Kitobni o'qish: «Невинные убийцы. Как три обычные девушки стали кошмаром для нацистов и героями Второй мировой»

Посвящается Сьюзан,

Ti amo

© Голыбина И. Д., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Глава 1

Спустя годы после Великой депрессии Трюс Оверстеген вспоминала нищету и бедствия тех времен, разворачивавшиеся под ее окнами в Харлеме. Вспоминала, как стояла с матерью и соседками в длинных очередях за пайком, который раздавало государство. Еще длинней очереди были перед воротами фабрики Хуговенса, производителя оборудования для сталелитейной промышленности, где рабочим приходилось ждать и гадать, кого из них возьмут или не возьмут на смену в тот день ¹.

Ее родители точно знали, кого винить в мировых бедах: капиталистов, – о чем они постоянно напоминали ей. Хозяев фабрик, которые наживаются на непосильном труде рабочих.

Трюс вспоминала, как она, пятилетняя, брала отца за руку, и они вместе ходили на демонстрации и марши протеста. Вспоминала грохот барабанов и красные флаги, развевающиеся на ветру. Вспоминала, каково было идти в чаще чужих ног, среди громких голосов.

Однажды они с отцом, Якобом Оверстегеном, шли с демонстрантами по Харлему и вдруг натолкнулись на демонстрацию противников. Те были злые и стали кричать на группу, в которой находились Трюс и ее отец. «Перевешать социалистов! – орали они. – Всех повесить на фонарных столбах!»

Дальше прибыла конная полиция, и внезапно Трюс вырвали из толпы. Она оказалась на лошади, перед полицейским офицером. Пока тот увозил ее, отец Трюс пропал из виду, поглощенный морем демонстрантов из разных группировок. Собственно, он частенько исчезал и ранее, пока они жили в доме-барже на канале, как многие семьи в Голландии.

В полицейском участке ей налили миску каши, но Трюс была слишком расстроена, чтобы есть. Наконец прибежала ее мать, Тринтье ван дер Молен, и Трюс немного повеселела. Пока они с матерью шли домой, она все время поглядывала на фонарные столбы, и голоса тех злых демонстрантов – «Перевешать их всех!» – звучали у нее в ушах. Она спросила мать: «Мы что, социалисты?» Тринтье ответила: «Да, мы социалисты», – и Трюс услышала в ее словах гордость ².

Трюс Оверстеген родилась в 1923 году. Ее младшая сестра Фредди Нанда, или просто Фредди, как все ее называли, появилась на свет два года спустя. С ранних лет девочки были не разлей вода, тем более что отец довольно быстро покинул их дом-баржу. По большому счету, он и раньше мало помогал семье: был выпивохой и любителем женщин, а вместо того чтобы зарабатывать деньги, тратил их ³.

Разрыв родителей и последующий развод не стали для девочек травмирующим событием. Фредди запомнила, как отец, уходя, спел семье на прощание французскую песенку, стоя на корме баржи. Еще много лет девочки периодически видели его на улицах Харлема.

Тринтье перевезла дочерей в квартиру, где они спали в общей комнатке на соломенных матрасах, которые она сшила сама. Несмотря на бедность, семья жила дружно, и любовь помогала им преодолевать трудности. Больше всего им нравилось вместе музицировать: Тринтье играла на мандолине, Фредди на укулеле и цитре, а Трюс на гитаре. Втроем они пели под собственный аккомпанемент.

Семья Оверстеген славилась участием в деятельности левых кругов Харлема. Один из дядей, Георг Оверстеген, анархист, в конце 1920-х даже получил место в Городском совете ⁴. Тринтье растили в левацком духе, и экономическая неопределенность периода Великой депрессии сделала ее еще более критически настроенной по отношению к капиталистам. Политическая, социальная и культурная жизнь Тринтье, Трюс и Фредди вращалась вокруг левого движения. Девочки были членами AJC (Arbeiders Jeugd Central) – социалистической юношеской организации с упором на образование, физическую активность, народные танцы, музыку и походы. Вся деятельность организации была пронизана социалистическими идеями и атмосферой.

Когда девочки были маленькими, Тринтье родила еще одного ребенка, Робби ⁵, и в квартире, где они жили, им стало совсем тесно. Однако прибавление в семействе не означало прибавления государственного пайка – и пособия на жилье, – от которых зависели мать с детьми. Пособие равнялось 13 гульденам и 75 центам в неделю, и на арендную плату уходила ровно его треть. Инспекторы из государственной организации под названием «Социальная помощь в действии» периодически приходили обыскивать буфет и шарить под матрасами, чтобы убедиться, что девочки Оверстеген, их мать и Робби не прячут там сокровища. На что только они надеялись! ⁶

Они также должны были убедиться, что Тринтье не принимает дома мужчин за деньги. Она ни о чем подобном и не помышляла, зато проводила в квартире собрания левых – включая мужчин. Когда этот факт вскрылся, семью лишили пособия, и им пришлось побираться по родным и друзьям.

В отчаянии Тринтье вместе с девочками явилась в приемную социальной службы, где потребовала отменить решение и выдать ее семье карточки на продукты и деньги на аренду жилья. Она кричала, угрожала, отказывалась уходить. В конце концов служащие вызвали полицию. Когда офицер схватил Тринтье, чтобы выволочь на улицу, Трюс набросилась на него и укусила, а Фредди пнула ногой в пах. Девочки умели за себя постоять!

К несчастью, из приемной они ушли без продуктовых карточек и денег. Следующие шесть недель семья питалась одной фасолью.

Когда Трюс исполнилось четырнадцать, она начала подрабатывать прислугой в богатых семьях в Харлеме. Работа ей не нравилась: независимая натура мешала покорно исполнять приказания. Позднее она вспоминала, что «дети были маленькими тиранами», а «хозяева пытались ущипнуть меня за задницу».

Ей удалось устроиться на работу в дорогой пригород Харлема Блумендаль, «оплот богатства в Голландии», как называла его Трюс. Блумендаль находился неподалеку от песчаных дюн Южного Кеннемерланда, тянущегося по северо-западному побережью Нидерландов. Ей предстояло жить на хозяйской вилле, и там все сразу пошло не так. В первую ночь, лежа в своей комнатке на чердаке, она не могла уснуть и думала про Фредди и Робби. Тринтье положила ей с собой мятных леденцов и жареного арахиса, чтобы облегчить дочке переезд, но от них Трюс только еще сильней скучала по дому.

На следующее утро ее разбудила малосимпатичная немецкая служанка по имени Кэте, всучившая девочке миску жидкой овсянки. Трюс отказалась ее есть, и Кэте заявила: «Тогда останешься голодной», – после чего отправила новенькую мыть окна, стелить постели и пылесосить ковры.

В какой-то момент Трюс сбросила туфли, чтобы сесть отдохнуть и выпить чашку кофе. Когда она стала обуваться обратно, то поняла, что один из хозяйских детей подложил ей в туфлю канцелярскую кнопку. Миленькие детишки! Дальше Кэте приказала ей вынести ночной горшок, полный до краев испражнениями с предыдущей ночи. В этот момент на площадке лестницы ей попался хозяин дома – он остановил Трюс и оглядел плотоядным взглядом, после чего попытался облапать.

Трюс швырнула полный горшок вниз по лестнице на глазах у всей семьи, схватила свой чемодан и помчалась прочь к себе в Харлем. Мать сказала, что деньги, которые она могла заработать в качестве прислуги, очень бы им пригодились, но, чтобы дать дочери понять, на чьей она стороне, тут же добавила: «Я поступила бы точно так же!» ⁷

Семья имела неплохое представление о политических событиях в Европе в 1930-х. Помимо собраний Тринтье и участия девочек в социалистических молодежных группах они делали кукол для детей беженцев из Испании, спасавшихся от гражданской войны. Они также прекрасно понимали, кто такие нацисты, и кто – их сторонники. В Нидерландах существовала партия NSB – Nationaal Socialistische Beweging, или Национальное социалистическое движение. Его возглавлял Антон Мюссерт, гражданский инженер, с лицом круглым, как луна, которого прогрессивные силы невзлюбили еще до начала его политической карьеры, когда он женился на сестре матери – своей собственной тетке.

Хотя Мюссерт и его партия не имели значительного влияния на политическую жизнь Нидерландов в 1930-х, в правительстве имелись и другие фракции, готовые сотрудничать с нацистской Германией и заверявшие ее, что Голландия тяготеет скорее к правым, чем к левым. В кругах левых ходили слухи, что зять королевы Бернхард, немец по рождению, недавно женившийся на принцессе Юлиане, тайно связан с нацистами.

Трюс и Фредди рано узнали, что просто фыркать на Мюссерта недостаточно: Тринтье с ее коммунистическими убеждениями вовлекла и дочерей в политическую борьбу. Она не только держала их в курсе того, что происходит в Германии и других странах, но даже укрывала в доме беженцев-антифашистов, которые обращались за помощью в коммунистическую организацию «Ред Эйд». Еще в 1934 году Тринтье принимала у себя немцев, бежавших от гитлеровских репрессий. Поздно ночью раздавался стук в дверь – на пороге стоял сосед-голландец, знакомый девочкам по собраниям партии, а с ним несколько дрожащих незнакомцев, стремящихся добраться в Англию. Тринтье пускала их переночевать, а на следующий день сосед возвращался и сопровождал беженцев на очередном отрезке пути к свободе.

Девочки знали, что насчет этих «гостей» и подпольной деятельности матери надо держать язык за зубами. Еще до того, как немцы оккупировали страну, Трюс и Фредди поняли, что разговоры могут быть опасны. Они знали, что представляют собой нацисты и на что они способны. Знали, что такое предательство ⁸.

Пока Гитлер и немецкие войска поигрывали мускулами в Европе в середине – конце 1930-х, – милитаризовали Рейн, устраивали аншлюс Австрии, аннексировали Судеты, отнимали Богемию и Моравию у Чехословакии, не собираясь останавливаться, – становилось все очевиднее, что Второй мировой войны не избежать. Но голландский народ, избежавший ужасов Первой мировой, просто оставшись нейтральным государством посреди кровавой бани, был убежден – точнее, пребывал в заблуждении, – что так же произойдет и в ходе следующего конфликта. Страна даже послужила местом ссылки кайзера Вильгельма II, который проводил свои последние дни в относительной безопасности – рубил деревья в поместье близ Дурна в Утрехте. Возможно, только этого и хотели жестокие немецкие тираны от Королевства Нидерланды: чтобы оно стало местом для размышлений и последнего упокоения старика.

