Kitobni o'qish: «Мальчик из трамвая. О силе надежды в страшные времена»

Оригинальное название

Un Tram per la Vita

На русском языке публикуется впервые

Все права защищены.

Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© First published in Italy by Piemme/Mondadori Libri S.p.A. in 2023. This edition published in arrangement with Grandi & Associati

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

 
Невинная плоть
втиснута силой в вагоны.
Едет умирать.
Руки, глаза, мечты
уничтожены газом.
Кости обтянуты кожей
у живых,
которые уже мертвы.
И вот – мальчик
бежит,
он спасется
от рук убийц.
Мальчик
и трамвай
одни
едут жить.
 

Т. Р.

Предисловие

Меня зовут Эмануэле ди Порто, мне девяносто один год. Утром 16 октября 1943 года немцы устроили облаву в римском гетто. Они схватили мою мать и затащили ее в один из грузовиков. Я выбежал на улицу – хотел спасти ее, но в итоге она спасла меня.

Эту историю я рассказываю уже больше семидесяти лет, но только недавно она заинтересовала людей. Сейчас меня узнают на улице и называют «мальчиком из трамвая». Но я никогда по-настоящему не был ребенком, потому что в те времена мы жили в страшной бедности и каждому следовало поскорее вырасти, чтобы помогать семье. Я никогда не был ребенком и никогда не буду стариком: время в моем сердце словно остановилось.

В этой книге рассказана моя история. Факты в ней сплелись с фантазией, которая понадобилась Тее, чтобы оживить прошлое и превратить его в роман.

¹

Глава 1

Меня будят выстрелы – оглушающе громкие в ночной темноте. Я открываю глаза и сначала не понимаю, где я и что происходит. Мама уже встала и подбежала к окну.

– Немцы? – спрашивает Бетта с соседней кровати.

Мама не отвечает. Она смотрит в окно, пытается понять, что случилось. На Виа делла Реджинелла пусто. Тогда она распахивает ставни и высовывается дальше, чтобы разглядеть конец улицы со стороны портика Октавии. На маминых волосах оседают капли дождя. В свете фонаря они сверкают, словно множество маленьких огоньков. У меня очень красивая мама.

– Немцы? – снова спрашивает Бетта. Она старшая из девочек и любит вести себя как взрослая.

– Нет. Никого.

Но выстрелы раздаются снова – близкой очередью, как будто кто-то пускает фейерверки. Вот только сейчас война, и никому бы такое даже в голову не пришло.

Мама отходит от окна и закрывает ставни.

– Это далеко, – шепчет она, – не бойтесь.

И правда, выстрелы, кажется, раздаются за Тибром.

– Какой-то пьянчуга решил поиграть в тир, – говорит мама шутливым тоном, но ее голос дрожит. – Спите, еще рано.

Она проходит мимо кровати, где мы лежим вдвоем с братом. Он тихо стонет.

– Болит? – cпрашивает мама с беспокойством.

Нандо молча на нее смотрит.

Она кладет ему руку на лоб, как будто проверяет температуру. Но жара у Нандо нет, просто маме хочется погладить его по голове.

– Попозже поедем в больницу, – говорит мама. Она собирается что-то добавить, я вижу, как она кусает губы. Мама хотела бы взять Нандо на руки и укачивать, но сдерживается. Ему четырнадцать, он почти мужчина, а мужчину не возьмешь на ручки. Но с тех пор как Нандо заболел, он словно опять стал маленьким мальчиком. Мама снова гладит его и говорит, что в больнице ему дадут лекарство и боль пройдет.

Я бы тоже хотел, чтобы она гладила меня по голове, обнимала, беспокоилась, называла «моя радость». Тогда я бы чувствовал себя особенным. Но я, слава богу, здоров. А вот Нандо мучается, и в последнее время ему только хуже, и мама исстрадалась из-за него.

Его тогда принесли домой белым как полотно и холодным как ледышка. Мама уложила брата на кровать, сверху накрыла всеми одеялами, которые у нас были, и принялась растирать ему руки и ноги, пока они снова не стали нормального цвета. С тех пор как Нандо болеет, мы, здоровые дети, для нее будто тени. Иногда мама замирает и долго смотрит на него, словно прикидывает, как бы сшить ему новое, здоровое тело. Она прекрасно шьет, моя мама, так может заштопать одежду, что и не заметишь. Если она кладет брюки под иглу машинки «Зингер», будь уверен: низ выйдет идеальным.

Мама возвращается к окну. Выстрелы не затихают, они раздаются вокруг гетто, запирая нас внутри наедине со страхом. Они предупреждают: «Хочешь остаться в живых – сиди дома».

Я сворачиваюсь калачиком под одеялами, мне не холодно, на улице октябрь, и пока довольно тепло, но сердце колотится как бешеное.

