Kitobni o'qish: «Живые переходы»

Глава 1

Предписание привёз Марек Хольт девятого мая, и привёз он его лично, хотя мог послать с нарочным.

Я это отметил сразу.

За четыре года он приезжал ко мне одиннадцать раз, и десять из них — по квартальной проверке реестра. Одиннадцатый был в январе, к отцу.

Сейчас был двенадцатый, и в руках у него была не сумка с реестрами, а один сложенный лист.

— Барон, я вам сперва скажу словами, а потом дам бумагу.

— Настолько плохо?

— Не плохо, — не принял он. — Непривычно.

Мы сели в кабинете, и он изложил все что хотел за четверть часа.

Первое. В Королевстве шесть действующих переходов.

Это я знал от Веккеля.

Второе. При пяти из шести не ведётся никакого учёта живого.

Это я тоже подозревал.

Третье. За последние два года служба и палата изъяли у частных лиц двести с чем-то животных неместного происхождения.

Вот это было новостью.

— Магистр Хольт, откуда изъяли?

— Отовсюду, — доложил он. — У торговцев, у частных собраний, у балаганов. Барон, у нас в королевстве шесть живых переходов, и через все шесть что-нибудь да проносят.

— И где эти животные сейчас?

Марек помолчал.

— Вот об этом и предписание, — отозвался он.

* * *

Изъятое, как выяснилось, содержалось в четырёх местах.

Первое — казённая псарня в столице, куда свозили всё, что похоже на собаку.

Второе — королевский зверинец, куда брали то, что красиво.

Третье — двор при таможенной части в Кальтене.

Четвёртое — «по усмотрению изымающего», и это означало, что животное оставляли у того, кто его отобрал.

— Магистр Хольт, а сколько из двухсот дожило?

Он открыл свою книжечку.

— По отчётам за два года — сорок одно.

Я сидел и считал.

Сто шестьдесят с чем-то из двухсот....

* * *

Предписание было на трёх листах, и суть в нём была на четырёх строках.

Реннельское Урочище с первого июня учреждается приёмным двором для животных неместного происхождения, изъятых на территории королевства.

Держателю вменяется: приём, выдержка по уставу, содержание, ведение записей.

Держателю выделяется: сорок золотых единовременно и по двенадцать в квартал на корма.

Держателю не выделяется ничего иного.

— Магистр Хольт, а сколько их будет?

— По прошлым двум годам — около сотни в год.

— То есть сто животных в год.

— Сто животных в год, — подтвердил он.

* * *

Я встал и подошёл к окну.

Двенадцать золотых в квартал на корма — это, по моим ценам, полтора десятка голов среднего размера. Не сотня.

Мест у меня было шесть дворов, из которых свободен один, и карантинный двор на четыре клетки.

Работников — восемь и кухарка.

— Магистр Хольт, я не смогу.

— Я это знаю, — отозвался он.

— Тогда зачем везёте предписание?

Марек Хольт закрыл книжечку.

— Барон, я его не вёз, — уточнил он. — Я его написал.

* * *

Он объяснял двадцать минут, и объяснение было честное и неприятное.

Первое. Он с марта в отделе действующих переходов, как и хотел, и ведёт три из шести.

Второе. В феврале он посетил казённую псарню.

Он не стал описывать, что там увидел, и я его не просил.

Он сказал одно: «Барон, там держат в собачьих клетках то, что не собаки, и кормят собачьим кормом».

Третье. Он подал докладную и получил ответ, что для устройства приёмного двора нужно место, устав, люди и записи, и что ничего этого у службы нет.

Четвёртое.

— И тогда я написал, что всё это есть у вас, — доложил Марек. — Барон, я вас не спросил. Я знаю.

* * *

Я сидел напротив и не знал, что чувствую.

— Магистр Хольт, вы понимаете, что вы со мной сделали?

— Понимаю, — подтвердил он. — Барон, я на вас взвалил сто зверей в год за двенадцать золотых в квартал. Это неподъёмно.

— И всё-таки написали.

— И всё же написал, — согласился он. — Потому что альтернатива — казённая псарня, и я её видел, а вы нет.

Он поднялся.

— И вот что, барон. Я не прошу вас соглашаться. Предписание можно оспорить в течение месяца, и я вам скажу как: сослаться на отсутствие помещений и потребовать освидетельствования. Освидетельствование покажет, что вы правы, и с вас снимут.