Первого сентября 1939 года, спустя два дня после шестнадцатилетия Трюс, Германия вторглась в Польшу. Великобритания и Франция осознали тщетность своих попыток утихомирить Гитлера. В новостных репортажах, которые показывали в кинотеатре на Гроте-Маркт в Харлеме, немцы вскидывали руки, приветствуя своего фюрера, а в газетах писали, как танки вермахта рвутся вперед по территории Польши, расстреливая незадачливую польскую кавалерию.

Голландское правительство объявило о мобилизации через несколько дней после немецкого блицкрига в Польше, но по-прежнему рассчитывало сохранить нейтралитет в грядущем конфликте, даже когда Британия и Франция вступили в войну. Несмотря на эти благие намерения, война немедленно начала оказывать жесткое экономическое воздействие на Нидерланды. Блокада Британией голландских портов положила конец торговле между Нидерландами и Германией. Это обесценило для Гитлера и Третьего рейха береговую линию страны, значительно уменьшив вероятность того, что Королевству Нидерланды удастся остаться нейтральным в грядущей войне, как случилось в Первую мировую.

Сказать, что голландская армия была не подготовлена к противостоянию германской военной машине, будет громадным преувеличением. Пока другие европейские страны наращивали военную мощь, чтобы не отставать от германского вермахта, в который вкачивались невиданные средства, Нидерланды в 1940 году не владели ни одним танком. Военные расходы, удвоенные в 1938-м, по-прежнему составляли всего четыре процента от национального бюджета – по сравнению с двадцатью пятью процентами в Германии ⁹. Единственным прибавлением в армии в период между двух войн стали два полка велосипедистов, один из которых включал военный оркестр: тот ездил на велосипедах со специальными рулями, которыми можно было управлять одновременно с игрой на музыкальных инструментах. Его девизом было: «Быстрый и решительный – уверенный и достойный» ¹⁰.

Главная оборонная стратегия страны осталась неизменной с XVII века. Она подразумевала отступление на северо-восток и юг страны с одновременным затоплением низко лежащих регионов – тех, что уже находились ниже уровня моря, – включая крупнейшие голландские города Дордрехт, Утрехт, Харлем и Амстердам, – за линией, идущей с северо-запада мимо озера Эйссел на юго-восток до рек Амстел и Рейн. Немцы могли войти в страну, но их встретили бы болота, слишком мелкие для судов и лодок и слишком топкие для пехоты и артиллерии. Города за линией были укреплены недавно построенными бункерами и крепостями, возведенными благодаря небольшому повышению оборонного бюджета.

Жизнь семьи Оверстеген в Харлеме шла по-прежнему, но и до них доносилась барабанная дробь из-за горизонта. Однажды Тринтье попросила Трюс и Фредди забрать мальчика с девочкой с другой конспиративной квартиры в Харлеме и привести к ним на ночь. Девочки возмутились, узнав, что в их и без того переполненном жилище появятся временные постояльцы. Тринтье не стала их слушать. Эти дети убежали из Германии в одиночку, без родителей, сказала она дочерям. Они совсем одни, напуганы и понятия не имеют, что с ними будет. Как могут Трюс и Фредди быть такими мелочными эгоистками?

Девочки – сами еще дети – устыдились и побежали выполнять приказ матери.

Трюс нанялась убирать в семью еврейских эмигрантов из Германии, которая владела в городе мебельным магазином. Они бросили все, когда бежали от нацистов. Однажды Трюс подслушала, как гость, явившийся из Германии, уговаривал их ехать дальше, в Америку, – он был уверен, что Гитлер вскоре захватит Нидерланды, как захватил Польшу.

Трюс спросила себя, не стоит ли их собственной семье уехать в Америку. В ту же ночь она переговорила об этом с матерью. Война все ближе, смогут ли они покинуть страну?

– Для этого нужны деньги, – напомнила дочери Тринтье. – Да и куда мы поедем? ¹¹ На это у Трюс ответа не нашлось.

* * *

Десятого мая 1940 года семья Оверстеген вместе с соседями проснулась под угрожающий рев самолетов над головой. Все повыскакивали на улицу в халатах и пижамах посмотреть на авиацию, пролетающую над Харлемом. День был погожий и ясный, небо – ярко-голубое. Казалось невозможным, нереальным, что самолеты на самом деле несут в себе бомбы и что голландские противовоздушные установки сейчас стреляют по немецким бомбардировщикам. Потом один из серо-зеленых бомбардировщиков задымился. Мгновение спустя он уже падал с неба, и зеленый крест возле его хвоста стремительно вращался в падении. Не было ничего нереального в содрогании земли, последовавшем за падением, и взрывом, когда самолет заполыхал.

Кто-то поставил на подоконник радиоприемник и включил его на полную громкость. Там передавали странную шифровку, сопровождавшуюся треском помех. Позднее стало ясно, что это было закодированное послание, вероятно, предназначенное для британцев, но в тот момент все еще сильней перепугались и растерялись. Наконец выступил представитель правительства с новостями на внятном голландском: на них напала Германия. Немцы вторглись в Королевство Нидерланды несколькими фронтами.

Какая-то женщина зарыдала: «Иисусе, и куда нам теперь бежать?!», а вокруг нее соседи стояли, цепляясь друг за друга и пытаясь осознать, чем это обернется для них ¹². Трюс, Фредди и Тринтье тоже пытались разобраться, что происходит. И вдруг младший брат девочек, Робби, просто от нервов начал петь песенку «Иду по тюльпанам» знаменитого голландского певца кабаре Луиса Давидса ¹³.

Наконец все разбрелись по домам – слушать собственные приемники и отслеживать новости о нападении из своих гостиных.

Тринтье немедленно приступила к действиям. Пришло время отправить все ее левацкие книги, рисунки, фотографии собраний социалистов, ее памфлеты и листовки в печь – сейчас же. Вчетвером они провели большую часть дня, собирая и сжигая любые вещественные доказательства их причастности к деятельности левых ¹⁴. В доме не должно было остаться ни следа от них, когда нацисты постучат в двери.

Гитлер отдал приказ о вторжении в Нидерланды всего днем ранее. До момента вторжения большинство голландцев пребывало в полной уверенности, что их гитлеровское нашествие обойдет; накануне утром одна из газет вышла с передовицей под заголовком «НАПРЯЖЕНИЕ СПАЛО. ОЖИДАЕМОГО НЕ ПРОИЗОЙДЕТ» ¹⁵.

Солдаты голландской королевской армии мужественно сражались – это относится и к велосипедным полкам, которые справились на удивление достойно. Но немецкая огневая мощь быстро подавила сопротивление. Чтобы не допустить предсказанного затопления голландских низин, немцы сбросили десанты в аэропортах и в Гааге, где заседало правительство страны. Голландские войска сопротивлялись им, и местами разгорались серьезные сражения. Но еще больше немцев наступало с юга и востока, через провинции Лимбург и Северный Брабант.

Немцы при вторжении применяли хитрость. Возле голландской границы с Германией группа солдат вермахта, переодетых в форму голландской военной полиции, перешла мост с контингентом немецких «военнопленных». Как только они миновали настоящих голландских полицейских, охранявших переход, то немедленно развернулись и атаковали. Некоторых десантников также переодевали в форму голландских солдат, и, чтобы отделить своих от чужих, солдаты королевской голландской армии в Гааге начали требовать от незнакомцев, чтобы те произнесли название местного прибрежного городка, Схевенинген, которое немцам было трудно выговорить правильно ¹⁶.

Голландцы отчаянно нуждались в помощи союзников, но и Великобритания, и Франция сами столкнулись с серьезными проблемами и помочь не могли. Кроме того, немцы позаботились о том, чтобы Голландия не получила помощи через Бельгию на западе, сосредоточив свои войска близ Гааги вокруг области, отделявшей Южную Голландию и столицу провинции Роттердам от Северной Голландии и Амстердама.

Целясь на Гаагу, немцы явно собирались захватить в плен королеву и правительство. Однако за два дня до вторжения, 12 мая, кронпринцесса Юлиана с детьми и мужем Бернхардом бежала в Англию на британском судне. Главнокомандующий голландских вооруженных сил заявил королеве Вильгельмине, что не может далее гарантировать ее безопасность в Нидерландах, и на следующий день, 13 мая 1940 года, она также бежала в Англию. Правительство последовало за ней.

По прибытии в Лондон королева выступила с заявлением, в котором говорила своему народу продолжать бороться и заверяла, что сможет эффективно управлять Королевством Нидерланды, находясь в безопасности в Британии. Оттуда она будет противостоять нацистской тирании и препятствовать угрозе со стороны японцев, уже протягивавших руки к голландской Ост-Индии, колониальному двигателю национальной экономики. Вильгельмина объявила Лондон временным центром управления Королевством Нидерланды и местопребыванием правительства в изгнании.

Скорость, с которой произошли перемены, была поистине головокружительной. Семья Оверстеген, и без того не симпатизировавшая королевскому семейству и правительству консерваторов, чувствовала себя обманутой успокоительными заверениями, которые раздавались за считаные дни до вторжения. Теперь, спустя четыре дня после атаки, им сообщали, что королева и правительство бросили их и укрылись в Лондоне. На следующий день стало еще хуже.

Голландцы продолжали сражаться даже после того, как правительство бежало из Гааги, но их зажали в регионе, известном как Крепость Голландия, – он располагается вокруг больших городов в западной части страны. Во вторник 14 мая Германия предъявила ультиматум, угрожая разбомбить Роттердам, если голландские власти продолжат сопротивление. Нацисты установили срок – 15:00 текущего дня, когда голландская армия должна была сдаться. Голландский главнокомандующий принял выдвинутые условия.

