Kitobni o'qish: «Соприкосновение с реальностью»
Олег спешил к последнему поезду. Он точно знал, когда он придёт. Мужчина так хорошо это знал, потому что каждая пятница у него уже два года проходила по одному сценарию: работать ровно по тому же режиму, позволяющему минут пятьдесят разглядеть обтянутые юбкой стройные женские бёдра. То же самое делали другие мужчины в офисе – готовились на еженедельную пьянку в пивном баре, где эти ляжки становились главной темой обсуждений.
Набравшись достаточно быстро, Олег не спешил уйти из шумной компании пьяных и нелепых, возбуждённых друзей. Не очень хотелось заниматься домашними делами, особенно в преддверии выходных, когда не будет отвертеться уже. Придется выбить ковёр, а Серёжку сводить на горку… А ещё Ира потащит куда-то в гости… Нет, пятница для мужчины законное время, когда не смеет никто мешать ему насладиться иллюзиями свободы и спокойствия.
На платформе стали толпиться припозднившиеся граждане – студенты, поджигающие работяги и приезжие, которые носят чемоданы на колёсах. Рядом с Олегом стоял некий тип, с большим зеркалом в человеческий рост. Народ отстранился от хрупкого груза, а вокруг этого типа образовалась свободная площадка, в которую вступил Олег, как самый хитрый, надеясь первым заскочить в вагон. Поезд пришёл точно по расписанию, двери открылись ближе к «зеркальщику», и он начал втискиваться в вагон, опасно качая зеркало из стороны в сторону. Вот и олух! Даже упаковать его не стал! Отражение Олега в обрамлении бумаги качало и подскочило: тёмно-синяя шапка сбежала набок, аккуратно завязанная на серую куртку шарф, оскорбительно скривился рот и горящими нетерпеливо пьяными глазами. И вот наконец-то, когда тип уже пришел в вагон, потянул зеркало за собой, верхний углу зацепился за проём, раздался громкий звук, затем треск и к ногам Олега потекла сверкающая и звенящая груда осколок. Он инстинктивно закрыла глаза, спрыгнул в сторону, поднял руки и защищал лицо. А когда через секунду, громко уставившись вперёд, автоматическая дверь, скрипнув, закрылась перед носом и поезд сразу же тронулся. Олег застыл, как гром, не верил, что с ним это произошло случайно, такой глупый случай свёл на нет все усилия, чтобы добраться до дома. Он таращился на проносившихся мимо вагонах, набитых серой массой людей, беспомощно переминался с ноги на ногу, хрустя стеклом.
Ещё было нечто, что заставило Олега стоять на краю платформы всё так же расстроенно, поезд давно исчез в тёмной кишке туннеля: за издевательски закрытой дверью, которая была перед ним, он видел хозяина разбитого зеркала. Олег сразу не понял, что не показалось, а зеркало было действительно разбито, ведь из вагона через стекло, опущенное перевернутой надписью «Не прислоняться», его лицо все ещё смотрело на него – тёмно-синяя вязаная шапка, небрежный шарф поверх ворота серой куртки. Нос, рот, губы, вертикальные морщинки между светлыми волосами – всё, как у Олега. Конечно, есть люди, которые имеют похожие вкусы в одежде, но тут было ещё что-то. Шапка. Такой точно не могло быть больше ни у кого. Её Олегу жена связала какими-то особыми толстыми спицами, из-за чего петли были очень большие, объёмные и укладывались в абсолютно необычную, уникальную, какую-то шишковатую форму.
И ещё. Глаза. Тоже совершенно такие же, как и у Олега, цвета светло-серые с пронзительным чёрным зрачком. Ту долю секунды, пока поезд не умчал прочь от Олега это видение, он смотрел на мужчину с издевательской, торжествующей ухмылкой и… даже подмигнул, прежде чем окончательно скрыться из виду.
Олег был на платформе один. Он пришел в себя в окружении плотной подземной тишины. Злость и недоумение набирали обороты и гасили недоумение, растерянность. Олег с радостью наступил на несколько крупных осколков, превращая их в небольшую блестящую крошечку, и вернулся к эскалатору – надо было выбраться из метро для того, чтобы искать путь до дома.
Однако чудеса этого сырого, подтаявшего пятницу вечера не окончились. Внезапно чрево туннеля загудело, зашипело и стало мерцать мерцающим жёлто-голубым лучом. Олегу ударило в лицо зловонным, выдавленным из подземелья воздухом, а затем выкатился полностью пустой поезд и остановился, гостеприимно раздвинув все автоматические двери.