— И куда их тогда денут?

— На псарню, — отозвался Марек Хольт.

* * *

Вечером я собрал всех.

Читал предписание вслух, как читал всё за последние два года, и на четвёртой строке Мавра меня остановила.

— Мальчик мой, повтори про деньги.

— Двенадцать золотых в квартал.

— А на сколько голов?

— На сотню в год.

Она посчитала — она к тому времени считала не хуже меня, потому что я третий год читал ей расчёты.

— Мальчик мой, это по золотому на восемь голов, — определила Мавра. — У нас одна коза столько съедает.

— Я это посчитал.

— Так ты им и скажи.

— Мавра, я им уже сказал. Магистр Хольт со мной согласен.

Она посмотрела на меня.

— Так а чего ты нас собрал? - спросила домоуправительница и я начал объяснять.

Что могу отказаться и это законно. Что тогда зверей повезут на казённую псарню. Что на псарне за два года из двухсот дожило сорок одно.

И что решать не мне одному, потому что работать будут они.

Первым высказался Гуш.

— Сколько дворов вам надо?

— Не знаю, — признал я. — Гуш, я не знаю, кого привезут. Могут привезти пятерых с ладонь, а могут одного с телегу.

— Тогда надо разные дворы, — определил он.

— Гуш, ты понимаешь, что это не двор, а десять?

— Понимаю, — не принял он. — Я и говорю: разные.

* * *

Бернат высказался вторым и высказался про деньги.

— Барон, я вам скажу как строитель. Двор на десять клеток разного размера, с крышей и с водой, — это восемьдесят золотых и три месяца.

— У меня сорок золотых единовременно.

— У вас сорок от службы, — уточнил он. — А у вас ещё пошлина, посетители, поставка и жалованье держателя. Барон, вы сколько за прошлый год чистыми взяли?

Я посмотрел в книгу.

— Двести девяносто один.

— Ну вот, — отозвался Бернат. — Значит, можете.

— Бернат, эти двести девяносто один у меня расписаны.

— На что расписаны?

— На ограду, на четвёртый двор, на крышу дома, на жалованье с прибавкой, — перечислил я.

— Значит, не всё сразу, — не принял он. — Барон, я вам построю за год, а не за три месяца. Зато сам, без наёмных, и обойдётся в сорок.

* * *

Пим и Илмет высказались вместе и высказались так, что стало ясно: они это обсуждали до собрания.

— Господин Тобиас, у нас есть предложение.

— Излагайте ваше предложение.

— Мы не сможем принять сто в год, — начал Пим. — Мы это посчитали. Даже если Бернат построит двор, у нас не хватит рук.

— Хорошо, дальше.

— А если принимать не всех? — договорил Илмет.

Я отложил перо.

— Поясни свою мысль.

— Господин, в предписании написано «приём», — уточнил он. — А не написано, сколько.

* * *

Мы просидели над этим полночи и вышли на то, что потом стало нашим главным правилом.

Урочище принимает не всех.

Урочище принимает по своей описи возможностей, которую само же составляет и обновляет ежеквартально, и служба эту опись получает.

Проще говоря: я пишу, что могу взять шесть голов до пуда и две до десяти пудов, и всё, что сверх, — не мой отказ, а моя вместимость.

— Илария, а это пройдёт?

Она приехала к ночи, специально, потому что Пим за ней послал.

— Пройдёт, — подтвердила она. — Тобиас, это то же самое, что я делаю в лечебнице третий год. Я не отказываю. Я говорю: сегодня приму шестерых, седьмой — завтра.

— И что, не обижаются?

— Обижаются, — не приняла она. — И приходят завтра.

* * *

Ответ службе я писал четыре дня.

Он вышел на шести листах, и первый лист был единственным, который читали.

Держатель принимает предписание.

Держатель уведомляет о вместимости, каковая на сегодня составляет: шесть голов весом до пуда, две — до десяти пудов, ноль — свыше.

Держатель уведомляет о сроках расширения: к весне следующего года — до двадцати голов до пуда и шести до десяти пудов, при условии, что выделенные средства расходуются на корма, а строительство ведётся за счёт держателя.

Держатель просит уведомлять о каждой партии за четырнадцать дней до отправки, с указанием числа, веса и, по возможности, вида.