Чтобы отвлечься, я думаю о фильме «Фуга на два голоса», мы смотрели его в кино вчера днем. Может, даже на днях сходим на него еще раз.

«Мы с тобой одни в ночи», – пел Джино Беки, который сыграл в фильме главную роль, а мама тихонько ему подпевала. Она обожает кино, потому что там ты погружаешься в волшебный мир, где не случается ничего плохого, и пару часов ты счастлив. Как только нам удается накопить семь лир (по одной на каждого), мы отправляемся на Пьяцца дель Джезу, в центральный кинотеатр, и проводим немного времени без грустных мыслей. «Вы уж посмотрите фильм пару раз, и за меня тоже!» – говорит папа, он-то в кино не ходит. Мама опускает голову и улыбается, хоть и времена нынче тяжелые. Я похож на нее – никогда не унываю. Я знаю, что мы бедные, что сейчас война и голод и все такое, но нельзя же все время отчаиваться! Если тебе выпало что-то хорошее, не упусти это – так и жизнь станет получше. Мой девиз «Кто может – спасайся!», и я спасаюсь мечтами, потому что в них всегда можно убежать.

Вечером мы вернулись домой, и мама вновь замурлыкала песенку, пока готовила пасту с сыром и черным перцем – шикарный ужин. Я украдкой смотрел на нее из-за двери. Мне казалось, что она красивее всех женщин на свете – с прядью, которая лезет ей в глаза, и длинными волосами, заколотыми на затылке шпильками. Она была красивой, даже когда подстриглась под мальчика, и мы вшестером ужасно боялись, что папа рассердится, ведь тогда женщины с накрашенными губами, маникюром и модными стрижками считались легкомысленными. И как вы думаете, чем все закончилось? Папа ничего не заметил! Мама терла сыр и напевала: «Мы с тобою в свете луны…» Но когда пришли остальные, она замолчала: война есть война, на войне не до песен.

Пока я погружен в свои мысли, Виа делла Реджинелла наполняется людьми. И вот уже по сан-пьетрини² стучат каблуки, в двери бьют приклады, и раздаются лающие приказы на немецком.

– Они увозят мужчин, – мама почти кричит, но сразу понижает голос. – Я схожу к Термини³, предупрежу отца, чтобы он не приходил домой. Здесь слишком опасно. Если его увидят, то схватят.

Она права. Беда набросилась на нас, как волк из засады, и покой предыдущих дней обернулся обманом.

– Я туда и обратно, – говорит мама, набрасывая кофту на плечи. – Оставайтесь дома, никуда не уходите!

– Можно с тобой? – решаюсь я спросить. Я ведь большой, если что – сумею ее защитить. Но она уже в другой комнате, где спят наши дяди, тети и их дети. Дверь громко хлопает. Я вздрагиваю. С немцами на улице любой звук может обернуться бедой. Мне кажется, я слышу, как мама сбегает вниз по ступенькам. Но это иллюзия: стены толстые, а ступает она легко. Я подхожу к окну и смотрю на улицу.

Дождь все идет, Виа делла Реджинелла почти погрузилась в темноту. Немногочисленных фонарей не хватает, чтобы осветить ее, земля мокрая и скользкая. У входа в дом Сеттимии стоят солдаты с бумагами в руках.

«Списки!» – догадываюсь я, и меня охватывает бешенство.

Несколько недель назад немцы потребовали у нас, евреев римского гетто, пятьдесят килограммов золота, что-то вроде выкупа, за что обещали оставить нас в покое. Подполковник Капплер⁴ – он сейчас командует в Риме – заявил, что, если мы не заплатим, они заберут двести мужчин из семей, чьи фамилии в списке, и отвезут их в Германию на фронт сражаться с русскими и умирать. Пятьдесят килограммов золота за один день? Да где это видано? Откуда взяться такому богатству, когда вокруг такая нищета? И тем не менее все принялись за дело, несли цепочки, браслеты, кольца… Даже католики нам помогли, они сказали, что бесчеловечно назначать цену за жизнь. В итоге все получилось: мы собрали и отдали немцам золото. Чего же им надо теперь?

Мама выходит из подъезда, прижимаясь к стене, и соскальзывает в темноту. Она молодец: двигается как тень, и никто ее не замечает. Я слежу за ней, и у меня часто бьется сердце. На Черепашьей площади⁵ полно солдат, у одних в руках бумаги, у других – только винтовки, направленные на несчастных, которых они выволокли на улицу. Несмотря на страх, те требуют объяснений: «Что вам от нас надо? Зачем мы вам? Что…»

Немцы даже не думают отвечать, толкаются, подгоняют жестами («Быстро!», «Давай!»), тащат людей к грузовику – мне из окна видна часть кузова. Другие, с дубинками в руках, бьют витрины, выбивают двери, пытаются вырвать рамы.

