с ними жертвы. Власов в этой обстановке легко оказался командиром механизированной бригады.

Видеоинтервью: Андрей Корзунов, «Швец», военнослужащий, 25 лет

-В общей сложности мои ребята взяли пятерых офицеров штаба Власова. С их слов Власов тогда, в начале 15-го года, сильно возбудился, почуял перспективы, движуха в ВСУ тогда понеслась как взбрыкнувшая кобыла, еще круче бурлила выгребная яма в Киеве. Политикум шарахался из крайности в крайность: отрезать Донбасс на хрен, атаковать Донбасс «отечественной войной», виноваты военные, нет политической воли, зрада-перемога. Давай-давай, покажем-накажем. И так почти полтора года.

Власов восстановил контакт с приятелем-генералом. И однажды, в очередном санатории, крепко упившись генерал посетовал:

– Армия расползается как куча дерьма под дождем, некомплект жуткий, призывают откровенных алкашей и калек на всю голову. Солдаты водку и наркоту уже и не скрывают, зброи нет, все разворовано, а то, что бюджетом выделяется, им же, бюджетом, расписано: кто и что может отжать. О секретности все забыли, решето надежней, секретные документы печатают сразу в десятке экземпляров: первый – в адрес, второй – в архив, остальные – на продажу, предложение превышает спрос, расценки – шмат сала на Привозе.

– А может провести ограниченную операцию? – аккуратно закинул наживку Власов, оказалось, что он и не пьян был вовсе, сознательно пропускал рюмки. – Глядишь, взбодрится Банковая, под это можно и денег затребовать, к армии жирные коты повернутся. Да и в воюющих подразделениях порядка поболее будет, когда пули засвистят над ухом.

– А кто это может сделать сейчас, в этом бардаке? Да и сепары узнают раньше, чем приказ подписан будет. – пускал пьяные пузыри генерал.

– Я могу, пан генерал.

Оказывается, у Власова уже был достаточно продуманный план такой операции и, что не менее важно, ее подготовки. В Киеве какие-то силы зацепились за его идею и через неделю генерал дал отмашку.

У себя в бригаде, в свое время, Власов пытался вычислить «кротов» и банальных «крыс», безуспешно. Но, как там у Сунь Цзы: в силе ищи слабость, в слабости – силу. Он решил спланировать операцию несложную, тактическую, основным преимуществом которой была бы внезапность. А к разработке привлечь уже проверенных им офицеров штаба, не пропадать же усилиям зря. Они, конечно, звезд с неба не хватали – просто шансов дотянуться до них интеллекта не хватало, офицеры были откровенно тупыми, но рисовать карты, клацать на калькуляторе и заполнять формализованные приказы могли.

Комбриг официально отправил их в очередные отпуска, но собрал в отжатом у местных властей бывшем пионерлагере и выставил охрану, пресекавшую любые контакты с внешним миром в обмен на ежевечернюю бесплатную пьянку. Обрисовал замысел операции – захват небольшого городка сепаратистов в 20 км от фронта. Бригада должна была выдвинуться из места постоянной дислокации на активный участок фронта вроде как по ротации, но уже в пути резко уйти с маршрута и внезапно атаковать ополченцев на узком, абсолютно спокойном участке фронта. На серьезное реагирование у сепаратистов просто не оставалось бы времени, что гарантировало прорыв фронта, захват городка и его удержание до подхода усиления. Городок, а это был Старославянск, какого –либо значения на расстановку сил в противостоянии не имел, но факт «перемоги», как рассчитывал комбриг, значение для власти и для его карьеры имел неоценимое. Важным элементом внезапности было и время атаки, день «Д».

Полк в окружении

Видеоинтервью: Айдар Мухаметшин, сержант ППС, 32 года

– 9 мая в том году был какой-то особенно праздничный, тепло, солнце, даром что на западе гроза погромыхивала с утра. Народ веселый, шарики всякие с флажками, детишки, кто пешком с мамками, кто на закорках у отцов. В голове колонны – духовой оркестр «Прощание славянки» играет, позади – гармошки наяривают про «Катюш» и «землянки». Ну и портреты фронтовиков у каждого, а то и по два. Просто лес из плакатиков на деревянных ручках. Ну море просто, слов нет! «Бессмертный полк» как-то сразу, очень естественно, стал любимой и обязательной частью празднования Дня Победы у нас в Старославянске! Я с Серегой Афониным шел слева от головы колонны…А? Да скорее для формы, положено так, чтоб демонстрации сопровождались нарядами. Какие там беспорядки – все же свои, городские! Короче, колонна уже подходила к перекрестку, вдруг на тот перекресток с запада вылетает гаишный «жигуленок» и давит по тормозам, с визгом. Из него двое наших гаишников выскакивают, двери даже не закрыли, и к нам бегут, руками машут и орут что-то. Ну, я – к ним навстречу. У них глаза по 8 копеек, физии бледные. Короче – укры прорвали фронт и минут через 15-20 здесь будут! И тут завертелось! Все наши давай разгонять народ, паника конечно, давка, но кое-как распихали людей во дворы и подворотни.

На улице, где только что было по-праздничному шумно, многолюдно, воцарилась до драматизма тревожная тишина. Отдельные выкрики милиционеров: «Ну что там у тебя, Марченко?», «Все ушли, Николай Иванович!», лишь подчеркивали отражением от домов пугающую, неестественную пустоту практически в центре города, в разгар праздничного дня. Улица была завалена деревянными плакатиками с улыбающимися и сосредоточенными лицами фронтовиков прошедшей войны.

Зловещим эхом из пустынного коридора перпендикулярной улицы залязгали железом гусеницы. Гулко взревел дизель, лязг зачастил и на перекресток, раскачиваясь как неваляшка, с кормы на нос, ворвалась размалеванная корявыми «жовто-блакитными» лозунгами БМП. В злобном, лихом кураже механик решил раздавить, расплющить, превратить в кучу бесформенного хлама беззащитную гаишную «канарейку», брошенную на перекрестке. БМП взлетела на легковушку, сминая ее как пластилин, и вдруг закрутилась на месте: даже смятая машина под днищем приподняла БМП так, что правая гусеница оторвалась от асфальта и истерично лязгала в воздухе, а левая вращала всю конструкцию на скользком дорожном покрытии. Что происходило под броней, злость от позорной беспомощности или страх, что БМП стала легкой мишенью для гранатометчика, неизвестно, но хаотично закрутившаяся башня разразилась бессмысленно длинными очередями из пулемета вперемешку с выстрелами 30-мм пушки. Веером засверкали трассеры, визжа рикошетили от асфальта и кирпичных стен, валилась посеченная зелень деревьев по обочинам тротуаров, зазвенели разбитые стекла, пыльной картечью брызгала штукатурка, подлетали с асфальта деревянные рамки с фотографиями и, не успевая упасть, разлетались в щепу от следующих очередей!

Эта огненная вакханалия длилась минут пять. То ли переклинило затворы, то ли закончились патроны, но стрельба прекратилась внезапно, заглох и дизель БМП. Из скрежетнувших массивных кормовых дверей, испуганно озираясь, повылезали один за другим пятеро красномордых небритых «захыстников» с «калашами» наперевес. Затопали ботинками до местных укрытий, затихли.

– И шо теперь? – нервно дыша хрипнул в сторону БМП дюжий детина, облепленный какими-то неимоверными нашивками с черно-красными черепами, костями, мечами и рунами.

– Сепаров бачишь? -опасливо откликнулся кто-то из бронированной утробы.

– Та ни, нема никого. Тильки «ватники» москальские на асхвальте.

Полчаса спустя штабная колонна бригады ВСУ через перекресток прошла к зданию Старославянской милиции, где заранее спланирован был командный пункт. Батальоны обошли город справа-слева и продолжали наступление на восток. Еще через час сквозь город прочадила соляркой большая колонна инженерной техники. Замысел Власова был прост и эффективен: не увязая в городе, где по разведданным не было сепаратистских подразделений, продвинуть батальоны на восток как можно дальше, до рубежа встречи с резервами противника и, перейдя к мобильной обороне, выиграть хотя бы сутки-двое, пока инженеры не оборудуют опорные пункты на восточных подступах к городу. После чего комбриг намеревался посадить батальоны в свежие окопы с блиндажами и заглубленными позициями для танков, БМП и минометов. Артдивизион за спиной пехоты, из центра образовавшегося клина вторжения, мог оперативно поддерживать оборону и с фронта, и на флангах. И сам черт не выковыряет тогда его с позиций! Наступит время политикам и дипломатам зафиксировать сложившуюся реальность, новую линию соприкосновения, а ему пожинать плоды славы полководца и героя войны. Пока все шло хорошо. Сепарский День Победы, с его торжественными мероприятиями и «увольнительными» в сепарских войсках, а значит снижением боеготовности, должен стать днем его, Артема Власова, победы!

