Kitobni o'qish: «Украсть покойника»

Глава 1

— Мне нужно, чтобы вы украли моего мужа.

Я дописал цифру столбик в очередной раз не складывался, а затем поднял глаза.

Колокольчик над дверью ещё качался. Женщина стояла у порога, не дойдя до скамьи для клиентов, — так стоят люди, которые заготовили первую фразу и не придумали вторую.

Лет сорока. Серое шерстяное платье хорошей работы, перекрашенное из чего-то более светлого: на швах краска легла гуще. Подол промок на ладонь. В такой дождь от Арочной площади до нас берут коляску за три петли; она шла пешком, и, судя по грязи на подоле, шла от реки.

— Садитесь. Его держат силой или он ушёл сам?

— Какая разница?

— В цене. Если сам, это называется «вернуть», и мы считаем как за сложное. Если держат, это «выкрасть», а после такого стража приходит с вопросами к нам, а не к вам.

Бор у камина перестал скрести шилом ремень. Он чинил пряжку с самого утра, и я подозревал, что она давно готова, просто у огня сидеть лучше, чем у двери.

Женщина села на край скамьи. Перчатки она держала в левой руке, сложив одну в другую.

— Он умер семь лет назад.

Я положил перо.

За три месяца, что на доме снова висела вывеска, к нам приходили с разным. Просили найти сбежавшего компаньона, собаку с родословной, вексель, зашитый в чужое пальто. Один человек хотел, чтобы мы доставили его тёще письмо и проследили, что она дочитала до конца. Украсть покойника пока не просили. Я прикинул, сколько берут могильщики за ночную работу, и вышло, что дело скорее дешёвое.

— Соболезную. Где он лежит?

— Нигде. Он у моей сестры.

— В каком… — я поискал слово, которое не обидит вдову. — В каком виде?

— Разговаривает.

Про оттиски я знал то, что знает всякий, кто десять лет ходил по старым камням. Возле них иногда остаётся эхо человека, который там умер. Эхо твердит две-три фразы, пугает новичков и за год-другой выцветает, как вывеска на солнечной стороне. В Дом Меры о таком положено сообщать, оттуда приходит мерный отец с весами, сводит расчёт, и на этом всё. За эхом не идут пешком через полгорода под дождём и не называют его мужем.

— Простите, госпожа…

— Морн. Эльза Морн.

— Рик Вельд. Госпожа Морн, откуда вы знаете, что он разговаривает? Вы его слышали?

— Нет. Сестра меня не принимает, — она сунула руку за ворот, вытянула шнурок с маленьким ключом, а из кармана на юбке достала сложенный вчетверо листок. Листок она положила на стол передо мной, ключ оставила в кулаке. — Он написал.

Бумага была в мелкую клетку, из полевой книжки, какие носят землемеры: с одного края остались зубцы от корешка. Писали свинцовым карандашом, быстро, с сильным наклоном вправо.

«Эльза. Я на Мызе. Забери меня отсюда, К. не отпустит. В Ортене, на Старых Весах, двенадцать-бис, есть бюро: там берутся. Прости за всё. Ю.»

Я прочёл дважды. Двенадцать-бис — это мы. Тринадцатых домов в Ортене нет, как нет тринадцатого места за столом: после двенадцатого идёт «бис», и городской землемер уверен, что этим кого-то обманул.

На сгибе бумага была влажной и шершавой, будто её складывали мокрыми руками, в которых перед тем держали песок.

— Когда вы это получили?

— Девятого числа Девятого. Месяц без двух дней.

— С почтой?

— В бюро, — она увидела моё лицо и поправилась: — В моём. В письменном бюро, у меня дома. В запертом ящике. Ключ один, и я его не снимаю.

— Даже на ночь?

— Даже в бане.

— Кто ещё бывает в комнате?

— Хозяйка, когда я плачу за месяц. При мне.

— А почерк точно его?

— Я шесть лет переписывала набело его планы, господин Вельд. Я знаю, как он пишет двойку, — она ткнула пальцем в «двенадцать-бис», не коснувшись бумаги. — С петлёй внизу. Так больше никто не пишет, это неудобно.

Двойка была с петлёй. Доказательством это не служило: за шесть лет чужую руку выучит кто угодно, а самый простой способ положить письмо в запертый ящик — иметь второй ключ. Я начал с того, что проще.

— У вашей сестры мог остаться ключ от этого бюро? Оно из дома?

— Из дома. Его подарил мне муж, когда мы уезжали с Мызы, — она помолчала. — Я думала об этом. Неделю считала, что Катрина так шутит. Потом поехала в Вязель.

— И что там?

— Меня не пустили дальше ворот. Управляющий сказал, что госпожа Орвик не принимает. Он это говорил, а за его спиной, в окне второго этажа, стояла моя сестра и с кем-то разговаривала. С кем-то в комнате. И смеялась, — госпожа Морн разгладила перчатки на колене. — Моя сестра не смеётся с тех пор, как я вышла замуж.

И это ни о чём не говорило. У женщины тридцати с чем-то лет, которая одна держит усадьбу, может найтись с кем посмеяться и без покойного зятя. Но последнюю фразу госпожа Морн произнесла тем же голосом, каким называла числа, и я отметил её как сведение: между сёстрами стоит не только покойник.

— А наш адрес ему откуда известен?

— Бюро Гая Вельда семь лет назад знали все, — она огляделась: карта на стене, доска, шкаф, Бор. — Я считала, что его больше нет. В листках писали, что Вельд пропал.

— Пропал. Контора осталась.

— А вы ему?..

— Совладелец конторы.

— Брат, — поправил Бор от камина. — Младший.

Бор двадцать шесть лет заполнял в протоколах графу «кем приходится» и не видел причин оставлять её пустой. Я посмотрел на него. Он посмотрел на ремень.

— Тогда вы знаете, как он работал.

— Я знаю, сколько он брал. Давайте по порядку. Тихая Мыза — это где?

— Три дня по Плёсскому тракту. Мельницы моего отца под Вязелем, теперь сестрины. Юлиан утонул там в запруде, девятнадцатого Десятого, семь лет назад. Так мне сказал отец.

— Сказал. Сами вы не видели?

— Я была здесь, в Ортене. Приехала на четвёртый день.

— Расчёт сводили при теле? — спросил Бор.