Вот на последнем пункте Марек, приехавший через две недели, задержался дольше всего.

— Барон, «по возможности вида» — это как?

— Магистр Хольт, я понимаю, что вида они не знают.

— Разумеется, не знают, — подтвердил он. — Барон, в описях изъятого пишут «зверь неизвестный, бурый, размером с барана».

— Вот пусть так и пишут, — отозвался я. — «Бурый, с барана» — это уже сведения. Я по этому хотя бы клетку подберу.

* * *

Двор Бернат начал в конце мая и начал с того, что три дня ничего не строил.

Он ходил по Урочищу и мерил.

— Барон, я вам сперва скажу, чего у вас нет.

— Говорите, чего у меня нет.

— У вас нет воды в четвёртом дворе, — доложил он. — И в пятом нет. Вы туда носите вёдрами, потому что зверья там мало.

— Бернат, у меня акведук.

— У вас акведук до третьего двора, — не принял он. — Дальше он развалился при вашем деде, и вы за четыре года до него не дошли.

Я это знал и четыре года откладывал.

— И что вы предлагаете?

— Чинить акведук, — отозвался Бернат. — Барон, вы мне велите строить приёмный двор. А я вам говорю: приёмный двор без воды — это яма, куда мы будем таскать вёдра. Я его построю, а через год вы меня спросите, почему у вас двое работников только и делают, что носят.

* * *

Акведук чинили всё лето.

Восемьсот шагов деревянного лотка на подпорках, из которых уцелело триста, и водозабор у ручья, который надо было переделывать целиком, потому что ручей за сорок лет ушёл в сторону на пятнадцать шагов.

Работали вчетвером: Бернат, Гуш, двое подённых.

Пим и Илмет ходили считать уклон, и это оказалось делом, которого никто из нас не умел.

Уклон нужен был ровный: три пальца на сто шагов. Больше — вода пойдёт бурно и выбьет лоток. Меньше — встанет и зацветёт.

— Господин Тобиас, а как мы его вымерим на восемьсот шагов?

Я думал два дня и придумал то, что в моём прежнем мире знает любой строитель, а тут, как выяснилось, не знал никто.

Водяной уровень.

Две стеклянные трубки, соединённые кожаным шлангом, вода внутри. Где вода в одной трубке — там же она и в другой, как бы ни шёл рельеф.

Трубки выдул нам стекольщик в Вельне за два золотых и, выдувая, три раза спросил, зачем.

Я объяснил.

Он послушал, подумал и сделал четыре штуки вместо двух, и с двух денег не взял.

— Барон, я себе оставлю.

— Мастер, вам-то зачем?

— А я печи ставлю, — отозвался он. — Мне под печь ровно надо, и я его тридцать лет на глаз бью.

* * *

К августу вода дошла до пятого двора.

Первый раз за сорок один год, и по этому поводу Мавра сделала то, чего не делала никогда: пришла смотреть.

Постояла у желоба, посмотрела, как течёт, и высказалась.

— Ну надо же, потекла.

— Мавра, ты сорок восемь лет тут живёшь.

— Сорок девять, — поправила она. — И сорок один год тут воды не было. Мальчик мой, я в молодости отсюда вёдрами носила.

Она потрогала струю.

— Холодная, — определила Мавра. — Хорошая вода.

И ушла.

А вечером я обнаружил, что она перенесла к пятому двору корыто для стирки, которое сорок лет стояло у колодца.

* * *

Опись возможностей я составлял вместе с Гушем, и это заняло шесть вечеров.

Идея была моя, а работа — его, потому что вместимость двора считается не в головах, а в том, сколько зверь занимает, сколько ест и сколько после него убирать.

Гуш это знал руками.

Первое, что он сделал, — забраковал мой способ.

Я считал по весу: до пуда, до десяти пудов.

— Господин, вес неверно.

— Гуш, а как верно?

— По шагам, — доложил он. — Зверь ходит или не ходит. Который не ходит — тому клетка. Который ходит — тому двор.

— И как это считать?

— Сколько шагов он делает, пока не повернёт, — уточнил Гуш. — Хорёк три. Лиса восемь. Пеплогрив четыре, но он большой.

Второе. Он разделил всё на четыре разряда, и разряды эти мы потом два года не меняли.

