Kitobni o'qish: «Ночные частоты»

Пролог

Есть такой звук, который ни с чем не спутаешь: тихое ворчание воды в чайнике за секунду до того, как она решится закипеть по-настоящему. Сначала - почти тишина, только гудение спирали где-то внутри металла. Потом - первые пузырьки, робкие, будто вода сама не уверена, стоит ли. И только потом - ровный, уверенный рокот, тот самый, который будит квартиру лучше любого будильника. Я слышал этот звук тысячу раз. Может, две тысячи. Я мог бы, наверное, посчитать точно, если бы вёл дневник бессонных ночей - но я не веду. Я просто открываю глаза в темноте, которая давно перестала быть пугающей и стала просто фоном, привычной декорацией моей комнаты, и иду на кухню ставить чайник, потому что руки помнят этот путь лучше, чем голова помнит, зачем вообще вставать. Меня зовут, а, впрочем, неважно, как меня зовут. В этом городе, в этом доме, в этой квартире на четвёртом этаже без лифта моё имя давно стёрлось до функции: тот, кто кормит собаку, тот, кто не спит, тот, кто смотрит в окно дольше, чем это делают нормальные люди. Жучка знает моё имя лучше меня самого - она произносит его хвостом, а не языком, и в этом смысле она честнее любого человека, которого я когда-либо знал. Квартира досталась мне от бабки. Я рад, что окно выходит во двор, а не на проспект, за это я всегда буду ей благодарен. Проспектные окна показывают людям вечное движение: машины, спешащих прохожих, огни, которые никогда не гаснут полностью. Дворовые окна показывают жизнь медленнее - с паузами, с повторами, с тем ощущением, что за годом идёт год, а не просто дата на календаре. Я вырос в этом доме, уехал ненадолго, когда мне казалось, что где-то в другом месте жизнь будет устроена лучше, а потом вернулся. Эти записи - не совсем история. Скорее, попытка удержать несколько ночей, которые иначе растворились бы в остальных, неотличимые друг от друга, как капли одного и того же дождя. Ночей, когда чайник кипел, окно было открыто, а на экране почти всегда оказывалось одно и то же: чужой, слишком яркий.

Глава первая. Всё как обычно

Утро - если это можно назвать утром, ведь у человека с моим расписанием утро наступает не по часам, а по ощущению, - начиналось с открытого окна. Я не любил спёртый воздух квартиры, в которой прожил столько лет, что стены, кажется, начали дышать в такт со мной. Открывал окно, и в комнату вползал город: сначала запах - сырой асфальт, немного бензина, немного мокрой листвы, в зависимости от сезона, - а потом уже звук. Двор внизу был устроен просто, без затей, как и большинство дворов в этой части города. Аптека на углу, с выцветшей вывеской, буквы которой давно потеряли половину неонового свечения и теперь складывались в слово наполовину, будто аптека стеснялась собственного названия. Рядом - скверик: три скамейки, облупленная беседка, тополя, которые каждую весну засыпали асфальт пухом, будто город изображал зиму назло календарю. Я знал этот вид наизусть. Знал, в какое время бабушки выходят посидеть на скамейках с внуками, знал, когда приезжает машина, привозящая товар в аптеку - обычно к девяти, водитель всегда паркуется криво, будто нарочно проверяя терпение дворника. Знал даже голос дворника - хриплый, простуженный круглый год, - который переругивался с местными подростками из-за окурков у беседки, а потом, не дожидаясь извинений, просто сметал окурки в совок. По утрам в аптеку заходили одни и те же люди в одно и то же время, будто следовали расписанию электрички. Первой - женщина в синем плаще, лет шестидесяти, за каким-то лекарством для мужа, который, кажется, никогда не выздоравливал полностью, но и не умирал - просто существовал в состоянии вечного недомогания. Потом - молодая мать с коляской, каждый раз с одним и тем же полусонным, взмокшим лицом. Я наблюдал за ними из окна с той степенью внимания, которая свойственна людям, у которых слишком много свободного времени и слишком мало событий, чтобы его заполнить. Это был не самый красивый пейзаж на свете. Но он был моим, в том смысле, в каком человек может назвать своим что-то, на что смотрел столько раз, что перестал видеть - и начал чувствовать. Именно там, во дворе, я впервые увидел Жучку - тогда ещё щенка, тощего, дрожащего, забившегося под лавку возле аптеки в дождливый октябрьский вечер. Кто-то выбросил её, как выбрасывают ненужную вещь, спутав живое существо с мусором. Я стоял у окна, курил и смотрел, как маленькое рыжевато-бурое существо пытается стать невидимым, вжимаясь в мокрый асфальт. Спустился. Не думал зачем, просто спустился, как спускаются за забытым на улице зонтом, не успев осознать, что решение уже принято. С тех пор минуло - не важно сколько лет. Достаточно, чтобы щенок стал старой, седеющей у морды собакой с мутнеющими от катаракты глазами и одышкой на лестнице. Достаточно, чтобы аптека сменила вывеску дважды, а скверик - один раз обновили, положили новую плитку, которая уже через два года покрылась теми же трещинами, что и старая, будто трещины были не дефектом, а неотъемлемым свойством этого конкретного места, которое возвращается, чем его ни покрывай. Всё как обычно, думал я тогда, закрывая окно. «Всё как обычно» - эта фраза стала для меня чем-то вроде молитвы, способом убедить себя, что мир снаружи не меняется быстрее, чем я успеваю к нему привыкнуть. Но, как и всякая молитва, она работала только до определённого часа. А после определённого часа наступала ночь - и вместе с ней приходило то, от чего никакое "всё как обычно" не спасало.