Однако на момент достижения соглашения немецкие бомбардировщики уже находились в воздухе, готовые к атаке. Авиадиспетчеры передали распоряжение об отмене удара, но часть бомб все равно была сброшена по назначенным целям.

Пятьдесят четыре самолета «Стука» бомбардировали город; смерть и разрушение волной пронеслись по Роттердаму. По словам голландского историка Лоэ де Йонга, «огонь полыхал тут, там и повсюду, и меньше чем за двадцать минут больше пяти квадратных километров городских кварталов превратились в пылающий ад» ¹⁷.

При бомбардировках погибли сотни людей; еще сотни задохнулись в дыму пожаров; тысячи остались бездомными. Все дороги из Роттердама были запружены толпами беженцев, в отчаянии пытавшихся спастись из горящего города. Несколько немецких бомб попали в городской водный резервуар, отчего пожарные гидранты перестали работать и пожарные команды не смогли остановить огонь. Пожары уничтожили городской зоопарк, и экзотические животные вырвались на улицы. Сообщалось о пациентах горевшего Роттердамского городского госпиталя, которые спрыгивали с верхних этажей и разбивались насмерть, чтобы не стать жертвами пламени, ревевшего у них за спиной ¹⁸.

Пожары продолжались и на следующий день, когда были подписаны условия капитуляции Голландии. Голландские военные части еще сражались в Зеландии, на северной оконечности страны, но их сопротивление продолжалось недолго. Девять миллионов голландцев внезапно оказались под сапогом рейхстага. По словам де Йонга, «за пять дней борьба, запланированная на пять месяцев, была окончена» ¹⁹.

Полностью значение тех событий страна осознала не сразу, но кое-какие плачевные последствия прихода нацистов стали очевидны уже в первые дни, особенно в Амстердаме, где оказалась большая часть евреев, бежавших из Германии через Нидерланды. Количество самоубийств в тот день, когда Гитлер с приспешниками оккупировали страну, было таким огромным, что Департамент здравоохранения Амстердама оказался неспособен собрать все трупы и вывезти их на каретах скорой помощи. Пришлось дополнительно нанимать грузовики ²⁰.

Первым делом новый режим в Нидерландах освободил всех членов NSB, сидевших в тюрьме по приказу голландского правительства за коллаборационизм с немцами, в том числе Антона Мюссерта. Теперь они расхаживали с выпяченной грудью по улицам Амстердама, Харлема, Гааги и по еще дымящимся руинам Роттердама, как гордые собой петухи.

Всего в Роттердаме погибло более девятисот человек и более десяти тысяч осталось без крова; было разрушено тринадцать банков, девятнадцать консульств, тридцать один магазин, два музея, четыре церкви, двадцать два кинотеатра и пятьсот семнадцать кафе. Город практически сровняли с землей ²¹. Для Великобритании, которой еще предстояло побывать под бомбардировками немецкой люфтваффе, Роттердам оказался мрачным предзнаменованием еще более тяжелых разрушений, которыми Германия грозила мирному населению Европы.

Пятнадцатого мая 207-я германская дивизия вошла в Амстердам с юго-востока, пересекла Амстел и продолжила движение на запад к Харлему.

На следующий день в Амстердам вступили основные силы германского вермахта: две дивизии танков «Панцер», бесконечные мотоциклы, грузовики и тягачи с противовоздушными батареями. На «мерседесах» въехало немецкое командование, немедленно занявшее лучшие отели в городе, где они потребовали себе самые дорогие комнаты.

Тем временем в Харлеме Трюс Оверстеген вышла на Гроте-Маркт, чтобы посмотреть на въезд немцев. Площадь находилась в центре города, возле Гроте-Керк и статуи Лауренса Янсзона Костера, жившего в Харлеме в XIV веке – он, по мнению всех добрых харлемцев, изобрел книгопечатание еще до Гутенберга. Сейчас мимо церкви и памятника ехала длинная колонна немецких танков и военных машин, грохотавших по мостовым Гроте-Хаустраат.

Голландские фашисты, члены NSB, приветствовали их криками «зиг хайль!» и выбрасывали вверх руки в салюте. Женщины из толпы бросали танкистам цветы; один из этих рычащих, дымящих монстров остановился прямо напротив Трюс. Немецкий солдат откинул крышку люка, чтобы выглянуть наружу, и в этот момент она заметила кровь на гусеницах танка; красное пятно не укрылось и от других голландских патриотов на площади. Один из них закричал: «Убийцы!», – остальные подхватили его возглас, и тогда полиция принялась разгонять толпу.

Трюс пришла домой в мрачном настроении. «Эти отбросы добрались до нас», – сказала она семье и двум их еврейским постояльцам, когда села дома за обеденный стол ²².

Глава 2

Харлем, древний и красивый город, возник между рекой Спарне и прибрежными дюнами вдоль Северного моря примерно в XII веке. В Средневековье он превратился в один из крупнейших голландских городов, соперничая с Дордрехтом, Дельфтом, Роттердамом, Лейденом и Амстердамом в качестве центра коммерции и культуры.

Его сердцем стала огромная готическая церковь, Гроте-Керк, расположенная на мощенной булыжником рыночной площади. Возвышающаяся подобно оплоту веры среди рыночного шума и суеты церковь, заложенная в первые годы XIII века, пережила немало реноваций, трансформаций и религиозных восстаний. Изначально она была католической и именовалась в честь Святого Баво, который, по легенде, спас Харлем от нападения кеннемеров – племени, жившего на побережье. В период реформации в XVI веке церковь стала протестантской. Она славилась своим гигантским органом, который до XVIII века являлся самым большим в мире и на котором играли Мендельсон, Гендель и десятилетний Моцарт в 1766 году ²³. Один из величайших художников золотого века голландской живописи, Франц Халс, уроженец Харлема, похоронен под каменными плитами этой церкви вместе с другими знаменитыми горожанами.

Харлем лежит у западной границы Амстердама. С приходом железных дорог в Западную Европу в XIX веке путь от одного муниципалитета до другого стал занимать не больше двадцати минут – примерно столько же, сколько на велосипеде, который для голландцев стал основным средством перемещения с начала XX века.

Большую часть богатой и уникальной истории Голландии Харлем рос и процветал. Он был построен, как и все Нидерланды, в низине близ побережья. В Cредние века его основными источниками дохода были текстиль, корабельные перевозки и пивоварение. Город пережил несколько пожаров, эпидемию чумы, которая вспыхнула там в 1378 году и унесла почти половину населения, а также длительную осаду испанской армии в XVI веке.

Тюльпаны стали появляться на полях вокруг Харлема в следующем столетии, и очень скоро город стал эпицентром безумия, разгоревшегося вслед за этим. В период «тюльпановой лихорадки» луковицы тогда еще экзотического цветка (в Европу он попал из Турции, а туда по торговым путям из Центральной Азии) продавались на первых в истории человечества фьючерсных рынках. В 1630-х редкие и драгоценные луковицы покупали за суммы, равные цене нового дома. Большого дома. Рынок в Харлеме вырос вокруг множества таверн, которые строились в городе для приема приезжих. Недавно вырытый канал, первый буксирный канал в Голландии, связывал Амстердам с Харлемом паромами, которые тянули по реке. Купцы заседали в полных дыма городских тавернах – курение трубки было давней привычкой голландцев, – выпивали и торговали луковицами до самого рассвета ²⁴.

Тюльпаны остаются важной составляющей экономики Харлема вплоть до нынешнего времени. Город по-прежнему окружен тюльпановыми полями, простирающимися от Алкмаара на севере и в сторону Гааги и Роттердама на юге. Начиная с цветения крокусов в середине марта, за которыми расцветают гиацинты и нарциссы, а потом, в конце апреля и мая, тюльпаны самых невероятных цветов, прогулка на велосипеде по полям вокруг Харлема сравнима по разнообразию красок с палитрой художника.

К северу от Харлема, вдоль Нордзе-Канала, расположены многочисленные торговые и промышленные городки: Вельсен-Норд, Вельсен-Зюйд, Эссмуйден, Вестерборк, Сантпорт-Норд и Сантпорт-Зюйд. Канал был построен в XIX веке в самой узкой точке в Голландии между Амстердамом и Северным морем. Он обеспечил финансовой и деловой столице Нидерландов быстрый доступ к океану и морской торговле.

Вдоль канала близ побережья стоят деревни – Бевервик, Хемскерк и Норддроп. Дальше в глубину континента, где канал разветвляется, деревень становится больше; к ним относятся, среди прочих, Лиммен, Акерслот и Кроммени.

С запада и севера Харлем окружен городками, которые составляют общую с Амстердамом метрополию, где сосредоточена большая часть населения Северной Голландии. Ближе к морю, на западной границе города, на побережье расположены пригороды Овереен и Зандворт, а также поселок богачей Бломендаль с роскошными виллами и особняками. Он был и является местом жительства некоторых богатейших семейств в Нидерландах.

Центр Харлема сохранил средневековый флер даже в XXI веке. Тесно застроенный, с узкими улочками, где двери магазинчиков, кафе и жилых домов открываются прямо на мостовую, по которой шагают пешеходы и проезжают велосипеды, Харлем таит немало сюрпризов. В городе есть множество потайных садов – в основном во внутренних двориках домов призрения, которые богачи строили в старину для вдов, оставшихся без средств к существованию.

Есть в Харлеме и несколько лесов, включая Харлеммерхут – небольшой лесок на южной окраине города, который считается самым старинным общественным парком в Нидерландах, основанным в XVI столетии. Многие дорогие виллы в западной части города выходят задней стороной на леса вдоль Вагенвег – старой «тележной дороги». На востоке река Спарне проходит через центр старого города и течет дальше, к Нордзе-Каналу.

К востоку от Спарне, близ Харлеммерхута, располагался квартал Шластхюйсбурт (бойня), где в скромных домах и квартирах селились бедные жители города, включая, в разные периоды, семью Оверстеген.

На западном берегу реки, к северо-западу от центра Харлема и по пути к Бломендалю, вырос более престижный жилой район под названием Клеверпарк.