Разряд первый. Не ходит, сидит или лежит. Клетка в два шага. Убирать раз в сутки.

Разряд второй. Ходит до пяти шагов. Загон в десять. Убирать дважды.

Разряд третий. Ходит больше пяти. Двор от тридцати шагов.

Разряд четвёртый. Роет, лазает или летает.

Вот четвёртый он записал отдельно и сказал про него одно.

— Господин, этих мы не возьмём.

— А почему не возьмём?

— Потому что для них надо не двор, — отозвался Гуш. — Для них надо весь двор сверху и снизу. Мы такого не строили.

Я записал в опись возможностей: «Разряд четвёртый — не принимаем до особого уведомления».

И через полтора года пожалел.

* * *

Первую партию привезли двадцать первого июня.

Уведомили, как я и просил, за четырнадцать дней, и в уведомлении стояло: «четыре головы, вес общий около двух пудов, вид не установлен, изъяты у балаганщика в Кальтене».

Приехали на одной телеге, вчетвером, и старшим был человек из таможенной части, который всю дорогу, как выяснилось, вёз их и всю дорогу не знал, чем кормить.

Клетки были деревянные, ящичные, без поилок.

Я открыл первую и минуты две не мог понять, на что смотрю.

* * *

Их было четверо, и они были живые.

Размером с крупную кошку каждый. Тело вытянутое, как у хорька, но лап шесть — три пары, и задняя пара короче и явно нерабочая.

Шерсть короткая, серо-голубая, с металлическим отливом.

Морда тупая, глаза маленькие, а над глазами — две складки кожи, которые открывались и закрывались отдельно от век.

И они были в очень плохом состоянии.

— Илария, посмотрите на них.

— Вижу, — отозвалась она, уже открывая сундук. — Тобиас, обезвоживание. Тяжёлое. Сколько их везли?

— Девять дней в дороге.

— Их в дороге поили?

Я обернулся к таможенному.

Он смотрел в землю.

* * *

Первые сутки мы не спали.

Отпаивали через рожок — тем самым способом, которому Илария научила двух женщин в кочевье три года назад и который с тех пор знали у нас все.

Поили каждый час.

К утру двое пили сами.

Третий умер около четырёх, и умер он на руках у Илмета, который его держал, и он не сказал ни слова, а через час пришёл ко мне и спросил, как записать.

— Илмет, запиши как есть.

— Господин, я не знаю, от чего он умер.

— Тогда так и запиши, — отозвался я. — «Умер около четырёх утра. Причина не установлена. Состояние при поступлении — тяжёлое обезвоживание, девять суток без воды».

Он записал.

И приписал ниже, своей рукой, то, чего я ему не говорил:

«Держал Илмет».

* * *

Четвёртый выжил.

К третьему дню все трое пили сами, к пятому начали есть, и вот тут началось то, ради чего, как я теперь понимаю, всё и затевалось.

Мы не знали, чем их кормить.

Балаганщик, у которого их изъяли, кормил хлебом в молоке — это было записано в описи, и это, судя по состоянию зубов, длилось не первый месяц.

Зубы были не для хлеба.

Я осмотрел пасть у самого спокойного и записал: резцы отсутствуют, клыки развиты, коренные бугорчатые, с острыми гранями.

— Илария, что скажете?

— Скажу, что он всеядный с уклоном, — отозвалась она. — Тобиас, такие зубы у барсука. И у кабана. И у медведя.

— То есть он ест всё подряд.

— То есть ест всё, но что-то предпочитает, — уточнила она. — И вот это нам придётся выяснять самим.

* * *

Выясняли восемь дней, и способ придумал Пим.

Он предложил не гадать, а спросить у них.

— Господин Тобиас, давайте им положим всего понемногу и посмотрим, что возьмут первым.

— Пим, это называется кафетерийный опыт.

— Как-как называется?

— Неважно, — свернул я. — Правильно предлагаешь. Только тут есть подвох.

— А в чём подвох?

— Голодный зверь ест первое, что видит, — уточнил я. — Надо сперва накормить досыта, а потом выкладывать.

Мы делали это восемь дней, дважды в сутки, по девять видов корма за раз, и Пим вёл таблицу.

Результат вышел неожиданный.

Мясо брали, но не первым.

Рыбу не брали вовсе.

Зерно и хлеб не брали, что было не удивительно.