Она повернулась к нему. До этой минуты Бор был для неё частью обстановки, вроде кочерги.

— Гроб был закрытый. Отец не позволил смотреть: неделя в воде.

Бор отложил шило на колено.

— Вы приехали на четвёртый день.

— Да, к вечеру.

— А в воде он был неделю.

Госпожа Морн открыла рот и закрыла. По-моему, за семь лет она ни разу не сложила эти два числа.

— Бывает, — отозвался Бор и опять взялся за шило. — Люди путают, когда горе.

Он так не думал. Я тоже.

Дверь кабинета распахнулась без стука, как всегда, потому что стучат в чужие двери, а Адель Рейн считает кабинет своим. В одной руке она держала мерную иглу в стеклянной трубке, другой придерживала фартук, чтобы не сыпать на пол. На рукаве у неё белела соль, на щеке тоже. Стены в этом доме тонкие; я не сомневался, что она слышала всё с первого слова и терпела сколько могла.

— Семь лет?

Здороваться с клиентами Адель не научилась и за три месяца. Я пробовал объяснить, зачем это нужно; она выслушала и ответила, что приветствие не несёт сведений.

— Моя партнёрша, Адель Рейн. Она занимается всем, что нельзя потрогать.

Адель смотрела только на гостью.

— Оттиск такого возраста не описан. Самый долгий достоверный случай — три года и два месяца. Нижний Керн, смотритель маяка. Он повторял одну фразу про масло для лампы. К концу первого года от фразы осталась половина. Ваш узнаёт людей? Отвечает на вопрос или говорит своё? Повторяется?

— Я его не видела.

— Тогда на чём основано утверждение, что он разговаривает?

— Адель, — остановил я.

— Это существенно. Если он не повторяется на седьмом году, значит, это не остаточная мера, а что-то, чего…

— Адель. Письмо.

Она увидела листок, и остальное перестало для неё существовать.

— Можно?

Спросила она уже с листком в руке. Госпожа Морн дёрнулась, но смолчала. Адель положила письмо на край моего стола, поверх счёта от Соляной палаты, и подвесила над ним иглу.

Игла на нити должна качнуться к тому месту, где недавно расходовали меру: к свежей печати, к фонарю-держалке, к мокрому следу расчёта. Над этим самым счётом она с утра ходила ходуном, потому что мерщики ставят печать, не жалея соли, — за наш счёт, как и всё остальное. Над письмом игла повисла отвесно и замерла.

Адель передвинула её вдоль строк. Подержала над сгибом. Перевернула листок и проверила с изнанки.

— Пусто. На нём не было расчёта. Вообще никакого, ни печати, ни переноса. Его не доставляли ничем из того, что можно купить в соляной лавке.

— Значит, принесли руками.

— В запертый ящик.

— Со вторым ключом.

— Тогда почему бумага сырая? — она поднесла письмо к носу, и госпожа Морн привстала со скамьи. — Оно пролежало в сухом ящике месяц. Оно пахнет… Рик, понюхай.

Я понюхал. Пахло бумагой, свинцом и ещё чем-то, чем в Ортене пахнуть не должно: до моря от нас шесть дней.

Адель повернулась к вдове. По её мнению, то, что она собиралась сообщить, должно было утешить.

— Оттиски не пишут писем. Им нечем. У них нет рук, нет карандаша и нет способа положить предмет в закрытый объём. Либо вам написал живой человек, либо ваш муж не оттиск. Третьего современная теория не допускает.

— Мой муж, — возразила госпожа Морн. — Всегда находил чем.

Впервые за разговор в её голосе прозвучало что-то кроме чисел: усталость женщины, которая слишком хорошо знала, на что способен этот человек, если ему что-нибудь понадобится.

— Моя партнёрша хочет сказать, что случай редкий, — вмешался я. — Редкие случаи мы считаем по отдельной строке. Адель, верни письмо.

Адель вернула, но сначала вытряхнула со сгиба на чистый лист десяток серых крупинок и накрыла их блюдцем из-под моей чашки. Госпожа Морн проводила блюдце взглядом и спрятала письмо обратно в карман.

— Теперь о деле. Оттиск к чему-то привязан: к месту, к вещи, к костям. Место не унесёшь. Вы знаете, что нам выносить?

— Нет. Не знаю.

— Тогда работы две. Сначала узнать, на чём он держится, потом войти в дом, куда вас не пустили, взять это и довезти сюда. По нашей доске — очень сложное. Сорок арок, половина вперёд. Дорога, ночлег и всё, что придётся купить, — отдельно, по распискам.

Она достала из-за пояса кошель и положила рядом с чернильницей. Кошель был завязан и лёг на стол плотно, без звона.

— Здесь двадцать.

Я не стал развязывать. Человек, который приносит ровно половину, знает расценки заранее, а цен у нас на двери нет, только часы приёма.

— Срок — двадцать шестое Десятого.

— Сегодня седьмое. Три дня туда, три обратно. Остаётся двенадцать и ещё один на дом, в котором вас не пустили дальше ворот. Почему двадцать шестое?

— Это моё дело.

— Госпожа Морн, с той минуты, как я возьму кошель, оно станет и моим. Если двадцать седьмого выяснится…

— Двадцать седьмого он мне будет не нужен.

Она произнесла это спокойно и стала смотреть на карту у меня за плечом. На карте с тех времён, когда здесь работал прежний владелец, остались дырки от булавок. Булавки я вынул в первую же неделю.

— За срочность мы прибавляем четверть. Пятьдесят.

— Хорошо, пусть пятьдесят.

— И десять вперёд на расходы.

— У меня с собой шесть. Остальное завтра.

— Срок можно сдвинуть на два дня, тогда без надбавки.

— Нет. Двадцать шестого, до закрытия весовой.

Клиенты торгуются о деньгах и уступают в сроках, это известно каждому, кто хоть раз подписывал договор. Госпожа Морн делала наоборот. Десять арок она уступила не моргнув, а за два дня готова была встать и уйти. И время назвала не «к вечеру» и не «до темноты», а по храму.

Я придвинул реестр. Он достался нам вместе с домом — толстая книга в клеёнке, на три четверти исписанная чужим размашистым почерком. Наши три записи жались в конце, на одном развороте. Номер вышел двести семнадцатый.

Третье правило Бюро прибито на стене у двери, и я ни разу об этом не пожалел: поручение записываем дословно и читаем заказчику вслух.

