Kitobni o'qish: «До первой зорьки»
Глава 1
— В стародавние времена, когда мир был моложе, в некотором царстве, в некотором государстве жила-была девица Ярина…
Денно и нощно она маялась от скуки, да ни за какую работу браться не желала. Родительская любовь и чрезмерная забота берегли ее все восемнадцать лет, оттого и выросла она своенравной, упрямой и капризной. Не была она ни злой, ни доброй, ни писаной красавицей, ни дурнушкой — обычная девка, каких немало.
А на самой границе Яви и Нави доживала свой век дальняя родственница семьи. Старая ведунья давно искала, кому передать колдовское ремесло, да только никто из родни не соглашался отдать детей на служение в Избушку на курьих ножках, чтобы коротать век на перепутье и провожать бесплотные тени в царство мертвых.
Едва Ярине минуло восемнадцать, глухой безлунной ночью на отчий дом налетела стая черных воронов. Ветер завыл в трубе, согнул вековые березы под окнами, забился под резную стреху и заколотил ставнями. Тяжелый шум сотен крыльев и зловещее карканье заглушили все вокруг.
Ярина до одури боялась нечисти и всякого потустороннего шороха. Онемев от ужаса, она вжалась в угол горницы, судорожно обхватив себя руками. К ней испуганно прижался младший братец, рядом замерла бледная мать, а отец сжимал в кулаке деревянную чурку-оберег, шепча защитную молитву.
Птицы вихрем ворвались в избу через распахнутое волоковое оконце. Закружили под потолком, взбивая воздух и осыпая пол смоляными перьями. Самый крупный ворон спикировал на стол, с глухим стуком уронив свиток темной бересты, перевязанный угольно-черной нитью.
Ярина похолодела. По давним рассказам старших она знала, что это вестники бабки, которую все звали Ягой. А в свитке крылась её непреклонная воля.
Ворон требовательно и хрипло каркнул, сорвался с места и вылетел во тьму, увлекая за собой остальную стаю. В горнице повисла звенящая тишина. На столе, рядом с берестой, лежал тугой клубок черных шерстяных ниток.
Ярина на негнущихся ногах подошла к столу, сорвала путы и развернула свиток. Руки ее задрожали, а дыхание перехватило: старая Яга решительно завещала ей Избушку… либо велела броситься в волны морские. Такого страшного условия ведунья прежде никому не ставила. Видно, совсем отчаялась найти преемницу.
Удушливый страх сдавил горло, сердце заколотилось в висках. Провожать мертвецов каждую ночь на краю Нави казалось верной гибелью.
— Я продам Избушку и вернусь, — выдавила Ярина, взглянув на родителей. — Или найду в лесах другую дуру на это место.
Отец с матерью переглянулись с тяжелой тревогой, но удерживать не посмели. С проклятием Яги не шутят.
Ярина, пряча собственные слезы, быстро собрала в дорогу холщовый узелок. Сунула туда ломоть хлеба, травы-обереги и зловещий берестяной наказ.
Она крепко, но быстро обняла родителей, боясь дать слабину.
— Возьми меня с собой! — вдруг пискнул братишка, дергая ее за расшитый рукав. — Я тоже хочу на живую Избушку поглядеть!
Ярина опустилась перед ним на корточки и заглянула в круглые сияющие глазенки:
— Нельзя, глупенький. Вот вернусь — всё-всё тебе расскажу. Хочешь, гостинец принесу?
Мальчишка на миг насупился, а потом расплылся в улыбке:
— Принеси то, не знаю, что!
Ярина против воли прыснула со смеху. Следом тихонько, с робким облегчением улыбнулись и родители, словно липкий страх на мгновение отступил от избы.
— Одно или два? — подмигнула она.
— Два! — выпалил братец, сияя от собственной хитрости.
— Договорились, — Ярина хлопнула по его маленькой ладошке, выпрямилась и шагнула за порог.
Опустив черный клубок на траву, она глухо приказала:
— Веди к Избушке.
Клубок ожил, дернулся и плавно покатился вперед, разматываясь по дороге. Ярина поправила лямку узелка и пошла следом, не оглядываясь назад. Если повернет голову, то уже не сможет сделать ни шагу.