Первая мысль заключалась в том, чтобы остаться на площадке. Это должно быть какая-то специальная группа – техническая служба или учебный, Олег посмотрел на стороны – пока никого нет, даже стеклянная будка дежурной пуста. Словно доказывая очевидное, с тяжким вздохом остановились эскалаторы. Начал гаснуть свет. Пожалуй, думать и ожидать ещё чего-нибудь было совершенно глупо, и мужчина решительно пошёл в пустой вагон, а поезд будто ждал только его, тут же скользнул по рельсам. Олег ехал совсем один, наблюдая за тем, как мимо станции проплывают погружённые во тьму. Надо ли сказать, что поезд не остановился на одном из них, и его любезно выпустили лишь на нужную станцию.
Олег думал, что он хорошо пьян, а то все эти странные вещи наверняка вызывают как минимум легкую панику. Поезд за его спиной бодро загрохотал дальше. Он так и не разглядел, был ли в нём машинист\
Островки грязной рыхлой грязи на мокром асфальте были похожи на клубок слизи и икры жабы, из которых вот уже поползут новые головастики – мелкие, верткие чёрные «запятые». Олег шел и пытался не наступить на это жуткое месиво, пусть и шлепать пришлось прямо в лужу. Ноги мигом промокли, замерли. Даже крепость хмеля начала улетать, отошедшая от холодных внутренностей и стрясающая организм крупной дрожью.
К тому моменту, как дом Олега выплыл из темноты, освещаемого редкими световыми фонарями и туманными уличными фонарями, он уговорил себя, что все современные нелепости лишь привиделись ему, трансформировались из вполне обыкновенных случаев, которые выглядят совершенно иначе для трезвой головы.
Подойдя к подъезду, Олег заметил, что в сквере, рядом с детской площадкой, была тёмная фигурка. Укромное место скрывали шиповниковые заросли и пару чахлых клёнов, в которых соседка с первого этажа, баба Клава, старалась хоронить кошек, когда те дохли, ничем не уменьшая популяцию и никто не мог их посчитать. Об этих делах старушки-кошатницы знал весь двор, и, естественным образом, росло возмущение: дети играли рядом с «кладбищем животных», но никто еще не смог застукать бабушку на месте инцидента. Выкапывать и перезахоранивать трупы кошачьих все боялись.
Поэтому Олег сбавил шаги и направился прямо к скверу, намереваясь поймать бессовестную кошатницу с поличным. Она склонилась над землёй и что-то несвязно бормотала, словно не замечая, как колючие ветви цепляются за пальто. Голова дрожала и дёргалась, плечи дрогнули, и сквозь молчание слышались чавканья и хруст.
– Не спится, баба Клава?! – гаркнул Олег, подкравшись сзади, хлопнув старушку по плечу.
Она метнулась к нему, как фурия, с вытаращенными глазами и тонким, отчаянным воплем. Трудно было ожидать от старушки такого прыжка, а Олег едва успел отшатнуться от её резкого выпада и волны чудовищной вони. Бабкин рот открылся, и несколько скользких, не дожёванных кусков вывалились из него, а скользящие пальцы мяли смердящий мешок меха, покрытый грязью и почерневшей гнилой кровью.
Олега вырвало моментально. Он немного перепачкал свои туфли. Проклятая бабка резко скрылась в подъезде и громко хлопнула дверью и на минуту выпустив из квартиры многоголосый кошачий мяв. Покачиваясь и дрогнув, Олег побежал вслед за ним. На сегодня хватит! Хватит, разбитые зеркала, призрачные поезда и сумасшедшие старухи! Навалилась усталость. Лифт, ленивый, с громким скрежетом, дотянул мужчину до третьего этажа. На площадке был темно и тихо. Так спокойно, что слышно было, что тараканы бегали туда и обратно по мусоропроводу. Как будто не многоэтажки, набитые людьми, а железобетонные скелеты заброшенной долгостройки, наполненные только тенями и птичьими помётами.
Ключи не хотели попадать в скважину, а потом железная пасть замка не хотела отдавать их назад. Олег цедил через зубы, которые пахли рвотой, ругательства, пока протискивался в квартиру. Дверь словно подпиралась изнутри: несмотря на то, что не было явных препятствий. Густая, жаркая, удушливая вонь был неправдоподобно осязаема.
Включив свет в прихожей и сняв обувь, Олега опрометью кинулся на кухню, распахнув форточку. Первая мысль – Джек куда-то обгадился, и убрать никто и не успел. Или, вообще, сдох, старый уже… И здесь Джек вышел из тьмы собственной персоной, хмуро щурившись на свет, вяло шевеля хвостом… Нет, не хвостом… Обрубком хвоста. Его белый хвост, толстый, как и всех ретриверов, исчез. На круглой попе дёргался куцый отросток. Ещё сегодня утром собака была как положено, хвостатой, а сейчас… Обрубок выглядел так, будто с дня купирования прошёл не один месяц: крови, бинтов и пластырей не было. Псу оттяпали хвост, очевидно, не сегодня.