По крышам скользят тени людей, которые пытаются спрятаться или убежать. Две женщины прыгают из окна прямо во двор. Они что, с ума сошли? Так и убиться недолго!

Мама шагает спокойно, не медленно и не быстро. К счастью, немцы ее не замечают. Когда она добирается до улицы, которая ведет к площади Торре-Арджентина, я вновь могу дышать.

– Надо одеться, – говорит Бетта, и мы подчиняемся.

В темноте она одевает и малышку Джемму. Та тоже почувствовала опасность и ведет себя тихо как мышь. Я надеваю кофту, брюки, носки. Иногда зимой ноги у меня становятся фиолетовыми от холода, но мне наплевать.

– Куда вы нас везете? – кричит женщина на улице.

Я бегу к окну. Она молода, на руках у нее ребенок. Уже слишком темно, и я не узнаю ее, она упирается и не хочет идти. Солдат сильно толкает ее, женщина падает, младенец плачет, солдат берет его за шею и грозит ударить о стену. Она вскакивает на ноги и хватает ребенка:

– Не бойся, – бормочет она, – ну же, моя радость, ш-ш-ш…

Остальные закидывают немцев вопросами, те не понимают по-итальянски и злятся, что их никто не слушается. Один мужчина, все еще в пижаме, берется переводить:

– Они говорят, что отвезут мужчин в рабочие лагеря, а женщин – прислуживать у них дома. Старики и больные тоже должны ехать, потому что в лагере есть медпункт и их вылечат… – Он замолкает на мгновение, слушает слова офицера. – Говорят, это временно, пока они не выиграют войну, потом мы сможем вернуться к прежней жизни.

Ложь от начала до конца, но все стараются поверить в нее хотя бы на мгновение.

Нашу дверь никто не вышибает, никто не приказывает нам собирать вещи и выходить.

– Может, нас нет в списке, – шепчу я.

Бетта подходит ко мне и тоже смотрит на улицу.

– Может быть, – отвечает она тихо. – Все равно дождемся маму и сбежим отсюда.

Остальные снова улеглись в кровати, Бетта рядом с Джеммой. А я все стою, прячусь за ставнями, мысленно следую за мамой: от Черепашьей площади, по Виа Паганика, она уже наверняка дошла до Торре-Арджентина и села на автобус до вокзала.

– Запомни, автобус называется «М – Б», – сказала мама, когда впервые отправила меня на вокзал Термини одного. – Наверху на нем должно быть написано «М – Б», это значит «Макао – Борго»⁶.

Я сразу усвоил, что «М – Б» значит «Макао – Борго» и что автобус с такой надписью отходит от Термини и идет к Ватикану.

Минуты текут, мамы все нет. Наверное, она пройдет не через Черепашью площадь, где полным-полно немцев, а со стороны портика Октавии. Я встаю на цыпочки, чтобы увидеть улицу как можно дальше, но там только эсэсовцы и группы шагающих людей.

Часы на комоде показывают 5:25. Снаружи еще темно, дождь все идет, каски блестят от воды, дети плачут и зовут матерей, а солдаты злятся и кричат все громче.

Я словно внутри ночного кошмара. Вчера еще казалось, что мы в безопасности, мы верили слову немцев, думали, что они уважают договоренности, а на самом деле… кругом один обман.

Хорошо, что папа отправился работать несмотря на субботу.

Для нас, евреев, суббота – день отдыха. Поэтому-то немцы и застали всех дома. Папа говорит, что следует чтить субботу, ведь так велел Бог, но, когда семья нуждается, Бог не оскорбится, если ты заработаешь несколько чентезимо⁷ на хлеб с маслом для своих родных.

Мой папа – уличный торговец. Он продает всякую всячину: открытки, расчески, кошельки, брелоки, – немцам, прибывающим с воинскими эшелонами, и солдатам, которые возвращаются с фронта. Они приезжают в основном ночью, поэтому и работает папа по ночам. Домой он приходит к полудню, мама ждет его у окна. Если он, видя ее, еще с улицы подает знак, что сегодня не заработал ни лиры, она одалживает денег у соседки, чтобы поставить на стол хоть что-нибудь.

Здесь все так делают, по крайней мере на обед. А вечером мы часто ложимся спать на голодный желудок, съев только одну картошку или кусок хлеба. В доме у нас три семьи, и хуже всего, когда у одних есть еда, а у других – нет. Ты ешь, а остальные смотрят тебе в рот, и кусок не лезет в горло. Вот что делают с людьми война и бедность.

Папа встал, как обычно, около трех. Его ремень упал на пол, пряжка задребезжала, как монетка, и я проснулся.