Корнеплоды брали охотно.

А первым и всегда — то, чего я не ожидал.

Насекомых.

* * *

Личинок им принёс Гуш, из навозного бурта, горсть на пробу, и они съели горсть за минуту и потом три часа искали в кормушке ещё.

Мы пересчитали рацион и вышли на такое.

Личинки и черви — основа, по трети фунта на голову в сутки.

Корнеплоды — вторым.

Мясо — раз в три дня, немного.

Насекомых у нас было ровно столько, сколько давал навозный бурт, и это оказалось меньше, чем нужно троим.

— Барон, а если бурт удвоить?

— Бернат, у нас навоза не хватит.

— Так у нас теперь два вьючных зверя, — не принял он. — Барон, они за неделю дают столько, что я не знаю, куда девать.

Второй бурт он заложил в июле, и к августу он давал вдвое больше червей и личинок, чем требовалось.

* * *

Кто это такие, мы так и не выяснили за лето.

Ни один из справочников Дербена, ни один из моих собственных, ни расспросы Кеши — ничего.

Дракон, посмотрев на них, сказал только одно.

Реннел, они не с той стороны.

— В каком смысле не с той?

Не из Восьмого предела, — уточнил Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, я там был дважды и того, что там водится, представляю. Этих там нет.

— Значит, с другого перехода.

Значит, с одного из пяти остальных, — согласился он. — И, Реннел, вот тут я хочу, чтобы ты подумал о том, что через два года у тебя тут будет зверьё из шести разных миров.

— Я об этом думаю с июня.

Думай усерднее, — распорядился дракон. — Потому что если ты чему и научился в позапрошлом году в степи, так это тому, что бывает, когда сводят вместе то, что не сводилось.

* * *

Про содержание надо сказать отдельно, потому что тут мы за лето сделали четыре ошибки, и все четыре я записал.

Первая. Поставили их втроём в одну клетку.

Продержались они так девять дней, а на десятый самый крупный загнал двух других в угол и не выпускал.

Рассадили в тот же час.

Записал: «Вид, вероятно, одиночный либо парный. Втроём не держать».

Вторая. Настелили соломы.

Они её съели.

Не всю — но три дня подряд грызли, и на четвёртый у двоих пошёл понос, и Илария двое суток их выхаживала.

Заменили песком и корой.

Третья. Поставили поилку на пол.

Они в неё лезли, мочились и переворачивали.

Подвесили на высоте груди — и всё прекратилось, и вот это, как выяснилось, было для них естественно: в природе они, судя по всему, пьют не с земли.

Четвёртая была моя личная и худшая.

Я их "прощупал".

* * *

Сделал я это на одиннадцатый день, когда самый мелкий перестал есть, и сделал это неподумав.

За четыре года я "открывался" к десяткам зверей и привык, что чувствую жар, боль, голод, страх — то, что понятно.

Тут было другое.

Я услышал ровное, спокойное и очень странное. Будто бы это было не одно существо, а сразу несколько.

Три, если быть точным, и я слышал всех троих сразу.

Не по отдельности — вместе, как слышишь хор, а не голоса по отдельности.

Я убрал руки через минуту и сел на пол, и кровь пошла так, как не шла с первого года.

* * *

Илария нашла меня там же через четверть часа.

— Тобиас, сколько вы держали?

— Минуту, может, чуть больше.

— И что вы услышали?

Я рассказал.

Она слушала, не перебивая, потом села рядом на пол, прямо в песок.

— Тобиас, у меня к вам просьба, и вы её не выполните.

— Говорите вашу просьбу.

— Больше к ним не открывайтесь, — распорядилась Илария.

— Илария, это моя работа.

— Это ваш дар, а не работа, — не приняла она. — Тобиас, вы четыре года открываетесь к одному зверю за раз. А тут вы услышали троих сразу и вас положило на пол.

Она посмотрела на меня.

— А если их будет двадцать?

* * *

Я не ответил ей тогда и не ответил до сих пор.

Но записал в свод отдельным пунктом, потому что понял, что это надо записать раньше, чем я это забуду или объясню себе иначе.

«Открытие к шестилапам: слышится не одно живое, а три одновременно, слитно.

Предположение: вид держит связь между особями, и дар слышит эту связь, а не отдельное животное.

Проверять на четверых и более не буду.