Именно там маленькая Янеттье Йоханна Шафт, Йо Шафт, как называли ее родители, и Ханни Шафт для истории, росла, словно в сказке про Ханса Бринкера и серебряные коньки ²⁵, в очаровательном домике через дорогу от парка на улице Ван Дортстраат, близ ветряной мельницы.

* * *

Каждое утро с книгами под мышкой и с кудрявыми рыжими волосами, плещущимися на ветру над воротом вязаного свитера, Йоханна робко проходила через нарядный жилой квартал в северной части Харлема по пути в начальную школу на Теттероденстрат.

Волосы и веснушки заставляли ее стесняться себя, как стесняются только рыжие. В их цвете не было никакого сомнения – светлые пряди не мешались в них с рыжими, чтобы Йоханну можно было назвать блондинкой. Они были рыжие, и только рыжие, и с первого дня в начальной школе другие ученики дали Йо Шафт понять, что она не такая, как все.

Она выделялась не только по этой причине. Йо училась на отлично и всегда тянула руку, когда учитель задавал вопрос, вызывая неизбежную зависть и недовольство одноклассников.

Кроме того, Йо росла единственным ребенком в семье, и родители, Питер Шафт и Аафи Талеа Вриер, потерявшие вторую дочь, баловали и оберегали ее.

Анни, их старшая, родившаяся в 1915 году, в 1927‐м умерла от дифтерии, когда Йо было всего семь лет. Болезнь, начавшаяся как обычная простуда, стремительно развилась до приступа удушья, и девочка скончалась у отца на руках. Семья была раздавлена. Племянница Питера позднее писала, что родители Йо Шафт после этого «отгородились от всего мира» ²⁶.

В результате над Йо постоянно дрожали; в разгар лета она должна была ходить в теплом свитере, чтобы не заболеть. Хотя семья и раньше жила в благополучной части Харлема, после смерти Анни родители перебрались в еще более безопасный район, в дом 60 по Ван Дортстраат близ Клеверпарка, напротив которого начинался луг, а рядом стояла небольшая ветряная мельница ²⁷. Тем не менее они настаивали, чтобы она была предельно внимательна, когда переходит улицы и площади по пути в школу Теттероде.

По словам двоюродной сестры, Йо в одиночку разыгрывала небольшие представления, чтобы повеселить родителей. В то же время она ужасно стеснялась своей внешности. Ох уж эти рыжие волосы, эти веснушки! Двоюродный брат, Ааф Дилс, однажды застал маленькую Йо стоящей перед зеркалом в доме Шафтов. Йо повернулась к нему и спросила: «Я уродина?» ²⁸

Родители Йо активно интересовались политикой и были сторонниками социалистической партии. Питер работал учителем в старшей школе и иногда писал статьи для социально-демократической газеты. Он также писал материалы об образовании для местной газеты в Харлеме, которыми якобы рассердил муниципалитет, поскольку там содержались социалистические высказывания ²⁹.

Как и Оверстегены, Шафты пострадали в период Великой депрессии. Правда, от самых тяжелых последствий им удалось уберечься благодаря тому, что Питер сохранил работу учителя. Зарплату ему сократили, но в отличие от Триентье ван дер Молен и ее дочерей и сына Робби Шафтам никогда не приходилось стоять в очереди за пособием с так называемыми карточниками в контору социальной службы в Харлеме. Но политика и ее обсуждение в семье стали такой же частью воспитания для Йо Шафт, как для Трюс и Фредди Оверстеген.

Изоляция Йо продолжалась и в период обучения в средней школе в Сантпотерплейн. Родители ждали от нее отличных оценок, и если изредка какая-нибудь подруга заглядывала к ним в дом, ее обязательно расспрашивали, как Йо справляется по сравнению с остальными в классе. Ее по-прежнему оберегали – вплоть до того, чтобы попросить освобождение от занятий физкультурой на улице. Отметка в личном деле за 1935 год гласит, что мать Йо, Аафи, приходила побеседовать с учителями об объеме домашней работы, которую задают в школе. Аафи жаловалась, что домашние задания утомляют ее дочь.

Ааф Дилс также вспоминал, что Аафи не позволяла курить в доме: смелый поступок в обществе, где курение – вторая натура, как и езда на велосипеде. Если друзья и родственники приходили к ним на обед, то получали сигареты и сигары в виде прощального подарка, чтобы выкурить их у себя, а не в доме Шафтов ³⁰.

Несмотря на бесконечные заботы о здоровье Йо, ее политической активности родители никак не препятствовали и даже, наоборот, поддерживали. Семья сильно беспокоилась о том, что происходило в Германии в 1930-х, и Йо с родителями часто обсуждали Гитлера, нацизм, гонения на евреев и подъем NSB в Нидерландах.

Йо была сторонницей прогрессивных взглядов. Она написала сочинение о вторжении итальянцев в Эфиопию в 1935–1936 годах, где возмущалась тем, как мировые державы позволили фашисту Муссолини подмять под себя Африку, пока недавно созданная Лига Наций беспомощно стояла в стороне. Йо искренне сочувствовала абиссинцам, которых итальянцы жестоко уничтожали современным европейским оружием.

В другом сочинении она выражала недовольство современным устройством мира. В Европе евреев и левых преследовали только по национальному и политическому признаку, писала она. В Азии и Африке людей угнетали просто потому, что они родились на землях, богатых нефтью или минералами, на которые богачи стремились наложить свою лапу. Йо восхищалась пацифистами из разных стран: Махатмой Ганди, Альбертом Швейцером, немецким журналистом и лауреатом Нобелевской премии мира Карлом фон Осецким, который поведал миру планы Германии по перевооружению и погиб в концентрационном лагере ³¹.

В школе Йо училась на отлично, отдавая предпочтение литературе, истории, географии, экономике и немецкому языку. Поначалу она собиралась поступить в институт и стать учительницей, но беспокоилась, как справится с целым классом непослушной ребятни. Медицина ее пугала; в конце концов она решила заняться юриспруденцией и в 1938 году, с полного одобрения родителей, сдав вступительные экзамены, поступила в Университет Амстердама.

* * *

Для Европы то было тревожное время, и кампус Университета Амстердама не составлял исключения. Осенью в результате Мюнхенского соглашения Великобритания и Франция фактически отдали Чехословакию Гитлеру в обмен на пустое обещание не развязывать войну в Западной Европе. Каждый день Йо отправлялась на поезде в Амстердам и каждый вечер возвращалась в родительский дом. В первый год ей еще удавалось участвовать в традиционных студенческих развлечениях вроде гребли на лодках по Амстелу и катанию на лошадях за городом. Однако природные склонности Йо и дух времени быстро перенаправили ее в более серьезное русло ³².

Она стала преданной последовательницей профессора гуманистической философии по имени Г. Х. Пос, помогавшего создавать в Амстердаме так называемый комитет бдительности. Комитет устраивал лекции, семинары и конференции, публиковал памфлеты, направленные на сдерживание Национал-социалистического движения Антона Мюссерта в Нидерландах. Йо также вызвалась собирать пожертвования для испанских беженцев и в процессе познакомилась со студенткой-еврейкой Филин Полак. Они быстро сдружились, а вскоре к ним присоединилась еще одна студентка, тоже еврейка, как Филин, Соня Френк. В университете они всегда обедали втроем и делились своими мыслями.

На втором курсе Йо продолжала заниматься не только учебой, но и политикой. Вторжение Германии в Польшу осенью 1939 года усилило напряжение в Амстердаме, Нидерландах и всей Европе. Йо отправляла через Красный Крест посылки пленным польским офицерам и с двумя подругами, Анни ван Калсем и Нели Лютинг, основала женский политический клуб, который они назвали «Гемма».

Когда в мае немцы захватили Нидерланды, Йо уехала домой в Харлем, чтобы быть с родителями. Но после бомбежки Роттердама, когда ужас от нападения улегся и Голландия зажила более-менее обычной жизнью, она вернулась к занятиям в Амстердаме и к своим подругам-еврейкам, Соне и Филин. Все они снова сидели в аудиториях и сдавали экзамены – летнюю сессию.

Конечно, ничто не могло быть прежним под нацистским правлением. Новый режим прилагал немало усилий к тому, чтобы жизнь в Голландии летом 1940 года внешне не отличалась от той, что была до 10 мая. Однако гнев граждан Голландии от ежедневных встреч с немецкими солдатами на улицах трудно было не замечать. Политические взгляды Йо становились все более радикальными и, несмотря на присутствие реакционеров из NSB в университетском кампусе, все более открытыми. Бегство королевы в Англию, когда она бросила свой народ на произвол судьбы, оставило в душе Йо горький привкус.

В ту осень Йо решила переселиться в Амстердам, ближе к своим подругам и участницам клуба «Гемма», Анни ван Калсем и Нелли Лютинг. Они делили небольшую чердачную квартирку на Микаэльангелострат, и Йо впервые в жизни чувствовала себя свободной от всевидящего ока родителей. Она стала модно одеваться, подчеркивая зелеными и коричневыми оттенками рыжину своих волос. Девушки в кампусе общались с парнями, но к себе их не приглашали – время все-таки было консервативное. В первые несколько недель после переезда родители часто навещали ее, просто чтобы убедиться, что с дочерью все в порядке.

Йо становилась все более решительной, смелой и острой на язык, особенно когда доходило до политических взглядов. Девушки читали подпольные газеты и слушали «Радио Оранье», голос голландского политического Сопротивления, вещавшее из Англии (немцы быстро запретили любые радиостанции, вещающие не из Третьего рейха) ³³. Помимо этого голландские студенты – и вообще жители страны – мало что могли сделать наперекор немцам, разве что отворачиваться от солдат вермахта на улице и холодно пожимать плечами, если те спрашивали, как куда-то пройти. Если они приходили в театр или на концерт и там сидели немецкие солдаты, они разворачивались и покидали зал.

* * *

Девочки Оверстеген – Фредди уже исполнилось пятнадцать, а Трюс должно было вот-вот сравняться семнадцать лет – пытались снова наладить свою обычную жизнь. Спустя месяц после начала войны они решили устроить загородную вылазку с друзьями в Нордвикерхут – в дюны к юго-западу от Харлема, в сторону Гааги. Они знали там ферму, принадлежавшую человеку по имени де Вит, – там был кемпинг, которым они раньше пользовались вместе с другими членами Голландской федерации молодежи, их социалистического кружка. Вместе с друзьями из организации они на велосипедах отправились на ферму к де Виту.