– Джек, Джека! Что за фигня?..
Олег не смог договорить. Пёс неожиданно уставился на хозяина и глубоко рыкнул, сморщив морду в желтозубом оскале.
– Ох, чёрт возьми! Джек, ты чего? Ты вообще Джек? Где Джек?
Пьяная ругань Олега нисколько не успокаивала собаку, он припал на передние лапы, но не двигался с места и громко рычал. В спальне завозилась жена от неожиданного громкого звучания, который, кажется, раскатился по всему дому. Её лохматая голова просунулась в кухонную дверь, и хриплый, заспанный голос на одной ноте забубнил:
– Джек, заткнись. Заткнись, Джеки. Я сказала, заткнись.
– Ира, – окликнул Олег жену, когда проклятая собака наконец замолчала. – Что у него с хвостом?
На него обратились большие, светлые, какие-то бесцветные глаза. Небесная голубизна, которая жена любила подчеркнуть синей тушью, теперь куда-то исчезла. Глаза были лишены не только цветов, но и какого-либо выражения. Если б они были теми самыми «зеркалами души», они отражали бы сейчас лишь бессмысленные, бездушные пусто́ты.
– И что с его хвостом? – Ирина ответила так же бесцветно.
– «Что с хвостом»? Его нет!
– Нет, конечно. Новый же не вырастет. Ты идёшь спать? Весь дом перебудил.
– Что значит – новый? А старый куда делся?
Жена продолжала смотреть пустым взглядом на Олега. Его озабоченность, беспокойство и растущее раздражение затянули в эту пустоту, растворяли бессмысленность того, что происходит. Ему вдруг хотелось прекратить разговор, от нелепости его даже клонило в сон.
– Олег, ты что? Ты сам ему отрезал хвост. Ножом.
– Как давно? – Мужчина удивился, как его голос прозвучал слабо, ведь он окончательно изумился и хотел только одного: поскорее лечь спать.
– Давно.
Олег хотел поскорее, чтобы рассвет наступил, надеясь на то, что всю безумную чехарду ночи аннулирует рассвет.
Утро субботы, хотя и можно было поспать лишние пару часов, неожиданно принесло жёсткое похмелье. Голова сейчас ощущалась, как перезрелый фрукт с очень тонкой корочкой, которую можно повредить любым неосторожным движением или резким звуком. Во рту промелькнула горькая густая слюна и желания глотать её не было, особенно если желудок словно был наполнен сухими еловыми шишками. Хотелось пить.
Кровать слева была пустой, жена встала уже, но квартира была очень тихой. В коридоре только Джек когтями скользнул по паркету. И ещё вчерашняя вонь опять накатила удушающей волной. Олег тяжело поднял голову, стараясь как можно аккуратнее перевернуть голову, чтобы не расплескать толкающуюся внутри боль.
– Ира, – он вполголоса, едва ли не шепотом позвал жену.
Естественно, никто ничего не услышал. Но мужчина просто не мог кричать громче. В кухню пришлось идти самому, преодолев тошноту. Жена стояла за столом, глядя на небольшой кухонный телевизор без звука. Олег налил себе воду из фильтра-кувшина и с удовольствием выпил.
– Серёжка ещё спит? – спросил он с трудом шевеля языком.
– Нет, давно проснулся, – Ирина отозвалась. – Он только не встаёт.
– Почему?
– Как почему? Боится тебя разбудить.
Жена обернулась и удивительно посмотрела на мужа. Неприятно кольнул её по-вчерашнему бесцветный взгляд. И вообще, выглядела она как-то… пришибленно. Опять лохматая, в ночной сорочке…
Слушай, что это на тебе? – Олег поморщился, не хотел совсем разговаривать, голова всё ещё болела, но что-то было в словах супруги, что заставило его задавать новые вопросы. – Рвань какая-то… да и грязная, кажется…
Ирина посмотрела на себя с тупым выражением лица и, прежде, чем Олег успел удивиться, стянула сорочку через голову, оставшись совершенно голой. Не то чтобы жена раньше была слишком стыдливой, но такой стриптиз среди белого дня, когда сын мог войти на кухню, Олег не ожидал. Она продолжила сидеть невозмутимо, устремляясь в безмолвный экран, пока он с неприятным ощущением смотрел на бледную её кожу, покрывающуюся множеством тонких шрамов. Два из их мужчина хорошо знал – от аппендикса и кесаревого сечения. Остальные выглядели хаотично, словно кто-нибудь махнул бритвой и нанёс неравномерное количество лёгких порезов на спине, плечах, животе, ногах. И эти отметки Олег точно впервые видел… Его замутило.
