Kitobni o'qish: «Новая монгольская империя.Россия-Китай-Иран в геополитике»

© Тома Флиши (Flichy Т.) и другие

© Перевод с французского В. Крюкова

© ООО «Издательство Родина», 2023

* * *

Китай-Иран-Россия: Новая Монгольская империя

Введение

20 марта 2013 года Институт политики внутренней безопасности определил, что виновниками кибернетических атак, дестабилизирующих американские системы безопасности, являются китайские, российские и иранские хакеры. Китай, Россия и Иран не только расширяют и усиливают кибернетические вторжения, но и все больше сотрудничают сегодня в области новых технологий. В нынешней ситуации, характеризующейся стиранием границ, собираются ли эти три страны основать новую Монгольскую империю или же они наоборот тщетно пытаются сохранить свои сферы регионального влияния?

В отличие от политического строения Чингисхана, объединившего Евразию изначально из тюрко-монгольского центра, эти союзники как раз окружают ту площадь тюркской цивилизации, от которой они в свое время отдалились. Этот прагматичный союз, основанный на китайско-иранской оси, осуществляется в форме взаимной геополитической поддержки, тесного сотрудничества с российским энергетическим «тылом», и распространением того видения мира, которое является противоположным нашими собственным стереотипам.

Чуждые химере выхода своих культур за пределы их традиционных ареалов с помощью отмены границ, Китай, Россия и Иран могут из своей собственной истории почерпнуть достаточно причин, чтобы существовать лишь в одной форме: в форме континентальной крепости, сопротивляющейся океанической глобализации.

Помимо отсутствия достаточного доступа к морям и недостаточной морской мощи, новая империя, однако, страдает из-за разнообразных слабостей, таких, например, как демографическое ослабление, или порой из-за различий интересов стран, составляющих ее. Остается открытым также вопрос: сможет ли она внезапно пошатнуть и даже перевернуть вверх дном наши геополитические позиции еще до того, как мы узнаем о самом ее восстановлении?..

Глава I. Иран и Китай как ядро союза, и Россия как его периферия

История отношений Ирана и Китая

Если Монгольская империя и была ужасающей военной авантюрой, она, тем не менее, оказалась всего лишь временным отклонением в истории Центральной Азии. Действительно, с исторической точки зрения союзы между Ираном, Китаем и Россией были достаточно редки, чтобы империи, объединяющие эти три цивилизации, представляли собой только исключения из постоянного правила разделения евразийского континента.

С этой точки зрения, Иран является ключевым элементом союза, как из-за своей очень древней гармоничности, объединяющей его с китайской цивилизацией, так и из-за своей объективной взаимодополняемости с Россией. Следовательно, необходимо противопоставить ядру китайско-иранского союза российскую периферию, которая смогла бы неожиданно стать резервуаром сил, если ей удастся успокоить персидскую одержимость иностранным заговором, готовящегося против Ирана, и, главным образом, рассеять подозрения китайцев по отношению к северным варварам. Эти неравные отношения, впрочем, были темой комментариев европейцев еще в XVIII веке.

Несмотря на превратности, которые осложняли историю этих стран, Китайской и Персидской империям удавалось поддерживать между собой непрерывные связи с незапамятных времен. На первый взгляд это объясняется хорошо понятными торговыми интересами. Эти отношения сопровождались и сотрудничеством империй, выражающимся во взаимной политической поддержке. Помимо такой поддержки, Персия и Китай стимулировали друг друга в сфере технологий и искусства. Эти разнообразные связи развивались специфическими путями, в частности, по Великому шелковому пути.

Непрерывные связи вопреки катаклизмам

Постоянные вторжения чужеземцев, от которых страдала Персия, как и внутренние раздоры, присущие Китаю, не помешали этим двум цивилизациям поддерживать на протяжении веков практически непрерывный контакт. Периоды наивысшего взлета их сотрудничества выпадали на эпоху Сасанидов, на время правления монголов и на современность. Первое китайское свидетельство о парфянском Иране исходило от путешественника Чжан Цяня в 126 году до н. э. Этот китаец описывает Иран как очень передовую городскую цивилизацию, располагавшую серебряными деньгами с изображением правителя, и подробными королевскими архивами.

Во втором веке до н. э. народ «с длинными носами и глубокими глазами» принимает участие в акклиматизации зороастризма, буддизма и несторианского христианства в Китае. Морские торговые связи с Китаем продолжаются во времена династии Сасанидов, о чем свидетельствуют археологические находки персидских монет на юге Китая. Тринадцать персидских посольств одно за другим приезжали к Императору Китая. Обе державы сотрудничали в то время как в торговле, так и в сферах дипломатии и искусства. Однако исламское завоевание Персии ослабляет и приостанавливает связи между обеими странами. После Таласской битвы (751 год), в которой перс Зияд ибн Салих нанес поражение Гао Сяньчжи, главнокомандующему войск династии Тан, отношения между персами и китайцами принимают спорадический характер. И лишь с монгольским завоеванием в тринадцатом веке их связи становятся очень интенсивными, в частности, в сфере географии и астрономии.

Во времена правления династии Сефевидов (1501–1732) связи между Персией и Китаем ослабляются, по мере того, как узбеки блокируют сухопутный путь, соединяющий Иран с северо-западным Китаем, а европейцы берут под свой контроль морские коммуникации. Китай, тем не менее, остается главным источником художественного вдохновения для персидских мастеров. В двадцатом веке, несмотря на тесные отношения между Ираном шаха Мохаммеда Реза Пехлеви и США, Иран восстанавливает свои торговые связи с Китаем. Установление официальных дипломатических отношений 17 августа 1971 года способствует увеличению товарооборота.

Этим отношениям не мешает и Исламская революция в Иране, так как в 1982 году сотрудничество становится еще более интенсивным. Следовательно, политические катаклизмы Ирана и Китая только в слабой степени повлияли на их взаимоотношения: несмотря на изменения режимов, их связи продолжаются непрерывно. Экономические взаимоотношения между обеими странами частично объясняют это постоянство.

Персидское торговое посредничество между Китаем и Западом

В период между пятым веком до н. э. и эпохой Возрождения Персия играет фундаментальную роль коммерческого посредника между Китаем и Западом. Великий шелковый путь, который на протяжении примерно тысячи лет соединял город Чанъань в Китае с Сирией, действительно проходил транзитом через Персию. Географическое положение Парфянской империи, расположенной между Римской империей и Китаем, очень быстро обеспечивает ей положение посредника. Римляне приобретают через парфян шелк, который они страстно любят, а также драгоценные камни, фарфор, шерстяные и льняные ткани, нефрит, янтарь и слоновую кость.

Иранские купцы делают все, чтобы помешать прямым контактам между Римом и Китаем морским путем. Однако уже в 130 году до н. э. 120 кораблей ежегодно курсируют между Египтом и Дальним Востоком. В этом контексте те войны, которые Рим вел против Парфии, объясняются желанием положить конец прибылям нежеланных торговых посредников. Со своей стороны, китайцы нуждаются в закупках больших и сильных лошадей, называемых ими «небесными конями», чтобы бороться против северных кочевых племен. Этих коней им поставляет Парфянская империя. Китайские правители, вроде императора У, особенно интересуются развитием связей с утонченной городской цивилизацией, располагающей населением, многочисленным и жадным до китайских товаров, но неспособным защитить себя военной силой.

Великий шелковый путь – главная жертва морской революции эпохи Возрождения. Устанавливая прямые морские связи с Китаем, европейские государства лишают персов роли посредника. Сегодня, с потенциальным ростом опасности для морской торговли, Иран пытается вернуться к своей традиционной роли торгового посредника. Это облегчается тем, что Персия и Китай издавна оказывали друг другу и политическую поддержку.

Иран пользуется китайской политической поддержкой

Параллельно с торговыми связями, установленными с иранскими посредниками, Китай регулярно предоставлял Персии политическую поддержку. Потому неудивительно, что последний суверен династии Сасанидов шахиншах Йездигерд III, зажатый между западными тюрками с Востока и арабами с Запада, отправил в 638 году посольство к Императору Китая. После того, как этот персидский правитель в 651 году был убит, его сын Пероз (Фируз) укрылся в Токарестане, и попросил помощи у Китая. Вначале он не получил никакой помощи, но после поражения китайцев в борьбе против западных тюрков в 659 году, Пероз был признан наместником Персии. Неспособный сопротивляться арабам, он нашел убежище при дворе Тана между 670 и 673 годами.

Можно назвать и современный пример, иллюстрирующий поддержку, которую Китай оказывает Ирану: в 1987 году, когда распространился слух, что Иран установил ракетные комплексы в Ормузском проливе, именно китайцев подозревали в том, что это они продали ракеты иранцам. Дипломатические контакты между обеими странами в конце 1980-х годов действительно были очень тесными. Геополитический сговор между Ираном и Китаем объясняется по большей части тем, что эти страны в течение истории стимулировали друг друга своими нововведениями.