Причина: не знаю, чем это кончится, и не хочу выяснять на себе при восьми людях, которые от меня зависят».

Кеша, прочитав, впервые за четыре года ничего не съязвил.

Правильно записал, — отозвался он. — Реннел, я сто десять лет смотрел, как Реннелы выясняют на себе. Ты первый, кто написал «не буду».

* * *

Название им дал Пим, и дал он его случайно.

Он их с первого дня звал шестилапами, потому что как-то же надо было звать, и к августу так их звали все, включая приезжавшего с проверкой Марека.

В заявлении, которое я подал в палату в сентябре, я написал это слово.

Оно и осталось.

Шестилап балаганный — потому что происхождение неизвестно, а известно только то, что их держали в балагане.

Крич, читая заявление, на этом названии остановился.

— Барон, «балаганный» — это ведь не про зверя.

— Совершенно не про зверя, — согласился я.

— А про кого же тогда?

— Про нас, — отозвался я. — Магистр Крич, через сто лет кто-нибудь прочтёт это название и спросит, почему оно такое. И ему объяснят, что первых трёх нашли в ящике у балаганщика и что четвёртый умер по дороге.

Крич помолчал.

— Барон, вы понимаете, что делаете это нарочно?

— Прекрасно понимаю.

— Тогда пишите, — распорядился магистр Виллем Крич и поставил свою визу.

Глава 2

Вторая партия пришла в августе, и в уведомлении на этот раз было написано много.

«Восемь голов. Вес общий около одиннадцати пудов. Изъяты у частного собрания в Кальтене по делу о неуплате пошлины.

Виды по описи собрания: лунная выпь — две, серебряный барсук — одна, поющая ящерица — четыре, конь малый пустынный — одна.

Держателю сообщается, что названия даны прежним владельцем и службой не проверялись».

Последняя строка была приписана рукой Марека, и я по ней понял, что он эти названия читал и они ему не понравились тоже.

* * *

Приехали двадцать девятого, на двух телегах.

Клетки на этот раз были приличные — частное собрание, не балаган, — с поилками, с поддонами, и звери были в состоянии, которое Илария после осмотра назвала удовлетворительным.

Разбирали мы их четыре дня.

«Лунная выпь» оказалась не выпью.

Птица высотой мне по бедро, на длинных ногах, с прямым клювом и совершенно белым оперением, которое в темноте отдавало зеленью — не светилось, как у мунликов, а именно отдавало, слабо, если смотреть боковым зрением.

Илария первая заметила, откуда это.

— Тобиас, у неё перья не белые.

— А какие же они?

— Прозрачные, — уточнила она, разглядывая на просвет. — Тобиас, они выглядят белыми, потому что все перья прозрачные и свет в них..., - Илария сделала небольшую паузу, обдумывая как правильно выразить свои мысли. - Путается, что ли...Не знаю как лучше сказать. Как снег - лучше я не объясню.

Я записал это и потом полгода проверял, и она оказалась права.

***

«Серебряный барсук» оказался обычным барсуком.

Настоящим, то есть местным, просто с прокрашенной шерстью.

Прокрашен он был чем-то на извести, шерсть от этого сбилась и лезла, и кожа под ней была в язвах.

Мы его отмывали шесть дней.

И делал это Гуш. Девятнадцать раз, потому что известь въелась в подшёрсток.

Мыли тёплой водой с золой, потом маслом, потом опять водой, и на шестой день Илария велела остановиться.

— Тобиас, мы ему кожу сдерём.

— Илария, у него шерсть колом.

— У него кожа в язвах, — не приняла она. — Тобиас, шерсть отрастёт. Кожа — нет.

Дальше его не мыли, а мазали, и он линял до весны, и весной вышел из линьки нормальным барсуком.

А Пим за эти полгода записал про него сорок одну страницу.

Не потому, что барсук интересный, — потому что барсук был единственным зверем в Урочище, про которого можно было проверить, правильно ли мы наблюдаем.

Про остальных мы не знали ничего.

Про барсука знали всё: где живёт, чем питается, когда спит, сколько весит по сезону — это есть в любом справочнике.

— Господин Тобиас, я его записывал два месяца и потом сверил с книгой.

— И что вышло при сверке?

— По весу ошибся на четверть, — доложил Пим. — По сну — на два часа. По еде — совсем не ошибся.