— «Заказчица — Эльза Морн, урождённая Орвик, проживает в Ортене у Нижнего моста. Поручение: вынести из усадьбы Тихая Мыза под Вязелем останки либо оттиск Юлиана Морна, скончавшегося…»

— Напишите «мужа».

— Это одно и то же лицо.

— Я не знаю, что от него осталось, господин Вельд. Вы тоже не знаете. Я не хочу, чтобы через две недели мне привезли горсть ила из запруды и объявили, что по бумаге всё исполнено. Напишите так, как я сказала, когда вошла.

Я зачеркнул строку и написал ниже. Потом прочёл:

— «Поручение: украсть мужа заказчицы, Юлиана Морна, из усадьбы Тихая Мыза под Вязелем и доставить заказчице не позднее двадцать шестого числа Десятого месяца сего года, до закрытия весовой. Плата — пятьдесят арок, из них двадцать внесено. На расходы внесено шесть».

— Да. Так.

Она расписалась мелко и ровно, не отрывая пера. Я поставил свою подпись и развернул книгу к Адель. По завещанию ни одна бумага Бюро не имеет силы без обеих подписей. Мэтр Халле, душеприказчик, объяснял мне это трижды, с каждым разом всё медленнее. Продать свою половину я тоже не могу, это он объяснял дважды.

Адель прочла запись целиком, как читает всё: до точки.

— Здесь не сказано, в каком состоянии доставить.

— Заказчица так хочет.

— Это неточно.

— Это дословно.

Она подписала. Я выписал госпоже Морн расписку на двадцать шесть арок, она сложила её вчетверо, тем же движением, каким складывала письмо, и встала. У двери она остановилась.

— Господин Вельд. Если он спросит… — она подумала. — Нет. Ничего. Передайте, что письмо дошло.

Колокольчик звякнул, и по ногам потянуло сыростью.

* * *

Доска поручений висит справа от камина. Шесть столбцов, под каждым ряд гвоздей: «ОБЫЧНОЕ», «СЛОЖНОЕ», «ОЧЕНЬ СЛОЖНОЕ», «ОПАСНОЕ», «БЕЗУМНОЕ» и «НЕ БРАТЬ». Под пятью первыми сейчас было пусто, если не считать бумажки про вексель в пальто, которую я забыл снять. Под шестым желтели четыре записки, наколотые ещё прежним владельцем: «Свадьбы». «Наследства». «Родня заказчика». «Всё, за что платят слишком легко».

Я написал на обрезке «217. Морн. Покойник» и пошёл с ним к третьему столбцу.

— Три из четырёх, — подал голос Бор.

— Три из чего?

Он показал шилом на шестой столбец.

— Наследство. Родня. Платит легко. Свадьбы только нет.

— Она была замужем.

— Тогда четыре.

— Он это вешал, когда у него водились деньги, — ответил я и наколол обрезок под «ОЧЕНЬ СЛОЖНОЕ». — У нас счёт от Соляной палаты на четыре арки шесть створок и налог на вывеску до конца месяца.

— Счёт обоснованный, — возразила Адель. — Я дам тебе выкладки по каждой щепоти.

— Я не сомневаюсь, что он обоснованный. Я сомневаюсь, что он оплачен.

Она пропустила это мимо. Она стояла у моего стола, приподняв блюдце за край, и разглядывала крупинки.

— И это повешено не туда. Оттиск семи лет невозможен. Письмо в запертом объёме без следа расчёта невозможно. Два невозможных обстоятельства в одном деле — это по твоей доске «БЕЗУМНОЕ».

— «Безумное» идёт по соглашению, а соглашение мы уже подписали. Перевешу — придётся объяснять ей, почему подорожало.

— Категория должна описывать задачу, а не цену.

— Категория описывает, сколько брать вперёд.

— Я бы вешал под «ОПАСНОЕ», — Бор не поднял головы от ремня.

Мы оба повернулись к нему.

— Там мельничиха и землемер. Что опасного?

— Сёстры, — он продел ремень в пряжку и подёргал. — Меня за двадцать шесть лет резали дважды. Оба раза на кухне, оба раза родня. Не моя.

Бор Грейн сидит у нашего камина с Восьмого месяца. До того он сидел в караульной Нижнего околотка, и я его там видел: двенадцать лет назад он привёл меня туда за ухо, фигурально выражаясь, после разговора с одним заказчиком, который не хотел платить. Нанял я его за умение стоять у двери так, чтобы клиенты вспоминали о долгах сами. Что он, кроме того, умеет складывать четыре дня и неделю, обнаружилось позже и бесплатно.

— Рассказывай. Что ты увидел?

— Перчатки штопаны на трёх пальцах. Нитка не в цвет: брала какая была. Башмаки чинены, каблук новый, носок старый. А золото отдала не глядя.

— Думаешь, последнее?

— Развяжи и глянь.

Я распустил завязки. Двадцать арок, все одной чеканки, с профилем старого короля, тусклые и ровные, без единой свежей царапины. Такие монеты не ходят из рук в руки. Они лежат в чулке, пока не понадобятся все сразу.

— Приданое. Или то, что от него уцелело. И браслет ты видел?

— Серебряный, на левой.

— Брачный. Когда по мужу сведён расчёт, браслет снимают, а в храме дают гирьку на ленте. Вдовы носят её тут, — он тронул себя под горлом. — Она назвалась вдовой. Гирьки нет, браслет на месте.

Я видел браслет и не подумал о нём. Десять лет я учился смотреть на стены, замки и на то, как человек держит руки, когда врёт о цене. Что женщины носят на шее, меня до сих пор не занимало.

— Значит, расчёт по нему не сведён. Через семь лет после похорон.

— Значит, надо сходить посмотреть. Храмовые книги открыты до шестого колокола.

— Сходи. И узнай в околотке, не числится ли за Морнами чего. Долги, тяжбы, жалобы.

— Это мне будет стоить кружку.

— Под расписку.

Он хмыкнул. Расписок из кабаков он мне пока не приносил, но я не терял надежды.

Адель отставила блюдце и теперь трогала крупинки кончиком иглы.

— Мне нужно видеть, на чём он держится. Не описание. Сам предмет и место.

— Сначала выясни, бывает ли так вообще. Кто-то же писал про долгие оттиски. Тот смотритель с маяка: кто его описал, где это лежит?