– Пап…

– Спи, Эмануэле, – отозвался он, – еще рано.

Наши ставни пропускают свет, поэтому я видел, как он надевает брюки и рубашку. Потом он ополоснул лицо водой из тазика, взял шляпу и сказал маме: «Джинотта, я пошел». Он говорил тихо, чтобы не разбудить остальных, особенно малышку: если она начинает плакать, это надолго. Мою маму зовут Вирджиния, Вирджиния Пьяцца, но в семье все называют ее Джиноттой.

После его ухода я заснул не сразу, но не из-за шума. В три часа немцы еще не начали стрелять, и на Виа делла Реджинелла стояла тишина, какая бывает, когда все спят. Казалось, эта ночь такая же, как обычно. Я вспоминал фильм и мечтал об Эстер. Она мне очень нравится, но лучше бы мне выкинуть ее из головы, потому что она богатая, а я бедный, а мама говорит, что у богатых с бедными ничего не получится. Но мечтать-то можно о чем угодно. Я представлял, как беру ее за руку и мы уходим подальше от чужих глаз.

Глава 2

Я все смотрю в щель между ставнями. Теперь на улице полно людей. Хорошо, что мама ушла, когда еще почти никого не было. Небо по-прежнему темное, идет сильный дождь, земля покрыта лужами. Вода и грязь с немецких сапог летят в несчастных, которых только что стащили с кровати. Они стараются закрываться от брызг как могут.

– Хочу к маме, – хнычет Джемма.

Бетта обнимает ее.

– Она скоро придет.

– Когда?

– Вот предупредит папу и придет.

– Когда?

– Подожди чуть-чуть.

Джемма наматывает на палец локон и снова плачет. Бетта протягивает ей корку хлеба:

– Вот, поешь.

В комнате снова тихо, а внизу не смолкает шум. Я еще раз смотрю на площадь.

– Не высовывайся! Тебя увидят, – предупреждает Бетта.

– За ставнями не увидят, – успокаиваю я сестру. Когда уже придет мама? Скорее бы она была тут, в безопасности, вместе с нами.

Немецкий солдат громко зачитывает имена. Как будто на уроке перекличка. Но от этой переклички стынет кровь.

Раньше по гетто ходили слухи о списках евреев, которых собирались депортировать. Но я в них не верил. Мне казалось, это глупость, так говорят, чтобы нас запугать. Но нет, вот они, списки! Я не поверил, потому что знаю много немцев, и не все они плохие. Как папа на станции, я продаю им расчески, кошельки, подтяжки – зарабатываю деньги, чтобы помогать семье свести концы с концами. Иногда немцы дают мне немного хлеба и мясные консервы. А один всегда улыбается и покупает подтяжки, даже если они ему не нужны. Конечно, после восьмого сентября, когда Италия подписала мирный договор с союзниками⁸, все изменилось. Итальянцы стали врагами, а мы, евреи, – врагами вдвойне. Была бы жива бабушка, она бы сказала, что такова судьба нашего народа. Я против подобных мыслей. Не хочу, чтобы ко мне относились иначе, чем к другим итальянцам, только потому, что, по нашей вере, Иисус Христос не был сыном Бога.

Да почему мамы так долго нет? Она наверняка вся промокла, зонтик она не взяла, выбежала, словно даже не заметила дождя… А ведь так можно и пневмонию получить.

Пойти ее искать?

Нет. Она велела никуда не уходить и ждать ее. И потом сейчас дома я глава семьи. Папы нет, Нандо не в счет, а мне уже двенадцать, и последние четыре года я помогаю зарабатывать на хлеб.

Немцы собрали на площади людей с чемоданами и заталкивают их в грузовик. Не только мужчин, женщин и детей, но и стариков. Старики-то зачем им в рабочем лагере? Некоторые и палку уже не поднимут, не говоря о мотыге! Немцам было бы гораздо выгоднее их не трогать.

– Они всех увозят, – удивленно шепчет мне на ухо Бетта.

Малышка, которую она оставила одну в кровати, снова заплакала.

– Иди к ней, – говорю я.

Сердце громко стучит у меня в груди, заглушая остальные звуки. Мамы все нет. Может, она решила не возвращаться, а может, папа уговорил ее отправиться вместе в Тестаччо⁹. Они знают: мы продержимся, в соседних комнатах дяди и тети, а в настоящей опасности как раз они, люди на улице. И правда, лучше бы мама с папой шли к родственникам в Тестаччо.

– Уйдем отсюда? – спрашивает Бетта.

– Нет, мама велела никуда не уходить и ждать ее.