Их встретили нерадостными новостями. Госпожа де Вит рассказала, что молодая пара, часто наезжавшая в кемпинг из Роттердама, погибла при бомбардировках города. Когда к ним присоединились товарищи из Федерации молодежи, приехавшие в кемпинг из Гааги и Роттердама, настроение у них немного улучшилось. Однако один из новоприбывших, юноша по имени Юп из Роттердама, снова огорчил всю компанию. Оказалось, что подруга Юпа, Элске, которая тоже приехала на ферму де Вита, беременна. Как Трюс и Фредди, они были еще очень молоды – Юпу исполнилось восемнадцать, а Элске была на месяц старше Трюс.

Их жизнь полностью переменилась – и не только из-за беременности. Юп с Элске описывали, что случилось с ними во время бомбардировки. В разгар нападения Юп искал Элске среди развалин, наконец нашел, и они сумели спрятаться в подвале, где сидели, пока над ними грохотали взрывы и рушились здания. Двое юных влюбленных, совсем одни, в ужасе ждали неминуемой смерти. Однако затем взрывы прекратились. Обломки перестали падать, и они выжили, но теперь столкнулись с жизнью, ставшей полностью непредсказуемой. Они ждали ребенка в стране, захваченной нацистами, изменившейся до неузнаваемости.

Дюны в Нордвикерхуте, хорошо им знакомом по предыдущим поездкам, теперь казались чужими. Они сели на велосипеды и поехали обратно в Харлем. Страну было не узнать. Немцы украли у них молодость.

Это было последнее путешествие девочек в Нордвикерхут. Вскоре нацисты объявили дюны запретной территорией и расставили на побережье установки противовоздушной обороны. Возле Нордвикерхута появился военный аэропорт, а де Витов вынудили покинуть ферму и переехать в Гаагу ³⁴.

Глава 3

Изначальные меры, предпринятые нацистскими оккупантами в Голландии, были преимущественно административными. На пост рейхскомиссара страны был назначен австриец, доктор Артур Зейсс-Инкварт, и правительство Королевства Нидерланды в один момент оказалось не у дел. Зейсс-Инкварт – высокий, лысеющий адвокат из Вены в очках с толстыми стеклами – был бюрократом до мозга костей и выглядел соответственно. Живя в Австрии, в тесном соседстве с Германией, он с ранних пор разделял убеждения НДСАП, то есть Гитлера. Зейсс-Инкварт сыграл одну из главных ролей в составлении договора об Аншлюсе, практически передав родную страну Гитлеру и немцам. В результате в Берлине он заслужил репутацию успешного дипломата и был направлен в Амстердам, чтобы применять свои навыки в управлении Нидерландами.

Первые меры, предпринятые Зейсс-Инквартом и оккупантами, были, скорее, примирительными, то есть весьма нехарактерными для нацистов. Германское верховное командование распорядилось освободить всех голландских солдат, взятых в плен в ходе пятидневных военных действий. К сожалению, солдаты вернулись в Голландию голодными и измученными. Кроме того, в стране для них не было работы. Чтобы частично решить проблему роста безработицы, новая администрация решила задействовать этих солдат для наращивания личного состава полиции, что вскоре оказалось очень полезно, поскольку репрессивному режиму предстояло проявить свою истинную сущность ³⁵.

Немцы, хотя и понимавшие, что в Голландии поначалу им будут не рады, все же рассматривали голландцев как своих «кузенов» и надеялись, что те увидят преимущества членства в Третьем рейхе и пойдут на него добровольно. Тот факт, что Зейсс-Инкварт сам был австрийцем, уже являлся уступкой голландцам, для которых австриец на этом посту был более приемлем, чем немец. Тем не менее голландцы с самого начала отнеслись к нему со скептицизмом. На голландском фамилия Зейсс-Инкварт произносится так же, как 6¼ – zes en een kwart, – и потому он сразу получил это слегка насмешливое прозвище ³⁶. Вскоре после прихода к власти Зейсс-Инкварт поехал в разрушенный Роттердам, чтобы объявить, что с учетом доброты голландцев к австрийским детям после Первой мировой войны он договорился о программе помощи: двадцать тысяч голландских детей проведут лето в Австрии, где о них будут хорошо заботиться и сытно кормить. Эта программа широко освещалась и превозносилась нацистской прессой, дети действительно наслаждались солнцем и обильной пищей, но усилия пропаганды были практически сведены на нет тем фактом, что в Австрию поехало всего шесть тысяч детей вместо двадцати тысяч и большинство из них было из семей голландских фашистов, членов NSB ³⁷.

Немцы быстро учредили собственную полицию, которая функционировала параллельно с уже существовавшей голландской. Шефа этой полиции назначил лично Гитлер; им стал еще один австриец, Ханс Альбин Раутер, прибывший в Нидерланды представлять Гиммлера. До аншлюса он был в Австрии членом нацистского подполья и сделал стремительную карьеру у Гиммлера в СС, после чего получил назначение в Амстердам ³⁸.

Нацистская полиция в Нидерландах состояла из двух главных ветвей: полиции безопасности и полиции общественного порядка.

Полиция безопасности включала Службу безопасности (Sicherheitsdienst des Reichsführers SS) – аналог гестапо, – которая боролась с политической преступностью. Эта секретная служба, или СД, исполняла функции следственного органа в Полиции безопасности и указывала полицейским на инакомыслящих. Со временем у СД появилось большое количество агентов под прикрытием, так называемых V-mann, людей-V, которые внедрялись в ряды Сопротивления с целью выявления противников рейха.

Полиция порядка, ОД, была больше на виду, чем СД. Одетые в зеленую форму, за которую они вскоре получили прозвище «зеленых полицейских», ее члены патрулировали улицы голландских городов, устраивали массовые рейды и аресты, подавляли забастовки и поддерживали порядок на публичных казнях. По словам одного из историков, «зеленая полиция» «стала олицетворением немецкого полицейского террора» ³⁹. Поначалу к инструментам подавления общественного недовольства правительство Зейсс-Инкварта прибегало лишь в крайних случаях; Раутер решил сперва дать голландцам привыкнуть к особенностям нового режима. С целью постепенного приучения голландского общества к немецким ценностям, которому нацисты уделяли особое внимание в начале оккупации, Зейсс-Инкварт объявил, что пресса в Нидерландах будет получать от Германии лишь рекомендации – никакой цензуры он не вводит. Газетчиков специально пригласили к нему, чтобы еще раз подтвердить: они имеют право публиковать то, что считают нужным ⁴⁰. Вместо полного нацистского контроля газетам будут предлагаться «рекомендации» насчет подходящих тем и содержания публикаций. Отдел прессы в правительстве составил список вопросов, по которым могли высказываться члены недавно учрежденной Нидерландской ассоциации журналистов. Вот как получилось, что вскоре голландские газеты стали полниться историями, прославляющими немецкие ценности, и открытая пропаганда начала сменять ежедневные новости.

Зейсс-Инкварт настаивал на том, что голландская пресса долгое время находилась в шорах предубеждений против Германии и ее фюрера. Теперь пришло время познакомить народ Нидерландов с настоящим Гитлером и его благотворным правлением. Зейсс-Инкварт выпустил и активно распространял брошюру с фотографиями, на которых добрый Адольф Гитлер руководил своим счастливым, улыбающимся народом. Там были снимки фюрера со школьниками, с собаками, отдыхающего в своем домике в Баварских Альпах, кормящего лошадей, здоровающегося с красавицами из берлинского высшего общества. Предлагая такой ревизионистский взгляд на Гитлера голландскому народу, Зейсс-Инкварт напоминал в предисловии к брошюре, словно лично представляя читателю своего любимого лидера: «Все, чего я хочу добиться, это показать вам истинное лицо фюрера как человека – человека великого и непревзойденного, который, конечно, может быть и жестким, но только когда это необходимо» ⁴¹.

Нидерланды ответили возвратом тысяч экземпляров брошюры назад в офис Зейсс-Инкварта в Амстердаме – преимущественно за счет получателя.

У голландских евреев еще оставалась надежда, что им удастся избежать ужасов, с которыми столкнулись евреи в других странах Европы. Немецкие евреи уже подверглись террору Хрустальной ночи и антисемитским «чисткам» нации в лагерях Дахау и Бухенвальде. Польских евреев истребляли в Аушвице. Но когда оккупанты впервые вошли в Нидерланды, они убедили голландцев, что с «еврейским вопросом» в стране разберутся, когда закончится война. Пока что беспокоиться об этом не стоит ⁴².

* * *

В августе, спустя меньше четырех месяцев с начала оккупации, немцы ввели первые меры против евреев, запретив тем любые религиозные службы и ритуалы. Еще через два месяца режим Зейсс-Инкварта потребовал, чтобы все государственные служащие подтвердили свое арийское происхождение. Месяцем позднее евреям запретили исполнять какую-либо государственную службу в стране.

Преследования евреев острее всего проявились в Университете Амстердама. Профессор Пауль Шолтен составил петицию на имя Зейсс-Инкварта, где утверждалось, что еврейской проблемы в Нидерландах не существует и меры, предпринимаемые оккупационным правительством, противоречат голландским ценностям, подразумевающим религиозную и национальную терпимость. Петиция не только не повлияла на Зейсс-Инкварта, но и усложнила положение большинства профессуры Университета Амстердама и университетов других голландских городов, которым теперь также требовалось подтвердить свои арийские корни.

В ноябре, после увольнения евреев – государственных служащих, к которым относились и преподаватели университетов, студенты в университетах Лейдена и Делфта начали забастовку. В Амстердаме, несмотря на растущее недовольство, протесты и стычки между членами NSB и рассерженными студентами, забастовки не последовало ⁴³.