* * *
Путешествие вскоре превратилось в сущую муку. Ярина всё отчетливее понимала, что клубок нарочно ведет ее кругами. Он словно выискивал самые гиблые тропы, заводил то в вязкую топь, то на осклизлые каменистые кручи, то в чащу, где в траве дурно жужжала и норовила впиться в кожу болотная мошкара.
На топких гатях и кручах клубок прибавлял ходу, а на сухих полянках лениво замирал, будто дразнясь.
Когда шерстяной проводник в очередной раз заманил ее по колено в чавкающую жижу, Ярина не выдержала:
— А ну стой, комок шерсти! Веди нормальной дорогой, кому говорю!
Она сердито утерла взмокший лоб рукавом. Припасы из узелка кончились еще на третий день, от голода кружило голову, а ноги гудели так, будто налились свинцом. Клубок же вел себя так, будто все шло по плану.
Услышав окрик, шерстяной путеводитель резво перемахнул на сухой кочковатый берег и юркнул в терновый куст.
Ярина от неожиданности даже рот открыла. Кое-как выдрав ноги из жадной болотной тины, она выбралась на суходол и подошла к колючим веткам. Нагнулась, заглядывая в полумрак между корнями.
Клубок откатился к самому стволу так, что не достать рукой.
— Ладно, будет тебе, — тяжело вздохнула Ярина, стараясь говорить мягче. — Но ты ведь сам виноват! Кружишь без толку, словно дороги не знаешь…
Мысль обожгла ее внезапной догадкой. До этой минуты ей и в голову не приходило, что колдовство может пойти наперекосяк.
— И чего бабуся не послала за мной гусей-лебедей? — проворчала она себе под нос. — С ними хоть не пришлось бы месить эту грязь.
Ветки дрогнули. Клубок обиженно дернулся и забился в самую гущу колючек.
— Ну и характер! — протянула Ярина, безуспешно пытаясь дотянуться до него кончиками пальцев. — Вылезай давай, нам идти надо. У меня в животе уже урчит.
Черная шерсть осталась неподвижной. Поняв, что путеводитель ждет чистосердечного покаяния, Ярина сложила руки на груди и выдавила с виноватым вздохом:
— Прости меня, пожалуйста. Я была не права. Ты отличный клубок, а я погорячилась.
Черная нитка дрогнула, и клубок не спеша выкатился из укрытия. Нетерпеливо подпрыгивая, он взбежал на вершину холма и замер, дожидаясь, пока спутница на негнущихся ногах доковыляет следом.
«Ягин подарочек, — с досадой подумала Ярина, отирая пот со лба. — Весь в хозяйку, та еще вредина».
Они снова петляли по оврагам и перелескам. Впрочем, путеводитель сменил гнев на милость и к вечеру он привел ее к зарослям, усыпанным крупными иссиня-черными ягодами.
Ярина набросилась на них с жадностью голодного волчонка.
— Хоть бы хвост не вырос, — усмехнулась она, разглядывая перепачканные темным соком пальцы и надеясь, что ягоды не ядовитые.
Однако к утру тропа вовсе растворилась в буреломе. Заподозрив, что проводник опять кружит на одном месте, Ярина задрала голову и окликнула стаю черных птиц, дремавших на ветвях старого дуба:
— Эй, вороньё! Подскажите, куда идти к Избушке на курьих ножках?
Снизу раздался сухой шорох. Клубок возмущенно подпрыгнул, свернул в густую траву и замер намертво. Ярине на миг даже померещилось, будто из спутанных нитей на нее с горьким упреком глядят невидимые черные глаза.
Одна из ворон, раскатисто грассируя, ответила с ветки:
— Кар-р, держи вправо, потом через овражек выйдешь на погост. Через него и ступай.
— На погост? — переспросила Ярина, чувствуя, как на затылке зашевелились волосы.
Птица склонила голову набок, уставившись на нее круглым блестящим глазом:
— На погост, девица. А как иначе-то? Иди мирно, да смирно.
— Мертвецы нынче неспокойные, буйные, — каркнула вторая ворона, чистя клюв о кору. — И клубок свой крепче держи, из рук не выпускай, а то утянет...
У Ярины оборвалось сердце, колени предательски ослабли, а по спине прокатился ледяной озноб. Она до дрожи боялась кладбищ, боялась мертвых и всякой нечисти.