Видеоинтервью: Савицкий Александр, ученик 10 класса, 17 лет

– Конечно страшно было, а то! Люди в панике разбегались, мужики здоровые орут как подорванные, тетки визжат, дети плачут! Ничего не понятно, как в триллере, ей богу! Ну, я домой сиганул по подворотням, мало ли чего. А дома мамка бюллетенит, с ума ведь сойдет, когда узнает про стрельбу, а меня нет. Прискакал, рассказал ей чего видел, она – в слезы, а за окном уже арта долбает, за городом, но близко, стекла трясутся. Мы под окно сели с мамкой, война-то не первый год, знали где безопасней. Мамка притихла, носом хлюпает. Вдруг горестно так говорит: «Вот деда Макар и упокоился уже давно, а опять на войне». Тут меня током трехфазным прям тряхнуло – фотку-то его я там, на улице бросил, когда деру давал! Стыдище вселенское! Бандера там по нему сейчас ходит, харкает на него, хохочет, траками гусеничными рвет! И я, вот верите-нет, увидел даже всю эту картину, меня аж перекорежило всего. В общем успокоил я мамку как мог, поужинали мы с ней, и я ее спать положил, мало ли чего, она ж по сердцу бюллетенила. И как стемнело собрался: надо прадеда вернуть.

С пацанами мы весь город облазили в свое время, и днем, и ночью, так что добраться до той улицы для меня проблемой не было. Только я по переулку не пошел, вдруг «трипольцы» ископаемые там патрулируют, а залез в подвал, там в цоколе окна с решетками прямо на улицу выходят, к киоску мороженному, где я прадеда-то потерял. И вижу: у окна попка джинсовая торчит, хорошо так вижу, фонари с улицы пробивают до половины подвала. Симпатичная такая попка, я по ней легонько хлоп! Она так и сползла по стенке. А? Ха-а, ну девчонка, конечно, не попка! От страха даже закричать не смогла, потом сказала, что дыхание напрочь сперло, чуть в обморок не уехала. Ну я успокоил ее, слово за слово, Оксанкой зовут, в соседней школе тоже девятый заканчивает. За прадедом пришла, мамка с папкой на заработках в Ростове, она с бабушкой осталась, так что с походом сюда проблем не было. И тут очередь пулеметная с трассерами вдоль по улице справа. Оксанка говорит: там на перекрестке утренняя БМП так и стоит, типа комендантский час сторожит. Пьяные уже все «захыстники», а патронов у них немеряно, вот и шмаляют, когда вздумается, один орал там, что типа «профилактика».

Оксанка глаза круглые вдруг сделала:

«Там мистика какая-то, Саня, между стрельбами деды-то ползают, прям как на войне!»

«Да ну!» – я не поверил сначала.

«Чтоб мне двойку по физике!»– побожилась девчуха – «Сам посмотри!»

Я – в окно, тишина и вдруг свист какой-то знакомый и зашуршало и еще, и дальше справа-слева. Ну дела, точно поползли, к тротуарам, таблички фанерные с фотками. И знаешь, что оказалось? Мы с Оксанкой из подвала выбрались и по переулку к улице подошли аккуратно. А там мужики в очередь стоят у стены, а другие от улицы уходят с эти самыми табличками, по несколько штук несут, насупленные такие, глаза прячут, от стыда похоже. Наша очередь подошла быстро, трудовик наш, Борь Борич, мня увидел и сунул спиннинг в руки: «На, Саня, сообразишь, что к чему.»

Вот и вся мистика: берешь спиннинг, на леске груз приличный и крючок на щуку, закидываешь куда надо и тянешь, крючок за фанеру или древко цепляет и вот у тебя в руках табличка, без риска поймать пулю укровскую. Правило одно: вытянул не своего фронтовика пока своего искал – забираешь всех. Ну, типа, здесь все свои. Поняла? Ну вот, я рыбалить то мастак, и своего прадеда достал и Оксанкиного и еще пятерых вытащил, пока мужики на меня не зацыкали: мол, хорош уже, другим давай! Я уже утром узнал, что к трем ночи всех дедов вытащили, ни одного не оставили.

Пошел, короче, я Оксанку до дому провожать, понравилась она мне, да и ночь на дворе, мало ли.

Идем болтаем, а она вдруг говорит: «Сань, а чего это люди в одну сторону все идут?» – и точно, не могут они все в одном районе жить, ну мы за ними увязались.

И через полчаса мы в лесопосадке на окраине Старославянска оказались, как раз рядом с Метизной улицей, знаешь где. А там народу-у, мама дорогая! Вся лесопосадка! Но тихие все, пришибленные какие-то. Кто с табличками – идут к Метизной, другие стоят кучками, в стаканы булькают. И что интересно: не «спасибо деду за победу», как обычно, а «прости дед, Христа ради, обгадился я сегодня, век помнить буду, пока не отмолю».

Ну мы с Оксанкой между мужиков потихоньку к Метизной, а там – «деды» в 2 шеренги стоят, вдоль обеих обочин, не очень ровно, конечно, но гордо так стоят, уверенно, луной подсвеченные. Смотрят на тебя: кто строго, кто с усмешкой, мол, первый шаг сделал, дальше- то, что, интересно? Мы с Оксанкой вкопали аккуратно своих рядом, на Метизной бандеровцев не было еще, посидели молча и домой…А? Оксанка- то где? Да вон в парке ждет, свидание у нас сегодня.

Видеоинтервью: отец Ириней, игумен, 68 лет

– Истина ли нет, утверждать не буду, только братия сказывала, когда я в монастырь благословлен был настоятелем. Метизная-то улица ранее Воздвиженкой была, потому как за город к нашему Воздвиженскому монастырю вела. А потом напротив монастыря власти метизный завод построили, ну и улицу переименовали в Метизную, значит. А настоятелем тогда был отец Амвросий, щупленький такой, в чем только душа держалась, директором же завода Верзилов Николай Петрович был, здоровый как фамилия, «партейный» вдоль и поперек. Ругались они страшно, прости господи, – игумен улыбнулся беззлобно – а жить друг без друга не могли, как ни суббота – так встречаются: то Николай Петрович – в монастырь с водкой, то Амвросий – на завод с «Кагором», фронтовики же оба были. Посидят повспоминают, а потом в ругань: один на дым заводской адовый пеняет, продыху людям нет, другой – на перезвон колокольный, мол станки от него заикаются и колом встают, один – про идеологию безбожную, другой про «опиум» для населения. А только когда, году этак в 78, власти удумали монастырь снести за ветхостью и бульдозер даже отправили с бригадой, перед тем бульдозером Николай Петрович встал со своей вертикалкой ижевской. Встал спокойно так, ноги столбообразные раскорячил пошире и молвил: «Вот этим я в бульдозер замандя… выстрелю, а вот этим – в твою башку неразумную» и показал два патрона с картечью. Потом он конечно и депутатство свое включил и авторитет партийный, в общем отстоял он монастырь. А на следующий год помер. Амвросий его лично отпевал, никого не подпустил, хоть и не молод уже был. Отпел, значит, на клочке бумажном написал «Не досаждайте мя, братие, ибо молюсь я», на дверь в покои свои повесил и три дня не выходил. Ключник монастырский запричитал: «а ну как преставился настоятель, а братия и ведать не ведает», и заглянул потихоньку. И узрел: сидит отец Амвросий за столом и водку пьет, прости господи, а на столе фотография Николая Петровича в офицерском мундире с орденами многоразными, черной ленточкой перевязана…А? Петрович-то? Конечно крещеный, да все они крещеные были.

Вышел из покоев настоятель на четвертый день, да и схиму принял…А? Митрополит- то наш его простил, как узнал про все это, сказал: «Сам отмолю его!». А народ местный зауважал Амвросия пуще прежнего, кто ранее посмеивался над монахами, вдруг в храмы потянулись, притихшие, трезвые все. Благодать сплошная! А к чему я это все? А к тому, что народ не зря «дедов-фронтовиков» на Метизную-Воздвиженскую понес, совсем не случайно!

Полк в обороне

Утро следующего дня было пасмурным, угрюмым. Город притих в обмороке, народ забился по домам. Власовские батальоны уперлись в жесткую оборону поспевших резервов ополчения. На восточной окраине Старославянска ревела инженерная техника, тираня землю траншеями и блиндажами, артиллерийская канонада не прекращалась всю ночь и, похоже, утихать не собиралась.

БРДМ добровольческого батальона ОУН им.Мельника ехала на восток к Старославянску уже три часа. На командирском месте сидел «командувач» 3 роты Тарас Парасюк, мужчина слегка за сорок возрастом, с явно лишним весом и объемом, небритый похоже уже неделю. Пожеванный, давно не стиранный камуфляж надет неряшливо, неудобно сбился под бронежилетом. И не мудрено: у Тараса отчаянно болела голова! Вчера с утра, после совещания в штабе добробата ОУН, они выпили две бутылки водки на троих по поводу предстоящего выезда парасюковской роты в зону боевых действий в Старославянск, который ей предстояло зачистить от несвидомого элемента и обеспечить безопасность тыла наступавшей бригады. Конечно, эта работа обещала немалые трофеи и контрибуции с местного населения, но все же это зона боевых действий и могли убить. Куда комфортней его бойцы чувствовали себя на Харьковщине, где на прессовке недовольных граждан и не очень щирых бизнесменов можно получать по 500 баксов в месяц и, главное, абсолютно безопасно. Ну да ладно, противоречить батальонным киревникам – себе дороже, останешься не при делах. Для храбрости «командувач» добробата подарил роте ящик «Столичной». Вообще москальская водка пользовалась негласным успехом в ОУН. Приехав в роту, Парасюк собрал побратимов, коротко нарисовал задачу и, зная изнанку своих бойцов, раскатал всю водку под «патриотический налог» с местного рынка. Для подъема, так сказать, «лыцарского» духа. Конечно, громкие самоназвания добробатовских «батальон» и «рота» отличались от армейских, в батальоне числилось немногим больше 180 «воякив», а Парасюковская рота насчитывала и вовсе только 47 побратимов. Клятые москали своей водкой, хотя на этикетке местом розлива значилась Одесса, превратили роту в вонючую пластилиновую кучу: мало того, что утром он недосчитался двух десятков добровольцев, расползшихся по окрестностям за приключениями, но и из оставшихся поднять удалось только 17 человек и худо-бедно скомплектовать две группы, одну он направил в Старославянск работать на активных маршрутах войскового подвоза, вторую взял с собой и, в силу тяжелого похмелья, выбрал северную часть городка, где было поспокойнее.