— В «Вестнике кафедры», том сорок… — она оборвала себя. — В библиотеке Академии.

В библиотеку Академии её не пускали уже год. На воротах, говорят, висел приказ с её именем, и привратник выучил его раньше всех прочих приказов. Причину я знал в общих чертах: был опыт, после которого у западного крыла не стало угла. При слове «взорвала» Адель поправляла любого собеседника, будь он хоть магистр, и поэтому я этого слова не произносил.

— Я найду, где прочесть, — ровно отозвалась она.

— Хорошо, ищи.

— И кое-что есть ближе. Гай писал мне про оттиски. В девяносто восьмом, два письма. Он собирал случаи, у него была тетрадь. Она должна быть наверху.

— Наверху ничего интересного.

Адель подняла голову.

— Ты отвечаешь так в одиннадцатый раз. Слова те же, порядок тот же. Про то, что видели, говорят по-разному. Одинаково говорят то, что заранее решили сказать.

— Я считаю расходы, а ты считаешь мои слова?

— Я считаю всё.

Обвинения в этом не было. Она сообщала результат наблюдения и ждала, что я его либо опровергну, либо признаю, как положено между людьми, которые уважают метод. Ключ от третьего этажа лежал у меня в жилетном кармане. Он лежал там три месяца, и я успел привыкнуть к его весу.

В шкафу стукнуло.

Шкаф стоит в углу, между окном и архивом, — высокий, тёмный, на львиных лапах, из тех, что переживают хозяев. Мы держим в нём плащи и сапоги. Дверца подалась, как подаётся всегда, когда на неё наваливаются изнутри, и на пол выпало круглое существо, размером с очень сытого кота.

Плюх.

Назвал его Бор, по звуку, и другого имени никто не предложил. Шерсть у него цвета пыли под кроватью, уши мятые, будто его в них что-то заворачивали, а глаза — две чёрные пуговицы, которые смотрят чуть мимо тебя. Мы нашли его в этом шкафу, когда отперли дом. Чем он питался пять лет в запертом здании, Адель выясняет до сих пор. Игла на него не отклоняется; она проверяет это каждое утро с тем упорством, с каким другие люди смотрят в окно, не пошёл ли дождь.

В зубах Плюх держал что-то латунное на деревянной ручке. Он дошёл до середины комнаты, положил это у моего сапога, сел и стал чесаться. С него посыпался мелкий серый песок. Где он его берёт среди плащей, я перестал спрашивать на вторую неделю.

Я поднял находку. Круглая печать, тяжёлая; на оттиске весы, вокруг них буквы в зеркальном порядке. Я разобрал их справа налево.

— «Сибелиус Тонк, нотариус, Ортен, Старые Весы, одиннадцать». Это печать соседа.

— Из запертого стола? — оживилась Адель.

— У нотариусов они в железном ящике, — ответил Бор. — Под ключом. Кража нотариальной печати — три года Соляных Затонов. Если по закону.

— А если не по закону?

— Тогда отнеси сам. Он обедает в полдень, дома, с женой. Писарь в это время спит.

До полудня оставалось меньше получаса. Я завернул печать в платок и сунул в карман, к ключу.

— Значит, так. Адель ищет, где прочесть про долгие оттиски. Бор идёт в храм и в околоток. Я к Тонку, потом в меняльный ряд: хочу знать, кому должен землемер Морн и сколько. И ещё нам понадобится человек.

— Какой ещё человек?

— Который входит в дома, куда не зовут. Ты должен знать таких.

— Знаю с десяток.

— И где они?

— Все сидят. Я их сам сажал.

— А те, что не сидят?

— Этих я не поймал, — он встал и снял с гвоздя плащ. — Этих не знаю.

* * *

С печатью обошлось дороже, чем я рассчитывал. Писарь, как и было обещано, спал, уронив голову на опись чьего-то имущества. Зато мэтр Тонк не обедал. Он стоял на коленях перед открытым железным ящиком и по одной вынимал оттуда папки. Мне пришлось срочно захотеть заверенную копию свидетельства о наследстве. Пока он искал бланк, печать оказалась за ножкой стола, а потом я её там заметил и показал: «Мэтр, у вас упало».

Он долго смотрел на печать, потом на меня, потом на стену, за которой у нас стоит шкаф. Нотариусы умеют молчать за деньги; мэтр Тонк помолчал даром, и это мне не понравилось. За копию он взял две створки. Вечером я вписал их в книгу расходов и в графе «на что» поставил: «Плюх».

В меняльном ряду Морна помнили. Землемер, занимал под раскопки, возвращал неаккуратно, но платил — пока был жив. Его векселя давно скуплены в одни руки. Чьи это руки, мне обещали назвать завтра, за створку. Я согласился: чтобы семь лет держать векселя покойника и не предъявить их вдове, нужна причина.

Домой я вернулся под седьмой колокол, мокрый до колен. Адель пришла раньше. Про библиотеку она не обмолвилась ни словом, и я не стал спрашивать. Дверь кабинета стояла открытой, а когда у Адель что-нибудь не выходит, она закрывает её плотно.

— Иди сюда, — позвала она.

В кабинете прежнего владельца теперь пахло как в соляной лавке. Его письменный стол она застелила клеёнкой и заставила склянками, на подоконнике сохли бумажные пакеты с надписями её мелким чертёжным почерком. Посреди клеёнки на чёрном стекле лежали те самые крупинки, и над ними на штативе стояла лупа.

— Посмотри в лупу.

Я посмотрел. Песок как песок, серый.

— Они круглые. Речной песок остроугольный, его мало катает. Этот катало долго. И вот, — она тронула мокрым пальцем край стекла и поднесла палец мне, как подносят ложку. Я провёл по стеклу своим и лизнул. Горько-солёное.

— Соль, что ли?

— Да. Только игла на неё не идёт, значит, не мерная. И не поваренная, та не горчит. Это морская соль, и песок под ней оттуда же. На письме, которое месяц пролежало в сухом ящике в городе, где до моря шесть дней.

— А в Вязеле?

— В Вязеле река. Я знаю, что там река, я посмотрела по карте. Пресная.

Она сняла очки, которые надевает для мелкой работы, и потёрла переносицу. На переносице остался белый след.

— У меня нет объяснения.