Йо Шафт и ее подруги-еврейки, Соня и Филин, задавались вопросом, какие притеснения последуют дальше? И когда? Было ясно, что антисемитские меры продолжатся. Учиться в таких условиях стало практически невозможно, но Йо продолжала стараться. На лекции один из приглашенных профессоров позволил двоим членам NSB вслух выразить свои фашистские убеждения, и тогда Йо демонстративно покинула аудиторию вместе с большинством других студентов. К сожалению, это было практически единственное, чем они могли ответить.

Тем временем в Харлеме Оверстегены – Трюс, Фредди и Тринтье – начали собственное сопротивление в том же русле, которого придерживались и до нацистской оккупации.

Благодаря связям в социалистическом молодежном движении они познакомились с Кисом Брокманом, издателем антинацистского журнала для молодежи De Koevoet. Он спросил, не смогут ли они распространять журнал в городе, и девочки согласились. Они уже распространяли экземпляры De Vonk («Искра») и De Waarheid («Правда» – запрещенный орган коммунистической партии в Нидерландах, который продолжал подпольно выходить в период оккупации). Тем временем Тринтье, давно державшая дома печатный пресс для выпуска листовок партии, продолжала печатать прокламации, которые Трюс и Фредди раздавали единомышленникам-левым в Харлеме.

Однажды в конце осени Брокман обратился к Трюс и Фредди с предложением. Антон Мюссерт, толстомордый предводитель голландской NSB, должен был выступить в Харлеме перед своими чернорубашечниками из национал-социалистов. Выступление планировалось провести на природе, в Харлеммерхуте, старинном городском парке на южной окраине города. Товарищ Брокмана, Вим Гронендаль, позаимствовал пару кусачек у приятеля-электрика, и вдвоем они планировали перерезать провод от микрофона Мюссерта, когда тот соберется заговорить.

Брокман попросил Трюс и Фредди распространить эту новость среди подростков в Харлеме и сказать им, чтобы они приехали туда на велосипедах. Когда Мюссерт выйдет на трибуну, пусть звонят изо всех сил в велосипедные звонки, заглушая его голос.

План отлично сработал. Когда молодые чернорубашечники из NSB с большой помпой и церемонией вышли к трибуне, сопровождая Мюссерта, столь же внушительная группа молодежи из Харлема начала звонить в велосипедные звонки. Мюссерт встал к микрофону, чтобы всех успокоить и произнести речь, но тут обнаружил, что микрофон не работает. Какофония звонков тем временем продолжалась.

Очень скоро чернорубашечники поняли, что происходит, и набросились на подростков; один мальчик четырнадцати лет оказался в госпитале. Его велосипед они тоже сломали.

Трюс и Фредди, которые, естественно, присутствовали там, постарались скорее выбраться из свалки и помогли товарищам сбежать.

Все это казалось им отличной шуткой в адрес NSB и ее мини-Гитлера ⁴⁴.

Однако вскоре сопротивление в Нидерландах стало куда более серьезным.

Глава 4

С приближением нового 1941 года Амстердам стал эпицентром беспорядков в Нидерландах. В городе проживало большинство еврейского населения Голландии (около восьми тысяч, или три четверти голландских евреев жили в Амстердаме), а также коммунистов, и обе группы были настроены против нацистских правителей и их голландских приспешников. Штурмовики Мюссерта, чернорубашечники из молодежной организации NSB под названием WА (Weer-afdeeling, или «департамент погоды» – аллюзия на германских штурмовиков), начали, нагло расхаживая по улицам, толкать локтями и бить людей, словно банды хулиганов.

Оккупационное правительство Зейсс-Инкварта продолжало завинчивать гайки в отношении еврейского населения страны. 10 января 1941 года оно издало распоряжение с требованием ко всем евреям явиться в Бюро регистрации, что было сочтено подготовкой к созданию еврейского гетто в Амстердаме ⁴⁵.

Другие официальные дискриминирующие меры включали запрет евреям посещать кинотеатры, а неофициально NSB отправляла своих штурмовиков в местные кафе и рестораны, где те – словесными угрозами или даже расправами – добивались того, чтобы таблички «Евреям вход запрещен» появлялись на дверях и витринах.

Некоторые молодые амстердамские евреи начали в ответ формировать собственные отряды обороны в еврейском квартале города. Неизбежно между этими группировками возникали стычки. Неизбежно в стычках были жертвы, и однажды там погиб чернорубашечник по имени Г. Куут.

NSB немедленно возвела погибшего провокатора в статус мученика. Представители правого крыла рыдали и воздевали к небу руки. Г. А. Раутер, начальник полиции, в сообщении Гиммлеру, своему шефу в Германии, писал, что «еврей прокусил Кууту вену на шее и выпил его кровь» ⁴⁶. После похорон Куута по улицам Амстердама прокатилась волна демонстраций. Вскоре власти отгородили еврейский квартал от остального города. Они также создали Еврейский совет, состоявший из еврейских лидеров, выбранных новым правительством за их сговорчивость и готовность смириться с фашистским режимом – для поддержания порядка среди евреев в городе (совет впоследствии помогал нацистам в разграблении богатств голландских евреев и их вывозе в Германию).

В феврале между евреями и NSB опять вспыхнули столкновения, и Раутер, посовещавшись с Гиммлером, постановил, что для их пресечения требуются решительные действия. Конечно, решительные действия были применены к евреям, а не к чернорубашечникам. В середине февраля немецкая полиция порядка, Ordnungspolizei, или ОД, ворвалась в еврейский квартал Амстердама и арестовала 425 молодых мужчин в возрасте от двадцати до тридцати пяти лет. Все они были отправлены в немецкие концлагеря ⁴⁷.

Помимо собственно вторжения это была первая крупномасштабная акция против населения Нидерландов со стороны оккупационного правительства. Большинство голландского населения не могло поверить, что такое произошло, – голландцы не привыкли к репрессивным мерам в отношении собственного народа.

Голландские коммунисты, искавшие предлог для активного противодействия правительству Зейсс-Инквара, организовали забастовку, сосредоточившись, в первую очередь, на Амстердаме и муниципальных рабочих, среди которых Коммунистическая партия имела наибольшее влияние. Утром 25 февраля водители трамваев прекратили движение, и к полудню город полностью остановился. Рабочие частных компаний начали покидать свои места. Вскоре новости о забастовке разошлись за пределы города, и рабочие в Зандаме, Харлеме и Утрехте тоже прекратили работать ⁴⁸.

Забастовка застала немецкие власти врасплох: в гитлеровском Третьем рейхе никто не бастовал. Зейсс-Инкварт, уверенный в том, что после массового ареста любое сопротивление голландского народа сойдет на нет, отправился на отдых, оставив Раутера вместо себя. После первоначального шока власти предприняли попытку воздействовать на забастовщиков через мэра Амстердама и недавно созданный Еврейский совет, но безуспешно. На следующий день забастовка продолжилась, и Раутер решил снова применить силу, обратившись к Гиммлеру и СС за поддержкой.

Немцы прибыли во всеоружии. К полудню второго дня февральской забастовки эсэсовские офицеры начали патрулировать улицы Амстердама с целью восстановить порядок в городе. Им раздали боевые патроны и дали приказ стрелять в случае необходимости. Девять забастовщиков поплатились за это своими жизнями. Тысячи были арестованы и депортированы. Около ста зачинщиков забастовки оказались в тюрьме, а двадцать из них казнили ⁴⁹.

После суда в Гааге был казнен Бернардус Эйзердраат, ткач из Роттердама, который организовал первый отряд Сопротивления в Нидерландах: его члены называли себя Де Гейзенами («попрошайками») по названию организации голландских аристократов, организовавших сопротивление деспотизму в Испании в XVI веке. Эйзердраат хранил список членов организации у себя в доме, и во время обыска нацисты его нашли. В марте Эйзердраата расстреляли ⁵⁰.

Забастовка осталась единственным значимым действием против нацистского режима в ответ на его обращение с евреями в Европе на всем протяжении Второй мировой войны. Для левых и других ее участников она была символом неповиновения и продолжала вдохновлять Сопротивление еще долго после своего окончания. То, что ее причиной стали погромы в Амстердаме, свидетельствовало о продолжении борьбы против германского антисемитизма и программных мер против евреев, исходящих от нацистского режима.

Конечно, жестокость, с которой была подавлена февральская забастовка, многое сказала голландскому народу. Теперь стало ясно как никогда: любое сопротивление новому правительству в Нидерландах будет пресечено силами полиции Германии. А силы эти были практически неограниченными. Начинать бои на улицах Амстердама или любого другого голландского города значило заведомо проиграть.

Получалось, что сопротивление должно быть подпольным. И действовать надо с большой осторожностью.

* * *

В квартире на Микаэльангелострат в Амстердаме Йо Шафт и ее сестры по клубу «Гемма» жили в самом эпицентре январских и февральских волнений. Меры против евреев приводили в ярость Йо и ее подруг, Соню Френк и Филин Полак, а хаос на улицах только усиливал их страх и тревогу.

Во время визита домой накануне февральской забастовки Йо говорила с родителями о Соне и Филин и о возможности того, что им придется покинуть Амстердам, если будут приняты прямые меры против евреев – студентов университета. Несмотря на беспокойство, она была готова к борьбе и вышла на улицы вместе с другими протестующими, чтобы выразить свое отношение к депортации евреев после убийства чернорубашечника Куута.

После забастовки и вызванных ею репрессий в отношении участников внеучебную деятельность в университете правительство усмирило, но Йо все больше участвовала в работе клуба «Гемма». Под влиянием Сони Френк Йо постепенно склонялась к позициям левых с их критикой ситуации, приведшей нацию и весь мир к подчинению нацистам.

Историческая интуиция подсказывала ей, что вторжение немцев в СССР в июне 1941-го будет иметь для Германии катастрофические последствия. Она напоминала другим членам клуба «Гемма» о провальном нападении Наполеона на «матушку-Россию» и предсказывала, что и германское наступление захлебнется в этой гигантской стране ⁵¹. Конечно, это произойдет не сразу, и последствия проявятся лишь в отдаленном будущем.