Парасюк задремал, когда Клещ, водила БРДМ, ударил по тормозам и Парасюковский череп с чем-то булькающим внутри влетел в лобовое стекло. Ротный от боли и неожиданности буквально взорвался и с матюками набросился на бестолкового Клеща, избивая чем попало. Через пару минут он наконец успокоился и уставился на хлюпающую юшкой рожу Клеща.

– Шо зупынылся- то? -рыкнула все еще булькающая Тарасова голова.

– Шо-шо! Вона шо! – кивнул Клещ вперед, утираясь сдернутой балаклавой.

Парасюк перевел угрюмый взгляд в, чудом не треснувшее, лобовое стекло, а там была полная «Зрада»! БРДМ стояла в начале Метизной улицы, обрамленной по обочинам фотографиями «советских ватников» на деревянных древках. Их были сотни, если не тысячи, все они смотрели на него, Парасюка, нагло и безбоязненно, на всех были привязаны невыносимые «колорадские» ленты, весело шелестевшие на утреннем ветерке. Куда они заехали? Темный животный страх начал заползать в Парасюковский череп: не иначе Клещ с похмелья завез их к сепарам в самое логово! И через минуту они зажарят их в бронированном мангале парой гранатометных выстрелов. Бандеровец приоткрыл верхний люк, нервно прислушался, осмотрелся, снаружи было тихо, только будничный птичий гомон, да отдаленная канонада нарушали спокойствие. За спиной матерясь возились свалившиеся в кучу добровольцы.

– А ну, все наружу! – прохрипел ротный Тарас – Вали сепаров!

Услышав про «сепаров», «побратымы» начали быстро приходить в себя и суетливо бренча амуницией полезли из машины. Раздались первые автоматные очереди: оуновцы, сообразив, что единственная угроза – это шеренги фотографий, принялись расстреливать их не целясь, от бедра, длинными бестолковыми очередями. Однако пули легко прошивали фотографии на тонких фанерках и картонках не в состоянии повалить их, лишь пара плакатов упала с подрубленных пулями черенков. Дождавшись, когда оуновцы опустошили первые магазины и наступила пауза, Парасюк заорал:

– Зупынысь, браты! Тыжденя не хватит их расструлюваты! Вали их руками!

Пробитые куражом вояки кинулись к обочинам. Первым подлетел молодой Торба, остервенело дернул древко с усатым старшиной на фотографии и негромкий хлопок взрыва ручной гранаты опрокинул оуновца на спину. На следующем выдохе Торба заверещал от нестерпимой боли: все лицо, живот, пах были посечены осколками. Добровольцы шустро бросились под защиту БРДМ и открыли беспорядочную стрельбу в никуда, по зелени лесопосадки слева, по пустырю справа. Когда закончились и вторые магазины, Парасюк с трудом угомонил побратимов. Торба угомонился сам, навсегда. Парасюк был в ярости! Бессмысленная стрельба, бессмысленная потеря «вояка», бессмысленное похмелье! Клещ откопал где-то под сиденьем полбутылки горилки с сивушной вонью. Тарас через силу влил в себя три глотка, чтоб хоть как-то успокоиться и собрать в кучу оставшиеся мозги. Закурил.

Видеоинтервью: Кавилиди Игорь, автослесарь, 23 года

– Моя работа, не отказываюсь. Я ночью, когда прадеда Степана на Метизной установил, с парнями помянули их всех, родных, и по домам. Иду и думаю, вот шумеры приедут на Метизную, начнут рвать-ломать дедов и что? С голыми руками в драку лезть? Тут каменюка под ногой нарисовалась, я чуть не грохнулся! И тут мысль прилетела из ниоткуда: прадед-то мой, Степан Илларионович, минером в войну был, дай-ка я растяжку под древко сработаю, а у меня еще с 14 года «РГД-шка» в гараже припрятана была. Я бегом туда-обратно. Сделал. Потом правда, когда все закончилось, шумеры сбежали, я бате все рассказал, ну и оплеуху схлопотал знатную – а ну как свои подорвались бы? За дело, признаю. Но вот мысль не уходит, почему сработала растяжка моя? Единственная на Метизной была! Наши саперы потом там все проверили – единственная! И бандеровца завалила! Чудно! – удивленно ударил на последний слог.

Бандеровцы два часа прослонялись вокруг своего броневика, размышляя о превратностях судьбы и тленности человеческой плоти. Другими словами, бандеровцам было страшно. Но в их среде еще до Майдана ходила поговорка: «Если херою страшно – надо пожрать», с разными вариациями (если херою скучно, если херою больно, если у хероя понос и т.д.). Словом, бандеровцы о жратве думали всегда. Причем «хероический» путь от выращивания этой самой жратвы на самопальных огородах в центре Киева, на Майдане, до ее отъема у населения в любом месте своего пребывания они проскакали за каких-то полгода. И сейчас, погоревав о гиблом побратыме, они ловко переключились на «пожрать», послышались урчания в брюшных полостях и шутки о «копченых сепарах». На броне появился прошлогодней свежести рушник, половина вчерашнего печеного гуся из «патриотического налога», восемь луковиц, хлеб и даже пара банок консервов. Открыть застолье был приглашен пан Командувач. Парасюк был зол и обескуражен, но от приглашения не отказался и взгромоздился задом на башню машины. Появился Клещ с полубутылкой давешней горилки без трех Парасюковских глотков. Под одобрительный галдеж побратымов: «Краще горилки мае буты тильки жинка с горилкой!» Клещ, опасливо дождавшись разрешения, разлил мутную жидкость по стаканам и собрался было уже помянуть «херойского Торбу», но Парасюковский тычок в нос пресек непотребство:

– Першу склянку пьем за пана Мельника! – пафосно объявил Тарас.

– О! А шо це таке? – Пушкина механик-водитель никогда не читал, посему опыт, как «сын ошибок трудных», был чужд Клещу, а причинно-следственную связь между своей глупостью и многострадальным своим носом он еще не уловил.

– Це – традиция, рогуль бердянский! – второй с утра тычок в несчастный нос догнал Клеща.

– Та я про це говорю – захныкавший от боли и обиды Клещ мотнул головой в сторону метизного завода, развозя юшку по щекам.

Там возле бетонного забора стоял оранжевый в далекой юности, а нынче потертый, изрядно поржавевший трактор с бульдозерным отвалом. Взгляд Парасюка нехотя подобрел, и он даже махнул стакан горилки: заровнять москаликов тяжелым тракторным отвалом можно было совершенно безопасно. А Клещ, вихляя задом уже бежал к своему спасителю – бульдозеру (уж больно тяжела была рука у «командувача» и очень болел нос). Однако мирно дремавший трактор напрочь отказывался просыпаться. Он пыхтел, кряхтел, булькал железяками в своем чреве и, плюнув копотью, вновь засыпал. Побудка длилась битый час, и все же угроза оуновскому носу победила: трактор трижды плюнул с досады и чахоточно затарахтел. Бандеровская галерка радостно завопила: «Краще бульдозера е тильки жинка на бульдозере!». Ржавая, еле живая махина дымила черной копотью и нехотя, клацая и бренча всеми престарелыми суставами приползла на Метизную. Бандеровцы встретили ее матерным ликованием, расселись на броне, словно ультрас на трибунах стадиона, в предвкушении легкой победы над беззащитными фанерками. Клещ, в лучах свалившейся негаданно славы, неспеша поерзал в кабине и поддал «копоти» старой развалюхе. В черном облаке он и не заметил, что коптит не только тракторный выхлоп, но и загоревшийся двигун. Полыхнула насквозь промасленная ветошь в кабине и бульдозер заглох, не доехав двух метров до фанерки с фотографией улыбающейся молодой женщины в армейском берете с красной звездочкой, кокетливо сдвинутом к правому уху. Клещ, по-бабьи причитая, выскочил из кабины и поймал-таки третью Парасюковскую оплеуху в нос. Бульдозер горел до утра, подняв в небо черный жирный столб копоти.