Иран помогает Китаю своими творческими способностями

До исламского завоевания и во времена монгольского религиозного отклонения Персия стимулировала Китай своим творческим началом. В китайской культурном ареале персидское художественное влияние достигло высшей точки во время династии Тан, которая соответствует концу эпохи Сасанидов.

Например, фрески Дуньхуана шестого и седьмого веков включают сасанидские элементы, такие как всадники, охотящиеся на львиц. Иранское искусство времен Сасанидов оказало также влияние и на металлургию эпохи Тан, как и на искусство фресок. Об этом свидетельствуют рисунки, украшающие могилы принцев Ли Чжунчжуня (682–701) и Ли Сяня (654–684).

Китай смог воспользоваться плодами творчества персов сасанидских времен до падения династии в такой степени, что персидские пища, одежда, меблировка, музыка и танец получили большой успех в Китае восьмого века. После исламского завоевания творческие способности персов все больше ослабевают и прекращают оказывать стимулирующее влияние на китайские искусство и идеи.

Некоторое изменение ситуации происходит, впрочем, во время монгольского завоевания: деисламизация, проведенная завоевателями, действительно снова стимулирует новые идеи и открытия, особенно в научной области. Китайцы пользуются персидскими морскими картами, чтобы расширить свои знания об обитаемом мире. С другой стороны, персидский астроном Джамал ад-Дин аз-Зайди аль-Бухари, который уже однажды посетил Китай, возвращается туда в 1267 году и преподносит астрономические инструменты в дар двору императора из династии Юань. Персидские ученые пользуются монгольским миром, чтобы внедрить в Китае алхимию, математику, медицину, фармакологию и даже евклидову геометрию. Таким образом, Китай позаимствовал для себя многое из созидательных способностей персов, как времен позднего зороастризма, так и тринадцатого века.

Китай восстанавливает одряхлевшие творческие способности персов

С другой стороны и сам Китай с седьмого века превращается в исключительно мощный толчок для исламизированного Ирана. Интерес, проявленный персами к Китаю, материализуется, в частности, в средневековой персидской литературе в виде многочисленных упоминаний о шелке, фарфоре и китайской керамике. Персидская поэзия часто ссылается на китайских художников и скульпторов. Китайские принцессы, о которых упоминают персидские стихи, по своей красоте ничуть не уступают греческим царевнам. В области изобразительного искусства китайская пейзажная живопись стимулирует персидских художников эпохи Ильханидов.

Они подражают искривленным стволам китайских художников, их стилизованным скалам и горам, или имитируют их метод изображать волны и реки. Творческий стимул, принесенный Китаем, касается многочисленных сфер, но особенно поразителен он в области керамики: до девятого века персидские гончары делают лишь практичные керамические изделия для домашнего хозяйства, которые не лакируют и обжигают при низкой температуре. Но после соприкосновения с китайским индивидуальным производством, персидские мастера начинают создавать декоративную керамику, которая должна была продаваться как предмет роскоши.

К середине девятого века персидские ремесленники значительно улучшили свои изделия и создали новый рынок для городских классов. В эту эпоху, когда исламская глиняная посуда все-таки по-прежнему обжигается при низкой температуре, персидские мастерские довольствуются тем, что воспроизводят китайские изделия, которые больше всего ценят за их красоту. В двенадцатом и тринадцатом веках, между тем, новый китайский импорт приводит к важнейшим технологическим изменениям на рынке керамики Ближнего Востока.

Этот созидательный взрыв был уникальным в мировой истории – за исключением развития промышленного производства керамической посуды в английском Стаффордшире в восемнадцатом веке. Иран ввез так много изделий из белого и голубого фарфора династии Мин в 1400–1430 годах, что это надолго определило персидский вкус. И вот, в семнадцатом веке Республика Соединённых Провинций Нидерландов импортирует много фарфора с Востока, чтобы удовлетворить растущий европейский спрос. Китай не может удовлетворить этот спрос в полном объеме, потому голландские купцы добавляют к китайским товарам и персидскую керамику. В Европе эти персидские керамические изделия слывут за подлинный китайский фаянс. Получается, что Китай так стимулировал иранских ремесленников, что превратил их в своих же конкурентов на европейском рынке.

Пути и пограничные территории

С географической точки зрения связи между Китаем и Персией не являются непосредственными и предполагают усмирение территорий, принадлежащих менее торговым и более воинственным цивилизациям, будь то индийский, афганский или тюркский мир. Эти две цивилизации должны были опереться на согдийцев, которые в значительной степени обеспечивали торговлю между Китаем и Западом с шестого по восьмой век. Хозяева Трансоксианы (Маверанннахра), они взимают многочисленные пошлины, которые обогащают города Самарканда и Бухары.

Несмотря на присутствие этих полезных посредников, Персия и Китай совместно работают над строительством цепи оазисов-крепостей, расположенных на периферии пустыни и у подножия высокогорий. Регион китайского Туркестана, который теоретически находится под суверенитетом императора Китая, часто потрясают беспорядки по причине трудности содержания там достаточно сильных гарнизонов. Таким образом, практическое соединение Персии и Китая осуществляется через их совместные военные усилия.

Итак, несмотря на свою часто хаотичную историю, Китай и Персия сумели с древнейших времен поддерживать очень продолжительные связи друг с другом. Персия долго была коммерческим посредником Китая, пользуясь взамен его политической поддержкой, так же как и его творческими способностями. Эти разнообразные связи направлялись по сухопутному пути и по игравшему второстепенную роль морскому пути.

История отношений России и Ирана

Сотрудничество между Россией и Ираном рождается поздно и развивается отнюдь не по прямой линии: со второй половины пятнадцатого века и до Первой мировой войны Россия оказывает на Персию свое имперское влияние. Оно в то время основывается исключительно на военных, обладающих очень тонкими знаниями о персидской цивилизации. Однако после русской революции отношения между обеими странами вновь уравновешиваются в пользу Ирана.

Российская империя и Персия: времена влияния (1466–1917)

С пятнадцатого и по начало двадцатого века Россия распространяет свое влияние на юг Кавказа в сторону Персии. В 1466 году русский купец Афанасий Никитин пересекает Персию, направляясь в Индию, и описывает это путешествие в своем дневнике. В 1623 году другой русский купец Федор Кротов был отправлен в Персию с заданием описать дороги и города.

Эти первые контакты, тем не менее, остаются лишь эпизодическими: только начиная с правления Петра Первого (1689–1725) рассказы русских о Персии становятся подробными. Россия действительно пользуется внутренними раздорами, присущими Персии, чтобы распространить свое влияние на юг. В 1715 году Петр Первый посылает в Персию молодого офицера Артемия Волынского с целью собрать стратегическую информацию для русской торговли и исследования возможности заключения военного союза против Османской империи. Русских тогда особенно интересует положение различных народов Кавказа и их отношения с центральной властью. Приход к власти Надиршаха вынуждает русских, ослабленных смертью Петра Первого, вернуть Ирану прикаспийские провинции Гилян, Мазендаран и Астраба (Рештский договор 1732 года).

С 1781 года возобновляется стремительная русская экспансия, с морской экспедицией графа Марко Ивановича Войновича в восточной части Каспийского моря и попыткой обеспечить безопасность торгового пути в Бухару. На самом деле только в конце восемнадцатого века русские смогут прочно закрепиться в Закавказье. Подточенное внутренними политическими дрязгами, правительство династии Каджаров оказывается неспособным открыто противостоять и даже в полной мере осознать ту угрозу с Севера, которую представляет собой императорская Россия.

Ослабленный и обанкротившийся шахский двор во времена Фетх Али-шаха вынужден был подписать в 1813 году знаменитый Гюлистанский мирный договор, за которым последовал второй, Туркманчайский договор в 1828 году после поражения Аббаса-мирзы в его попытках обезопасить северные границы Персии. На протяжении двух войн с Персией Российская империя продолжает свой прорыв к Югу. В результате Гюлистанского и Туркманчайского договоров на западных границах, неожиданной смерти Аббаса-мирзы в 1823 году, и убийства великого визиря Персии Мирзы Абулкасима Каима Макама Персия теряет свою традиционную опору в Центральной Азии в пользу армий русского царя. Русские армии занимают берег Аральского моря в 1849 году, берут Ташкент в 1864, Бухару в 1867, Самарканд в 1868 и Хиву и Амударью в 1873 году.