— Пим, ты понимаешь, что ты сейчас сделал?

— Проверил себя, — отозвался он.

Я записал это в свод отдельным пунктом.

«Держать при дворе одно местное животное, про которое всё известно, — не для содержания, а для сверки наблюдателя.

Наблюдатель, ошибающийся на барсуке, ошибётся и на неизвестном, только там мы этого не узнаем».

* * *

Про барсука я написал в палату отдельным заявлением, и заявление это было первым за четыре года, где я на кого-то жаловался.

Крич принял его без всякого удовольствия.

— Барон, вы понимаете, что это дело против человека, а не против бумаги?

— Прекрасно понимаю.

— И что оно ничем не кончится, тоже?

— Магистр Крич, а почему не кончится?

— Потому что владельца собрания уже оштрафовали за пошлину, — уточнил он. — А за крашеного барсука у нас нет статьи.

Я подумал.

— Магистр Крич, а можно я подам не жалобу?

— А что вместо жалобы?

— Уведомление, — отозвался я. — В палату, по зверю. «Держатель уведомляет, что в поступившей партии находилось местное животное, выдаваемое за неместное посредством окраски».

Крич посмотрел на меня.

— Барон, вы понимаете, что вы сейчас делаете?

— Понимаю, я создаю прецедент.

— Вы создаёте вопрос, — не принял он. — На который палате придётся отвечать, потому что уведомление она обязана рассмотреть.

Он взял перо.

— Пишите, — распорядился магистр Виллем Крич. — Мне это, признаться, любопытно.

* * *

«Поющая ящерица» пела.

Их было четыре, длиной в ладонь, тёмно-зелёные с жёлтым брюхом, и вечерами они издавали звук.

Не пение — тон. Ровный, довольно высокий, длящийся секунд по двадцать, и все четыре тянули его вразнобой.

Пим слушал их три вечера и на четвёртый пришёл ко мне с наблюдением.

— Господин Тобиас, они не вразнобой.

— Пим, я слышу четыре разных.

— Слышите четыре, а тянут они по очереди, — не принял он. — Господин Тобиас, я считал. Первая тянет, потом вторая, потом третья, потом четвёртая, потом опять первая. Просто они друг на друга находят.

Мы проверяли это неделю вдвоём, с песочными часами, и он оказался прав.

Круг занимал минуту с четвертью, и порядок не менялся ни разу за неделю.

— Илмет, запиши в графу: очередь строгая.

— Господин, а если одну убрать?

Я остановился.

— Илмет, ты предлагаешь мне опыт.

— Предлагаю опыт, — подтвердил он. — Господин, если очередь строгая, то без второй третья должна тянуть сразу после первой. А если нет — они собьются.

Мы убрали вторую в соседнюю клетку на час.

Они сбились.

Все три молчали двадцать минут, потом начали заново и выстроили новую очередь: первая, третья, четвёртая.

А когда вторую вернули — перестроились обратно за четверть часа.

* * *

«Конь малый пустынный» оказался главной задачей той осени.

Он был размером с крупную собаку, на четырёх ногах, с копытами, с гривой — и на этом сходство с лошадью кончалось.

Шея короткая. Голова тупая, как у телёнка. Хвост голый и подвижный, которым он всё время что-то трогал.

И он не ел.

Четыре дня не ел вовсе, пил воду и стоял, и на пятый я понял, что мы его теряем.

* * *

Кафетерийный опыт не дал ничего.

Мы выложили ему девятнадцать видов корма за три дня — сено, зерно, овощи, ветки, кору, мох, мясо, рыбу, личинок.

Он не тронул ничего.

— Илария, что скажете?

— Скажу, что он не отказывается, — отозвалась она. — Тобиас, отказывающийся зверь отворачивается. А этот подходит, нюхает и уходит.

— То есть он ничего не находит.

— То есть он ищет что-то, чего у нас нет, — уточнила она.

Мы бились над этим ещё два дня, и решил дело Кайрак.

* * *

Он пришёл с сентябрьской ходкой, и я, встретив его на прогалине, первым делом попросил посмотреть.

Он посмотрел.

Потом обошёл кругом, присел, посмотрел на копыта и что-то сказал.