Парасюк после унылых раздумий решил устроить на Метизной блок-пост пока не придумает как уничтожить это москальское скопище. Если информация о его позоре просочится в телевизор или интернет, ему кранты, его вышвырнут из ОУН и плакали его 500 баксов в месяц и трофейные бюстгалтеры в стиральных машинах. Подтянулись после приключений остатки его роты и Парасюк до вечера расставлял их по постам в Старославянске. Уже смеркалось, когда он приехал в штаб бригады просить саперов.

Привыкший после майдана открывать любые двери пинком ноги, отяжеленный похмельем и «зрадой» на Метизной, Парасюк злобно отпихнул в приемной адьютанта пана полковника и ввалился в кабинет Власова. Полковник был не в лучшем расположении духа. На фронте все было в целом неплохо: ополченцы к концу дня остановили его наступление в 14 км восточнее Старославянска, но перейти в контрнаступление пока не могли, подтягивали резервы. Приданный инженерный батальон вовсю рыл укрепления на запланированном рубеже, не опасаясь обстрелов. Но вот Киев! Он только что разговаривал с генералом и услышанное его не обрадовало. С началом операции в столице взбурлил хайп. СМИ взахлеб вопили о небывалой перемоге над Россией, аппарат президента сыпал чуть не каждый час заявлениями то о всемерной поддержке «вийсковых хероев» и развитии давно обещанного плана «Б», то о неком самовольстве генералов, ведущем к дестабилизации и срыву ранее достигнутых…, то о провокации сепаратистов, подконтрольных … и т.д. Явно не хотели брать на себя ответственность без реакции мировых лидеров. А те все еще молчали, у них там, видите ли, уикенд. Министерство обороны разбрехалось с ГШ ВСУ, расковыривая какие-то старые, известные только им, разборки. В сухом остатке: резервы в прорыв не вводятся, подвоз боеприпасов под огромным вопросом.

Власов хмуро поднял глаза на ввалившегося бандеровца, сивушная вонь неприятно ударила в привыкший ко многому нос полковника даже с 10 метров, позади «вони» неловко пыжился адъютант, пытаясь вытащить из кабинета громоздкую тушу непрошенного посетителя. Власов знал Парасюка и ранее, приходилось несколько раз сталкиваться на каких-то совещаниях.

– Чего тебе? -угрюмо осведомился полковник.

– Пан полковник, треба саперов розмини…руваты… розминуваты вулицю, ватники цельну дорогу заминувалы…заминирувалы! – заплетаясь осветил сложившуюся ситуацию Парасюк.

Власов терпеливо выслушал его, не меняя ни положения, ни хмурого взгляда.

– Все? Теперь слушай внимательно. Во-первых: все саперы на передовой, делом занимаются, с вулицей справляйся сам, вспоминай как твои «херои с паном Хитлером» в 42-м работали, но чтоб к исходу дня она была разминирована. И не саперов ищи, а мозги где-нибудь, если свои пропил. Во-вторых: я лейтенанта – он кивнул в сторону приемной – сейчас отправлю в окопы под огонь артиллерии сепаров, на всю ночь, прыгать лягушонком по щелям, а утром верну в приемную. И теперь поразмышляй, сообразит этот лейтенант зачем ему «Макаров» в кобуре или нет при следующем твоем появлении? Все, больше не приходи без вызова. Свободен!

По городу и в подразделениях ВСУ поползли слухи о мистической улице и о «Бессмертном полку», который успешно противостоял вооруженным до зубов воякам. Даже ополченцы, простреливавшие все пути подвоза Власовской бригады, не выпустили ни одного снаряда по Метизной, будто знали, что там происходит. Бригадный транспорт старательно объезжал ее стороной, даже под угрозой попасть под обстрел ополченцев.

К утру озверевший оуновец сообразил, на что намекал пан полковник. В строгом соответствии с практиками «пана Хитлера» он приказал согнать местных и заставить их убрать портреты.

Нацики вскрыли какой-то «бусик» на автостанции (выдрали жгут проводов, не заморачиваясь на поиски ключей), голодными шакалами кинулись по городу собирать «мясо». До обеда насобирали четверых теток, сдуру рискнувших выйти из домов. Приуныли: и жрать уже хочется, и Парасюк морды будет бить за такую работу.

– А чего париться, вон курятник с курями – сообразил прыщавый недомерок, неуловимо смахивающий на хорька в жеванной «мазепинке», и тыкнул в соседнюю хрущевку.

Тут бандеровцам и поперло: они даже не пытались позвонить в двери или грубо постучаться, нет, они тупо стреляли в замки и врывались в квартиры, вытаскивали не разбираясь всех подряд: теток в мятых домашних халатах, мужиков в растянутых трениках, пару еще крепких дедков в шлепанцах, и вот «бусик» наполнился тремя десятками «миношукателей», как, хохотнув, назвал их хорек в «мазепинке».

Через 20 минут вся толпа уже стояла на асфальте Метизной возле оуновского броневика. Среди местных выделялся Николай Марченко, на голову выше согнанных заложников. Попал он сюда даже не глупости – по банальному недоразумению: жена послала его к знакомой тетке Вере за мукой. Тетка Вера жила на первом этаже, Николай с женой – на пятом. Бандерлогам хватило трех этажей для заполнения «бусика». Минутой раньше ушел бы Николай от соседки, минутой позже собрался бы идти к ней – сидел бы сейчас дома, на диване с пивком.

Десять лет назад друзья-шахтеры недобро удивились, когда крепкий мужик Николай ушел с шахты в мелкий бизнес на рынке, где можно было заработать больше и без неизбежного риска работы под землей. Абсолютно аполитичный, в 14 году он в ополчение не пошел, тем более что на фронте тогда было еще страшней, чем в шахте, а установленная бандеровцами экономическая блокада Донбасса стала приносить его рыночному бизнесу немалые прибыли. Все было хорошо, и вот такая нелепая подстава.

Его рост и привлек внимание Тараса Парасюка:

– Ты, рухай сюды! Хватай ватникив и скидывай в обочину.

Николай кивнул как-то подобострастно и, суетливо семеня ногами, трусцой подбежал к плакату, потный от страха. Молва о смерти на Метизной нацика от растяжки, давно облетевшая Старославянск, не миновала и рынок. Схватился двумя руками за древко и, зажмурившись, дернул вверх. Ничего не случилось, взрыва не произошло, только сзади заголосили испуганные женщины. Николай нервно хихикнул, еще не веря, что жив, и осекся. Будто налетел с разбегу на бетонный столб!

На него смотрел с нечеткой, размытой временем фотографии на картонке молоденький солдат с надписью Маркиян Потапович Назаренко 1923-1941. В гимнастерке явно большего чем нужно размера, без медалей и орденов, он смотрел удивленно-испуганными глазами, не привыкшими к редкому еще тогда фотографированию. Погиб, вероятно, в первые дни или месяцы войны, раз не оставил более поздних, с уже уверенным матерым солдатским взглядом, фотографий. Николай застыл завороженный, он был старше этого солдата в два раза. Солдат видимо не успел совершить ничего героического, возможно он не сделал ни одного выстрела по врагу, кто знает может он погиб под авианалетом еще в маршевой роте на пути к фронту, без винтовки даже. Но он пришел в этот мир и выполнил свою миссию, встал и пошел на фронт, не спрятался на хуторе у троюродной тетки, не спроворил справку медицинскую. Просто встал и пошел. И даже без выстрела победил лютого врага. Победил и время, вот он, герой, на аллее Славы, пусть самодельной, незамысловатой в исполнении, но полной уважения и упрямой гордости горожан за своих предков-фронтовиков.

А ты-то, Колька, что в своей жизни сделал? Подержанную иномарку купил, итальянский гарнитур из Бердянска? Две тонны мяса в дерьмо перевел, три десятка штанов протер? Детей даже не родил!

И в мальчишеском взгляде солдата увидел Николай невыносимую укоризну ему, 40-летнему мужику, не с автоматом в руках на передовой, а здесь, в тылу, пригнанному нацистами уничтожать память о своих предках, своих героях, своих корнях!

Сзади подвывали женщины, матерились на них боевики, один из них по кличке Шмат, наблюдавший за Николаем, прокричал с безопасного расстояния: «Кидай и дальше работай». Видя, что Николай не слышит его, он подошел ближе и выстрелил одиночным в пыльный асфальт у его ног. Николай встрепенулся и, с дрожащим от напряжения шепотом: «Куда его кидать- то?» двинулся к боевику. Страх неминуемой смерти, ненависть к своему многолетнему позору, презрение к этому свидомому придурку, возомнившему, что автомат в руках делает его «понадусе-человеком», слившись воедино сдавили мышцы жестоко, до судороги.

Между ними оставалось меньше пяти метров, когда боевик с перекошенной от ярости рожей выстрелил в грудь Николаю. Боль была адской, но крепкий мужик рывком, с выпученными глазами, преодолел оставшееся расстояние и вцепился пальцами правой руки в кадык боевика, левой рукой уперся в рожу и уже с пробитым сердцем последним усилием рванул кадык ублюдка.

Толпа с воплями ужаса кинулась в рассыпную! В кровожадном угаре бандеровцы бросились беспорядочно расстреливать спины бегущих. Секунд через пять истошного грохота своего автомата, Клещ вдруг осознал, что стреляет он один. Чуя неладное, он обернулся и остолбенел: пятеро его «побратымов» корчились от боли на асфальте в лужах собственной крови. До оглохшего сознания Клеща слабо доносились вопли о помощи.