– Ты какая-то бледная… В солярий что ли сходи, – он выдавил из себя первую мысль. Почему-то страшно не хотелось спрашивать о шрамах. Хотелось спросить о том, что за вонь в квартире, но сил просто не было.
В коридоре на Олега опять злобно рыкнул бесхвостый Джек, он тихо сматерился на собаку, и двинулся дальше, в комнату сына. Только бы сейчас этот разбойник не прыгнул с диким воплем, подобно заправскому вождю краснокожих. На самом деле, открыв детскую дверь, это Олег подпрыгнул до потолка, и орал, что боли в голове завихрились кровавыми смерчами и плеснулись огнём в грудь. Сердце билось в горле до тех пор, пока он как безумец таращился на ужас, распластавшийся на полу – в детской, наполненной плотным, как кисель, смрадом, лежало мёртвое тело. Олегу потребовалось несколько долгих, очень долгих секунд, чтобы осознать, что это не Серёжка. Сморщенная кожа обтягивала острые кости лица, седой пух покрывал пятнистую голову, подобно перепелиному яйцу. Под одеялом торчали хрупкие плечи, тонкий палец вцепился в ткань, и дрожал мелко-мелко… Из-под тёмных век виднелись блестящие белые полукружья… Тело живое, только смотрелось и воняло, как будто лежало в могиле не менее недели.
В кровати сына было пусто, а он сам стоял рядом с отцом и с непонятным страхом вглядывался в лицо Олега.
– Папочка, ночью я перелез в гостиную, на диван. Я могу тихонько? А то спать тяжело, дедушка сильно воняет.
Олег вытер холодный пот со лба, сделал глубокий вдох через рот для восстановления сердечного ритма. Череп изнутри ломался, будто там установлена адская наковальня.
Ирина вышла из кухни, как и была, голой. На пару с сыном, который нисколько не смущался от наготы матери. Она взглянула на мужа, с осторожным вопросом в глазах и с затаённым страхом, который почему-то взбесил мужчину больше, чем весь дурдом, творившийся до сих пор…
– Чёрт возьми, Ира, – оглушая пульсирующий огонь в висках, Олег рявкнул. – Что это такое? Что, спрашиваю тебя? Что за херня? Что происходит здесь?
– Олег, что это такое? У тебя голова опять болит, – тихо, опасаясь, спросила супруга.
– Да… Ира! Какая разница, что у меня болит?! Я спрашиваю, что здесь происходит? Что за чучело в детской?!
– Это дедушка, – Серёжка ответила вместо матери. – Он болен.
– Это папа, – Ира спокойно подтвердила.
Глупо было спрашивать, чей это папа. Зловонная мумия на полу не могла быть отцом Олега. Значит, тесть. В голове не укладывается… Как будто он капитан дальнего плавания… Что ещё пропустил всего за сутки? Какие ещё сюрпризы ждут?
– Папа. Хорошо. Почему папа не в больнице, если он болеет? – Олег со всеми возможными спокойствиями спросил. – Зачем он, чёрт возьми, лежит в детской и гнёт?
– Пап, ты так сказал, – Сергей вновь подал голос.
Олегу расхотелось задавать вопросы. Он почему-то уже знал, что ответ не добавит никакой ясности, но вызывает ещё больше раздражения своей абсурдностью. Что он вчера выпил, что голова так раскалывается? Или что-то подмешали в пойло?
– Ирина, прикрой уже стыд, – словно сдавшись, Олег пошёл обратно в комнату и ввалился в кровать. Ему хотелось хоть как-то унять головную боль, но заснуть не удавалось. Хотя в квартире была открытая форточка, противный и гнилой дух стоял в квартире.
Тут вдруг Олег вспомнил обещание сводить сына на горку… Хотя какая горка – всё тает, скользит и дрянь на улице. Пасмурно, противно. Впрочем, дома лучше не будет. Нужно выйти, Джека выгулять, что ли. Может голова пройдёт на воздухе. И Сергея взять, а то тут задыхается.