Тем временем притеснения евреев продолжались: сначала им запретили выходить на улицы по вечерам, затем гулять в общественных парках. Учеба девушек, живших в квартирке на Микаэльангелострат, начала страдать – иначе и не могло быть с учетом обстоятельств, – и родители стали замечать это. К концу учебного 1941 года мать и отец Йо решили, что больше не смогут оплачивать ее долю арендной платы, поэтому Йо пришлось вернуться домой и ездить на учебу из Харлема. Когда Соне и Филин, а также другим еврейским студентам университета запретили посещать занятия, они стали частыми гостями в доме Шафтов ⁵².

Запреты множились: евреям теперь не разрешалось ездить на трамваях и в поездах, а также на велосипедах; они должны были оставаться дома с восьми часов вечера до шести утра. Им нельзя было посещать библиотеки, концертные залы и рестораны. Евреям запрещалось вступать в сексуальные отношения с неевреями. Словно скот в бараки, правительство Нидерландов загоняло еврейское население в дома по вечерам.

Еврейский совет, организованный после февральской забастовки, стал для властей удобным инструментом проведения в жизнь новых законов. Некоторые особенности голландского общественного устройства были на руку режиму Зейсс-Инкварта. Основанная в конце XIX века как способ интегрировать политические группы и религиозные течения в широкий контекст общественной жизни, система «колонн» существовала в Нидерландах задолго до прихода нацистов. Она была создана для предотвращения раскола в многостороннем нидерландском обществе. Каждому дозволялось высказывать собственное мнение и убеждения в рамках отдельной группы. Католики, протестанты, либералы и социалисты были встроены и в структуру правительства, и в отдельную «колонну». Каждая «колонна» слушала свои радиостанции (Радио голландской Христианской организации, Радио Католической вещательной организации или Левое радио), имела свою политическую партию, свои профсоюзы, свои газеты и даже свои спортивные клубы ⁵³.

Евреи в Нидерландах до войны никогда не имели собственной «колонны». Как группа они были слишком малочисленны, чтобы получить такую возможность, поэтому участвовали в «колонне» социалистов. Когда по инициативе Зейсс-Инкварта был создан Еврейский совет, его декреты, даже унизительные, официально легитимизировались через систему «колонн». Все, что проходило через Еврейский совет, считалось обязательным к исполнению в рамках «колонны».

Традиция «каталогизации» граждан позволяла проще внедрять в общественный уклад опасные различения, угрожавшие и изолировавшие евреев в Нидерландах. Когда немцы постановили, что всем голландским гражданам нужны новые удостоверения личности, никто и глазом не моргнул, хотя при этом у всех евреев на удостоверениях появилась огромная буква «J». Конечно, с такими удостоверениями нацистам проще было отыскивать евреев. Они же помогли и внедрению новой репрессивной меры.

В Амстердаме весной 1942 года молоденькой еврейской девушке по имени Анна Франк, ее сестре и всем членам семьи Франков пришлось нашить на одежду желтую звезду, обозначавшую, что они Juden – евреи. Что может быть удобнее, чтобы с первого взгляда на улице, в магазине или в трамвае опознать, кто еврей, а кто нет?

Это была одна из самых вопиющих в долгой цепи несправедливостей по отношению к голландским евреям. Годом раньше Анну и ее сестру Марго отчислили из школы, в которой они учились с первого класса. Очередным указом их направили в еврейскую старшую школу.

Их отец, Отто Франк, ветеран немецкой армии и участник Первой мировой войны, был вынужден уступить контроль над своим бизнесом партнерам-арийцам. Готовясь к дальнейшим репрессиям, Отто распорядился, чтобы в потайной пристройке к его конторе на Принценграхт, одном из полукруглых каналов, ограничивающих центр города, обустроили квартиру для него и его семьи. Как и остальные евреи в городе, он уже понимал, что даже в либеральной Голландии Гитлер и его приспешники не станут искать альтернативных решений так называемому еврейскому вопросу в Европе.

В то лето в ответ на все эти унижения, а также с целью помочь своим подругам-еврейкам из Университета Амстердама Йоганна Шафт совершила свое первое правонарушение. В общественном бассейне Амстердама, пока две девушки того же возраста, что Соня и Филин, плавали по одной из дорожек, Йо прокралась в раздевалку, перерыла их шкафчики, нашла удостоверения личности и украла их. Домой из бассейна она шла, низко опустив голову и держа руки в карманах, не решаясь глядеть по сторонам. У одного ее знакомого был знакомый, который умел подделывать удостоверения. Йо передала ему краденые, а за них получила подделки для Сони и Филин ⁵⁴.

Через несколько дней началась массовая высылка евреев из Амстердама в немецкие концлагеря.

Глава 5

В Харлеме девочки Оверстеген вместе с матерью Тринтье участвовали в правонарушениях уже много месяцев. Еще до февральской забастовки 1941 года Трюс с матерью ходила на Гроте-Маркт к торговцу картофелем по имени Ринус Хобеке, верному члену Коммунистической партии. Он отвел Тринтье в сторону и вытащил из-под кучи овощей пачку листовок. Не сможет ли она размножить их на своем печатном прессе, чтобы больше людей узнали о предстоящей забастовке? А потом не смогут ли девочки их распространить в трамвайном парке, на чулочной фабрике и на других мелких предприятиях в Харлеме? «Только не попадитесь», – такими словами он напутствовал мать и дочь.

Тринтье изготовила штампы и запаслась чернилами; девочки распространили отпечатанные листовки среди рабочих Харлема. В этом им помогали друзья, Ян Хейсденс и Вим Гронендаль. Забастовка в Харлеме не достигла размаха амстердамской, но все-таки на улицы вышло немало людей. Тринтье взяла с собой Робби, а Фредди пошла с женщинами из соседнего квартала; они присоединились к забастовщикам с местной рубашечной фабрики. Кис Брокман с женой пытались сагитировать на забастовку рабочих сталелитейного завода Хуговенс, но особого успеха не добились.

Тем временем Трюс, которой было интересно, что происходит в Амстердаме, в день забастовки поехала туда на велосипеде вместе с другими жителями Харлема, чтобы побывать в эпицентре событий. Повсюду толпились люди: они несли транспаранты, выкрикивали девизы, оживленно что-то обсуждали. Она помогла одному мужчине рассовать листовки по почтовым ящикам на каналах и улицах. Постепенно Трюс стала волноваться, что немцы не показываются и не пытаются положить конец беспорядкам. Она заподозрила, что стоит ожидать появления СС. Однако это ее не испугало: она ведь всего лишь девочка, хоть и распространяет листовки.

Очень скоро немецкие мотоциклы с маленькими аккуратными колясками с ревом ворвались в город и разогнали толпу.

Трюс, усталая, поехала на велосипеде домой, где ее встретили мать и Фредди, сходившие с ума от тревоги: она не сообщила им, что отправляется в Амстердам ⁵⁵.

* * *

Девочки продолжали распространять антинацистские памфлеты и левые газеты De Vonk («Искра») и De Waarheid («Правда»). Накануне Дня королевы в конце апреля Фредди и Трюс на велосипедах объехали город, расклеивая самодельные листовки поверх немецких плакатов, призывавших голландских рабочих помогать Германии. На листовках было написано: «Не езди в Германию! Один голландский рабочий в Германии = один немецкий солдат на фронте!» ⁵⁶

Тринтье с девочками по-прежнему прятали у себя семьи без документов, onerduikers, подпольно находившихся в Нидерландах, включая немецких евреев. Они переехали из квартиры в дом, и у них появилась пара чердачных комнаток, где могли разместиться гости. Трюс спала на кушетке, а Фредди – на двух сдвинутых стульях в гостиной рядом с сестрой. Тринтье и Робби ночевали на кровати в передней комнате дома. Поскольку Оверстегены все еще существовали на государственное пособие, еврейский благотворительный комитет выделял им небольшие суммы на содержание семей, которые останавливались у них ⁵⁷.

Летом 1941 года к ним прибыла семья Кауфманов, задержавшаяся достаточно долго для того, чтобы девочки подружились с ними и узнали некоторые их традиции. Отца звали Йеррит, а мать – Ханна, и они растили двух сыновей. Еще одна дама, госпожа Франк, тоже жила тогда у них. Тринтье научила Трюс и Фредди говорить пожелание «Хорошего шаббата!», что очень нравилось Кафуманам. В социалистическом молодежном лагере Трюс и Фредди выучили песенку, которую Трюс называла «еврейской слезовыжималкой». Когда они пели ее гостям с максимально драматической подачей от их ошибок в произношении те начинали хохотать. Трюс с Фредди ничего не имели против. Главное, что у всех поднималось настроение.

Кауфманы ели кошерную пищу, поэтому продукты для них привозила та же еврейская организация, что и покрывала их расходы. В пятницу вечером Трюс и Фредди зажигали для семьи свечи и слушали, как Йеррит нараспев читает наверху молитвы для своей семьи. По крайней мере однажды Кауфманы поделились с Оверстегенами халой ⁵⁸ – в благодарность за их труды ⁵⁹.

Однако принимать в доме onerduikers становилось все опаснее. Как-то вечером, во время пребывания Кауфманов, в двери постучали. Тринтье немедленно пришла в боевую готовность и окинула взглядом комнату, проверяя, не выдает ли что-то присутствия семьи наверху. Конечно, Трюс, Фредди и Робби сделали то же самое; они не увидели ничего, что могло указать на Кауфманов.

В дверь снова постучали – с еще большей настойчивостью. Тринтье не спеша поднялась со стула, выглянула в окно и только потом пошла открывать.

Высокий человек, знакомый Тринтье по социалистическим собраниям, стоял в дверях с юношей пониже. Тринтье впустила их в дом; Трюс и Фредди, настороженные и взволнованные, тесно прижались друг к другу в гостиной.

Первый мужчина – высокий – рассказал Оверстегенам историю второго. «Гансы» преследовали его. Ему требовалось убежище. Знает ли Тринтье кого-нибудь, кто сможет его приютить?

После короткой дискуссии было решено, что его следует сопроводить к торговцу, жившему над своей мастерской по починке радио и граммофонов. В подобных случаях лучше было отправить с ним девушку, а не мужчину, чтобы не вызывать подозрений. Был поздний вечер, и появление на улице пары выглядело более естественным. Трюс поручили отвести юношу туда. Им велели держаться за руки, словно они влюбленные, и быть осторожными. По мнению Трюс, о последнем не стоило и упоминать.