От городских пятиэтажек через пустырь к Метизной бежали люди, много людей. Бывший сельский тракторист Клещ прыгнул в БРДМ и машина, испуганно виляя, попылила на запад.

На дороге остались 19 раненых и семь неподвижных тел. Две домохозяйки в ситцевых халатах, два старика, так и не закончивших шахматную партию. Пятым, в странной позе на коленях, отклячив мощный зад и безвольно распластав руки, уткнулся лбом в асфальт бывший ветеринар Парасюк, шестым, неестественно откинув голову, лежал бывший стропальщик Шмат с разорванным горлом. Седьмым был русский дончанин Николай Марченко, он смотрел в небо замутнившимися глазами, левой рукой сжимал плакатик с молодым солдатом Назаренко и улыбался. Улыбался гордо, наверное, впервые за 40 лет.

Видеоинтервью: Панченко Валерий, военнослужащий, 32 года

– Не, я тогда на «Бессмертный полк» не ходил, не чем ходить было, жену отправил, а сам дома сидел с гипсом на ноге. Я ж в ополчении считай с 14 года. Снайпером. 27 апреля под минометный обстрел попал в Песках, осколок в ногу поймал, ерунда, даже не перешибло – трещина только, но командир говорит: «Я из-под тебя утку носить не буду, езжай домой, пусть жена носит». Даже «Ремингтон» мой трофейный разрешил с собой забрать. Приладился я к «Ремингтону», винтовка точная, но капризная до истерики, я ее никому не доверял. Когда все началось, Людка, жена, говорит: «Дома сиди, не то я тебе и вторую ногу обломаю». Бой-баба она у меня. А как тут усидишь? У меня ж снайперка пристрелянная с собой и 4 магазина полных. И канонада на востоке постоянно, пацаны наши бьются, а я на диване пивком прохлаждаюсь. Не-е. Людка свинтила к соседке сплетни собирать, а я с гипсом и «Ремингтоном» похромал себе на чердак. Только я ногу больную приспособил, да к оптике приложился – там бойня началась. Ну я ублюдкам в пять секунд весь магазин и выложил, по ногам бил, чтоб остальные автоматы побыстрей побросали да к раненым поползли. Правда один выстрел сорвал в голову. Эх, как бы не гипс – всех наших прикрыл бы! – Валера грустно улыбнулся – Людка, когда выбили упырей из города и я вернулся долечиваться, злилась страшно, обещала под трибунал отдать или, еще хуже, к теще отправить в село. Ну ничего, – Валера улыбнулся веселей, – за пару ночей я ее успокоил, я умею…

Весь остаток дня из окон домов доносились женские завывания, еще не известны были имена погибших и раненых, но русские женщины всегда жалели всех, без имен и званий, и в первую голову безвинно погубленных. Убитых вот так, по-собачьи, от страха перед безоружными, безобидными, абсолютно случайными в этот момент и в этом месте женщинами и стариками. Из кухонных форточек слышались водочное бульканье и глухой мужицкий мат. Водка не брала совсем. Зубы скрежетали до боли в челюстях. Простые Старославянские мужики, лысые и волосатые, крепкие и худосочные, обычных городских профессий, немудреных обывательских мировоззрений превращались в воинов. Они прощались с еженедельной пивной баней, с отдушиной-рыбалкой, с расслабляющим стаканчиком в конце рабочего дня, с семьями, тещами, кредитами и анекдотами. Они прощались с привычной жизнью ради возможной смерти и ненасытной мести. В сумерках так и не захмелевшие мужики потянулись в гаражи, подвалы и совсем непонятного назначения сарайчики.

Полк в наступлении

План комбрига Власова рушился на глазах, ополченцы методично истребляли его солдат в опорных пунктах непрерывными атаками и огнем подошедшей артиллерии.

В городе началась стрельба. Старославянск, взбешенный расстрелом на Метизной улице, из окон и подъездов, подвалов и чердаков отстреливал всех в военной форме, стрелял из вытащенных из тайников и антресолей трофейных автоматов, охотничьих ружей, даже из мелкашек, норовя попасть в лицо, поверх бронежилетов, и, если не убить, то покалечить основательно. По ночам на улицы из дворов скатывались снятые с ручников грузовики и автобусы, падали деревья поперек проезжей части. Перерезались кабели связи. Бандеровские патрули не справлялись с ситуацией, гоняясь за местными по незнакомому городу. По улицам безопасно можно было передвигаться только в БТР. Пока можно. Власов не сомневался, что скоро появятся и гранатометы. Офицеры почти не спали, контролируя солдат охраны, так и норовивших сигануть куда-нибудь из этого ада. Подлец- командующий ООС не торопился помочь резервами. В Киеве раскладывались какие-то политические пасьянсы, в результате которых, похоже, из него делают козла отпущения.

Старославянск ему не удержать. Он решил перевести свой командный пункт на десять километров западнее, поближе к контролируемой ООС территории.

Комбриг, рассматривая карту боевых действий, обнаружил, что маршруты движения бригадных резервов и колонн снабжения странным образом обходят Метизную улицу, удобную и короткую дорогу на запад. Он знал, что его штабные – не большого ума офицеры, но не до такой же степени!

– Какой нахрен «бессмертный полк», какие мины, какая мистика? – рычал он на испуганных майоров. – Толстомордый оуновец в штаны нагадил, и вы туда же?!

Утро 13 мая было пасмурным, заметно похолодало, с запада наступал циклон атмосферный, с востока наступал циклон военный. Близкая канонада отдавалась уже вибрацией почвы и дребезжанием стекол. Власов накинул теплую куртку и в хмурой задумчивости наблюдал в распахнутое окно окончание погрузки в машины штабного барахла.

Его командирский БТР за номером 315 занял место пятым в колонне. Приказ на марш ввел штабистов в замешательство, скрывавшее откровенный страх – маршрут выхода проходил по Метизной. Себе Власов объяснял это безопасностью: действительно улица ни разу не обстреливалась ополченцами. Но в глубине души он хотел доказать, что нет никакой мистики, все что там произошло – случайность, тупая бестолковость свидомых добробатов, никак не связанная с его операцией, его войной. Улица – не субъект войны, как могло показаться, не самостоятельный противник на стороне ополчения, она всего лишь топографическая единица с некими координатами и проходимостью. Чушь! Все мысли нужно сосредоточить на том, как выйти из сложившейся ситуации на фронте, уводить бригаду из прорыва или навязать сепарам уличные бои в Старославянске. Решение должен принять только он. Командование ООС с начала операции уклонялось от любых приказов, лишь требовало разнообразные донесения о потерях, остатках ГСМ, расходе боеприпасов. Надо было что-то придумать, поставить генералов перед безальтернативной необходимостью вписаться в боевые действия, заставить хитрозадых придурков действовать. «Козлом отпущения» Власов становиться не хотел.

Через час колонна въехала на улицу Метизную, в конце которой город заканчивался, и дорога уходила на запад. Добробатовских нациков в Старославянске уже не было, они почуяли «зраду» и умчались в тыл еще ночью. Полковник оторвался от своих невеселых размышлений и, высунувшись в открытый люк, с интересом посмотрел на улицу, ставшую «ужастиком» для его подчиненных. Командир дозорной машины откровенно замедлил скорость колонны, то ли остерегаясь мин, то ли от суеверного страха. Власов не рыкнул на него в радиогарнитуру, увиденное его заворожило:

Он всматривался в легкие самодельные разноразмерные рамки на древках и нетолстых рейках с георгиевскими ленточками, обступившие длинную прямую улицу неровными шеренгами с двух сторон. Почти все фотографии делались во время войны, ненависть к тому старому безжалостному врагу во взгляде была понятна. Но почему ему кажется, что эти их взгляды направлены на него? Он то при чем? Его дед, между прочим, тоже мог здесь стоять, он был героем той войны. Почему они против него, полковника Власова? Они воевали с жестоким мощным противником, но и сепаратисты вроде как не палками вооружены. Они отдавали жизни за Родину, но и он вроде как под присягой. «Врешь!» – пошевелил листвой набиравший силу ветер. Да, он – не ангел, да, приказывал стрелять по селам и в них гибли и калечились мирные люди, да много чего еще он приказывал, но это война, а не игры в гуманизм. И все же он видел в их лицах суровое железобетонное презрение. «Врешь!» – зашуршали георгиевские ленточки на древках фотографий. Долго, слишком долго колонна шла по этой странной улице, слишком долго и пристально всматривались в «всушников» солдаты Великой Отечественной, будто предупреждая, что все это добром не кончится. Замаячивший впереди сгоревший трактор венчал ощущение напряженной угрозы, готовой взорваться чем-то неотвратимым! Какой-то еще не ясной жестокой развязкой.

Но ничего не произошло, ни подрывов, ни обстрелов, ни засадной атаки. Колонна из семи бронетранспортеров подходила к метизному заводу. Здесь начинался единственный потенциально опасный участок маршрута: всего-то 300 метров открытой со всех сторон дороги.

Видеоинтервью: лейтенант Лев Ганжа, военнослужащий, 24 года

– Я был в ополчении с Илловайска, со второго курса физмата ушел, начинал рядовым.