Олег полез в шкаф за свитером и чистыми носками, потянул на себя ворох, скрученных в большой бугристый узел детских колготок, и тут ему на ногу упало что-то увесистое, больно прибив пальцы, вызывая в голове очередной микровзрыв. Обязательная матерщина в подобном случае прозвучала несколько совсем жалко, едва ли не вслипнув. Олег обессиленно уселся прямо на пол и без малейшего интереса, чисто машинально вытащил из синих колготок Серёжки тяжёлую продолговатую вещь. Это был кожаный нож, рукоятка из гладкой светлой древесины. Он был большой и весьма острый, но всё равно какой-то несерьёзный, сувенирный. Брутально изогнутое лезвия украшал с одной стороны выгравированный снежный барс, с другой – схематическая карта (точки с названиями северокавказских городов, соединенных змейками дорог). Такие ножи дарят рыбакам, охотникам и рыбакам 23 февраля… Пока Олег его вертел так и так, удивляясь ощущениям, как рука сжимает деревянную ручку, в коридоре послышалось спешное шлёпанье детских ног и испуганный Серёжкин шепот:
– Мам, папа нашёл нож!
И это слово… «Нож»… прозвучало, как будто это не просто нож, а конкретный, знакомый всем Нож. Нож, с которым все семейные воспоминания связаны. Которых у главы семьи не было. Нож, который прятали. Нож, которого боялись.
Олег швырнул найденную под шкафом вещь и снова залез в кровать. Боль в голове уже перетекла по всему телу, желудок скручивали спазмы, в кишечник как будто ворочались мокрые камни. Тошнота росла по пищеводу густой кислотой. После нескольких минут моральной подготовки мужчина зажмурился и позвал свою жену максимально громко, очень надеясь, что она с первого раза отзовётся, и не придётся снова видеть ослепительную, пульсирующую радугу на изнанке собственных век. Олег в ответ услышал какое-то тихое движение за дверью, шёпот и тихий детский плач. Потом всё стихло, и в спальню вошла Ира, уже причёсанная и одетая в растянутую домашнюю футболку и цветастые трикотажные лосины с дырками на коленках.
– Что, Олежка? – дрожащим, каким-то овечьим голосом спросила она.
– Дай мне таблетку. Лучше две. И сходи с Серёгой, собаку выгуляйте. Я не могу сегодня. Мне что-то хреново.
Жена в полминуты посмотрела на своего мужа круглыми, бесцветными, глазами и прямо напоминала тупую овцу, а затем бесшумно выскользнула за дверь.
Приняв таблетку, Олег натянул на лицо одеяло и закрыл глазами. Постель ему казалась безопасной гаванью среди того, что выходит из берега абсурда, маленьким остеклением здравого разума. С детства Олег привык прятаться под одеяло от того, что боялся – ползущих по потолку и клубящихся по углам теней, стыдных воспоминаний про стычки с дворовыми пацанами, пьяную ругань отца, тихие, беспомощные, наполненные болью вспышки матери. Однако полностью укрыться не всегда удавалось, теперь боль в его висках словно рвало тёплой пододеяльной темнотой, а вокруг неё кружили странные и расплывчатые картины: отражение его в осколках разбитого зеркала, пустая призрачная поездка в сонном подземелье, живой мертвец на полу детской, сумасшедшая старуха, окружённая мяукающими кошачьими трупами, серебристый барс с острыми, как ножом, когтями… Вялое сознание не сопротивлялось, переливало этот мутный, мрачный хоровод в безбрежное море боли и стирала память. Присваивала бредовые мысли формы, утекало в черную, бездонную воронку… Темно. Душно. Похоже, Олег весь день проспал. В комнате плавал разбавленный лунным светом поздний вечер. На улицу проникли приглушённые, будто опущенные ватой звуки, либо настойчивые, не по меру оригинальные клаксоны, либо гармошка в руках спящего музыканта, либо гармошка в руке пьяного музыканта. Олег вышел из опустевшей спальни и пошёл в туалет. На кухне горел свет, слышался бубнёж телевизора … Головная боль исчезла, сменившись несильным тупым нытьём в области затылка и зверский голод – он помнил, что сегодня, помимо таблеток, воды ничего не употреблял в пищу.
Помыв руки, Олег обычно вскользь посмотрел в зеркало над раковиной. Дыхание внезапно сбилось, а кожа на спине покрылась мурашками и намокла от пота… У отражения не было лица! Давно нестриженые волосы, и двухдневная щетина обрамляли сморщенную кожаную выпуклость, под которой что-то двигалось, как прижатый кулак с изнанки. Вцепившись руками в скользящую фаянсовую раковину, Олег быстро опустил голову и посмотрел на убегающий в чёрное сливное отверстие прозрачный водоворот. Да что это, чёрт возьми?! Похмелье прошло, пришли глюки…
Уняв жуткую дрожь, Олег медленно выпрямился, но глаз так и не поднял. К чёрту!.. Получается, своё лицо он видел в последний раз в том проклятом зеркале в метро… Или позже, за грязным стеклом с надписью «Не прислоняться»…
Мужчина решительно зашёл в кухню и встал прямо под лампой. Ирина сидела за столом, смотрела телевизор, перевела взгляд на своего мужа и не упала с кресла, не визжала, как он готов был это сделать минутой раньше. Поэтому с лицом все было в порядке. С головой не было никакого порядка, но Олег ожидал, что это скоро закончится…
Живот заурчал, требовал еды, однако мужчина не спешил к холодильнику. Смотрел на свою жену. На ней была новая короткая сорочка голубого шёлка с тонкими бретельками, почти не скрывающая тело, кожа имела бронзовый оттенок и блестела, как смазанная маслом, подкопчённая курочка-гриль. Тонкие шрамы выделялись белыми неровными штрихами.