Русско-персидская конвенция 1881 года заканчивает раздробление Персии на части в пользу наступающей державы, которой становится Российская империя. Этой экспансии очень опасается Великобритания, которая страстно зарится на Персию и Центральную Азию, чтобы закрепить свои позиции в английской Индии. После этого ситуация неожиданно меняется, когда русские подписывают с англичанами англо-русское соглашение 1907 года, которое делит Иран на две зоны влияния: русскую на севере и британскую на юге, что на определенное время прекращает Большую игру. Границы между обеими державами стабилизируются в ущерб пребывающей под чужим влиянием Персии.

Русские офицеры как агенты влияния при дворе Мохаммада Али-шаха

Для укрепления своего влияния в Персии Россия опирается на офицеров с глубокой культурой, тщательно отобранных российским Генеральным штабом. Перед тем как их направили в Персию, большая часть из них служила на Кавказе или в Центральной Азии. Некоторые посылают свои тайные донесения в Генштаб. Эти аристократы учились в университетах или в высших военных училищах Российской империи.

Составленные ими документы этого периода концентрируются на темах, которые в основном интересовали русскую армию: состояние дорог на севере и на северо-востоке Персии, их проходимость на тот случай, если русским войскам понадобится двигаться по ним. Эти записи подробно описывают персидскую армию, ее численность, ее вооружение и ее слабости, а также уровень коррупции персидских чиновников. Россия пользуется услугами этой группы культурных офицеров для того, чтобы оказывать решающее влияние на персов. В феврале 1907 года военный врач Садовский из казачьей бригады был назначен личным врачом Шаха. Этот русский доктор помогает Мохаммаду Али-шаху осуществить его государственный переворот 1908 года против парламентского строя.

Правительство России не останавливается на достигнутом. Оно отбирает среди многочисленных кандидатов капитана Константина Николаевича Смирнова, которому предстояло стать учителем и воспитателем шаха. Императорское правительство фиктивно отправляет Смирнова в отставку, и 1 июля 1907 года он прибывает в Тегеран. Как выдающийся знаток Центральной Азии и особенно Персии, Смирнов публикует многочисленные труды о персидской истории и культуре. Его «Записки воспитателя персидского шаха 1907–1914» представляют собой очень подробный отчет об истории персидско-русских отношений.

Смирнов регулярно отправлял донесения в штаб Кавказского военного округа о положении при дворе. Следовательно, маленькая кучка русских офицеров сыграла главную роль в воздействии России на Персию, и это было еще до революции 1917 года.

Более сбалансированные ирано-советские отношения (1917–1991)

Русская революция привела к очевидному изменению баланса взаимоотношений в пользу Персии. 26 октября 1917 года Всероссийский съезд Советов действительно принимает решение о расторжении неравных договоров. Англо-русское соглашение 1907 года, следовательно, признано недействительным. После прекращения военного конфликта русские войска уходят из Персии, позволив ее народу свободно определять свою судьбу. В марте 1918 года русские закончили вывод своих войск. В Персии остаются только русские войска, которыми командует генерал Николай Николаевич Баратов. Он отказывается повиноваться советским приказам и решает подчинить свои войска англичанам. Англия на самом деле пользуется Гражданской войной в России, чтобы добиться для себя привилегий в Персии. Она противится смене царского посла в Персии советскими представителями.

26 февраля 1921 года в Москве официально был подписан советско-иранский договор: Россия возвращает Персии железнодорожные пути, дороги, телеграфные линии и портовые сооружения. В 1929–1933 годах советское экономическое присутствие в Персии уменьшается, по мере того как усиливается присутствие немцев. Однако после вступления в войну Россия снова возвращается к своей традиционной роли оказания воздействия на Персию: 25 августа 1941 года советские войска вступают в Иран через Кавказ и Центральную Азию, в то время как английские войска входят на юг страны.

После Второй мировой войны ирано-американское сближение тормозит сотрудничество Ирана с СССР. Сотрудничество восстанавливается только в 1963 году. Техническое сотрудничество переживает развитие с приходом к власти президента Али Акбара Хашеми Рафсанджани в 1989 году.

Итак, русско-иранские отношения из оказания влияния превратились в партнерство. Их сотрудничество, которое развивается в настоящее время, объясняется существованием подлинной взаимодополняемости между двумя неравными по своим размерам государствами. В отличие от этого, отношения между Китаем и Россией долгое время страдали от зависти между равными.

История отношений России и Китая

Расположенные с обоих краев Евразии, очаги русской и китайской цивилизаций установили обоюдный контакт только со сравнительно недавнего времени. России, по сути, пришлось поглотить весь тот огромный резервуар пространства и богатств, который представляет собой Сибирь, прежде чем дойти до Китая в 1640 году. Отношения между этими двумя странами с тех пор характеризуются несомненным соперничеством, прерываемым заключением союзов тогда, когда обеим странам требуется защищать их общие интересы.

Поглощение Сибири до достижения Китая

Начиная с эпохи Возрождения, русские с большим расходом сил, не пытаясь опираться на местное население, завоевывали Сибирь для того, чтобы торговать с Китаем. В начале шестнадцатого века туркестанские татары подчинили племена, живущие к востоку от Урала. Кожевники, купцы, крестьяне и муллы Туркестана колонизировали этот регион, и их княжества появились на реках Иртыш и Обь.

Очень скоро эти тюркские государства вступили в конфликт с Московией. В 1550-х годах Россия завоевала татарские Казанское и Астраханское ханства, тем самым присоединив к себе регион Волги. Стремительное продвижение на восток финансировали богатые купцы Строгановы, которые получили от царя огромные владения вблизи от Урала вместе с налоговыми льготами. Эти купцы организовали массовое переселение русских и развивали сельское хозяйство, охоту, добычу соли, разведение рыбы, а также разработку недр Сибири.

Семен Строганов разработал военную организацию, предназначенную для защиты его новых территорий от нападений татар. Этими войсками командовал Ермак Тимофеевич. В 1581 году Ермак начал свой поход вглубь Сибири с войском из 1500 человек. Он неоднократно наносил поражения войскам хана Кучума. Несмотря на контрудар хана, в результате которого Ермак утонул в реке Вагай, царь Иван IV закрепился как правитель этих новых территорий.

После Ермака отряды охотников каждый год смело отправлялись в эти края, негостеприимные, но богатые дичью. Несмотря на замедление исследований в начале семнадцатого века из-за внутренних беспорядков в России, движение продолжалось по инициативе казаков, охочих до мехов и мамонтовой кости. Эти люди помогли русским дойти до Северного Ледовитого океана.

Завоевание ускорилось в течение семнадцатого века, по мере того, как уровень развития встреченных русскими племен был обратно пропорциональным их удаленности от Московии. К 1640 году русские, завоевавшие большую часть Сибири, устроились в бассейне реки Амур. Китайские армии отбросили этих искателей приключений, пока соглашение не установило мир на базе торгового договора в 1689 году.

С конца восемнадцатого века торговые связи между Россией и Китаем начали развиваться. В те времена купцы двух народов для общения между собой использовали своеобразный русско-китайский диалект, так называемый кяхтинский язык. Границы между обеими державами стабилизировались в ущерб тюркскому миру: китайцы контролировали Синьцзян, начиная с 1750-х годов, в то время как русские расширяли свои владения в Казахстане с начала девятнадцатого века. В 1851 году Кульджинский договор установил правила торговли в этом регионе.

Контакты под знаком враждебности

Начиная со Второй Опиумной войны (1858), отношения между Россией и Китаем характеризовались взаимной враждебностью. Айгунский договор, подписанный 28 мая 1858 года, зафиксировал границы русского Дальнего Востока. Конечно, этот договор предусматривал и обеспечение обоюдных интересов обеих держав: реки Амур, Сунгари и Уссури были открыты только для русских и китайских судов. Также и территорией, ограниченной с запада Уссури, с севера Амуром, с юга и востока Японским морем, Китай и Россия управляли совместно.

Между тем, напряженность возрастала с каждым днем: когда в 1868 году Россия попыталась выгнать китайских золотоискателей с территории, которую она отныне контролировала, ей пришлось пережить несколько нападений китайцев на ее города и гарнизоны на Дальнем Востоке. Даже в 1870 году китайские войска изгнали русских из Синьцзяна. Вследствие Боксерского восстания Россия, которая в союзе восьми наций принимала участие в этом конфликте, своей стотысячной армией захватывает Манчжурию, что надолго вызвало озлобленность местного населения.

Несмотря на китайскую (1912) и русскую (1917) революции, враждебность продолжалась. Китайское правительство поддерживало белые армии против большевиков. Китайский генерал Сюй Шучжэн тоже воспользовался слабостью Советов, чтобы оккупировать Монголию в 1919 году, прежде чем его прогнали монголы. Со своей стороны Советы, начиная с 1921 года, поддерживали Гоминьдан в его борьбе против китайского правительства.