Для Адель Рейн это примерно то же, что для другого человека «не знаю», только обходится дороже. Седьмое правило — «чего не знаем, так и говорим» — я дописал на стену в первый месяц, после одного разговора с заказчиком о свойствах его фамильного зеркала. С тех пор она глядит на это правило так, как Бор — на «расходы — с расписками».

— Запиши как есть. Песок морской, соль морская, письмо сухопутное. Объяснение поедет с нами в Вязель и там найдётся.

— «С нами»?

— Я оговорился.

— Ты не оговариваешься.

Ответить я не успел: звякнул колокольчик, и в приёмной затопали, сбивая воду с сапог.

Бор повесил плащ на гвоздь, сел на своё место и достал из-за пазухи свёрток в тряпице. Свёрток он положил на мой стол.

— Мира прислала. С капустой. Велела передать, что ты тощий.

— Она меня видела один раз.

— Ей хватило.

Кружка у него своя, глиняная, с отбитой ручкой; он принёс её из дома в первый день и поставил на каминную полку так, что стало ясно: полка занята. Я налил ему из чайника. Адель встала в дверях кабинета.

Бор сделал глоток, обхватив кружку обеими руками, как на морозе.

— Юлиан Морн, землемер, тридцати четырёх лет. Отпет в Вязеле двадцать третьего Десятого, девяносто седьмой год. Запись переслали в Ортен, потому что венчан здесь. В графе «тело предъявлено» — прочерк. Свидетель смерти один: Берент Орвик, тесть. Расчёт не сведён.

— Совсем не сведён?

— Строка пустая. Отпевание было, гроб был, а взвешивать оказалось нечего.

— Семь лет, выходит.

— Двадцать шестого выйдет семь и семь дней.

Я должен был сообразить сам, ещё когда она назвала закрытие весовой. Закон «семи и семи» в Хальвене знает всякий, у кого пропадал родственник или должник. Семь лет и семь дней человек может числиться нерассчитанным: ни живым, ни мёртвым. Потом его списывают. Что за ним было, делят пополам Дом Меры и корона. Исключение одно: долги, как самая живучая часть человека, остаются семье.

— Стало быть, у покойника есть что делить.

— Или есть что платить.

— В меняльном ряду говорят — платить.

— Тогда зачем он ей двадцать шестого? — спросила Адель. — Если его спишут и долги всё равно останутся на ней, оттиск ничего не меняет.

— Меняет, если по нему успеют свести расчёт, — Бор покачал кружку, разглядывая дно. — Сведён — значит, умер по всей форме. Тогда вдова. А вдове с долгами проще, чем жене нерассчитанного. Мне мерная мать объясняла, я половину не понял. Там ещё что-то про наследование.

— Значит, она хочет не мужа, — заключила Адель. — Она хочет запись.

— Она хочет и то и другое, — возразил я. — Одно другому не мешает. Люди редко хотят чего-то одного.

Версия складывалась простая и некрасивая. Сестра прячет оттиск. Вдове он нужен в храме до двадцать шестого, иначе она до конца жизни будет платить чужие векселя. Письмо, песок и семь лет в эту версию не лезли, но на то она и первая.

— Это ещё не всё.

Бор допил, поставил кружку на полку и только потом продолжил. Так он делает, когда приносит что-то, чего не просили.

— Писарь говорит, эту страницу за месяц открывали трижды. Первой приходила она сама, ещё в Девятом. Сегодня я. А между нами — господин, который не назвался и дал писарю створку, чтобы тот его забыл.

— И писарь?

— Створку взял. Лицо забыл, как договаривались. Манжеты запомнил: про манжеты уговора не было. Правая в чернилах по самую пуговицу. Переписчик или кто-то, кто целый день пишет чужое.

— Давно он приходил?

— Дней десять назад.

Я посмотрел на доску. Обрезок с номером двести семнадцать висел под «ОЧЕНЬ СЛОЖНОЕ», а через два столбца от него желтела старая записка: «Всё, за что платят слишком легко».

Кто-то узнал о сроке раньше нас и заплатил, чтобы об этом не знали. Клиентка об этом человеке либо не слышала, либо промолчала. И то и другое стоило дороже пятидесяти арок, а цену я уже назвал.

— Перевесить? — спросил Бор.

— Утром перевешу.

Он пошёл за плащом. Мира держит ужин до восьмого колокола и ни минутой дольше; это правило старше любого из наших.

* * *

Столбик я всё-таки сложил заново. Аванс в него не вошёл: пока поручение не исполнено, это чужие деньги, которые лежат у нас. Вышло на две створки хуже, чем утром, из-за копии у Тонка.

Потом я прикрыл угли, задвинул засовы на обеих дверях и поднялся к себе. Пирог я съел на лестнице, стоя, потому что хотел только попробовать. Адель у себя ещё не ложилась: под её дверью лежала полоса света, и слышно было, как она переставляет склянки. На площадке третьего этажа было темно. Там всегда темно.

Колокольчик над входной дверью у нас голосистый. Его слышно в моей комнате и во сне, и в ливень, и из-под подушки, это проверено. В ту ночь он молчал.

Разбудила меня дверь. Свою я на ночь не закрываю до щелчка, и когда внизу отворяют входную, по лестнице идёт тяга, а моя качается и стукает о косяк. Один раз, негромко. За три месяца я запомнил этот звук, как и то, что третья ступенька сверху скрипит посередине, а седьмая — у стены.

Я полежал, слушая. Дождь. Больше ничего. Шагов внизу не было, и это мне понравилось меньше всего: человек, который не шумит в чужом доме в темноте, знает, зачем пришёл.

Сапог я надевать не стал. Нож взял.

Лестница спускается в приёмную у самого входа. Я прошёл третью ступеньку по краю, седьмую по середине и встал внизу, спиной к двери. Засов был отодвинут. Колокольчик кто-то заботливо обмотал тряпкой и подвязал язычок ниткой, чтобы не качался; работа была аккуратная, я бы сам лучше не сделал.

На моём столе стоял потайной фонарь, открытый на одну щель, и щель светила на реестр. Над книгой склонилась узкая спина в мокрой куртке; палец с обкусанным ногтем вёл по последней строке.

Дверца шкафа была приоткрыта. Из темноты между плащами на гостя смотрели две чёрные пуговицы — чуть мимо, как всегда.

— Положи на место то, что взял.

Фонарь не дрогнул. Спина не обернулась. Это я оценил.