Дождь усиливается. Блестят скользкие сан-пьетрини. Однажды я так чуть не убился. Шел такой же дождь. Я направлялся к фонтану набрать воды, но упал, разбил бутылку и сильно порезался – рана тянулась от подмышки почти до локтя. Меня сразу же повезли накладывать швы. Больница показалась мне шикарным отелем. Чистое белье, тепло, еда, питье. Через два дня, когда меня выписали, я был не шибко рад. Мама тогда тоже волновалась и ухаживала за мной с той же самоотверженностью, с которой теперь смотрела за Нандо. Только вот за ним ей придется ухаживать всю жизнь, потому что его болезнь никуда не денется. А мы вечно будем чувствовать вину за свои здоровые тела.

Из других комнат не доносится ни звука. В доме нас двадцать человек, но ничего не слышно. Страх затыкает рот. Или же люди говорят так тихо, что словам не хватает сил долететь до нас.

Ужасно вот так ждать у окна. Время вообще не движется. Помню, как однажды опоздал домой и получил от мамы страшный нагоняй. Она ругалась, но я не понимал почему, я же не до ночи гулял! «Я тебя уже два часа жду!» – она была в ярости. Не так уж и много, думал я… А вот теперь, когда каждая минута тянется сто лет, я ее понимаю.

Там, внизу, солдаты обозлились. Может, приехали начальники, и солдатам надо не ударить в грязь лицом перед ними, поэтому они кричат еще громче и толкают людей прикладами. На земле разбросаны обрывки бумаги, черепки, лежит игрушка – кажется, кукла, мне сверху плохо видно – и сломанный зонтик. Дождь наполняет лужи. Я думаю о маме, у нее нет зонтика. Если она не придет немедленно и не согреется, то подхватит воспаление легких.

– Мануэ, – зовет Бетта, – мамы не видно?

Я качаю головой. Немного высовываюсь, и тут вдруг…

– Вон она! – сердце стучит от волнения. Осторожно, Джинотта, осторожно!

Она идет спокойно, как ни в чем не бывало, словно возвращается с рынка. Пересекает площадь, доходит до Виа делла Реджинелла – и тут солдат преграждает ей дорогу и хватает за руку. Она вырывается, но солдат сильнее. Он тащит маму в грузовик.

– Мама! – кричу я. – Мама-а-а-а!

Я отталкиваю сестру, которая старается меня удержать, бегу на улицу, слетаю по лестнице, распихивая попадающихся по пути людей, и подбегаю к грузовику.

Я вижу маму, ее охраняет немец.

– Беги, – говорит она сквозь зубы, не глядя на меня. – Спасайся!

Я трясу головой, стою как истукан и смотрю на нее и солдата.

– Беги! – На мамином лице боль и гнев. Она жестом велит мне уносить ноги. – Кому говорят!

Но немец уже схватил меня за руку и забросил в кузов.

Мама просто вне себя, она смотрит на свою подругу Сеттимию, которую тоже взяли вместе с матерью и сестрами, и ворчит:

– Нет, вы только посмотрите, ему надо было залезть в самое пекло… А я ему говорила… – Она поворачивается ко мне. – Я же тебе говорила… говорила… тебе следовало сидеть дома и не высовываться!

Рядом с ней женщина кормит младенца грудью. Немец, который меня схватил, смотрит на нее, она замечает его взгляд и укрывается платком. Мама не сдается, она поворачивается к солдату:

– Нихт юд, нихт юд! – говорит она, указывая на меня. Он не еврей, он не еврей.

Солдат ей не верит: он смотрит на меня, потом на нее, видит, что мы похожи, и велит ей замолчать. У него в руках винтовка, и меня пробирает дрожь от мысли, что он может выстрелить в маму. Она успокаивается, только продолжает ворчать себе под нос: «Нет, ему надо было, чтоб его схватили… я же говорила ему… говорила…» – она не смотрит на меня, делает вид, что мы незнакомы.

Вдруг со стороны Виа деи Фунари доносится ужасный шум. Кто-то зовет немца, который нас сторожит, он поворачивается, и мама – уж не знаю, как ей удалось, – выталкивает меня из грузовика.

И вот я на площади, запруженной солдатами, а в голове только мамин голос: «Беги!»

Я не оборачиваюсь, но чувствую спиной ее взгляд, он принуждает: «Ну же, беги, спасайся!» На сей раз я подчиняюсь, хотя бы просто чтобы ее не злить. О возвращении домой не может быть и речи: мне пришлось бы пройти мимо грузовика и поймавшего меня солдата, тогда бы все пропало. Я во всей этой суматохе иду спокойно, чтобы не бросаться в глаза. Руки в карманах, плечи опущены, взгляд вниз. По спине течет пот вперемешку с дождем, ботинки полны воды, и холод от щиколоток доходит до сердца. Я иду, смотрю под ноги – и сворачиваю в узкую полутемную Виа ди Сант-Амброджо.