– Плещет волна, лижет пятки, ты лежишь, словно овощ на грядке… – замурлыкал Олег свою излюбленную «серенаду». – Вся такая спелая, загорелая, как дочь далекой республики Чад…
Если в глаза ей не смотреть, раздражающе бессмысленные и бесцветные, то она сейчас казалась лакомым кусочком. И пахла вкусно. Это неприятно, но вкусно.
– Там смуглянка-молдаванка… – мурлыкал он, поглаживая гладкое плечико. – У тебя крем какой-то, что ли… типа для загара?
– Я ходила в солярий, – Ира ответила, – Ты же велел.
– В солярий? Ты там час что ли сидела?
– Два. Два часа. – Вкусный запах усиливался, когда она открывала рот.
– Ты сошла с ума? Не вредно ли это? Как ты не сгорела?
Жена пожала плечами, а Олег перешел к более настойчивым поглаживаниям.
– Сергей, где он? – он уставился лицом к пушистым волосам жены, прикусывая ей мочу уха.
– Спит уже, – Ира резко поднялась и деловито проследовала в спальню.
Олег скользнул за ней, ведомый не столько похотью, сколько необъяснимо вкусным запахом. Решил, что перекусит позже, такая редкость – захотел жену, не нужно откладывать на потом, не нужно… Зеркало в прихожей мельком изобразило тёмный смазанный силуэт, который мужчина старательно не стал разглядывать.
Жена лежала уже на кроватке, под одеялом, голой, руки по швам. У стойки «смирно» не очень много эротичности, даже если это не стойка, а «лёжка»… Ну да ладно, Олег не стал привередничать, голову кружил аппетитный запах… Он не только целовал неподвижное тело, но и вдыхал запах нежного шашлыка… Заливал жену голодной слюной, в то время, когда его рука шарила у неё между ног. Если она так послушно прожарилась в солярии, может, и про эпиляцию ей намекнуть?.. Как-то уж слишком пушисто, мягко, тепло, но… пушисто… Зато язык… Олег посасывал её язык и едва не урчал от удовольствия. Как устроен этот чудо-солярий? Запекает внутренние органы не хуже микроволновки?.. Что за бред?.. Как вкусно!.. Какой лакомый кусочек! Мужчина жевал сочный кусок, высасывая ароматный сок, и не сразу до него дошло, что Ира визжит громко, но как-то сдавленно, будто ей что-то мешает, и дёргается под мужем, упёршись руками ему в грудь. Олег отстранился с недоумением посмотрел на то, как кровь течёт по её подбородку, а из рта мелькает тёмный изжёванный комочек мяса на месте языка. Одновременно мужчине показалось, что он уже по локоть засунул руку в какую-то резиновую трубу, заросшую изнутри шерстью. Олега охватил ужас и омерзение, и он, резко отстранившись и оттолкнув жену, покинул спальню.
Утирая рот, мужчина кинулся к зеркалу, почти забыв о нелепом ужасе, который его так напугал в ванной. Но за секунду до того, как размазанная скачущая фигура собралась в отражение Олега, заключённое в овальную раму на выцветших обоях прихожей, ему под ноги выкатился Сергей.
– Папочка! Дед умер, – громко шептал он, растирая сонные глаза.
– О нет! – воскликнул Олег, скорее злостью, а не сожалением и испугом. – Пойдём к маме, хотя нет. Ляг в гостиную на диван, включи телевизор, если тебе страшно! Я скоро вернусь.
Мужчина открыл дверь в детскую. Пришлось зажать нос, прежде чем заставить себя войти. Мертвое тело на полу ничуть не изменилось. Всё так же белели из-под полуопущенных век высыхающие глаза, так же были скрючены костлявые пальцы, так же смердела протухшая плоть. Только одеяло было сброшено с голой впалой груди, и бесхвостый ресивер сидел рядом, вытянув шею, уткнувшись мордой в тёмную мокрую рану, и вылизывал мёртвое сердце. Пёс чавкнул, обернулся и зарычал на Олега. Один его глаз блеснул красным полумесяцем, другой светился полной луной. Мужчина не стал включать свет.