Он говорит, это степной, — перевёл Кеша. Говорит не их, — продолжил дракон. — Он говорит: не наш и не ваш. Но степной. Он говорит, что у такого зверя копыто стёсано с одной стороны, а это бывает, когда ходят по твёрдому и солёному.

— Ксаверий, спроси, чем его кормить.

Кайрак ответил одним словом и показал рукой на землю.

Солью, — перевёл Кеша.

* * *

Соль ему дали в тот же час.

Не лизунец — рассыпную, ту самую кайракскую, серую, с горчинкой, которой у нас в кладовой лежало три пуда с прошлой поставки.

Он подошёл, обнюхал и стал есть.

Ел он её минут двадцать, потом отошёл и впервые за девять дней лёг.

А на другой день съел сено.

— Ксаверий, объясни мне, что произошло.

Понятия не имею, — отозвался Ксаверий Аргентум Третий. — Реннел, я перевёл слово. Объяснять — твоё дело.

Объяснение я нашёл через месяц и нашёл его в опыте.

Мы давали ему сено с солью и сено без соли, порознь, и он ел только с солью.

Потом давали солёную воду и пресную. Пил обе.

Потом давали соль отдельно от корма, с промежутком в час.

И вот тогда стало ясно: он ест не солёное. Он ест соль до еды.

Как мы пьём воду перед обедом, а не вместе с ним.

* * *

Я записал это в свод и записал развёрнуто, потому что понял, что это не про одного зверя.

«Конь малый: не ест, пока не получит соли. Соль до корма, не с кормом.

Вывод: зверь из мест, где соль лежит на поверхности и потребляется отдельно от пищи.

Общий вывод: при поступлении неизвестного вида проверять не только что он ест, но и в каком порядке.

Порядок может быть частью потребности».

Илария, прочитав, добавила своей рукой ниже, впервые за четыре года дописав что-то в мой свод:

«Подтверждаю. И то же может касаться воды, света и времени суток. Проверять всё, что мы считаем безразличным».

* * *

Про прозрачноперых надо сказать отдельно, потому что они за осень трижды поставили нас в тупик и трижды же нас научили.

Первое. Они не ели при свете.

Мы это выяснили не сразу: корм клали утром, а к вечеру он был съеден, и всех это устраивало.

Заметил Илмет.

— Господин, они едят ночью.

— Илмет, они птицы. Птицы едят днём.

— Эти не едят, — не принял он. — Господин, я три ночи сидел. Они начинают, когда совсем темно.

Я проверил и убедился.

Мы перенесли кормление на вечер, и за месяц обе набрали вес.

Второе. Они боялись потолка.

Клетка у них была крытая, с дощатой крышей на высоте двух моих ростов, и первые недели они держались у стены и не выходили в середину.

Гуш, посмотрев, объяснил в двух словах.

— Им неба не видно.

— Гуш, поясни мне это.

— Птица с длинными ногами живёт на открытом, — уточнил он. — Ей надо видеть верх. У неё враг сверху.

Мы сняли доски и натянули сетку.

Через два дня они вышли на середину.

Третье было самым неожиданным и обнаружилось в декабре.

Они начали белеть.

Точнее — переставать быть белыми: перья, прозрачные с лета, к декабрю стали мутнеть, и птица из белой сделалась серовато-дымчатой.

Илария осмотрела и не нашла болезни.

Я осмотрел и не нашёл тоже.

А потом Пим, ведущий по ним журнал, положил передо мной свою таблицу.

— Господин Тобиас, посмотрите на снег.

Я посмотрел.

Мутнеть они начали в тот же месяц, когда лёг снег.

— Пим, ты хочешь сказать, что это сезонное?

— Я хочу сказать, что летом они белые на снегу были бы видны, — уточнил он. — А зимой они серые. Значит, летом у них снега нет.

Он поднял голову.

— Господин Тобиас, у них там зима не белая.

* * *

Названия им дали в октябре, и на этот раз я делал это по правилу, которое сам же и завёл после шестилапов.

Правило было такое.

Название не по внешности, потому что внешность обманывает. Не по повадке, потому что повадку мы за три месяца не узнаем.

По тому, что установлено достоверно.

«Лунная выпь» стала прозрачноперой белой, потому что прозрачность перьев мы проверили на просвет тридцать раз, а на выпь она не похожа вовсе.

«Поющая ящерица» стала очередной певчей, и это название вызвало у Крича единственный за четыре года смех.