Шагнув с порога в ночную темноту, они едва не столкнулись, а потом некоторое время приспосабливались, чтобы идти в ногу. Ночь была тихая, и каждый звук эхом разносился по улицам. Трюс было неловко вдвойне: от серьезности поручения и от того, что ей приходится держаться за руки с незнакомцем примерно ее возраста.

Внезапно она почувствовала, что за ними кто-то идет. Украдкой оглянувшись, Трюс увидела мужчину, державшегося в нескольких метрах от них. «Беги!» – шепнула она своему спутнику, выдергивая у него руку. Вдвоем они бросились бежать по улицам и переулкам Харлема. Через задние калитки, по извилистым улочкам, по тротуарам и мостикам через каналы. Казалось, они пробежали несколько миль, пока Трюс не сочла, что теперь можно ненадолго остановиться и перевести дыхание. Она вся вспотела, и незнакомый юноша тоже. Трюс вспомнила, что его представили семье как Арье. Они переглянулись, объединенные пережитым испугом. Арье взял ее руку, поднес к своим губам и с благодарностью поцеловал ⁶⁰.

Из-за опасности момента, страха в глазах Арье и этого поцелуя у Трюс внутри бушевал вихрь противоречивых эмоций.

– Это Арье, – сказала она торговцу, когда несколько минут спустя они вошли в его магазин. Она вытолкнула своего спутника вперед. Ей не хотелось смотреть Арье в глаза.

– Он может остаться у вас? Высокий человек, – она подразумевала мужчину, который привел Арье к ним домой, – обо всем позаботится.

Трюс имела в виду, что высокий человек скажет торговцу, когда Арье надо будет забрать и отвести на новую квартиру.

– Ты дочка Тринтье? – спросил торговец.

Ему надо было это знать, чтобы убедиться в безопасности такого обмена, но от его вопроса Трюс занервничала.

– Да, но вы не должны об этом говорить, – ответила она.

– Конечно, конечно, – сказал лавочник, улыбаясь; он явно чувствовал себя гораздо свободней, чем Трюс. Она бросила последний взгляд на Арье, все еще чувствуя его поцелуй на своей руке и понимая, хоть и не до конца, его значение. Она попрощалась. Пожелала Арье удачи. Ее лицо все еще было красным, когда она вернулась тем вечером домой ⁶¹.

– Все в порядке? – спросила мать.

– Все прошло хорошо, – ответила Трюс.

В ту ночь она снова спала на кушетке. Фредди лежала рядом с ней на сдвинутых стульях; Кауфманы ночевали наверху, на чердаке.

Вскоре после этого Кауфманам пришло время уезжать. Еврейское благотворительное общество постановило, что из-за социалистической деятельности Тринтье прятать беженцев в ее доме небезопасно.

Позднее они узнали, что Кауфманов все-таки схватили и отправили в лагеря. Холокост они не пережили ⁶².

* * *

Как большинство сестер, Трюс и Фредди не всегда ладили между собой. Трюс, старшая из них двоих, была напористой и любила командовать, кроме того, она считала, что обязана руководить Фредди. Фредди же была склонна демонстрировать собственную независимость. Фредди выросла в красивую девушку с кудрявыми волосами, ямочкой на подбородке и лукавой улыбкой. Она ходила с легкостью танцовщицы и, словно стрела, проносилась по Харлему на своем велосипеде.

Трюс была похожа на мальчишку, когда садилась на велосипед в мужской кепке. И манеры у нее тоже были мужские: она сидела, расставив в стороны колени и занимая больше положенного пространства на диване, пока Фредди скромно скрещивала ноги. Однако Фредди могла быть настоящей занозой, спорщицей и забиякой. Ей хотелось верховодить в их паре и самой принимать решения, даже если о них потом придется пожалеть. Трюс возмущали такие претензии младшей сестры.

Тем не менее они отлично работали вместе. Для распространения листовок и газет девочки объединялись в команду. Одна стояла на карауле, пока вторая рассовывала листовки в сумки пассажиров автобуса или пешеходов на улице. Газета Trouw, публиковавшаяся партией, использовала броские девизы, которые придумывала и отпечатывала Тринтье, а девочки расклеивали в виде листовок на стенах. Они клеили их поверх немецких плакатов. Одна загораживала прохожим обзор, а вторая прилепляла листовку.

После вторжения немцев в СССР девочки получили большой транспарант, который следовало наклеить поверх немецких объявлений на стене возле железнодорожного вокзала в Хемстеде. То была дань уважения храброму русскому народу, и транспарант получился длинным, но девочки справились. Этим своим достижением они особенно гордились. Дерзкий транспарант обсуждали по всему Харлему, и сестры были довольны совместно проделанной работой ⁶³.

Они сошлись во взглядах и по другому вопросу: когда Франс ван дер Виль постучался к ним в дверь – высокий и стройный, в шляпе и длинном шерстяном пальто поверх пиджака с галстуком, – обе сочли его похожим на кинозвезду.

Дверь открыла Тринтье. По работе в партии она знала Франса и сразу впустила его. Трюс и Фредди подглядывали сквозь раздвижные стеклянные двери, перешептываясь и толкая друг друга локтями. Когда мать пригласила гостя войти и представила дочерям, они постарались напустить на себя серьезный вид.

Франс тоже держался официально: он снял шляпу и пожал руки сначала Трюс, потом Фредди. К ужасу Трюс – она не хотела, чтобы он относился к ним как к беднякам, – он уселся на самый продавленный стул в гостиной. Они с Фредди удивились, когда мать, извинившись, вышла и оставила их с гостем наедине.

Причина этого выяснилась очень скоро, стоило Франсу объяснить цель своего визита. Он собирал в Харлеме отряд Сопротивления и слышал от членов партии, что Трюс и Фредди – активные участницы движения. Он планировал деятельность более опасную и решительную, чем та, что они вели раньше. Она включала акты саботажа и использование оружия. Он упомянул о русских партизанах – их отряды он взял за образец. Первым правилом будет никому не говорить о том, чем они занимаются – даже собственной матери.

В Советском Союзе женщины и девушки боролись с немцами с самого начала вторжения. «Гансы» традиционно недооценивали женщин и никак не ожидали, что девушка может оказаться бойцом. Что делало Трюс и Фредди особенно ценными для голландского сопротивления. Возможно, им поручат взорвать мост или поезд. Им придется научиться стрелять, бросать гранаты и взрывать бомбы. Франс закурил сигарету и посмотрел на сестер жестким взглядом. «Как думаете, вы сможете убить человека?»

Это был немыслимый вопрос для двух молоденьких девушек. Однако Голландию оккупировала чужая страна, по улицам разгуливали чернорубашечники, а немцы в шлемах разъезжали на мотоциклах, так что и время было необыкновенное.

Фредди ответила первой.

– Я никогда этого не делала, – выпалила она, хотя это и так было ясно.

Трюс немного подумала, взвешивая для себя заданный вопрос, как будто не размышляла над ним раньше. Обе сестры Оверстеген всегда были готовы к радикальным мерам борьбы. Они с раннего детства разделяли политические убеждения матери и отца. Она вспомнила про тот день, когда за ними с Арье гнались на улице. Будь у нее оружие, как бы она поступила? Выстрелила бы в мужчину, преследовавшего их в темноте?

Да, ответила она Франсу, она считает, что может убить «фашиста, свинью, которая вырывает людей из их домов и бросает на казнь». Однако есть другой момент: в конце концов, не все немецкие солдаты – фашисты.

Франс заверил ее, что их группа Сопротивления всегда будет убеждаться, что казнит только членов гестапо или предателей. Ошибок они не допустят. Он упомянул Гейзенов – первый голландский отряд Сопротивления. Сказал, что их предал один из членов и что в таких обстоятельствах девочки могут получить приказ ликвидировать своего соотечественника, члена группы. Они смогут это сделать?

Насчет мнения о том, что не все немцы плохие, Франс тоже сомневался. Нацисты взяли под контроль Германию, а потом захватили Нидерланды. Они искренне считали, что делают голландцам добро, но дальше будет только хуже. Они лишат их всех свобод, лишат продовольствия и одежды. Станут забирать все, что не приколочено гвоздями.

Беседа подошла к концу, и Франс встал. Услышав, как задвигались стулья, Тринтье вернулась в гостиную. С прежней официальностью Франс приподнял шляпу и поклонился на прощание матери и дочерям. Трюс с Фредди проводили его до дверей, где он шепнул, что будет ждать ответа через два дня.

И добавил в качестве предупреждения: если они вступят в отряд, обратного хода не будет.

Когда девочки снова оказались в гостиной, Тринтье стала расспрашивать их о разговоре. Хоть она и знала, что Франс – член партии, ей не было известно насчет его планов на ее дочерей.

Трюс солгала матери. Она сказала Тринтье, что Франс хочет давать им простые поручения, подходящие для девушек. Ничего опасного.

Наверное, было что-то в лице у нее или у Фредди, потому что мать поняла: они не говорят всей правды. Внезапно Тринтье стала очень тихой. Потом предупредила их, что расспросит других членов партии, насколько можно верить этому Франсу ван дер Вилю.

То, что она сказала потом, девочки запомнили на всю жизнь. «Вы можете бороться против нацистов любыми методами, которые покажутся вам справедливыми, – заявила мать. – Но будьте осторожны и не подведите друг друга, если окажетесь в опасности».

От всего сердца она добавила: «Я не смогу жить без вас. Надеюсь, вы не станете делать ничего ужасного, ничего несправедливого. Оставайтесь людьми всегда, при любых обстоятельствах» ⁶⁴.

* * *

Девочки с Тринтье пошли к Ринусу Хобеке, торговцу картофелем на Гроте-Маркт, чтобы уточнить, кто такой Франс ван дер Виль и можно ли ему доверять. Ринус их немного успокоил. Он сказал, что не знает точно, откуда взялся ван дер Виль, но он хороший человек. Вдохновленные этим частичным одобрением – в отсутствие других источников информации, – девочки согласились встретиться с Франсом, когда он прислал им записку с адресом на Вагенвег.