Ирина, прижимая к рту что-то и чуть шепелявя, вызвала труповозку. Олег на неё не смотрел, боялся, что она снова голая… Сел на диван рядом с Серёжкой. Он положил отцу подушку на колени и улегся сверху. Он, казалось, не видел что-то странное и пугающее в этом происходящем. Просто устроился спать вблизи отца, когда мать с полным откусанным языком звонила по телефону и домашний собака грызла мёртвое тело деда. Олега снова замутило то ли от голода, то ли от необъяснимого безумия, не прекращавшегося ни на минуту, пока он бодрствовал. Ровное дыхание сына чуть успокаивало, возвращало надежду на то, что всё когда-то закончится, выправится… Олег опустил руку, поцеловал его в голову. Отросшие волосы заскользили по пальцам, и в животе мужчины, как будто образовалось ледяное гнездо и начало подтаивать, растекаясь холодом по телу – на месте уха у Серёжки ничего не было… Олег пошарил, пощупал пальцами…Только маленькая дырочка над скулой и едва заметные невидимые неровности кожи по всему окружению.
Это не его сын! Олег неожиданно понял это. До него дошло, как до жирафа. Это его не сын, не его дом, не его семья. Не его жизнь. Этого просто не может быть. Олег начал думать, что спьяну вломился в чужую квартиру, что просто похож на кого-то… А они тоже похожи… Как близнецы. Как отражение в зеркале. Точно! Зеркало. Тот тип с зеркалом в метро. Похожий на Олега. На его отражение в его чёртовом зеркале… Он украл отражение, присвоил. И зеркало специально разбил. Стал Олегом. А он им…
Нет. Такого не бывает. Это в кино только Третья улица Строителей, а также прочие белиберды. Как же жена? Сын? Ведь в зеркальные ловушки их не ловил никто… А другие? Олег уверен, что в понедельник всё будет в порядке. Жаль, что завтра ещё только воскресенье. Ещё один день в эту спятившей квартире, среди других людей, которые притворяются семьей.
Олег стоял и беспощадно наблюдал за выступающими из тьмы призраками предметов, ожидая утра. Даже весь вечер, мучивший голод пропал, но стоило вспомнить аромат шашлыка изо рта жены, как пустой желудок подпрыгнул к горлу, вытаскивая желчь, заставляя сглатывать горькую слюну.
Видимо, он всё-таки задремал, потому что совсем не помнил, когда Серёжка сполз с дивана и забрал подушку, отчего голые ноги у Олега замёрзли. В окне было светло, но все ещё туманно, словно огромные полиэтиленовые пакеты с молочной сывороткой прижались в сторону окна снаружи. В квартире очистился воздух. Детская была пуста. Наверное, Олег также проспал и вынос тела…
Сергей сидел за кухонным столом и наворачивал овсяную кашу. Светло-русые вихри скрывали отсутствие ушей. Олег не стал смотреть и не проверять на месте ли второе. Ему хотелось как можно быстрее уйти отсюда. Куда, всё равно.
– Серёжа, пойдём в кино, – внезапно предложил отец и как можно более естественным образом улыбнулся.
– Давай, – согласился он радостно, – но я не Серёжа.
Олег замолчал, пытаясь удержать дрожь, ведь ледышка опять закружилась в животе.
– А ты кто? – он спросил почти нормальным голосом.
– Сергей Олегович! – сын с удовлетворенным видом выкрикнул и положил в рот последнюю ложку овсянки.
– Тогда собирайся, Сергей Олегович, – отец кивнул, и пошёл одеваться сам. Умыться в ванной под зеркалом и что-то съесть в этом доме было выше его сил.
В центре торговли стало легче среди народа. Они успели приобрести чизбургеры перед сеансом, но Олег не доел свой – он не смог убрать ощущение и запах Ириного языка, когда жевал мясные лепёшки, сдавленные круглыми булками.
Олег получил бы больше удовольствия от уморительных выходок жёлтых «миньонов», если бы Сергей не подпрыгивал и не таращился с ужасом на отца всякий раз, когда он от души смеялся.
Возвращаться домой не хотелось, и Олег таскал Сергея вдоль торговых рядов, делая вид, что его очень интересуют новые модные коллекции одежды и скидки на старые. Отовсюду сильно пахло попкорном и чебуреками, а также удушливым парфюмом. В голове опять прорастала боль. Витрины отражали безумный калейдоскоп, дребезжащую музыку с ярмарки самого дешевого тщеславия.