— А другой дороги нет? — голос ее сорвался на шепот.
— Кар-р! Есть и другая, да не про твою честь. Через погост прямиком выйдешь. А в обход и до зимы не доберешься.
На подступах к погосту тропа оборвалась. Впереди непроглядной стеной стояла сырая тьма. Ярина обеими руками прижала шерстяной комок к груди, чтобы тот снова не заупрямился. Во рту пересохло, сердце гулко колотилось у самого горла, а дыхание перехватывало от ужаса. Никогда в жизни ей не приходилось в одиночку, глухой безлунной ночью, ступать на землю мертвых.
— Нет, — прошептала она, пятясь назад. — Не пойду. Домой вернусь! Никто не заставит меня прыгать со скалы. Пусть эта бабка сама со своими костями разбирается!
Словно уловив малодушие, клубок сердито выскользнул из одеревеневших пальцев и юркнул во тьму, прямо меж могильных холмов.
— Ну и катись! А я останусь! — процедила Ярина сквозь стиснутые от дрожи зубы.
Она резко развернулась и бросилась прочь. Сбежала на дно оврага, пронеслась мимо трех вековых сосен и замерла у старого дуба, где на сучьях чернели силуэты птиц.
Внезапно из тумана, клубившегося среди поваленных стволов, донеслись звон гуслей и сухой перестук трещоток. К ним прибавился тонкий детский хохот. Ярина зажмурилась, надеясь избавиться от морока. Стоило ей открыть глаза, как земля под ногами поплыла.
Полупрозрачные детские тени в истлевших рубахах сомкнули вокруг неё тесное кольцо и понеслись по кругу с безумной быстротой, подхватывая Ярину в свой бешеный пляс. Вороны с ветвей сорвались с хриплым карканьем, взбивая крыльями морозный воздух.
Гусли звенели всё яростнее, трещотки сыпали частым сухим дробным стуком, а ледяные голоса колоколами отдавались в ее висках:
— Ох, не скрыться, не уйти,
Ягу тебе не обойти.
В море прыгнешь, да беда —
К ней придешь уже мертва!
Ярина до боли зажала ладонями уши, зажмурилась и стиснула зубы, которые всё равно выбивали мелкую судорожную дробь. Наконец она не выдержала и в отчаянии закричала:
— Хватит! Я пойду! Слышите? Пойду дальше!
Морок оборвался в то же мгновение, будто его сдуло ветром. Замолкли гусли, растаял детский хохот. Лишь всполошенные вороны с шумом и сухим шелестом опустились обратно на голые сучья.
Что-то мягко, но ощутимо ткнуло Ярину в щиколотку. Вскрикнув от неожиданности, она подскочила на одной ноге и круто развернулась. В траве невинно лежал черный клубок.
Одарив птиц сердитым взглядом, Ярина подобрала беглеца и торопливо пошла назад — мимо трех сосен, через дно оврага, прямиком к темной границе погоста. Сердце всё еще колотилось о ребра, но после пляски навьих детей страх сменился угрюмой покорностью. Выбора ей действительно не оставили.
Земля холодила ступни через тонкую подошву обуви, вокруг стояла непроглядная, вязкая тьма. Небо без звезд и луны нависало тяжелым саваном, а из могильной тишины тянуло сыростью и тленом.
Ярина так сжала клубок, что ногти впились в шерсть. Почувствовав, как путеводитель обиженно задергался, она торопливо погладила вздыбленные нити, усмиряя его норов.
Она сделала еще несколько шагов, споткнулась о кочку и полетела вперед. Судорожно прижав клубок к животу, Ярина рухнула на колени, ободрав ладони о твердую землю. Распахнув глаза, она увидела прямо перед своим носом замшелый скол могильного камня.
Подавив рвущийся наружу крик, Ярина отпрянула и бросилась вперед, выставив перед собой свободную руку.
Однако погост словно не имел края. Могильные холмы тянулись бесконечной чередой, смыкаясь за спиной и путая следы.
И тут Ярина вспомнила наказ деревенской колдуньи: «Коли закружил тебя лешак или морок погостный дорогу отвел, сыми платье, выверни наизнанку и надень задом наперед».
Она торопливо опустила клубок на землю, сдернула через голову платье, вывернула грубыми швами наружу и натянула обратно. Не успела она перевязать пояс, как шустрый шерстяной комок уже юркнул вперед по черной траве.