Обстрелянный толковый боец последние полгода учился на офицерских курсах артиллеристов и, показав хороший результат на выпуске, получил звание лейтенанта и батарею «Акаций» в придачу. Батарея досталась ему, конечно, аховая, глубоко резервная: самоходки были очень старые, трофеем взятые у шумеров, а те серьезным обслуживанием не заморачивались. Из четырех машин на ходу оставались только две. Двигатели хрипели, бренчали составными частями и без постоянной подгазовки норовили заглохнуть. Запчастей в обреченно резервную батарею никто не давал. Собственно, она сама являлась источником запчастей для боевых подразделений. С личным составом тоже было все непросто. Семь «ветеранов Куликовской битвы» вместе со своими ревматоидными артритами и запущенными гастритами, да четыре субтильных ботаника с непременными диоптрийными очками. Лейтенант Лева взялся за батарею с задорным огоньком, засучив рукава на обеих руках, чуть позже он засучил и штанины на ногах. Но терпеливые разъяснения стратегической важности замены траков на гусеницах, смазывания подшипников и изучения влияния ветра и температуры воздуха на траекторию полета снаряда, с периодическим переходом на ненормативную лексику помогали плохо: ботаники при любой возможности скатывались с алгебры на арифметику ,а ветераны, заменив за десять минут один трак гусеницы, затем час восстанавливали дыхание сигаретами в теньке. И вот вечером 12 мая на базу батареи прискакал зампотех дивизиона, вечно потевший толстячок Виннипух (капитан Винниченко). Очередной раз взмахнув носовым платком строго осведомился: знает ли комбат Лева, что такое каннибализм. Получив удивленный, но утвердительный ответ, передал приказ командира дивизиона обглодать до костей одну из стоявших колом самоходок и привести в боевое состояние три полноценных единицы артиллерии. И что характерно: и пожирание коматозной техники и излечение еще дышащей настоятельно рекомендовалось завершить к утру следующего дня, после чего стремительным маршем выдвинуться на позиции с координатами «за Хазаровым курганом возле старой птицефермы». Далее, горестно вздохнув и утеревшись платком, зампотех в течении десяти минут живописал о предстоящей невыносимой расправе с особым цинизмом и неконвенциональными издевательствами над честью и достоинством лейтенанта Ганжи, семи ветеранов и всех четырех ботаников за невыполнение его, командира дивизиона, рекомендаций. Поскольку указанные семь ветеранов и все четыре ботаника присутствовали при постановке задачи, дело как-то сразу заладилось. И утром Лева таки привел трехорудийную батарею на назначенные позиции.

Через час прилетел командир дивизиона, дядька в артиллерии грамотный и совершенно случайно незлой. Он залез с Ганжей на самый верх того самого Хазарова кургана, рассказывая, будто извиняясь, что все орудия у него задействованы на поддержке пехоты и контрбатарейной борьбе с «трипольцами», а вон та дорога из Старославянска на запад осталась неприкрытой. Причем его, командира дивизиона, спинной мозг чует, что они, «трипольцы», обязательно используют этот маршрут в самый ответственный момент. Поэтому Ганже предлагалось взять эту дорогу под огневой контроль с закрытой позиции, за курганом, и беспощадно массированным огнем и личной храбростью не допустить подхода трипольских резервов или выхода оных из намечающегося «котла».

– Да, Лева, кирдык бандерлогам намечается конкретный – разъяснил обстановку подполковник – И покуда ты стрелять будешь с закрытой позиции, в помощь тебе даю моего личного орденоносного артнаводчика Спиридона. На метизном заводе будет он сидеть с разведчиками. Не зацепи его, Христа ради. Давай Лева не оплошай!

Лева «не оплошать» очень хотел и изрядно волновался. И вот он – момент истины, боевая проверка на вшивость только что вылупившегося командира батареи! Затрещала радиостанция: артнаводчик наблюдает колонну бронетехники «дикобразной внешности», то есть обвешанной антеннами, не иначе какой-то штаб с узлом связи идет. Последовала порция координат с упреждением, расчеты орудий расторопно (откуда только шустрость взялась) навелись и замерли в ожидании команды. Лева тоже замер, вперившись в радиостанцию: стрельба с закрытой позиции по движущейся цели – штука чрезвычайно сложная, и многое в ней зависит от опыта и расторопности наводчика. «Залп!» – рявкнула радиостанция, «Огонь!» – рявкнул Лева, «Бабах!» – рявкнули орудия, послав три снаряда по крутой баллистической дуге.

С двух, посланных Власовым вперед, БТР взрывами сдуло антенны ,флаги и вездесущие ящики с водительским скарбом. Первая машина панически взвыла и понеслась прямиком в бетонную стену метизного завода, разбитое в мелкие стекляшки окно механика-водителя, не оставляло ему шансов, вторая машина зачавкала пробитыми напрочь колесами, сползла в кювет и нещадно задымила открытыми люками.

Опытный комбриг, хорошо знающий особенности артиллерийской стрельбы, услышав первый залп, сразу понял: 152 калибр, с закрытой позиции километрах в пяти-шести на север. Наводчик сидит где-то на метизном заводе или в монастыре напротив, туда снаряды не лягут. Значит, пока орудия перезаряжаются, у него есть секунд 20, чтоб проскочить открытый участок до заводского забора, а дальше почти километр цехов, за ними длинная сопка и еще длинней густая лесопосадка. Все! Ищи-свищи ветра в поле! И наводчик не поможет.

Следующие две машины, рванувшиеся под защиту метизного завода, подтвердили его расчет: замыкающий БТР прилетевшим залпом был опрокинут на бок, но впереди идущий сумел проскочить и с истерическим воем помчался на запад. Пора! Командирский механик навалился всем телом на педаль газа, желая казалось продавить броневой корпус насквозь. Умело повышая передачу, он резво разгонял тяжелую машину. Секундомер начал отсчет спасительных секунд!

Второй залп Левиной батареи оказался кастрированным: ближняя «Акация» не выстрелила. Взъерошенный очкарик-наводчик высунулся из открытого люка и контужено заорал в сторону Ганжи:

– Осечка! Сейчас я другой заряжу, быстро.

– Стой, придурок! -Ганжа сорвался с места и с выпученными глазами кинулся к машине -Стой! – запрещающе замахал руками. Нельзя сразу после осечки открывать затвор орудия! Может порох подмок, может капсюль затупил. Взрыв в «корзине» с экипажем мог раздаться в любой момент!

И Ганжа успел! А очкарик не успел, неловко зацепившись расстегнутой курткой за рычаг люка.

– Вперед! -скомандовал Власов и дизель БТР взревел, бросая машину в спасительную паузу.

– Выстрел! – взревел Лева и вдавил кнопку электроспуска, неважно куда полетел снаряд, важно, что он не разорвался в машине с экипажем и почти полным боекомплектом.

– Мать твою! – взревел «ветеран» СанСаныч, некстати оказавшийся возле ствола орудия.

А 152мм осколочно-фугасный снаряд уже летел к точке Судьбы. Она уже поставлена, нарисована. Эта точка невидимая отделяла быль от небыли, потустороннюю жизнь от поэтусторонней. И к этой же точке, бешено завывая и ускоряясь, неслась бронированная машина №315.Точка была весьма конкретная, выверенная Провидением до сантиметра, чуть в сторону и БТР судорожно вздрогнет, приняв на себя ударную волну и шрапнель осколков, один, влетевший в бойницу, лишь поцарапает ухо счастливчику, ударная волна всего лишь разобьет нос другому, слегка контузит третьего. Но точка была абсолютно точной. Двигательный отсек БТР номер 315 был напрочь разворочен двадцатикилограммовым стальным Возмездием, розочкой раскрывшим бронированные борта. Субтильный адъютант Власова умер мгновенно, осколок не поцарапал его уха, он влетел ровно в левый глаз, превратив мозг в бесформенное месиво. Связист получил четыре легких касательных ранения в голову и руки, пятый осколок попал в пах, перебив артерию. Потерявший сознание от контузии, он так и не понял, что произошло и через четыре минуты умер от потери крови. Механика изрядно посекло осколками, ударная волна разбила лицо о приборную панель, но к концу дня он лежал зашитый и перевязанный в городской больнице, не веря своему счастью. Власова выбросило через открытый люк наружу, в него попал один единственный двухсантиметровый осколок, раскаленный кусок металла перебил ему позвоночник у самой кромки бронежилета.

Орденоносный наводчик Спиридон на крыше сварочного цеха, собравшись уже выдохнуть с сожалением «Ушел-таки Власов, лиса подлая», осекся, помотал головой и удивленно крякнул: «Мистика, мля» и уже в радиостанцию вбил, как кулаком по столу: «Цель уничтожена!». Подумал и добавил: «Прими уважуху, снайпер Лева!»