Немцы у меня за спиной собирают в группы людей с других улиц. Я иду как ни в чем ни бывало, словно отправился за молоком. Сердце бьется в горле, голова опущена, руки в карманах. Я иду вдоль стены, как мама. Из открытых окон доносятся голоса и крики. Приказы пошевеливаться, звон разбитого стекла, слышно, как вилки и ложки падают на пол, как выбивают прикладом двери.

Виа ди Сант-Амброджо полупустая, да, солдаты есть, но они заняты: вытаскивают людей из домов и не обращают на меня внимания.

– Raus!¹⁰ – кричат они. – Raus!

Я ускоряю шаг. Прохожу мимо дома Анны, подруги Бетты, она любит меня как брата. Окна распахнуты, никого нет, я представляю ее в руках эсэсовцев, и сердце начинает болеть еще сильнее.

«Беги! Спасайся!» – снова звучит в голове мамин голос.

Я иду не оборачиваясь. Вдруг меньше чем в десяти метрах впереди – солдат с автоматом. Я пячусь как рак, скольжу вдоль стены, пока не нахожу нишу, и укрываюсь там не дыша. Мы недалеко от дома Эрминии, у них есть корова. Когда получается, мама отправляет меня к ним за молоком с парой чентезимо и бутылкой. Корова не спит и громко мычит, словно понимает, что с нами случилась беда. Немец останавливается и прислушивается. Наверное, он удивлен, что в городском доме может жить настоящая корова. Я весь вспотел, втянул живот, закрыл глаза и повторяю имя мамы: «Джинотта, Джинотта, Джинотта» – произношу его как молитву.

Солдат проходит мимо. Я жду, пока он совсем уйдет, потом выбираюсь из укрытия и продолжаю путь по улице, слишком узкой и поэтому небезопасной.

Перед портиком Октавии собралась еще одна толпа, слышны громкие голоса, звучат имена. Рядом с античными руинами стоит второй грузовик с большим кузовом, куда грузят целые семьи.

Я не знаю, скольким сейчас удается бежать; не знаю, открыл ли какой-нибудь католик дверь, чтобы спрятать беглеца; пользуется ли кто-нибудь еще случаем исчезнуть в этой неразберихе. Я знаю только, что грузовик полон женщин, детей и стариков. Я вижу дедушку Франко, которого поднимают с коляски и швыряют в кузов, где-то там мелькают лица Анны и ее брата Луиджи… Видят ли они меня, узнают ли? Надеюсь, нет, потому что если они меня окликнут, то немцы меня схватят, и я тоже окажусь в грузовике, а этого не должно произойти, после того как мама рискнула жизнью, чтобы меня спасти.

Я продолжаю шагать. Голова опущена, руки в карманах, капли дождя стекают по волосам, лицу, спине и ногам, но я ничего не чувствую, ничего не вижу, кроме улицы впереди и своих ног, которые словно движутся сами по себе: шаг, еще один, и еще. Я думаю о маме, она очень умная и наверняка что-нибудь придумала. Может, она сейчас тоже тихонько уходит прочь от гетто, или спряталась в каком-нибудь подъезде или подвале, где уже укрываются остальные, или идет к площади Кампо-деи-Фьори или Торре-Арджентина, а может, она спустилась в подземелье Палаццо Маттеи, где мы укрывались, когда бомбардировали Сан-Лоренцо¹¹ и все тряслось, и казалось, что вот он, конец света. Я думаю о маме. Она дала мне жизнь дважды: когда родила и когда вытолкнула из грузовика. Мне хочется плакать, но я не плачу, потому что я не маленький, потому что мама рассчитывает на меня и я не могу ее разочаровать, потому что слезы отнимают время, а я должен торопиться.

Вижу конечную остановку, это «Виа ди Монте Савелло», трамвай вот-вот тронется. Я захожу в него и сразу иду к кондуктору.

– Я еврей, – шепчу ему. – Немцы меня ищут.

Не глядя в мою сторону, он говорит:

– Садись здесь, рядом со мной. Никуда не уходи!

Я подчиняюсь.

Трамвай отходит от остановки – и долгое время я ничего не буду знать ни о маме, ни об остальных.

Глава 3

Небо темное, дождь все идет. Трамвай похож на осколок дня, который движется в ночи. Кондуктор не смотрит на меня, делает вид, что мы незнакомы, но иногда поворачивается в мою сторону, чтобы проверить, на месте ли я.

Я на месте. Куда мне деваться?