— Стой, кому говорю! — зашипела Ярина, бросаясь вдогонку.
Клубок катился споро, разматывая нить, а Ярина едва поспевала за ним в темноте, боясь потерять из виду черную полоску следа.
Внезапно клубок застыл, ткнувшись во что-то темное и неподвижное.
Ярина остановилась и замерла, оледенев изнутри. Перед ней высился мертвец. Рубище на нем висело клочьями, свалявшиеся седые космы закрывали лицо, а из-под них глядели мутные, остекленевшие глаза. Землистая кожа была испещрена язвами и рытвинами.
Покойник стоял неподвижно, слепо поводя головой и пытаясь понять, что задело его ноги.
Ярина сделала осторожный шаг назад, и ее спина уперлась во что-то холодное и податливое. По шее мазнуло тяжелым трупным смрадом. Медленно обернувшись, она увидела прямо над собой вторую тень.
Нервы не выдержали. Ярина пронзительно вскрикнула. Крик с головой выдал в ней живую душу, и защитный морок платья, казалось, распался. Оба мертвеца разом шевельнулись и потянулись к ней.
Ярина пригнулась, проскользнула между их негнущимися телами и едва не свалилась в свежую яму. Но вокруг уже пробуждался весь погост.
Земля глухо стонала, а из заброшенных могил, из-под покосившихся крестов и провалившихся могильных холмов с хрипом и утробным рычанием поднимались десятки теней. Они смыкали кольцо, слепо вытягивая вперед скрюченные синюшные пальцы с почерневшими ногтями.
«Только выберусь, — в яростном отчаянии подумала Ярина, пятясь, — своими руками бабку со скалы спихну!»
Нежить наступала плотной стеной. Позади уже выросла живая изгородь из истлевших тел. Спереди, перекрывая последний просвет, шаркали двое рослых мертвецов, наклоняя головы для броска. Чьи-то ледяные пальцы уже коснулись ее плеча.
И в этот миг над могилами поплыл густой, бархатный напев. Он звучал тягуче и плавно, словно кто-то лениво мурлыкал в самой гуще мрака, растягивая каждое слово:
— Баю-бай, баю-бай,
Нежить, очи закрывай.
В землю черную ступай,
До рассвета не вставай…
Звук стелился над мерзлой травой подобно усыпляющему туману. Мертвецы застыли на полушаге. Их вытянутые руки бессильно повисли вдоль тел, головы безвольно склонились набок, а колени подогнулись. Один за другим они начали тяжело оседать в траву, словно из них разом вынули неживую силу.
Ярина, осев на колени между холмами, услышала совсем рядом сытое, низкое урчание:
— Мр-р-р… Мр-р-р…
Из темноты, ступая на двух задних лапах, важно вышел огромный черный кот. Его круглые глаза в полумраке полыхали раскаленными углями.
— Баю-бай… — допел он уже тихим, усыпляющим шепотом, и последний покойник с глухим стуком повалился на землю.
Кот встряхнул облезлым ухом, опустился на четыре лапы и самодовольно потянулся:
— Ну вот и порядок. А ты кричала.
Глава 2
Кот подошел ближе, мягко ступая тяжелыми лапами. Приглядевшись, Ярина заметила, что шерсть на его боках местами выдрана клочьями, а левое ухо торчит рваным облезлым треугольником.
— Чего расселась? — буркнул он.
Прежнее незавидное положение при суровой Яге научило его сразу ставить себя на особицу перед новыми знакомцами.
— Я — кот Баюн. Триста лет твоей бабке служил, нежить баюкал. Теперь вот тебе в наследство достался.
Баюн широко зевнул, сверкнув длинными желтоватыми клыками. Ярина лишь молча хлопала глазами, не находя слов.
— Только заруби себе на носу, — продолжил кот, принявшись вылизывать широкую, размером с рысью, лапу, — я тебе не забава. Меня кормить положено вовремя. Чухать за ухом не требую, но и за хвост дергать не смей. И самое главное: на зорьке ты будишь нежить, которую я за ночь усыпил. А то сами вовек не поднимутся, и лодочник уплывет без них.
— Какой еще лодочник? — наконец выдавила Ярина, обретая голос.