Поворот Китая к коммунизму в 1949 году только на короткий период сблизил оба государства. С конца 1950-х до 1980-х годов между обеими странами вновь обострилась вражда. В 1964 году Мао Цзэдун заявил, что в СССР произошла контрреволюция, и что там вновь установлен капитализм. В 1968 году напряженность стала настолько серьезной, что СССР развернул большие массы своих войск вдоль китайской границы, в особенности напротив Синьцзяна. Эта напряженность несколько смягчилась после смерти Мао Цзэдуна в 1976 года. В этом контексте хорошие отношения, которые поддерживают обе нации с 1991 года, представляются скорее исключением, чем правилом.

Русская и китайская цивилизации, долгое время бывшие чуждыми друг другу по причине большого расстояния, разделявшего их, сблизились только сравнительно недавно.

Россия, Иран и Китай с точки зрения путешественников

Даже если литература восемнадцатого века и признает имперское родство между Россией, Ираном и Китаем, то четкая разграничивающая линия, похоже, противопоставляет наступающую Россию старым персидской и китайской цивилизациям. Это противопоставление касается как политической, бытовой, религиозной, так и военной культуры этих государств.

Российский деспотизм противостоит персидскому и китайскому порядку

Для европейских путешественников в России царь предстает в роли деспота. Они приписывают его авторитарность природе народов, которыми он управляет. «Русский родился с чувствами рабства; он повинуется только потому, что он вынужден, – он походит на тигра, который лижет руки своему хозяину, пока он на цепи, но как только он оказывается на свободе, разрывает его на части». Кажется, что русские сами желают раболепства: «Московит зол по своей природе, и угодливость, в которой он вскормлен, соединяется с порабощением, для которого они, кажется, родились, что заставляет судить о них скорее как о зверях, чем как о разумных людях».

Власть правителя настолько деспотична, что жизнь, поместья и земли подданного не могут перейти от отца к сыну без его согласия. Русские знают, что самый важный вельможа империи является не меньшим рабом, чем его конюх, и что только от фантазии его Государя зависит перепутать хозяина с его слугой.

В глазах европейцев жестокая расправа Петра Первого с майором Степаном Глебовым иллюстрирует деспотизм царя. Глебова заживо посадили на кол на глазах публики на большой площади Москвы. Затем Петр Первый приблизился к нему, и заклинал сознаться в его мнимом преступлении. Глебов небрежно повернул голову к этому Государю и, выслушав его увещевания, заявил: «Нужно быть таким же дураком, как и тираном, чтобы поверить, что раз я ни в чем не захотел признаться при неслыханных муках, которым ты подверг меня, то сейчас, когда у меня нет больше надежды на жизнь, я опозорю невиновность и честь добродетельной женщины, за которой я никогда не знал никакой другой вины, кроме той, что она любила тебя».

«Уйди, чудовище, – добавил он, плюнув ему в лицо, – убирайся прочь, и дай мне умереть с миром».

В отличие от русских царей персидских шахов, как и императоров Китая, в восемнадцатом веке представляли как монархов, придающих большое значение общественному порядку. С шестнадцатого и по конец восемнадцатого века персидское государство действительно рационализирует администрацию для того, чтобы обеспечить эффективность гражданских властей.

Со временем государство прекращает непрямое управление провинциями. Например, так как провинция Фарс была далека от границы и ей, следовательно, не угрожала военная агрессия, ее губернатор был отозван. Ею отныне напрямую руководил управляющий шаха. Во время правления шаха Абаса II (1642–1646) эта практика была распространена в Казвине, Гиляне, Мазандаране, Йезде, Кермане, Хорасане и в Азербайджане. Губернаторов назначают только в случае военной угрозы. Одновременно центральный административный персонал становится все многочисленнее. Множество шахских служащих населяют двор. Например, существует даже официальная инстанция, ответственная за музыку при дворе: «наккаре-хане». Она была организована в очень иерархическом духе и занималась музыкой во славу правителя. Эта административная централизация сопровождается целым трактатом, оправдывающим укрепление бюрократической системы.

Поучительные и любопытные письма иезуитов в Китае тоже подчеркивают тот порядок, который царит в империи. Он опирается на эффективные силы полиции, сформированные из военных. Попав в Пекин, иезуиты отмечают, что улицы в городе ровные, прямые как стрела, и что там царит удивительный порядок, несмотря на множество жителей. Полиция действительно очень многочисленна, потому преступления редки: «За несколько лет лишь очень редко мы слышали об ограблениях домов или убийствах людей. Это верно, что мы наблюдаем там столь большой порядок, что невозможно, чтобы эти виды преступлений совершались там с какой-то безнаказанностью».

В Пекине есть комендантский час: «Как только раздается первый удар большого колокола, один или два солдата ходят взад-вперед от одного караульного помещения до другого, как будто прогуливаясь, и постоянно играют на своеобразной трещотке, чтобы люди знали, что они бодрствуют. Они не разрешают никому ходить по ночам, и они спрашивают даже того, кого сам Император послал для некоторых дел. Если его ответ дает им повод для наименьших подозрений, его задерживают и отводят в караульное помещение. Впрочем, отряд в этом караульном помещении должен откликаться на все крики часового, который стоит на посту. Это красивый порядок, который соблюдается с большой точностью, из-за чего мир, тишина, и безопасность царят во всем городе».

Китайский порядок, как и древность персидского государства, следовательно, противопоставляется российскому деспотизму. Впрочем, эта разница в политике, кажется, коренится в обычаях жителей.

Российская дикость против персидской и китайской изысканности

Невежливые и жестокие, грубые и невежественные московиты представляются европейским путешественникам как народ, нечувствительный к цивилизации по причине отсутствия образования и воспитания. Этот дикий характер, кажется, тщательно поддерживался в них от рождения до смерти:

«Ребенка, который еще не приучен к воздуху, которым мы дышим, даже в самый разгар зимы, совсем голого или лишь чуть-чуть прикрытого, относят в общественную баню, где его убивают, когда моют и обдают кипятком. Все поры открываются, все фибры ослабляются, и в этом состоянии, не довольствуясь тем, чтобы подвергнуть его суровости мороза, опрокидывают ему на голову ледяную воду и даже катают его в снегу». Если детей приучают к теплу и к холоду, то это для того, чтобы сделать их «более неуязвимыми к ударам времен года, чем Ахиллеса – к ударам копий и стрел».

Брак почти не смягчает обычаев русских, которые совсем не претендуют на верность: «Муж выгоняет жену из своего дома; она уходит в другой квартал города и там сочетается браком с другим человеком, который тоже ее прогоняет; она берет третьего; этот снова ее бросает; она проходит таким образом через несколько рук, и часто после своих похождений находит возможность примириться со своим первым мужем и счастливо жить с ним».

Здесь пьянство не щадит никого: «Порок пьянства, одинаково распространен у русского народа во всех сословиях, между мужчинами и женщинами, старыми и маленькими, духовными и светскими, выше и ниже, до такой степени, что вид пьяного человека, который валяется в луже – здесь явление обычное».

Люди низкого происхождения не довольствуются тем, что остаются в кабачке, до тех пор пока не оставят там последнюю копейку из своего кошелька, очень часто они там оставляют даже свою одежду. Адам Олеарий сообщает по этому поводу, что, будучи в Новгороде в 1643 году, он часто видел, как эти пьяницы выходили из кабачка, одни без шапки, другие без чулок, без башмаков, и даже без камзола и рубашки. Он увидел между прочим одного, кто вышел без рубашки. Но встретив одного из своих друзей, который направлялся в кабачок, он возвратился туда с ним, и не вышел оттуда, пока не оставил там и свою ночную сорочку. Спустя некоторое время он вышел из кабачка совершенно голым, «прикрывая свое тело пучком цветов, которые он собрал около двери».

Следовательно, не является большим стыдом для мужчин и женщин, и даже для попов, если их увидят пьяными посреди улицы. «Когда женщины с положением в обществе трапезничали вместе, та, которая устраивала этот обед, на следующий день отправила самого старшего из ее слуг узнать новости о тех, кто были там, и смогли ли они найти свой дом и как они провели ночь. Обычный ответ, если они благодарят ее за хорошую еду, что они так веселились в предыдущий день, что они сами не знают, как они смогли найти свой дом». Даже похороны не избегают этого бедствия: после того, как гроб опустили в могилу, люди возвращаются в дом покойника, где для них уже готов ужин, где скорбь часто топят в медах и водке». Короче, в рассказах путешественников, нет ничего более грубого, более варварского и невежливого, нежели эти люди.

В противоположность России считавшиеся наиболее утонченными и цивилизованными дворами Востока Персия и Китая представлялись как две державы, где изысканность синонимична превосходству. Для Жана Шардена лучшим примером придворного оказывается придворный в Исфахане: «Персидские придворные служат с такой же и даже большей прилежностью, чем в любом другом месте мира». Им от природы свойственны гибкость и податливость, разум их легкий и интригующий. Они любезны, милы, учтивы, хорошо воспитаны.