Я съеживаюсь на сиденье, обнимаю коленки, закрываю глаза – кажется, что я обнимаю маму, чувствую ее запах, ее гладкую кожу, ткань платья с ароматом яблок, которые она прячет в шкаф и достает в голодные дни. Мои ботинки пачкают сиденье, но когда я замечаю грязь, она уже подсохшая, и ее легко смахнуть, как пыль. С закрытыми глазами я думаю о маме, вижу ее в грузовике и хочу крикнуть: «Беги, Джинотта, беги!», но голос меня не слушается, слова умирают в горле.

Я упираю подбородок в колени, трамвай движется вперед. Люди входят и выходят, их голоса спокойны. Конечно, ведь они не евреи.

«Евреям никогда не будет покоя», – все твердила бабушка, рассказывая о гонениях и погромах. Я не хотел ее слушать, трагедии – это не по мне, я каждый день стараюсь найти чему радоваться. Но сейчас, после того что случилось в гетто, я понимаю: бабушка верно говорила. Евреев всегда будут преследовать, нигде не безопасно, в любой момент нас могут выгнать из дома и отправить на смерть.

Трамвай резко останавливается, от удара я чуть не падаю, хватаюсь за поручень и ставлю ноги на землю, чтобы держаться покрепче. Нам только что перерезал дорогу фургон. Огромный черный фургон, вслед за которым едут четыре мотоцикла.

– Да чтоб тебя… – ругается водитель.

Рядом со мной сидит мужчина, похожий на профессора. Он говорит, что немцы ведут себя так, словно они хозяева Рима, творят все, что им вздумается, и у всех кишка тонка дать отпор.

– Разве не так? – спрашивает он.

Пассажиров мало, никто ему не отвечает.

Мужчина вздыхает, достает из кармана половину потухшей сигары, смотрит на нее, вертит в пальцах, словно не знает, что с ней делать, потом снова кладет в карман. У него черные волосы и борода, кожаная сумка так набита, что кажется, вот-вот лопнет. Я хочу спросить его, вдруг он знает, как прекратить облаву, кто может остановить немцев и прогнать их из гетто, из Рима, из Италии. На мгновение наши глаза встречаются. Он смотрит по-доброму, я – со страхом. Я отворачиваюсь к окну: не хочу, чтобы он со мной заговорил и запомнил меня.

На улице настоящий потоп. Люди идут с зонтиками, прикрывают головы пакетами, картонками, редкие военные машины медленно едут с зажженными фарами, и щетки тщетно стараются смахнуть воду с лобовых стекол. По водостокам бегут ручьи, унося листья, деревяшки, птичьи перышки.

Немцы повсюду, черные, как выползшие из гнили тараканы. Отсюда я не вижу свастику на их шлемах, но знаю: она там, сбоку, над ухом. Именно на нее я смотрел, пока мама говорила, что я не еврей, что я забрался в самое пекло. Я смотрел на свастику в когтях орла, мама кричала «Беги!», а я не мог двинуться с места.

Трамвай останавливается, люди выходят и заходят. С улицы тянется запах сырости, так же пахнут одежда, свертки, что у пассажиров в руках или за пазухой. Вдруг один из свертков зашевелился и заплакал. Это младенец. Девушка, которая его держит, еле стоит на ногах и очень бледна.

Какой-то старик встает, уступая ей место.

– Проходи, садись, – говорит он.

Девушка качает головой:

– Я выхожу на следующей. – Но она не двигается с места: только что вошли четверо фашистов, и один их вид наводит страх.

Она тоже еврейка. Сердце сильно стучит у меня в груди, словно я пробежал от Борго до Термини не останавливаясь. Оно бьется в горле, в животе, в ушах, во всем теле, словно узник, который хочет вырваться из клетки.

Фашисты переговариваются вполголоса. Один задевает меня штанами. От их одежды пахнет мылом и сигаретами, волосы приглажены бриолином.

– Вот что случается, когда обманываешь немцев, – говорит один самодовольно. – Восьмое сентября¹² по-настоящему разозлило их, и теперь немцы уничтожат предателей. Вы же знаете, сейчас погромы по всему Риму. Наконец-то мы избавимся от евреев!

Старик смотрит на них так, словно хочет испепелить. К счастью, те не обращают на него внимания. Иногда хватает одного взгляда, чтобы тебя отправили в тюрьму на Виа Тассо, где пытают заключенных.

Худой фашист говорит, что Гитлер и Муссолини отвоюют Италию, создадут империю, что союзники недостаточно сильны, чтобы побить Немецкого волка.

На губах старика появляется что-то вроде улыбки. Фашисты ее не замечают. Они продолжают говорить про Муссолини и Гитлера, про евреев, словно мы – вши, которых надо вывести на корню.

– И-мен-но! – говорит второй фашист.

Женщина так крепко прижимает ребенка к груди, что тот вновь принимается плакать. Если они спросят у нее документы, то арестуют, с ужасом думаю я.