Швец еще накануне, анализируя обстановку, каким-то необъяснимым чувством уверился, что именно у метизного завода завтра будет поставлена точка в бессмысленной авантюре Власова. И сумел убедить в этом свое командование. Командование разрешило ему устроить засаду на метизном и прикрыло его резервной батареей. Сразу после «осечного» выстрела Ганжы Андрей увидел, как оставшиеся две машины ВСУ, спешно развернувшись, скрылись в городе, и приказал прекратить огонь батареи. Прогнав своих бойцов собирать пленных и штабные трофеи, он выскользнул с метизного завода и бегом-ползком попетлял к БТРу номер 315.Изрядно удивился, обнаружив по пути, что возле передних разбитых бронемашин снуют монахи из монастыря (в кювете сидели что ли?).Они споро перебегали от одного тела всушников к другому: то, размашисто крестясь, читали молитвы над убитыми, то, потроша аптечки, перевязывали раненых. С чего они взяли, что обстрел закончился? То ли совсем «глухие» в военном деле, то ли подсказал кто-то сверху, ну совсем-совсем сверху!

Швец искал Власова. Подобравшись придорожными кустами к раскоряченному взрывом номеру 315, он услышал негромкий разговор.

– Больно мне, монах – Власов полулежал у переднего колеса БТР, вся корма которого была развалена прямым попаданием.

– Я тебе промедол вколол, сейчас полегчает – монах сидел на асфальте спиной к Андрею, но голос его был хорошо знаком. Игумен Ириней из монастыря.

– Да не телу больно, не чувствую я его, похоже позвоночник разбит. – полковник говорил натужно, невнятно, – На душе муторно.

– Не мудрено, полковник, многие беды ты натворил, столь многие, что и помочь тебе некому. В «скорую» я звонил, никто не ответил, всех ты разогнал. А вояки твои, оставшиеся, развернулись и деру куда-то дали. – речь игумена звучала приглушенно и с чуть заметной монотонностью, без какого-либо эмоционального надрыва – он явно понимал, что перед ним опасный жестокий недруг, но этот недруг умирает.

– А ты чего ж тут? – в тяжелом выдохе Власова послышалась некая заинтересованность, боль похоже немного отступила.

– Я – священник, мое дело помогать души спасать, а тело спасать не умею. Скажи, к месту ли я здесь, крещеный ли ты?

– К месту, поговорить хочется, в одиночку помирать жутко. – помолчал немного и продолжил, – Глупо как-то все: Киев до дури бессмысленный, выстрел этот случайный, улица … достали-таки они меня, «бессмертные», не верил я, а они дотянулись…

– Так почто полез-то сюда, полковник, ты же русский человек и на русских меч поднял. – минут пять прошло от взрыва, а будто давний многолетний разговор вели Ириней с Власовым, столь давний, что с полуслова понимал игумен невнятную, в себя направленную речь полковника.

– Какая разница, русский-нерусский. – Власов потянул ворот камуфляжа, Ириней кряхтя разодрал липучки его бронежилета. – Я воин, воевать только и умею.

– Воин…– с грустной иронией протянул Ириней задумавшись на секунду, вздохнул и мягко, будто малому ребенку прописную истину внушая, продолжил – Воин сирых да убогих защищает, тех, кто мочи не имеет за себя постоять, а ты убивать пришел. – игумен поерзал на асфальте, устраиваясь поудобней, и печально, беззлобно заключил – Злодей ты, удаль свою военную показать пришел. А кому она нужна кроме тебя, чай не бои кулачные на Масленицу. И ружья у тебя не игрушечные, и люди, убитые тобой, полежав чутка не встанут, штаны отряхнув домой не пойдут.

–Вколи еще промедола, монах – боль неумолимо возвращалась в подрубленное тело – Ты что же, монах, пришел проповедь читать или торжествовать над раненым врагом?

– Глупый ты, полковник, нет у меня врагов среди людей. – Ириней достал из лежащей рядом медицинской сумки шприц-тюбик и воткнул его в бедро раненого. – Покаяние пришел узреть, да помолиться за тебя.

– Да ну?! – последняя искра жизни позволила Власову почти весело усмехнуться – За злодея помолиться?

– Тьфу! Глупый ты еще раз! – в сердцах плюнул монах, не достучался он до этого полковника, не плюнул даже, обозначил только – За душу твою, гордыней попранную, молиться буду, не за грех.

– Не злодей я, старик… наполеон я пластилиновый…заигрался…

– Прости его, дурака, Господи – Ириней осторожно закрыл веки стекленеющих полковничьих глаз, перекрестился и затянул чуть слышно «Отче наш».

Через час все кончилось. Весть о смерти комбрига разнеслась по украинским батальонам со скоростью радиоволн военного диапазона УКВ, и оборона бригады посыпалась. Власовские войска просто побежали с позиций, обгоняя побитую технику и разрывы снарядов. Командиры бежали впереди, даже не пытаясь договориться с ополчением о прекращении огня и коридорах выхода.

Победа

За окном уже давно стемнело, Андрей с девушкой сидели на диване в гостиничном номере. На журнальном столике перед диваном тарелки, с остатками съеденного ужина, отодвинуты так, чтобы поместился ноутбук. Они в который уже раз просматривали видеоматериалы, перестраивали видеоряд: в любом, вроде уже законченном деле, хочется еще что-то поправить, подчистить, подшлифовать. Сегодня был длинный напряженный день и Лена очень устала, а еще она чувствовала, что кажется справилась с работой и это чувство расслабляло, разнеживало. Самое время сбросить одежду и, с чувством долгожданного удовлетворения, блаженно заснуть. Но Андрей все еще здесь, почему-то не догадался попрощаться до утра, а она почему-то не намекнула: мол, пора и честь знать. Ей было хорошо, и, не в последнюю очередь, потому что Андрей здесь, не попрощавшись до утра. Она незаметно для себя сползла по спинке дивана к плечу парня и глаза закрылись сами собой. Задремала, имела право. Но не прошло и минуты, как вдруг гневным рингтоном распетушился сотовый, аж подпрыгивая на столе от вибрации. Швец, уплывающий в нирвану от доверчивого девичьего прикосновения, нехотя ответил, напрягся, внимательно слушая собеседника, брови все сильнее хмурились.

– Понял, давай за мной, я пока обзвоню парней- закончил он разговор.

– Что случилось – испуганно взбодрилась Лена.

– Да в общем пока ничего. – Андрей быстро набирал номер – ты отдохни тут, а мне надо уехать по делам.

– Вот теперь точно отдохнуть не смогу, говори уже. – девушка энергично растерла лицо.

– В общем «бандерлоги» похоже провокацию решили устроить к годовщине разгрома, большой толпой прорываются к Старославянску, наши удержать не могут и стрелять не могут, эти придурки без оружия идут. Мы сейчас на сопках попробуем их затормозить, пока все команды пройдут, резервы подтянутся, руководство «прогрессивную общественность» на ноги поднимет.

– Я с тобой поеду, не возьмешь – пешком пойду. – в Ленке проснулся лихой бабкин, по отцовской линии, характер.

– Ладно, – времени на препирательства у Андрея не было – но находиться будешь у меня за спиной. С доврачебной медициной знакома?

– Справлюсь.

Спустя полчаса они стояли в предрассветной мгле жидкой цепочкой по гребню холма, пристально вглядываясь в сизый туман, пластавшийся между сопок. С востока подъезжали легковушки, оставляли по 4-5 человек и снова мчались в Старославянск. С запада, тяжело дыша, поднялся на холм десяток зло хмурых бойцов с линии соприкосновения с ВСУ. Закинув автоматы за спины, ополченцы угрюмо справились «кто командует» и молча ушли влево. Андрей, временно старший по званию, отправлял прибывших на фланги, растягивая линию. Помогало мало. Даже появившиеся два автобуса с городскими мужиками не смогли заметно загустить цепь.

Лена чувствовала: что-то будет, плохое, опасное, а что не знала. Пацаны вокруг сурово смотрели из-под лобья, но видно было, что тоже мало чего понимают.

А впереди в тумане шум какой-то послышался, гомон нарастал, все ближе и ближе. Прибежали, наконец-то, бойцы Швецовой разведроты. Грузовик с военными подъехал, с комендатуры, наверное. Мимо прошел сухощавый парень-кавказец в милицейской повседневке и в шапке густых черных волос, за ним – майор почему-то в летных погонах. Он то здесь с какого перепуга? Но Ленке они показались знакомыми.

Справа из темных сумерек кто-то мальчишеским голосом выдавил нервозно: «Стремно чего-то, пацаны, свалить бы отсюда».

«Я тебе свалю, пацан!» – весело бросил майор в темноту и неспеша последовал за кавказцем.

И тут в проплешине тумана метрах в ста перед жидкой цепочкой городских вывалилась плотная, отвратительно шевелящаяся масса, странная и страшная толпа: ряженые несуразно, крашенные мужики, девки в камуфляже, в татуировках каких-то бессмысленных, у кого-то «мазепинки» на голове, у кого-то рога коровьи, рожи небритые, пена желтая с них стекает, хохлы-оселедцы висячие у многих, даже у девок. В глазах рябило от разномастных камуфляжей, куцых немецких и румынских мундирчиков, черных пиджаков с белыми повязками на рукавах. И от всей этой толпы визг летел животный, вопли какие-то лозунговые. Толпа явно накручивала себя и шла целенаправленно, не смотря на внешний, вроде, хаос. В ужасе Ленка вглядывалась в желтые от ненависти белки глаз, уже, казалось, пожирающих ее, на руки, готовые разорвать ее тело, по горлу чиркающие, мол, дойдут и глотки всем порежут. И много их, мамочка моя, лезут и лезут из тумана!