Если оставшийся в одиночестве перс может позволить себе некоторое ослабление, то стоит ему встретиться с другим человеком, как к нему тут же возвратится его естественная любезность: «если иногда, по причине жары, оставаясь в одиночестве или только с менее значительными людьми чем они сами или их слуги, они и снимают платок или тюрбан для того, чтобы освежить голову, то стоит лишь появиться кому-то, кому надо продемонстрировать честь или уважение, они тут же покрывают голову, и в этом вопросе я могу похвалить их, и т. д.». Для религиозных капуцинов, Персия, следовательно, представляется как одна из моделей изысканности манер.

Но она все-таки кажется менее приобщенной к культуре, чем Китай, Империя, вежливость которой, кажется, достигает вершин. Приветствие особенно вычурно у элиты: «Когда два гуаня или два мандарина (китайских чиновника) встречаются на улице, если они равны друг другу, они приветствуют друг друга не оставляя свой стул и не вставая, вначале опуская свои сомкнутые руки, и затем поднимая их к своей голове; они повторяют это много раз, до тех пор, пока не потеряют друг друга из виду».

Вежливость разделяется всем населением. Можно заметить «приятные и честные» манеры во всех сословиях. Ремесленники, слуги, даже крестьяне обращаются друг к другу с приветствием, делают друг другу комплименты, становятся на колени одни перед другими, когда они прощаются, и не упускают ничего из тех обычаев, которые предписывает китайская вежливость. Правила приличия в жестах и в словах придают, тем не менее, такую любезность, которая заставляет китайцев скрывать или даже заглушать злопамятство. Это придает им внешний лоск, «показной и приукрашенный», в чем они превосходят многих придворных Европы, отсюда и критика со стороны французов: «китайская вежливость стала ничем иным, как обменом гримасами, пантомимой лжи, вероломства: оттуда эта бесстыдная лесть, которая заставила дать созданию нашего людского рода, Императору Китая, титул Сына Неба».

Эти обычаи – настоящее принуждение для европейских путешественников: «Если и нет такого случая, когда китайская вежливость не была бы утомительна и скучна для европейцев, то в особенной мере она такова на праздниках, потому что там все происходит с длительными приветствиями и церемониями». Таким образом, французские миссионеры противопоставляют свои «легкие и свободные манеры» принужденной вежливости Китая.

Русский мистицизм против персидского лицемерия или китайского реализма

В России деспотизм кажется уравновешенным искуплением святых. Московиты описываются как набожные люди и добровольные мистики: «Когда московит входит в дом, он не скажет ни слова, пока не найдет образ Святого; и если он совсем его не найдет, то он спросит, где Бог? И как только он его заметит, то кланяется ему с глубоким уважением, и только после этого он поворачивается к компании, и здоровается с ней».

Эта религиозная набожность иногда бьет по власти царя. Жан Перри рассказывает следующую историю о великорусском государстве: «Во времена тирана Ивана Васильевича жил один святой и заставлял уважать себя упреками, которые он делал этому Государю о его грешной жизни. Иван Васильевич, которому это надоело, отправил его в монастырь, столь удаленный от Москвы, что он больше мог не опасаться его упреков; но тот своим пером делал то, чего не мог уже сделать его язык, и он время от времени изображал Божий суд в глазах Великого князя, и такими яркими красками, что Государь, не желавший больше поддерживать эту свободу, послал одного из своих слуг его задушить. Сей палач нашел этого человека совершенно готовым к смерти, но тот попросил его, чтобы вместо того, чтобы задушить его веревкой, он ударил его ножом в сердце, что тот и сделал. Монахи того же монастыря причислили его к числу святых мучеников и похоронили его тело на Соловецких островах в Белом море, у Архангельска, где, как говорили, он совершает много чудес».

Путешественники противопоставляют русскому мистицизму менее религиозные культуры Персии и Китая. Для Шардена персидский шиизм отмечен печатью лицемерия. Действительно, несколько механизмов, присущих Исламу, позволяют использовать законное употребление лжи по отношению к неверующим. «Такия» (taqiyya), что означает «страх Бога» или «святость» является приемом, состоящим в том, чтобы скрывать свою принадлежность религиозной группе и тайно исповедовать религию во избежание преследований.

Коран говорит, что те, кого толкнут к отступничеству, будут прощены. «Такия», следовательно, может стать правилом поведения в подавляемых шиитских меньшинствах. «Китман» (kitman; утаивание, ложь с помощью умолчания) и «ходех» (khod’eh; уловка, состоящая в том, чтобы говорить о своей позиции скорее полуправду, нежели настоящую ложь) это тоже очень употребительные методы. Наконец, одна из норм поведения, предписанных персидской вежливостью – «ходжб» (hojb), выражение, связанное со словом, означающим покрывало, хиджаб (чадру, паранджу). «Ходжб» состоит в том, чтобы временным и метафорическим способом скрывать свои желания, как бы окутывая их покрывалом. Практика сокрытия, которая объясняется завоеванием Персии иностранными правителями, следовательно, нашла религиозное обоснование в Исламе.

Со своей стороны, у китайской религиозной практики нет никаких иных конечных целей, кроме предоставления конкретных ответов на проблемы момента. Астрология распространена до такой степени, что императоры запретили практиковать ее где-либо, кроме императорского двора, из-за страха, что их противники используют ее, чтобы определить периоды их слабости и попытаться их свергнуть. Астрология служит исключительно для того, чтобы знать наилучшее время для сева или жатвы.

Иезуиты отмечают, что «рынки заполнены астрологами, к которым китаец обращается за консультацией в каждом случае. Он не вступит в брак, он не родит ребенка, не переговорив с астрологом». Однако народ, «обладающий живым разумом, испытывает сомнения из-за тщеславия этих сект». За исключением астрологии, он действительно следует рациональному методу, в котором доходит до совершенства. Приверженность к здравому смыслу выражается в отклонении предвзятых мнений, так распространенных в обществе: «Люди пристрастны по отношению к своим родителям и тем, кого они любят; они также пристрастны или несправедливы по отношению к тем, кого они презирают и которых они ненавидят». Стремление к справедливому и беспристрастному суждению о других, в конечном счете, является наилучшим способом придерживаться фактов.

Россия-завоевательница против мирных

Персии и Китая

В восемнадцатом веке модернизация России вызывает настоящие геополитические опасения. Для графа Франческо Альгаротти «Испания и Россия обе могут быть странами, расположенными наиболее выгодно для того, чтобы давать законы миру. Одна, разместившаяся в середине Океана и Средиземного моря и, естественно, хозяйка Гибралтара, защищена Пиренеями с единственной стороны, которой она касается континента. Другая, расположенная между Азией и Европой, с границами, сама природа которых сделала большую их часть недоступной, впрочем, в других местах ей в качестве защитного вала служит слабость ее соседей, и она может легко расширяться с той стороны, где она более всего может надеяться на свои преимущества. Но на что способна одна, с ее шестью-семью миллионами жителей, и другая с населением меньшим, чем у Франции, если она по своим размерам в двадцать раз больше ее?»

Итак, коммерческие связи с Китаем со временем усиливаются: «Из всех народов Европы, только одна Россия торгует с китайцами сухопутным путем. Также только она получает их товары взамен своим; другим они поставляют их только за серебряные деньги. Отправляясь из Санкт-Петербурга до Пекина, они там торгуют и возвращаются назад. Караван туда и назад идет три года. Он проходит через Тобольск, столицу Сибири, где он останавливается.

Затем он поворачивает в землю тунгусов, через Иркутск, и пересекает озеро Байкал и пустыню, которая ведет к Великой стене. В пустыне его встречает китайский мандарин во главе нескольких сотен солдат, которые сопровождают караван до Пекина».

С другой стороны, усилия, предпринятые Россией в восемнадцатом веке для получения доступа к морю, представляются как главное геополитическое потрясение. Царь имеет обыкновение говорить, что он почти не стремится к приобретению новых земель и ищет только воду. Однако рост военно-морской мощи России осуществляется не без трудностей: судоходство на Каспийском море весьма трудно из-за отсутствия портов и якорных стоянок. Наконец, создание флота основывается на долгосрочной политике: «Любой князь, у которого есть люди, может быстро превратить их в солдат. Земледелец, крестьянин легко приучается к маршам, к теплу, к холоду, к усталости и к военным упражнениям. Но матросов так создать нельзя; нужно, чтобы они с детства были привычны к морскому воздуху».