Детская ручка в руке мужчины – потная, горячая, неприятная – дёрнулась и настойчиво потянула куда-то.
– Папочка, давай сходим!
Над аркой пыльных белых и розовых шаров горела неоновая вывеска: «Добро пожаловать в зазеркалье!», а за прозрачной занавеской просматривался уютный полумрак, слегка подсвеченный прохладным, то ли голубым, то ли зелёным светом.
– Папочка, давай же! – Сергей вырвался и скрылся за занавеской.
Олегу ничего не оставалось, как заплатить за два билета скучающей девице в костюме Алисы и отправиться за ним. Внутри лабиринта было заметно тише, чем снаружи, лишь переливалась откуда-то с чёрного потолка хрустальная нестройная мелодия. Пол тоже был чёрным и по нему вились светодиодные синие и зеленые змейки, прижатые к основаниям хаотично расставленных зеркальных колонн. Эти разноцветные зигзаги служили единственным источником освещения, они тянулись, убегали в темноту, отражались в зеркалах, неожиданно обрывались, а потом выползали как будто ниоткуда. Олег следовал их причудливой траектории, не поднимая глаз, несмотря на своё отражение выше колен.
– Папочка! Найди меня, – откуда-то издалека доносился голос Сергея, будто в лабиринте раздвинулось пространство, а также для звука создавалось дополнительное обширное вместилище.
Олег двинулся на его голос, заходя в тупики, кружась на одном месте, заглядывая за фальшивые углы.
– Серёжа! Ты где? – Голос мужчины всколыхнул плавную рябь на поверхности зеленоватого зеркального прямоугольника, в котором его ноги нерешительно топтались на месте, а кроссовки и подвернутые джинсы были заляпаны чем-то тёмным.
– Я не Серёжа! – захихикал сын совсем рядом, а когда Олег резко шагнул в ту сторону, гулко прокричал словно со дна глубокого колодца: – Я Серге-е-её Олего-о-о-ви-и-и-ч!
«Почему мы тут одни? – подумал Олег, проскользнув по очередной зеркальной иллюзии. – Такой непопулярный аттракцион?»
Очередной тупик поймал его, как аквариумную рыбку в садок, и, прежде чем мужчина нашел из него выход, в одном из обступивших его отражений мелькнула облезлая, побитая и измазанная черной грязью кошка. Олег бы ни за что не заметил её, если бы не смотрел так упорно только вниз. Кошка остановилась позади него, повернулась и почти беззвучно зашипела сквозь оскаленные острые зубки. Тут же раздался оглушительный лай.
– Джеки, заткнись!
В голубом свете закатилась жуткая фигурка, голая Ирина с облезающим, обугленным лицом, с нежными тонкими белым шрамом. Отражение двигалось, раздвоилось, затем расстроилось, и под различными углами смотрело через Олега три пары бесцветных бессмысленных глаз, синхронно поправила волосы, исчезло в трёх разных направлениях за невидимым поворотом, словно стёртое ластиком.
– Сергей! – раздражённо выкрикнул Олег и тут же осёкся – споткнулся о детскую ручку, протянутую из темноты и словно отрубленную острым чёрным зеркальным краем. Ручка беспомощно и неподвижно лежала на полу, а светодиодная змейка превращала текущую по ней кровь в чернила. Олег упал на колени и потянулся к застывшим пальчикам, но коснулся лишь холодного стекла, и тут же почувствовал спиной жаркое зловонное дыхание и услышал зарождающийся в утробе огромного животного рык. Скосив глаза, в ближайшем зеркале он увидел снежного барса, который сидел, нависая над окровавленным детским телом, и скрёб чёрный пол острыми и длинными, как ножи, когтями.
Олег отвернулся и, всё так же стоя на коленях в пустом зеркальном лабиринте, взглянул, наконец, в глаза своему отражению: точно такого же, как у него, цвета – светло-серые с пронзительной чёрной дырочкой зрачка. Мужчина заплакал. Это ведь был не его сын… Не его ребенок… На самом деле этот мальчик ему – никто… Но… Он называл его «папа»… Кто же тогда Олег ему?.. Кто он сам?.. Кажется… Нет, он уверен… он стал одним из них, одним из вывернутых наизнанку отражений в этом безумном месте, стал иллюзией в какой-то проклятой складке реальности. Призрачный пустой поезд метро привез его неизвестно куда…
Олег рыдал и думал: «Если я здесь, кто сейчас – там? Кто вместо меня? На моем месте. С моей настоящей семьёй. С моей женой… С моим сыном… Что?.. ЧТО он с ними делает?»