Глава вторая. Свет, который не гаснет

Ночной город - совсем другое существо, чем дневной. Днём он деловитый, шумный, полон людей, которым некогда смотреть по сторонам. Ночью он становится честнее: обнажает свои огни, свои тени, свою одинокую, почти животную природу. Я любил и одновременно немного боялся этого превращения - того часа, когда за окном гаснут окна соседей одно за другим, будто кто-то методично тушит свечи в огромном доме. Именно тогда я включал телевизор. Не потому, что хотел что-то конкретное увидеть. Скорее потому, что тишина квартиры без Жучкиного сопения и без гула холодильника становилась слишком плотной, почти осязаемой, и мне нужен был любой звук, любой свет, чтобы разбавить эту плотность. Пульт лежал на подлокотнике кресла - там, где и всегда, - и я нажимал кнопку, толком не глядя. Экран вспыхивал. И почти всегда - будто телевизор сам выбирал за меня, будто вселенная методично подсовывала мне одно и то же, - на экране оказывался тот самый канал. Слишком яркий для трёх часов ночи. Клипы, в которых пели на чужом языке о вещах, которые казались мне одновременно понятными и бесконечно далёкими. Ведущие с белозубыми улыбками, декорации, в которых не было ни одной знакомой детали - ни одного двора, ни одной аптеки с полустёртой вывеской, ни одного скверика с облупленной беседкой. Помню, как в детстве телевизор был другим - тяжёлым, ламповым, с антенной, которую приходилось крутить, чтобы поймать хоть какое-то изображение сквозь снег помех. Тогда голос диктора казался главным голосом мира, а мультфильмы перед сном - единственным окном в другую реальность, окном, за которым тоже была своя, но понятная магия: волк, гоняющийся за зайцем по бесконечным локациям мультипликационного пространства, крокодил, живущий в телефонной будке, медвежонок, потерявший маму где-то в тайге. Тот телевизор грел комнату, как печка, - гудел, потрескивал, требовал заботы, как живое существо: его нужно было выключать за час до сна, иначе бабушка ворчала, что он "устанет". Этот, новый, - плоский, холодный, почти бесшумный - ничего не требовал. Он просто светил. Ровно, безостановочно, будто ему было всё равно, смотрю я или сплю, слушаю или заткнул уши руками. Он изливал в комнату чужие ритмы, чужие голоса, чужой смех, и я ловил себя на мысли, что этот свет как будто медленно перекрашивает мою комнату в какой-то новый, невиданный прежде цвет - не тёплый, не холодный, а просто чужой, синеватый, электрический, ничей. Иногда, впрочем, я ловил себя на том, что не могу оторваться от экрана вовсе не из отвращения, а из странного, почти постыдного восхищения - той лёгкостью, с которой на экране люди двигались, той свободой, с которой они, казалось, ничего не боялись и ни у кого не спрашивали разрешения. Это восхищение и раздражало меня больше всего, потому что оно было честным, а честные чувства не поддаются простому осуждению. За окном в это время гасли последние окна дома напротив. Один за другим, будто соседи признавали поражение перед ночью и сдавались сну. А в моей комнате свет только разгорался и продолжал литься, пока я не проваливался в дремоту прямо в кресле, а будильник в телефоне не напоминал, что через несколько часов снова нужно будет открывать окно и делать вид, что ночи не было вовсе.