В отличие от России, Персия и Китай отличаются мирными культурами. В Персии военная аристократия, разбитая арабами еще в седьмом веке, давно уступила место торжеству купцов. Там нет никакой необходимости возвращать свою шпагу Парламенту, чтобы посвятить себя торговле: вельможи, да и сам шах торгуют, в большинстве случаев располагая своими купеческими судами и своими складами. Персидский монарх отправляет на продажу в соседние страны шелк, парчу, ковры и драгоценные камни. Миссионер Рафаэль дю Ман отмечает, что этот дух распространяется на всю шахскую администрацию: «все думают только о деньгах и великий визирь делает все возможное, чтобы пополнить королевскую казну». Жан Шарден, который и сам был купцом, восхищается распространением и организацией торговли: «В Персии есть купцы, у которых есть приказчики во всем мире; и эти приказчики, когда они возвращаются, служат своему хозяину с подчиненностью слуг».

Со своей стороны, китайские трактаты о стратегии, к которым обращались иезуиты в восемнадцатом веке, предпочитают сражениям мирное урегулирование разногласий. Война на самом деле может быть только в ущерб Империи и ее военачальникам: «Нельзя долго держать войска в походе, не нанося очень большого ущерба государству, и не нанося смертельного ранения своей собственной репутации». Ведение войн на протяжении многих лет вредит государству. Война действительно представляется как показное расточительство, которое чаще всего заканчивается только днем триумфа и славы. Те, кто полагаются на сражения или осады, чтобы побеждать, плохо выполняют свою работу офицера и вредят государству. Итак, китайские мандарины не подвергают опасности свою репутацию, чтобы установить мир. Потому нужно избегать сражений, или же они должны быть короткими и решающими, чтобы военачальник смог насладиться их преимуществами. Следовательно, военачальник должен направить всю свою энергию на достижение мира. Таков, в любом случае, совет мудреца.

Итак, деспотичной, дикой, мистической и воинственной России противопоставляются Персия и Китай, две державы, которые наоборот характеризуются порядком, изысканностью, религиозной слепотой и поиском мира.

Отношения между Персией, Россией и Китаем можно таким образом разделить на три связи с убывающей интенсивностью: сильные гармоничные связи, поддержанные изысканными цивилизациями Персии и Китая, являются противоположностью реальному недоверию между конкурирующими империями Китая и России. Между этими двумя, хорошие русско-иранские отношения объясняются вполне понятными взаимными интересами. В этом контексте Иран, сильно связанный с Китаем, и в меньшей степени с Россией, выступает в роли ключевого элемента.

Глава II. Монгольская империя. Исторические потрясения

Если мы останемся едиными, мы завоюем весь мир.

Берке, хан Золотой Орды

История монгольских завоеваний это, прежде всего, история величественной евразийской империи, которая для нас, европейцев, остается неизвестной и сильно пропитанной клише, напрямую исходящими из страха, который эти свирепые воины внушили людям Средневековья. Но помимо мифов интересно, все-таки, рассмотреть реальность этой политической сущности, которая была бесконечно сложнее и утонченнее, чем те варварские орды, к которым многие хотели бы ее свести. Ведь она могла вести сложные дипломатические игры и поддерживать такие разнообразные и широкие культурные и торговые связи с китайским, арабо-персидским, славянским, европейским, и, главным образом, с тюркским миром.

Монголия до монголов

Прежде чем стать базой для самых фантастических завоевательных войн в истории, эта столь же дикая, сколь и недружелюбная страна, как и нынешняя Монголия, была предметом жесткой борьбы между народами, которые не имели, однако, ничего общего с алтайскими народами. Киргизы (кыргызы), кочевое индоевропейское, но тюркоязычное племя, происходившее из района реки Енисей, подчинив уйгуров, действительно господствовало на плато Центральной Азии примерно в восьмом веке нашей эры. Этот регион верхней Монголии был ничем иным, как священной землей тюрков «Отюкень», омываемой реками Орхон, Селенга и Тола (Туул).

Вопреки законной привязанности к этой земле, киргизы не сумели на ней удержаться. Воспользовавшись слабостью киргизов, кидани (китани), небольшой народ, происходящий из Манчжурии, который до тех пор подчинялся господству тюрков-уйгуров на западе, китайцев на юге, и корейцев на востоке, захватил в 924 году столицу киргизов Кара-Балгасун. После этого у киргизов не осталось другого выбора, как снова вернуться в долину Енисея, из которой они вышли. «Древняя священная земля тюрков принадлежала уже не тюркам, а монголам».

Для киданей это было началом впечатляющего непрерывного ряда завоеваний в Китае и в Корее. Крушение династии Тан и большие междоусобицы, которые разрывают Китай – в последующий период он делится на десять царств – позволяет киданям не только захватить все территории, расположенные севернее Хуанхэ (Желтой реки), но также присвоить себе титул империи, который они сохранят до 1125 года (династия Ляо). В сравнении с уже городским, урбанизированным Китаем, располагавшим огромными богатствами, и где их власть не была утверждена, пустые степи настоящей Монголии выглядели жалко в глазах новых Сыновей Неба, которые быстро «китаизировались», как в политическом, так и культурном плане.

Кидани предложили уйгурам, которых они изгнали, вернуться назад, чтобы управлять этой бедной провинцией от их имени. Предложение, которое уйгуры, богатство которых уступало их гордости, отвергли. Тем не менее, эта видимость успеха не могла скрыть неустойчивости империи киданей, которая только поверхностно господствовала над этими огромными завоеваниями. Подточенная ссорами из-за прав наследования и другой внутренней борьбой между партиями, власть Ляо не смогла сконцентрироваться на опасности, которую представляло появление династии чжурчженей, Цзинь.

За несколько лет династия Ляо была сметена. Чжурчжени захватывают власть в Китае, в то время как последние кидании убегают на запад, где они после ряда безрезультатных попыток отвоевать императорский трон расселятся, чтобы основать свое независимое государство, которое будет завоевано монголами только в 1218 году. Киргизы повернулись спиной к истории; кидани убежали на запад для непродолжительной передышки; уйгуры были уничтожены, в то время как китайцы терзали друг друга. В качестве реакции на эту пустоту народы, пришедшие из Манчжурии, все больше расселялись на этих землях, которые одно время носили их имя между десятым и двенадцатым веками, точнее установить невозможно. И именно в эту смутную эпоху и родился Тэмуджин.

Тэмуджин, «Царь Вселенной»

Трудно описать монголов того времени, когда родился Тэмуджин. Монголы не знали письменности до середины тринадцатого века, и чтобы узнать о них, нужно обращаться к китайским или персидским источникам, что, кстати, означает, что монголы, возможно, отнюдь не были столь темны, и что «мосты» между этими различными культурными полюсами существовали еще до завоеваний Чингисхана. Без сомнения легче было бы сказать, кем монголы не были. Действительно в двенадцатом веке все эти племена не образовывают еще ни нации, ни царства, ни тем более империи. Кочевники меняли местоположение своей столицы в зависимости от времен года, и их образ жизни кажется несовместимым с понятием границ.

Много было написано, и написано неправильно, о необычайных деяниях Тэмуджина, этого легендарного завоевателя, ставшего Джингиз Каганом (Царем Вселенной), которого мы знаем под именем Чингисхана. Это вполне обычное дело, что в биографию Великого хана попали чудеса и эпизоды, не поддающиеся исторической проверке. Был ли он действительно сыном пятнистого Голубого Волка и Дикой Лани, как это утверждает монгольская хроника? На самом деле, это даже неважно для изучения нашей темы. Давайте оставим эти дискуссии экспертам по генеалогии. К сожалению, неопределенность характеризует не только его происхождение, но и, по крайней мере, первые тридцать лет его жизни – половину – о которых не существует никаких источников, кроме более поздней монгольской хроники, дошедшей до нас только в китайской или персидской версиях.

Какой бы ни была правда об его происхождении, некоторые факты бесспорны. Сын главы племени, родственно связанного с последним монгольским правителем, Тэмуджин женился на дочери главы другого могущественного племени. Благодаря очень тонкому пониманию политики и умелой игре с союзниками, он добивается первых военных успехов. За несколько лет он устраняет всех своих противников, приобретает уважение племен и становится единственным правителем Монголии. Как раз с этого момента начинается великая эпопея того, кто получил титул Чингисхана. Территориальные приобретения все увеличиваются, когда мирным, когда насильственным путем.

Этот аспект, который слишком часто остается в тени, является, однако, фундаментальным. Потому что, как столь точно указывает Жан-Поль Ру, «в степных войнах побежденные сплавляются с победителями, придавая тем, как об этом говорил древний текст, «свою энергию и свои силы». Рядом с различными монгольскими племенами, которые составляли ядро войск Чингисхана и которых совсем нелегко было убедить, отныне оказывались, следовательно, и большие тюркоязычные народы: найманы, кереиты, онгюты, карлуки, киргизы, уйгуры, татары, то есть, если предположить, что у каждого народа численность населения была одинакова, то на каждого монгола приходились семь тюрков. Редкое явление: имя татар вскоре стало, к большому гневу самих монголов, обозначать все их объединенные орды, а позже и всех жителей степей Восточной Европы, Центральной Азии и Сибири, и закрепилось за ними отнюдь не только случайно, что позволяет увидеть значимость их роли».