— Я ещё ничего не взял, — ответили от стола. Голос был молодой и обиженный. — Я только начал.

Глава 2

Бежать он начал не сразу, и это тоже говорило в его пользу.

Сначала он закрыл реестр. Аккуратно, заложив страницу лентой, как она и лежала. Потом задвинул шторку фонаря, и в приёмной остался только красный отсвет углей. Потом заговорил в темноту, рассудительно, словно мы с ним третий час сидели за одним столом:

— Если я сейчас пойду к двери, вы меня ударите?

— Смотря как пойдёшь.

— Ногами. Руки вот, — судя по шороху, он их поднял. — Нож у вас длинный?

— Мне хватает.

— Тогда я лучше не к двери.

И пошёл не к двери. Он ушёл вбок и назад, к кухне, так тихо, что я понял это только по сквозняку: кто-то толкнул кухонную дверь. Окно в приёмной я заколотил в первую же неделю, рама там гнилая, а кухня выходит во двор, и засов на ней я задвигал сам, два часа назад. Он должен был провозиться с ним хотя бы столько, сколько мне нужно на шесть шагов.

Провозился он меньше. Когда я вошёл в кухню, засов был уже отодвинут и дверь во двор приоткрыта, в щель несло дождём. Гость стоял на пороге одной ногой, а вторую не мог оторвать от пола.

Он дёргал её молча и сосредоточенно, как тянут сапог из болота.

На лестнице появился свет. Адель спускалась с лампой в одной руке и бумажным пакетом в другой, в халате поверх рубашки и в очках. Очки на ночь она снимает; значит, не ложилась.

Она ткнула лампой в сторону порога, и я сперва решил, что предупреждают гостя.

— Не наступай на порог, Рик. Там удерживающий контур. Третьего класса.

— Откуда там контур?

— Я кладу его каждый вечер. На входную дверь нельзя: утром приходит Бор. А через кухню никто не ходит.

Я посмотрел под ноги. Вдоль кухонного порога, от косяка до косяка, тянулась белая линия в палец шириной, и в лампе было видно, что она не просто насыпана, а выведена: по краям шли мелкие зубцы, какими Адель подписывает пакеты.

— Каждый вечер, — повторил я. — Три месяца.

— Щепоть в неделю, если не наступать. После срабатывания нужно класть заново.

— Это и есть наш счёт от Соляной палаты?

— Малая его часть. Я покажу выкладки.

— Это что, мушиная бумага? — спросил с порога гость. Он перестал дёргать ногу и рассматривал линию с уважением. — Я такую в лавках видел, у ювелиров. Ни разу не видел, чтоб в жилом доме на чёрном ходу. Вы богатые, что ли?

— Нет, как видишь.

— Тогда зачем?

— Я не знала, что не сработает раньше, — объяснила Адель. — Это был опыт.

Лампу она подняла выше, и я наконец его разглядел. Лет двадцати, а на вид и того меньше. Узкий, жилистый, чёрные вихры торчат во все стороны, нос когда-то сломан и сросся с лёгким поворотом влево. Куртка на нём была с чужого плеча, зато сапоги свои, мягкие, без каблука и без единой железки. Такие шьют на заказ люди, которым важно, как звучит шаг.

Он посмотрел на меня, на нож, на Адель, на линию. Потом присел, расстегнул на левом сапоге две пряжки и вынул из него ногу. Сапог остался стоять на пороге.

Это было сделано так быстро и так спокойно, что я успел только шагнуть. Он уже стоял во дворе, под дождём, в одном сапоге, другая нога в чулке, и между нами была открытая дверь.

— До свидания, — вежливо попрощался он.

— Сапог забыл.

Он остановился.

— Что — сапог?

— Пара стоит арку, если шить у Валлена на Кожевенной, а ты шил именно там: у него шов по голенищу внутрь. Один сапог не стоит ничего. В одном чулке до Нижнего околотка ты не дойдёшь, там брусчатка битая. А до утра я опишу стражникам и сапог, и нос.

Он подумал. Дождь стекал у него по вихрам на воротник.

— А если я вернусь за сапогом?

— Тогда мы поговорим. Потом ты его получишь.

— А нож?

Я положил нож на кухонный стол, рядом с хлебной доской.

— А она? — он мотнул головой в сторону Адель. — У неё в пакете что?

— Соль, — Адель приподняла пакет. — Три щепоти. Я не успела решить, на что.

Это его почему-то успокоило. Он вернулся, переступил через собственный сапог, аккуратно, не коснувшись линии, сел на табурет у плиты и вытянул к ней ногу в мокром чулке. Адель поставила лампу на стол. Я закрыл дверь во двор и задвинул засов. Теперь я видел, как его открывали: в щель между дверью и косяком была пропущена вощёная нитка с петлёй, петля ещё висела на рукояти.

— Зовут как?

— Никс.

— Это имя или прозвище?

— Это всё, что есть.

— На кого работаешь, Никс?

— На себя.

— А сегодня ночью?

Он пошевелил пальцами в чулке и посмотрел на свой сапог.

— А сегодня ночью — на господина, который дал две арки вперёд и обещал ещё две. И тут я хочу сразу, пока вы не подумали лишнего: я у вас ничего не брал. И не собирался. Мне было велено прочесть.

— Что прочесть?

— Что вчера заказала женщина в сером. Слово в слово, как записано. И срок. Он объяснил, что у вас всё пишется в книгу, книга лежит на столе у окна, толстая, в клеёнке. Так и оказалось, — он оживился. — Четыре арки за то, чтобы войти, прочесть две строчки и выйти. Я такого заказа в жизни не видел. Я сперва решил, что ловушка, и два дня ходил мимо. Потом решил, что он просто не умеет считать деньги.

— Два дня? — переспросил я. — Она пришла вчера утром.

— Ну да, а я два дня ходил.

— Он нанял тебя до того, как она пришла.

Никс открыл рот, закрыл и посмотрел на меня с новым интересом. Считать он умел, только раньше ему было незачем.

— Он так и велел: придёт женщина в сером, вдова, не сегодня завтра. Как придёт — в ту же ночь.

Значит, за госпожой Морн ходили. Кто-то знал, что она пойдёт к нам, раньше, чем она сама решилась, и готов был платить четыре арки за две строки из нашего реестра. Я прикинул, что в этих строках стоит таких денег. Формулировка? Вряд ли. Плата? Смешно. Оставался срок.