— Обыкновенный, — фыркнул Баюн, не отрываясь от умывания, и в его хрипотце вновь заурчали тягучие сонные нотки. — Тот, что через реку Смородину в Навь души переправляет. Ладно, введу тебя в курс дела. Ремесло не пыльное, хотя нервы помотает.
Кот протяжно вздохнул, будто старый вояка, повидавший на своем веку слишком много бед.
Ярина поднялась с мерзлой земли и торопливо отряхнула подол. В груди всё еще тяжело и гулко колотилось сердце. От появления кота морок отступил, но его речи совсем ей не нравились: выходило так, будто ее судьба уже намертво решена за неё.
— Неспокойные нынче покойнички, хозяйка, — заметил Баюн, лениво лавируя между свежими насыпями. Клубок, очнувшись, снова заскользил по траве. — Не подоспей я вовремя, и растащили бы по косточкам. И так каждую ночь будет, привыкай.
— Я не собираюсь оставаться здесь и становиться хозяйкой, — отрезала Ярина, спеша за его черным хвостом и стараясь не потерять спутников во тьме.
— Мр-р-р? — кот замедлился и недоверчиво оглянулся через плечо. — А зачем притащилась тогда?
— Продам избу. Ну или найду в округе какую-нибудь дурочку на своё место, — с вызовом бросила Ярина.
— Другую хозяйку? — Баюн сухо усмехнулся в усы. — Ишь чего выдумала! Забыла бабкин наказ? Изба или волны морские. Едва за границу рубежа нос высунешь с отказом, бабусины чары тебя сами с кручи в море швырнут.
Кот лукаво прищурил желтый глаз или в полумраке это просто показалось Ярине.
— Впрочем, — снисходительно протянул он, — я и без Яги справлялся, когда она к сестрам на шабаш улетала. Послужи с моё, и не такое сумеешь.
«Ну и залива́ла», — мысленно фыркнула Ярина, смерив взглядом его драные бока.
— До рассвета дойти надо, — поторопил Баюн. — У меня распорядок строгий: ночью баюкать, поутру будить, днем на печи бока греть. И чтобы без всяких там новшеств!
Этим наказом кот явно давал понять, что вешать на него лишнюю работу не нужно.
Черный клубок уверенно вел их вперед, оставляя тонкую нить на мерзлой траве. Кот мерно шёл следом, а Ярина, вздохнув и расправив вывернутое наизнанку платье, зашагала следом.
Небо на востоке подернулось сизым холодом, когда впереди показалась лесная опушка. Прямо у вековых сосен стоял замшелый, приземистый и покосившийся набок сруб. Стреха нависала так низко, что до края можно было достать рукой.
— Ну, повелевай, хозяйка, — бросил кот.
— Избушка, повернись к лесу задом, ко мне передом! — громко потребовала Ярина.
Бревна глухо скрипнули, изба чуть качнулась, но с места не сдвинулась.
— Не так, — раздраженно фыркнул Баюн. — Хвост забыла: «Мне в тебя лезть — хлеба есть».
— Избушка, — повторила Ярина уже с нажимом, — повернись к лесу задом, ко мне передом, мне в тебя лезть — хлеба есть!
Снова сухой треск, неловкое покачивание, и тишина.
— Опять криво, — кот покосился на неё с нескрываемым укором. — Бабуся тебя вообще ничему не учила?
— Откуда мне знать! — вспыхнула Ярина, пряча за раздражением растерянность. — Хватит умничать, говори прямо, как надо.
— Полным словом звать надо, — наставительно протянул Баюн. — Слушай и повторяй: «Стань по-старому, по-прежнему, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом. Мне в тебя лезть — хлеба есть».
Ярина перевела дух и послушно произнесла заговор слово в слово. Изба лишь скрипнула замшелой стрехой и замерла намертво.
— Да что б тебя... — начал было кот, но вдруг замолк, принюхался и подошел вплотную. Шерсть на его загривке встала дыбом, спина изогнулась дугой. — Постой-ка... Да на тебе платье наизнанку!
— Это оберег от нечисти, — нахмурилась Ярина.
— Избу за дуру держишь? — проворчал Баюн, нервно дергая облезлым ухом. — Она думает, морок пришел, а не хозяйка. Чтобы переступить порог, выворачивай одежду обратно и открывай лицо миру мертвых.