Таким образом, «Монгольскую» империю нужно понимать не столько как мессианскую авантюру алтайских народов, сколько как тюрко-азиатскую эпопею с очень сильным китайским и тибетским влиянием. Сравнение не является доказательством, но точно как латины не были единственными авторами успехов Римской Империи, так и Монгольская империя не была творением одних только монголов. Впрочем, хотя ханы всегда сохраняли свою идентичность и монгольское ядро вокруг себя, они никогда не стеснялись окружать себя компетентными иностранными советниками, или присваивать себе элементы чужих культур.

И что уж говорить о бесспорном, непреодолимом очаровании Китая, которое по необходимости заставляет подумать о той привлекательности, которую смог осуществить греческий (эллинский) мир на другом цивилизационном полюсе. Китай, раздробленный, ослабленный, – это самая лакомая добыча для Тэмуджина. После царства Западное Ся, он принимается за Цзинь, тех самых, которые изгнали киданей. Так с новым поворотом истории люди степей вновь укрепляются на берегах Хуанхэ. Пекин пал в 1215 году. Династия Цзинь, не оправившись от этого, рухнула в 1234 году.

Понимая, что для управления такой большой империей понадобится общий язык, Чингисхан навязывает ей свой собственный язык. Для этого он добивается принятия алфавита уйгуров, который уже сам попал под влияние китайского языка. Эта двусмысленная письменность, однако, так никогда и не сумеет найти свое место. Хан Хубилай, в свою очередь, попробует навязать новый алфавит, пагспа или «письмо Пагбы», созданный на основе китайского и тибетского языков, но эта авантюра письменности, которая не пережила падения династии Юань, тоже так никогда и не заняла подобающего места в конкуренции с уйгурской и китайской «азбуками». Эта неудача второй иностранной династии после Ляо, показывает, что если Китай и покоряет своих завоевателей, он может оставаться недоступным для иностранных влияний.

Уйгуры приняли персидское манихейство и выдержали китайское влияние, они сохранили также остатки тюрко-монгольского анимизма. Что касается самих монголов, то они остались анимистами-шаманистами, с сильной тягой к магии и гаданию. Даже если определенные методы смогли нанести удар по чувствительности покоренных народов, тем не менее, Монгольская империя смогла доказать свою большую любознательность в вопросе религии, используя синкретизм по политическим причинам, но не только.

«У христиан, несториан, мусульман, даосистов и буддистов, у всех в тот или в другой момент были свои права, свои возможности и свои шансы. Первых монголов, между тем, больше привлекали магические влияния, чем религиозные идеи». Одно время возник интерес к буддизму (дхьяна, дзен, чань), к которому относились с уважением, потом распространились слухи, что практики некоторых течений даосизма, позволяют достигнуть бессмертия, и буддизм быстро отвергли. Если не считать алхимию, аскезу и другие магические приемы, влияние конфуцианства и буддизма сохраняется, тем не менее, в посланиях почтенных даосистов, приглашенных ко двору Царя Вселенной.

Однако монгольские взгляды были еще крепки; Тэмуджин не стал тем, кто предал бы Тенгри, бога неба, посланником которого считали его самого. К моменту смерти Чингисхана в 1227 году созданная им «из ничего» Монгольская империя распространяется на всю Центральную Азию. Трудно говорить о границах для иногда пустынных территорий, управление которыми, казалось, было бы иллюзорным желанием. Впрочем, монгольское влияние было бесспорным от Каспийского моря до Желтого моря. Осуществляя свой контроль над полосой длиной более чем 2500 километров, идущей вдоль негостеприимных северных границ Сибири на севере Китая, проходящей через земли Каракитайского ханства и Хорезма, монголы теперь устремляют свой взор на славянские княжества и Персидскую империю.

Первые преемники Чингисхана были блестящими продолжателями его дела. Они не только продолжают его завоевания, но и умеют поддерживать единство империи. На протяжении трех десятилетий, которые прошли под этим знаком, монголы осуществляют давление на юг Китая, на Персидскую империю, Анатолию и на Восточную Европу. Хан Мунке (Менгу), четвертый Великий хан, умирает в 1260 году.

С его смертью исчезает и единство Монгольской империи. После тяжелого династического конфликта брат Мунке Хубилай (Кублай) был, в конечном счете, провозглашен ханом, но он уже не может установить свою власть во всей Империи, которая разделена на четыре «нации» (улуса). Хубилай правит Китаем, где он основывает династию Юань. Его брат Хулагу, завоеватель Персии и Ирака, закладывает основы империи Ильханидов (Хулагуидов). В центре бывший удел Чагатая, второго сына Чингисхана, соответствующий бывшему Каракитайскому ханству, понемногу получает свою независимость. На северо-западе Бату (Батый), другой внук Чингисхана, ведет Золотую Орду в поход на Европу.

Хан Хубилай основывает династию Юань

Как мы уже раньше упоминали, интерес монголов к Китаю восходит еще к первым годам эпопеи Чингисхана. Покорив Западное Ся и Цзинь, монголы установили свое господство над севером Китая. Угэдэй, сын Чингисхана, продолжил его победоносный стремительный рост в четырех основных точках, вопреки своему легкомыслию и общеизвестному алкоголизму, мешавшим его действиям. Его племянник хан Мунке начал кампании против китайской империи Сун и Кореи, но главный результат был достигнут его младшим братом Хубилаем, который покрыл себя славой, особенно в Юньнани. Наконец, добившись после неизбежной ссоры за право наследования титула Великого хана, Хубилай смог стать хозяином всего Китая.

Хотя он все больше принимал китайские обычаи в правительственной сфере с целью рационализировать управление своих областей, населенных ханьцами (этническими китайцами), ему пришлось столкнуться с мятежом китайской элиты. Хубилай смог подавить мятеж, но он усилил недоверие хана по отношению к этому народу. Однако хан Хубилай не остановил свою политику «китаизации», совсем наоборот. Основав китайскую династию (Юань), согласно китайскому праву и китайским обычаям, он дошел до того, что посмертно присвоил императорские титулы своим знаменитым предшественникам с целью вписать свой род в историю этой завоеванной чужеземцами страны. Но наиболее значительным событием этого культурного разрыва остается основание Ханбалыка (Пекина), который стал зимней столицей империи, тогда как монгольский Кайпин (Шанду) оставался летней столицей, но хан бывал там очень редко, и в реальности власть и элиты сконцентрировались в новой «Большой столице». Постепенно заброшенная, «Верхняя столица» была разрушена в 1358 году.

Хотя Хубилай был очень занят управлением огромной империей, которую можно было бы почти рискнуть назвать «двуглавой», он не мог справиться с зовом своей крови, толкающей его к завоеваниям. Однако успех монгольского оружия уже перестал быть постоянным. Завоевав Корею, он воспользовался ею как плацдармом, чтобы попытаться вторгнуться в Японию. Чрезмерность предприятия, неприспособленность монгольского флота, боевитость японцев и боги привели к провалу этой мечты. Потому что именно «божественным ветром» («камикадзе») японцы называют бурю, рассеявшую монгольский флот, тем самым избавив их от вторжения, которое могло бы стать для них роковым.

Великому хану суждено было пережить и другой провал – во Вьетнаме в 1288 году. Конец правления Хубилая отмечен также робкими попытками монгольских князей, воюющих во всех уголках мира, добиться независимости; независимости, которая примет конкретные черты после его смерти.

Вопреки значительным усилиям по «китаизации», императоры династии Юань не сумели заставить забыть свои истоки. Некоторые монгольские традиции были чересчур сильно укоренены. «Красные повязки», мятежное движение, связанное с буддийской сектой Белого лотоса, подняло часть ханьского народа против власти. Чжу Юаньчжан, который стал первым императором династии Мин, сверг с престола династию Юань, когда ее власть уже была ослаблена. Хоть династия Мин и разыгрывала карту ханьского шовинизма против монгольских угнетателей, но, что интересно отметить, придя к власти, она не отвергла полностью наследие Юань, которое, нравится это или нет, являлось частью китайской истории. Далекий от того, чтобы вернуться к гипотетической чистоте, достойной эпохи Сун, период Мин отличался синкретизмом монгольских и китайских традиций.