— Как он выглядит?

— Сухой такой, лет пятьдесят. Говорит тихо, будто в библиотеке. Шляпа хорошая, башмаки дорогие, а правая манжета вся в чернилах. Писарь, только не казённый. У казённых нарукавники.

— Имя своё называл?

— Нет. Я и не спрашивал: кто платит вперёд, тот может быть хоть никто.

— Где встречались?

— В «Трёх петлях», у Соляного рынка. Он сам ко мне подсел. Знал, кто я, и знал, что я теперь сам по себе. — Тут Никс в первый раз за ночь нахмурился. — Вот это мне сразу не понравилось. Я из артели три месяца как вышел. Про это знает артель и ещё человек пять.

— Из какой артели?

Он поглядел так, будто я спросил, из какой реки вода в Сойме.

— «Тихие руки».

Про «Тихие руки» в Ортене знает всякий, кто хоть раз терял кошелёк и хотел вернуть его без стражи. У них устав, касса, старшина и расценки; говорят, с ними можно договориться о чём угодно, кроме скидки. За десять лет в искателях я дважды нанимал у них людей на замки и оба раза остался доволен, хотя и беднее.

— Почему вышел?

— Это к делу не относится.

— Относится. Я решаю, вести тебя утром в околоток или нет.

— А, ну тогда так. Мне дали работу, я от неё отказался. У нас так нельзя: либо берёшь, либо платишь выходную долю и гуляешь. Я гуляю. Доля — двенадцать арок, срок до Лишней недели. Отсюда и господин с манжетой: четыре арки — это треть.

— Что за работа была?

— Плохая была работа.

Больше он ничего не прибавил, и я не стал давить. Человек, который отказался от дурного заказа ценой двенадцати арок, либо врёт, либо стоит того, чтобы к нему присмотреться. Проверить можно было и позже.

Адель всё это время стояла у стола. Соль она не убрала.

— Он открыл наш засов снаружи. Оба засова. И подвязал колокольчик. Сколько на это нужно времени?

— На входной? — Никс обернулся к ней с готовностью мастера, которого спросили о ремесле. — На входной у вас засов старый, кованый, ходит туго, это плохо: туго — значит, скрипит. Я его сперва маслом, через щель, с пёрышка. Потом нитку. Потом ждёшь, пока стихнет на втором этаже. Всего, наверное, четверть колокола, если с ожиданием. А колокольчик — это просто руку просунуть и не дышать. Кухонный — тот вообще смех, я его на ходу.

Адель повернулась ко мне.

— Четверть колокола. Рик, ты вчера говорил, что нам нужен человек.

— Я помню, что я говорил.

— Он вошёл в дом с двумя жильцами и одним… — она поискала слово для Плюха и не нашла. — И вышел бы, если бы не контур, о котором он не мог знать. По-моему, это соответствует требованиям.

— По-моему, он влез в мой дом.

— В наш.

Никс переводил взгляд с неё на меня. До него дошло быстрее, чем я рассчитывал.

— Погодите. Вы что, нанять меня хотите?

— Я хочу понять, кому ты утром понесёшь то, что прочёл.

— Никому не понесу, если не выпустите.

— А если выпущу?

Он честно подумал.

— Тогда понесу. Он обещал ещё две арки. Мне до Лишней недели нужно двенадцать, я же объяснял.

Вот это мне в нём понравилось больше нитки с петлёй. Вор, который в такую минуту клянётся, что будет нем как рыба, не стоит табурета, на котором сидит. Этот выложил как есть.

— Что ты успел прочесть?

— «Украсть мужа заказчицы, Юлиана Морна, из усадьбы Тихая Мыза под Вязелем и доставить…» — он запнулся. — Дальше не успел, вы велели положить.

Последние слова он договаривал уже другим голосом. Что-то в прочитанном дошло до него только сейчас, когда он произнёс это вслух.

— Тихая Мыза. Это где три мельницы? На Вязе?

— Ты там был?

— Нет, — он убрал ногу от плиты и поставил на пол, в мокром чулке, прямо на холодную плитку. — И не пойду. Вы меня для этого хотели? Тогда ведите в околоток.

Я ждал чего угодно: торга, наглости, просьбы отдать сапог. К тому, что он выберет Бора и протокол, я готов не был.

— Что там, на Мызе?

— Не знаю.

— Никс, не ври.

— Правда не знаю. Никто не знает, в том и дело, — он потёр переносицу, где нос уходил влево. — Две недели назад туда пошёл Щегол. Это наш… это из артели. Лучший по замкам, какого я знаю, а я видел всех. Он в Тессе банк Корво открывал, вдвоём с напарником, и вышел сухим. Он меня учил. Шёл на три дня: войти, взять одну вещь, выйти. Заказ был мелкий, баба какая-то платила, пять арок, он взял от скуки. И не вернулся.

— Может, поймали?

— Если бы поймали, сидел бы в Вязеле в холодной, и артель знала бы через день: у нас при каждой тюрьме свой человек носит еду. Не сидит. Не лежит в канаве: искали. Вошёл на мельницу и не вышел.

— Что говорит ваш старшина?

— Дядя Мох? — Никс скривился. — Дядя Мох говорит: риск вошёл в цену. И закрыл разговор. А у нас так не закрывают. Своих у нас ищут, это в уставе, третья статья, я её наизусть знаю, меня по ней самого два раза искали. А тут — «вошёл в цену». И всем велено забыть.

Адель наконец положила пакет на стол.

— Баба, которая платила, — уточнил я. — В сером?

— Я её не видел. Щегол говорил — вдова. Сухая, говорил, как счёт от портного.

Портрет был точный.

Вчера утром я сидел напротив этой женщины, и она смотрела на мою карту, пока я спрашивал, почему двадцать шестое. О том, что мы у неё вторые, она промолчала. Промолчала и о том, что первым был лучший замочник «Тихих рук», а дом, в который она нас посылает, его не выпустил. Она отдала двадцать арок старого золота и попросила записать «мужа».

Бор хотел вешать под «ОПАСНОЕ». Надо было слушать Бора.

— Значит, так. Сапог я тебе отдам. В околоток не поведу. За засов и за нитку в моей двери с тебя штраф, створка. Вычту из первого жалованья.

— Из какого жалованья?