Ярина с досадой выдохнула, чувствуя, как холодный предрассветный воздух пробирается под ткань. Оглядевшись по сторонам, словно кто-то мог подглядывать, она быстро распустила пояс, сдернула через голову тяжелое платье и вывернула его на правую сторону.
В то же мгновение морозное дыхание Нави коснулось ее обнаженных плеч, а в спину отчетливо пахнуло сырой могильной землей и едким туманом со Смородины.
Ярина расправила подол, шагнула к порогу и заглянула прямо в темное, подслеповатое оконце избы.
— Избушка, — голос ее прозвучал тверже, без прежней опаски. — Стань по-старому, по-прежнему, как мать поставила: к лесу задом, ко мне передом. Мне в тебя лезть — хлеба есть!
Под мерзлой землей глухо заворочались узловатые корни. Изба протяжно застонала бревенчатыми боками, приподнялась на куриных лапах, сбрасывая с замшелой стрехи иней, и с тяжелым, неохотным скрипом начала разворачиваться, распахивая дверь.
Развернувшись передом, изба на мгновение замерла на длинных когтистых лапах. Затем с глухим хрустом согнула узловатые птичьи суставы и тяжело осела в траву, точно наседка на гнездо. Замшелый порог опустился почти к самым ногам Ярины, а из темного дверного проема пахнуло сухой полынью и остывшей печной сажей.
Ярина с опаской перешагнула высокий порог, и пол под ее ногами резко качнулся и ушел вверх.
Изба распрямила жилистые курьи лапы, вздымая сруб высоко над землей, и с глухим стуком захлопнула за ней дверь.
За дверью, внизу, послышалось возмущенное, скрипучее мяуканье. Ярина приоткрыла дверь и выглянула наружу.
В предрассветных сумерках земля казалась пугающе далекой. В низине, за частоколом сухих елей, жирной смоляной лентой вилась река Смородина. Над ее берегами висел тяжелый сизый морок, скрывая дальний, навий берег.
Прямо под курьими лапами, задрав облезлую морду и сердито дергая хвостом, сидел Баюн.
— Эй! А меня втянуть? — сварливо крикнул кот, переминаясь с лапы на лапу. — Изба-то тебя послушалась, а про меня забыла! В мои триста лет я на такую верхотуру скакать не нанимался.
— А сам запрыгнуть не можешь? — не удержалась от усмешки Ярина. — Ты же хвастался, что один тут всем заправлял.
— Запрыгнуть? — Баюн оскорбленно фыркнул, показывая клыки. — Я волшебный кот, хранитель Нави, а не блоха с собачьего хвоста!
— Да замолчи ты! — донеслось из темного угла. Голос прозвучал глухо и невнятно, будто говоривший набил рот горячей кашей.
Ярина испуганно отшатнулась. Из черной пасти печи пыхнуло гарью, и на пол густо посыпалась сажа. Глиняные бока печи затряслись, внутри нее утробно ухнуло, и она отчаянно зачихала, выкашливая на припечек хлопья черной копоти.
Наконец кашель утих, сменившись тяжелым, сиплым вздохом. Заслонка со звоном сдвинулась в сторону, и из закопченного печного устья высунулась пара круглых глаз, блестевших во тьме, точно два раскаленных уголька.
— Разгалделись ни свет, ни заря, — проскрипело из печи уже разборчивее, хотя голос всё еще был хриплым от золы. — Один под окнами блажит, словно хвост прищемили, вторая в дверях сквозняк пускает! В избе и без вас мороз собачий, огонь со вчерашнего дня не разведен, а они препираются.
Ярина замерла под притолокой, вжавшись спиной в дверной косяк. Из печи, отряхивая с лохматых плеч серые хлопья копоти, не спеша выкарабкался низкорослый старичок размером не выше горшка. Борода его, длинная и запутавшаяся в паутине, волочилась по полу, а на ногах красовались крошечные лапти, сплетенные, казалось, из сухой бересты.
— Ты еще кто? — выдохнула Ярина, судорожно сжимая в руке край платья.
Старичок остановился, упер руки в боки и смерил ее недовольным, колючим взглядом с ног до головы.