Империя Ильханидов

Интерес монголов к тюрко-персидскому миру тоже исходит еще от самого Чингисхана. В эту эпоху рассыпается царство турок-сельджуков. Смерть сельджукского султана Мелик-шаха I спровоцировала распад государства. Правители провинций воспользовались этим, чтобы порвать с Портой и основать свои собственные династии. Среди этих государств турецкого происхождения Хорезм быстро захватывает большую часть персидского мира и становится протектором Багдадского халифата, управляемого династией Аббасидов. Но в то самое время, когда эта поднимающаяся держава достигает своего максимального расширения, она сталкивается с монголами, гнев которых она спровоцировала нарушением клятвы.

Тогда движимый, вероятно, более самолюбием, чем жаждой завоеваний, Чингисхан пошел в поход на запад. За два года ужасной войны он захватил самые важные территории и такие символические города как Самарканд или Бухару. Угэдэй, сын и наследник Чингисхана, завершил завоевание разрушенного Хорезма. Хулагу, брат Мунке и Хубилай-хана, названный вице-королем (ильханом, буквально «правитель народов») Ирана в 1253 году, основал династию Ильханидов (Хулагуидов).

Следуя традициям Чингисхана, новое государство ведет завоевательные войны. Пренебрегая угрозами мобилизации всей «уммы» (мусульманского сообщества) в случае, если Багдад подвергнется нападению, Хулагу бросился на завоевание халифата Аббасидов. Багдад разграблен, его жители истреблены – с одним очень примечательным исключением: кроме христиан; халиф казнен. Если этот эпизод и вызвал к Хулагу злобу мусульманского мира, то ему было также суждено глубоко разделить и сам монгольский мир. Для хана Берке, главы Золотой Орды, который обратился в ислам, случившееся представляется кощунством. Хулагу приходится с тех пор остерегаться своего недоверчивого родственника и укреплять границу между их государствами.

После Ирака Ильханиды направляют свои походы на Сирию. Но их завоевания там оказались весьма недолговечны. Для поддержки своего брата Хубилая, который в то время с трудом пытается установить свою власть, Хулагу перебрасывает свои войска на восток. Как только его фронт на Ближнем Востоке оказался ослабленным, мамелюки воспользовались этим, чтобы начать контрнаступление. Битва при Айн-Джалуте (1260 год) позволила мамелюкам вернуть Дамаск и Сектор Газа.

Но помимо этих фактов самих по себе, эта битва имела и огромное символическое значение, так как она была первым крупным поражением монголов, которых до тех пор считали непобедимыми. Свидетели этой исламо-ильханидской войны крестоносцы из Сен-Жан д’Акр задумались о заключении союза с монголами как противниками их врагов и спешно отправили свое посольство к Хулагу. Это сближение должно было принять конкретные формы в виде брака его сына Абаки (Абаги), впрочем, убежденного буддиста, на дочери византийского императора Михаила VIII Палеолога Деспине.

Новый монарх, очень веротерпимый, как и все первые Чингизиды, проявил себя особенно доброжелательным по отношению к христианам, в то время как подавляющее большинство его народа было мусульманами. Но династическим и религиозным ссорам суждено было все больше и больше ослаблять империю Ильханидов.

Действительно, и помимо конфликтов с Золотой Ордой, улусом хана Чагатая и мамелюками, наследство Абаки было тяжелым. Его брат Текудер переходит в ислам и разрушает союз. Сделав это, он вызывает к себе ненависть монголов Хорезма, которые свергают его в пользу нового принца Аргуна, сына Абаки, который поручил административные дела христианам, буддистам и евреям. После его смерти его брат Гайхату, правоверный мусульманин, правил несколько лет, прежде чем его убили противники его политики реисламизации. Несколько месяцев спустя его кузену и преемнику Байду пришлось подавлять мятеж, поднятый Газаном, сыном Аргуна, который перешел в ислам, чтобы обеспечить себя поддержку народа, а также поддержку монгольской знати, тоже уже исламизированной.

Правление Газана, ставшего победителем в этой гражданской войне, было отмечено постепенным движением к ассимиляции в иранской культуре. Рассматривая себя как мусульманского правителя, и больше не как вассала Великого хана, Газан даже откажется от титула ильхана. Однако было бы неверно видеть в этом разрыв между чингизидскими Ираном и Китаем, совсем напротив, так же как было бы большим упрощением представлять это как автоматический союз с другими мусульманскими государствами. Ведь в 1303 году Газан будет вести безрезультатную войну против мамелюков за контроль над Сирией. И известно, что он вел дипломатическую переписку с Папой Римским Бонифацием VIII, тоже врагом мамелюков!

Преемники Газана не сумели сохранить ни единство, ни силу империи Ильханидов. В 1335 году империя вновь оказывается разделенной на четыре государства. Чобаниды, недолговременные монгольские преемники Ильханидов; Джалаириды, мусульманская монгольская династия, правившая Анатолией и Багдадом – затем Басрой – еще столетие. Музаффариды, иранизированные арабы, захватившие юг Персии, тогда как Инджуиды быстро истратили свои силы в заговорах и интригах против них, но главным образом против самих себя.

Ханство Чагатая

Второй сын Чингисхана Чагатай (Джагатай) получил в качестве своего удела ханство, которое скоро получит его имя и которое приблизительно соответствовало бывшему государству каракитаев, одной из ветвей киданей, живущих между ильханами, Делийским султанатом и Китаем династии Юань. В отличие от других ханств, это ханство пыталось сохранить традиционный кочевой образ жизни монголов. Под этим предлогом в нем не было постоянной столицы.

Однако если иностранная династия не может заставить своих подданных принять свои обычаи, у нее нет другого выбора, кроме как самой приспособиться к местным обычаям. Таким образом, под давлением мусульманской элиты ханам Чагатайского улуса пришлось перейти к оседлому образу жизни и принять ислам. Очень рано ханство стали разрывать династические конфликты, возможно, даже больше, чем в другом месте. Оно часто вело войны с монгольским миром с одной стороны, будь то Юань или Ильханиды, и с Делийским султанатом с другой стороны, куда они неоднократно вторгались и осаждали Дели.

В начале четырнадцатого века хан Тармаширин переходит в ислам, что спровоцировало восстание и разделение на части глубоко разделенной страны. На востоке это был буддистский и несторианский Могулистан, сельскохозяйственный и кочевой, но тонущий в племенной анархии, а на западе Мавераннахр, который был в большинстве своем городским, торговым и мусульманским. Единство было восстановлено только к 1360 году, когда чингизид Тоглук-Тимур ради присоединения Трансоксианы прислушался к призывам к союзу с тюркской элитой, со всем своим войском перешел в ислам и захватил этот регион. В свою очередь он назначил аристократа Барласа в качестве своего представителя. Но Барлас нарушил вассальную связь и сам провозгласил себя эмиром Самарканда вместо эмира. Вопреки стойкой легенде, Тимур-ленг, которого история знает под именем Тамерлана (Тимура), был не монголом, а тюрком.

Золотая Орда

В то время, когда хан Угэдэй решил повернуть свои войска в сторону Урала, Русь была разделена на несколько княжества, главными центрами которых были, среди прочих, Киев, Владимир, Суздаль, Ярославль, Москва, а также Новгород. В 1236 году Бату (Батый), племянник Угэдэя, начал наступление на Европу, хотя на самом деле его войсками командовал Субэдэй (Субудай), самый, пожалуй, выдающийся монгольский полководец.

Считается, что на Русь напало 150 000 человек (две трети из них составляли тюрки). Русские города пали один за другим. В 1241 году был сожжен Краков. Венгрия подверглась вторжению, Австрия и итальянское побережье Адриатики оказались под угрозой. Но это гигантское наступление исчерпало силы захватчиков, которые, под предлогом смерти Угэдэя в результате несчастного случая, спокойно вернулись назад, надеясь повторить поход сразу, как только восстановят свои силы. Вопреки их надеждам, Бату и два его брата сохранили только часть своих завоеваний, даже если они регулярно получали дань от славян.

Давайте послушаем Жана-Поля Ру, который прекрасно описал ситуацию: «Бывшие владения кипчаков (половцев), государство волжских булгар и, более или менее напрямую, все русские княжества, в общем, обширная территория, в плохо определенных границах, тянущихся между Кавказом, Хорезмом, Иртышом и большими северными лесами, расширяющаяся и сужающаяся, скорее подвижное человеческое творение, чем географическое пространство».

В силу этого неудивительно, что эта политическая сущность стала нам известна под именами «Синей Орды», затем «Золотой Орды», нежели под именем Кипчакского ханства, которым правили потомки Бату. Что касается его братьев, то они осуществляли свое влияние на территориях, расположенных к востоку от Урала. К сожалению, термин «орда», связанный с плохим переводом «Altun Ordu» («золотой лагерь», «золотое войско»), автоматически предполагает уничижительное видение этих государств, если не сказать изображение заросших волосами варваров, и это вопреки их цветущей торговле и блестящим культурным достижениям. Обязательно следует изменить сложившийся в наших умах стереотипный образ этого периода.