Остановились метрах в двадцати. Визг поднялся пуще прежнего, и про «убер аллес» и про «понад усе», про демократию и толерантность, про права какого-то человека и про «америку с ними». В толпе было много иностранцев, слышались вопли на немецком, английском, еще на каких-то языках.

– Все, время ушло, свалить уже не получится, затопчут в трафарет, – зло прошипел Швец, по-бычьи нагнув голову – надо махаться. Безнадежно, но надо. Лена, вали назад!

Через секунду разъяренная разношерстная толпа бросилась на городской заслон. И понеслось! Парни-то у Швеца в разведроте не из ботанического музея были, кулаки замелькали в зубы, в печень, в мать-перемать и снова в челюсть…

– Тикай, дочка, отседа – сзади мягко, но уверенно кто-то отодвинул Ленку. Она ошарашенно оглянулась – когда успели-то? Позади было полно мужиков, молодых и не очень, в военной форме и гражданской одежде, они плотно упирались руками в спины передних. Все мощнее слышались выкрики справа-слева вперемешку с матюками: «В хобот ему, Саня! Не робей молодежь! Работаем парни! Кому прилетело – взад тащи, мать-перемать!»

Мимо растерянно пятившейся девушки, толкаясь, вверх поднимались группы мужчин, одетых в старую цвета хаки униформу, пилотки краснозвездные на голове, сапоги на ногах. Резервисты что ли?

– Ты чего тут шляешься без дела, деваха? – на Ленку из-под лобья смотрел дедок в солдатских галифе и застиранной серой рубахе санитара с завязками на спине.

– Да я …

– Давай-ка вниз, там докторшу найдешь, Елену Николаевну, зашивается она.

Ленка все дальше спускалась по восточному пологому склону холма, выхватывая взглядом из тумана какие-то конструкции из жердин, деревянные бочки, телеги с тыловым армейским скарбом. Уже и палатку армейскую успели установить? Красный крест в белом круге – медицинская. Возле нее на земле сидели и лежали на шинелях два десятка побитых мужиков, меж них сновали доктор, судя по резким распоряжениям, и две медсестры. Чуть в стороне послышался приглушенный смех – четверо бойцов в изрядно потертых ватниках ладили из брезента и жердей санитарные носилки, стопа из 6-7 уже готовых стояла рядом, за ними подбегали время от времени санитары. Солдаты похоже травили байки.

– Я ему и так и этак, мол, минером я воевал, думай уже головой-то, а он, выпил лишнего что ли, прет домой и хоть бы хны – с усмешкой рассказывал седой морщинистый дядька с пышными соломенными усами.

– Ну а ты чего?

– А я плюнул с горяча и каменюку ему под ноги, – бойцы хохотнули дружелюбно, – так он чуть не грохнулся в асфальт, но понял, сопливец, что к чему!

– А слыхали, мужики, Авдеев со второй роты сказывал, как радистка Юлька трактор пожгла голыми руками?

– Она-то чего поперлась?

– Так ближе всех оказалась. Короче, она пока до топливопровода добралась, все трубки да патрубки повыдергивала. А Авдеев орет «Не то! Не то!», чертыхается, уж по-матушке ее, но добралась, бедовая, да еще догадалась под струю солярки оторванный рукав от ватника сунуть, да на глушак раскаленный его. Бой-девка, даром, что двадцати лет нет.

– А у меня все просто вышло. – потянул затекшую спину курносый паренек с лихим кубанским чубом. – Я куртку тому малохольному на скобу накинул – и в дамках!

Многоголосый яростный гомон массовой драки стал глуше, спускаясь на западный склон холма. Все новые и новые группы людей в форме разномастной расцветки и покроя появлялись из редеющего тумана и ходко поднимались вверх по склону.

Ленка, остолбеневшая от услышанного от балагурящих приятелей, не могла отвести от них взгляда и чуть было не попала под хрипящую потную лошадь.

– Куда ж ты, мать твою, дура, под кобылу лезешь! – рявкнул … гусар в седле, но увидев перед собой юную девушку, добавил беззлобно – Под коня уж лезь, коли приспичило! – расхохотался усатый хам и помчался к палатке, резко осадив возле нее взмыленную лошадь.

– Придурок! – выдавила испуганная Ленка, напрочь потерявшая смысл происходящего. Не иначе где-то недалеко военно-историческая игра проходит, потому столько ряженных.

– Что там на фронте-то, ваш бродь? – приподнялся один из раненых с перевязанной головой под картузом времен Крымской войны.

– Наша берет, ребята! – гусар лихо гарцевал на возбужденной стремительным бегом кобыле – Князь Александра Васильевич справа в прорыв пошел с «кантемировцами», а слева генерал-фельдмаршал Жуков норовит «котел» спроворить. «Ингерманландцы» с Казанским полком сейчас подмогнут и будет «финиталякомедия» басурманам! А не видал ли, служивый, где бивуак князя Димитрия? У меня депеша к нему.

– Дык вон в версте на восход мужики в шеломах шатер налаживали. Не иначе Димитрия шатер-то. – гусар с места в карьер понесся на восток.

– Дяденька, вы из военно-исторического клуба что ли? – девушка все еще цеплялась за понятную ей реальность.

– Какого такого «клуба», дочка? Дай-ка лучше водицы, башка трещит как сухая колода – на лице раненого муки тяжкие, так не сыграть и актеру, не то, что «военно-историческому реставратору».

Двое санитаров тяжелой трусцой подносили на брезенте меж двух жердин очередного раненого в кольчуге с нагрудными пластинами, левая рука безвольно лежала вдоль тела, а правой он цепко держал железный шлем с блестевшей свежей вмятиной. Вдруг ратник вскочил с бешенными глазами и с криком «Измена, други!» напялил шлем и схватился за пустые ножны: «Где мой меч, ироды!». Оба дюжих санитара навалились на него, с трудом прижав к земле.

– Ты чего взбеленился-то, дядя? – пыхтя и отдуваясь спросил один из них.

– Четвертый уже сегодня –подбежавшая докторша Елена Николаевна вколола через штанину в бедро успокоительное – Они, видишь ли, красный крест на белом поле только на ливонцах видели, вот их и сумасбродит, особенно если в свалке каменюкой по голове получили.

– Нахрен мне твои пленные, поручик, взад их гони, взашей! – скорой походкой мимо прошли старший лейтенант-танкист и усатый генерал в белом мундире с эполетами.

Справа потянуло дымком, трое солдат в треугольных шляпах и темно-зеленых длиннополых мундирах нараспашку налаживали на костер огромный казан с водой, чуть в стороне усатый старшина-артиллерист ловко правил разбитые сапоги. С гребня холма волной налетели радостные крики, сливаясь тысяче гласно в длинное победное «Уррр-аа!»

Ну не может этого быть! Разум не мог смириться с происходящим вокруг, с осязаемыми запахами, звуками, голосами, тактильными ощущениями пальцев.

– Лен, а Лен …– послышался осторожный голос Андрея.

– Ты живой, тебя не ранили? – от радостной неожиданности Ленка повисла на Швецовской шее.

– Не ранили – Андрей понимающе усмехнулся и пристально посмотрел в глаза девушки – Ты спала, Лена, и видела сон. Я его тоже видел. Раньше, еще в 14 году. Да, считай, большинство на Донбассе, если разговорить на кухне под стаканчик водки, повторят тебе его в картинках.

– Не может быть, – Лена встряхнула головой, пытаясь освободиться от наваждения – а голоса, запахи, лица, я их и сейчас вижу всех!

– Я где-то я читал, что здесь железная аномалия под землей, от нее какое-то поле исходит. – Андрей помолчал секунду – А я так думаю – место силы нашей здесь, да много, где еще по России.

Эпилог

Чуть снисходительная от самоуверенности журналист Лена Красовская, улыбаясь смотрела на физиономию родного главреда в экране ноута.

– Леночка, -ласково и протяжно замурлыкал Михаил Михайлович – что-то ты задерживаешься в командировке, не пора ли к родным пенатам? Послезавтра прием в Администрации, нас ждут с тобой.

– Да не люблю я, Михал Михалыч, эти купания в лучах … как их … славы.

– Не кокетничай давай, купания в лучах – тоже часть твоей работы. Кстати, меня там, в Администрации, спрашивают, как тебя поощрить. Вот чего ты хочешь, радость моя?

– Я хочу выспаться, неделю отпуска и родить ребенка. – Леночка загнула три пальчика на левой ручке.

– Выспишься на пенсии, об отпуске забудь на полгода, а с ребенком я что-нибудь придумаю. – разогнул три пальчика на своей ручке главред.

– «Харрасментом» попахивает, Михал Михалыч – заигрывающим тоном протянула Леночка.

– Какой там «харасмент», милая, я по восемь таблеток пью, чтоб давление сбросить. – с мягким сожалением выдохнуло немолодое усталое «начальство. – Но у меня тут очкарик Владлен есть для «харрасмента».

– Не пойдет. У Владлена нет камуфлированных штанов и бронированной «малютки».

Апрель 2021