Наверное, старику это тоже приходит в голову, потому что он забирает у женщины сверток с младенцем.

– Иди ко мне, дружок, – говорит он, – у мамки твоей сегодня голова не на месте. – Потом он обращается к девушке: – Мари, проснись! Вот, подержи ключи, – командует он, протягивая ей ключи с брелоком. На брелоке изображен папа, такие продаются на площади Святого Петра, когда папа выходит на балкон по воскресеньям и благословляет толпу. Почти у всех католиков такой есть, и этого достаточно, чтобы фашисты забыли о девушке и вернулись к своему разговору.

Трамвай резко тормозит, усатый фашист чуть не падает на меня. Поднимаясь, он грозит водителю:

– Да я тебя прав лишу!

Девушка хватается за поручень, чтобы удержаться на ногах. Ее толкнул высокий немец, теперь он просит прощения, она отвечает ему кивком.

Старик продолжает играть с младенцем, говорит, что тот прекрасен, словно ангел, как один из херувимов с картины Мадонны из церкви Санта-Мария-ин-Валичелла.

Я перевожу взгляд вниз. Черные сапоги фашистов сверкают. Туфли девушки похожи на мамины. У старика ботинки на шнурках, а обувь кондуктора протерлась на носке. Интересно, мама все еще на Черепашьей площади?..

Когда мы подъезжаем к мосту Витторио Эмануэле, старик встает, резко бросает:

– Мари, сегодня ты снова хочешь опоздать? Пошли уже! – Он хватает ее за руку и, пробираясь сквозь толпу, тянет за собой.

Я поворачиваюсь к кондуктору, его лицо ничего не выражает. Интересно, он тоже думает о том, что старик только что спаc еврейку и ее сына?

Рим погружен во тьму, от боли и страха все кажется мне черным. Мимо проезжают покрытые серой тканью грузовики. Один из них останавливается рядом с нами на светофоре. В щели между брезентом и кузовом просовываются руки, мелькают лица, на которых написано отчаяние. Но каждый раз их возвращают во тьму фургона.

Слезы капают у меня из глаз, их не остановить. Может, мама в одном из этих грузовиков. Может, какой-нибудь немец оттягивает ее за волосы вглубь кузова. Вдруг она просит о помощи, а я нахожусь в шаге от нее, но не в силах что-либо сделать?

– Бедняги, – бормочет какая-то женщина. Она вся промокла, и у нее от холода стучат зубы.

– Это ошибка, – отвечает ей священник, – их обязательно отправят домой. Папа обязательно что-нибудь сделает, чтобы остановить такую подлость.

Грузовик с евреями газует, выпуская черный дым. Трамвай тоже трогается, но едет медленно, ему не угнаться за машиной. В щели все еще высовываются руки, они кидают записки, хватаются за воздух.

Потом я узнаю, что мама выбросила карточки на хлеб и сигареты, которые лежали у нее в кармане, с запиской: «Сделайте доброе дело, отнесите эти карточки семье ди Порто на Виа делла Реджинелла». Доброе дело будет сделано, карточки прибудут по назначению. А значит, все мысли мамы были только о нас и на свете еще есть благородные люди, которые не извлекают выгоду из чужих несчастий. Это произойдет через несколько дней. А пока я кружу на трамвае по Риму, где вовсю идет облава.

– Что? Они и детей забирают? – спрашивает в замешательстве мужчина. Он явно только что узнал о происходящем. – Зачем им дети-то? Мужчин они отправят работать, женщин – убирать, а дети им на что?

Все молчат.

«Дети им не нужны, это просто лишние рты, наверняка от них избавятся», – должно быть, подумала мама, потому-то она сделала все, чтобы спасти меня.

Я вспоминаю слова, которые сказал один старый фашист молодому: «Помни, что дети врага тоже враги, хоть и маленькие. Они вырастут и убьют тебя и твою семью. Вот почему их тоже надо уничтожать».

От этой мысли по моему телу пробегает дрожь. Кондуктор смотрит на меня, на мои короткие носки и легкую кофту. Ему кажется, что я дрожу от холода. Он снимает шарф, накидывает его мне на плечи – и снова возвращается к работе.

Немцы этого не знают, но я бы им пригодился. С шести лет я зарабатываю на хлеб и могу работать получше иного взрослого. А они думают, что если ты недостаточно высокий и слишком худой, то ни на что не годен, и списывают тебя со счетов.

Шарф синий, пахнет камфорой. Синий, как море в Остии¹³, как свитер моего друга Аттилио, как старый папин кошелек, который мне подарила мама в детстве. Она положила туда монетку, и как-то раз я играл дома и засунул ее в замочную скважину. Она до сих пор там.