— Кто-кто! Запечник я, вот кто. При старой хозяйке порядок держал, а при новой, чую, вовсе по миру пойдем. Ты погляди на неё! — он ткнул кривым пальцем в сторону порога. — Стоит, глазами хлопает, а в подпечье мыши хороводы водят, и лешаки за тыном уже кору с избы обдирают!
Снизу, из-под порога, тут же донеслось язвительное кошачье ворчание:
— А я говорил, неумеха! Она даже заговор с третьего раза еле произнесла, да еще и платье шиворот-навыворот напялила. Руку мне подай, говорю, хозяйка! Или мне тут до полудня сидеть, пока ты со всей нечистью перезнакомишься?
Запечник сердито сплюнул прямо на чистый припечек и зыркнул на дверь:
— Сам-то хорош, триста лет на печи спал, а птичью ногу перескочить не в силах! Да закрой ты дверь, девка, тепло уходит! Сперва его впусти, потом уж разбираться будем, кто в этом доме теперь щи варить станет.
Ярина вздохнула, перегнулась через порог, ухватила Баюна за шкирку и, кряхтя от тяжести — котяра весил не меньше доброго мешка с зерном, — втащила его в избу. Кот тут же с важным видом отряхнулся, чихнул на печной угол и запрыгнул на лавку. Черный путеводный клубок, словно почуяв родные стены, сам заскочил следом и чинно устроился на резной полке возле сушеных трав.
Ярина с грохотом захлопнула тяжелую дубовую дверь на засов и привалилась к ней спиной, пытаясь перевести дух.
— Ну а сама бабуся-то где? — спросила она, переводя взгляд с лохматого Запечника на вылизывающего бок Баюна. — В записке только страсти одни: или изба, или в море. А сама куда подевалась?
— Куда-куда, — прошамкал Запечник, доставая из бороды еловую иголку. — К сестрам на Кудыкину гору подалась, в тридевятое царство на покой. Сказала: «Триста лет души через реку спроваживала, спина не разгибается, костяная нога ноет к дождю. Хочу на печи у родни лежать да кисель пить». Собрала ступу с помелом, да и поминай как звали. На тебя всё хозяйство бросила.
— А хозяйство, почитай, развалено! — подхватил Баюн, навострив драное ухо. — Печь со вчерашнего дня остывает. Запечник дрова-то запалит, у него огонь прикормлен, а вот тесто ставить да хлеба в печь сажать — дело женское, хозяйское. Мертвецов без хлеба-соли встречать негоже, обидятся.
— И кисель, кисель поминальный не забудь, девка! — наставительно прошамкал Запечник, грозя Ярине черным от копоти пальцем. — Густой чтоб был, овсяный, ложка чтоб стояла! Без него и близко к покойничкам не суйся. Они ж, покуда чашу до капли не вылакают, всё земное помнят. Будут по избе выть, за косяки цепляться да лодочнику весла ломать от тоски! А как овсяного взвара глотнут, так память им враз и отшибет. Смирнёхонькие станут, как овечки на заклание, и в лодку сами попрыгают.
— И молока коту налить не забудь, — вставил Баюн с самым благочестивым видом. — Жирного, парного, в глиняную плошку. За верную службу.
Запечник яростно зыркнул на кота из-под кустистых бровей и швырнул в него сухой березовой щепкой:
— Ишь, утроба ненасытная! Какое тебе молоко, когда коровы тут отродясь не водились? Иди вон в подпол, мышей лови, совсем обленился на казенных харчах!
— А сметанка у тебя в подпечье сама завелась, что ли? — невинно спросил Баюн. — Прячь не прячь, а от моего носа не схоронишь.
— Не твоё дело, хвостатый. Не для таких дармоедов, как ты, я ее берегу.
Ярина устало потерла виски, слушая их перебранку. В избе пахло гарью, сухой мятой и вековой пылью, но холод понемногу отступал. Запечник, продолжая ворчать, уже суетился у печного жерла. Щелкнув пальцами, он высек синюю искру, и в глубине печи сухо затрещали березовые поленья, озаряя горницу пляшущим золотым светом.
Ярина огляделась по сторонам и вдруг замерла от изумления.
Снаружи, на опушке, Избушка казалась крошечным, в три бревна срубом, покосившимся от старости. Но изнутри… Низкий закопченный потолок прихожей горницы внезапно переходил в длинные, уходящие во тьму переходы. Тяжелые рубленые стены из векового дуба чудесным образом расходились вширь, открывая просторные сени и широкие галереи со скрипучими половицами.
Ярина сделала несколько неуверенных шагов вглубь. Вдоль длинного крытого перехода тянулись косяки бесчисленных тяжёлых дверей, обитых железом и покрытых обережной резьбой.
Она осторожно толкнула одну из дверей. За ней открылась просторная светёлка: широкие дубовые лавки, устланные сухим пахучим сеном и домоткаными дерюгами, липовый стол у оконца, выходящего в глухой навий туман, и глиняный рукомойник в углу. За следующей дверью оказалась еще одна комната. Она была побольше, с резным поставцом для посуды и полатями под самым матицем. Следом шла третья, четвертая…
Это была не просто лесная хижина. Избушка на курьих ножках внутри оказалась огромным подворьем для всех неприкаянных душ и темных гостей, что каждую ночь стекались к берегам Смородины в ожидании переправы.
— Ничего себе «продам избу» … — потрясенно прошептала Ярина, глядя на бесконечный ряд покоев.
— А ты думала, — послышался из темноты перехода мягкий шаг Баюна. Кот подошел, бесшумно ступая рядом, и его желтые глаза весело блеснули. — К полуночи сюда со всей округи гости повалят. И каждому постели, каждого накорми, да чтоб не подрались. Ну что, хозяйка, будем тесто месить?
Ярина тяжело вздохнула и прижала руку к урчащему животу:
— Сначала самой поесть надо, с ног валюсь. Схожу в лес, наберу грибов да кореньев каких, сварю похлебку…
— С ума сошла? — Баюн резко преградил ей дорогу, вздыбив загривок. — В здешний лес она собралась! На опушке граница кончается, кругом Навий дол! Скушаешь ягодку с того света или гриб могильный сжуешь, и навек среди мертвых останешься, назад дороги не будет. Живому человеку здесь один закон положен: есть только то, что в этой самой печи испечено да сварено! Огонь в ней живой, обережный, он навий морок с еды сжигает.
— Верно кот бает, — прошамкал Запечник, высунув нос из подпечья. — Наешься лесной падали, и сама покойницей станешь, мертвецы тебя за свою признают и утянут на дно Смородины. А будешь наш хлеб да щи из печи есть, они в тебе хозяйку почуют, живую силу, и тронуть не посмеют. Так что марш к квашне! Вон мука в ларе, вон овес.
Ярина растерянно подошла к широкому столу, на котором стояла тяжелая деревянная кадка. В отчем доме матушка и няньки берегли ее от любой тяжелой работы. Ярина и понятия не имела, сколько сыпать муки, как ставить закваску и сколько воды лить.
Она зачерпнула ковшом муку, вывалила в квашню, плеснула воды и принялась неумело мять липкую массу руками. Тесто тут же намертво пристало к пальцам, пошло комьями и никак не желало становиться гладким караваем.
— Тьфу ты, пропасть! — плевался сажей Запечник, глядя на ее мучения. — Кто ж так месит, белоручка! Дрожжей не положила, силушки не приложила, не каравай будет, а подошва от лаптя!
С овсяным киселем вышло ничуть не лучше. Засыпанное в чугун зерно подгорело снизу, по избе повалил горький чад, а сам взвар взялся склизкими, серыми ошметками. Баюн сидел на лавке, прикрыв морду лапой, и только тяжко, сокрушенно вздыхал на каждый ее промах.
Лишь к вечеру, после десятка переделок, брани Запечника и подсказок кота, на столе наконец остывали три кособоких, темных, но все же съедобных каравая, а в глиняных кувшинах густел терпкий поминальный кисель.
Ярина, вся с ног до головы перепачканная в белой муке и черной печной золе, без сил опустилась на лавку. Пальцы ныли, плечи ломило от тяжелого ухвата, но в животе приятно теплело от теплой горбушки.
За узкими окнами избы стремительно густели сумерки. Сизый туман над Смородиной налился чернильной тьмой, и из глухого бурелома потянуло могильным холодом.
Половицы в дальнем конце избы глухо скрипнули. С улицы донесся первый протяжный стон, и в тяжелую дубовую дверь с той стороны тихо, но настойчиво постучали.