— Арка в неделю на испытании. Еда здесь. Комната наверху, вторая от лестницы, там пыльно. Через месяц поговорим о доле.

— Я же сказал: на Мызу не пойду.

— Ты сказал, что не знаешь, что случилось со Щеглом. Я через два дня еду туда, где это можно узнать. Со мной поедет человек, который двадцать шесть лет находил тех, кто не вышел, и женщина, которая кладёт мушиную бумагу на чёрный ход для опыта. Ты можешь поехать с нами и командовать, когда дойдёт до замков. Или можешь взять сапог, получить у господина с манжетой свои две арки и до Лишней недели гадать, что там, на мельнице.

Он молчал. С чулка на плитку натекла лужица.

— Командовать? — спросил он наконец.

— Пятое правило. Висит на стене у двери, утром прочтёшь. Кто специалист, тот и командует.

— А вы?

— А я считаю расходы и смотрю, чтобы все вернулись.

— Все — это и Щегол?

Вопрос был задан легко, почти небрежно. Он глядел при этом на плиту.

— Если он там есть. Обещать за дом, которого не видел, я не буду.

Никс отвернулся к плите. Такой ответ ему, похоже, понравился больше, чем понравилось бы обещание.

— А господину с манжетой что передать?

— Правду. Что заказано, слово в слово. И что выезжаем мы одиннадцатого, после того как заказчица довезёт деньги на расходы.

— А на самом деле?

— А на самом деле послезавтра на рассвете. Две арки с него получи обязательно. Одну отдашь мне.

— Это ещё за что?

— За сведения, которые ты ему продашь. Они мои.

Он возмутился, открыл рот — и захохотал. Смеялся он хорошо, всем лицом, и сразу стал похож на того, кем был: на мальчишку, который три месяца один и рад, что на него наконец кто-то орёт.

— Половину. Это честно. Пишите как хотите, только не «вор». Меня по бумагам вообще нет, а если появлюсь, то не так.

Я принёс из приёмной книгу расходов. Весовая палата проверяет её раз в год и очень не любит слов, которых нет в её перечне занятий. «Взломщика» там нет. «Замочника» тоже: замочники состоят в цехе и платят цеховой сбор.

В графе «кому» я написал: «Никс». В графе «за что» подумал и вывел: «Специалист по доступу в труднодоступные помещения, на испытании».

Адель прочла через моё плечо.

— Это неточно. Он уже доказал, что помещение было доступным.

— Для него. Иди спать.

* * *

Бор приходит ко второму колоколу. К этому часу мёртвый рассол уже съел линию на пороге, сапог вернулся к владельцу, а тот сидел за кухонным столом и ел яичницу из четырёх яиц. Яйца были наши. Сковороду он нашёл сам.

Бор остановился в дверях кухни и посмотрел сперва на сапоги.

— Валлен шил.

— Угу, — отозвался Никс с набитым ртом.

— Рыночный ряд. Лет восемь назад, у зеленщиков. Ты был вот такой, — Бор показал ладонью чуть выше стола. — Таскал редиску.

Никс перестал жевать.

— Яблоки. Редиску я не ем. А вы сержант Грейн. Вы меня тогда не поймали.

— Я не ловил. Ты был мелкий, а у меня болела спина.

— В артели вас звали Засов.

— Знаю.

— Потому что если задвинулся, то всё.

— Знаю, — повторил Бор и повернулся ко мне. — Выйдем.

Мы вышли в приёмную. Он снял плащ, повесил, сел на своё место, и только тогда спросил:

— Откуда он взялся?

Я рассказал. Вышло короче, чем было ночью: взломщик, манжета, четыре арки за две строки, Щегол, вдова. Про мушиную бумагу на чёрном ходу Бор попросил повторить и некоторое время смотрел в сторону кабинета.

— Щегла я знаю, — произнёс он потом. — Дважды брал и дважды отпускал: не за что было держать. Чисто работает. Если такой не вышел из дома, значит, дом непростой.

— Или хозяйка.

— Или хозяйка, — он потёр колено. — А этого ты, значит, взял.

— На испытании.

— Он тебя продаст.

— Он сам так и заявил. Поэтому я дал ему что продавать. Манжета узнает, что мы едем одиннадцатого. Мы едем девятого.

— А если манжета не дурак?

— Тогда он узнает, что мы считаем его дураком. Тоже сведение.

Бор хмыкнул. Он не любит, когда я отвечаю складно: за двадцать шесть лет он наслушался складных ответов и знает им цену.

— По какой он книге записан?

— Ни по какой. Имя одно, фамилии нет.

— Вычеркнутый, — без удивления заключил Бор. — Их в городе сотни три. В восемьдесят шестом вычеркнули город, а людей вычеркнуть забыли. Они сюда и пришли, кто дошёл. Этого, видно, принесли.

Про Гельт я знал то, что знают все: был город на востоке, был Соляной бунт, города на картах больше нет. Мне тогда было двенадцать, и взрослые при нас об этом не говорили. Что вычеркнутые живут в Ортене без имён по книгам и что стража знает их число с точностью до сотни, я слышал впервые.

— Это мешает?

— Мне нет, — он поднялся. — Мешает, что он ест в нашей кухне, а ночью ел бы из кассы, не будь там бумаги для мух. Ты его нанял, ты и смотри. Я тоже посмотрю.

Больше Бор ничего не добавил. Он подошёл к доске, постоял перед ней и вернулся к камину. Я снял обрезок с номером двести семнадцать и перевесил на гвоздь правее, под «ОПАСНОЕ». Бор не повернул головы, и это было хуже любого слова.

День мы разделили так. Никс к полудню идёт в «Три петли» за своими двумя арками. Бор идёт туда же на четверть колокола раньше и садится напротив: у него там, оказывается, тоже есть кружка. После этого он заглянет в околоток и спросит про Щегла — тихо, у тех, кто должен ему услугу. Адель с утра ушла «читать»; куда, она не объяснила, но надела шляпу, которую надевает, когда не хочет, чтобы её узнавали, и по которой её узнаёт вся улица.

Мне оставалась госпожа Морн.

* * *

Нижний мост соединяет приличный берег с красильной слободой, и селятся у него те, кому чистая сторона уже не по деньгам, а красильщики ещё не по гордости. Дом я нашёл по запаху. Внизу была красильня: в открытых воротах стояли чаны, над чанами пар, и вода в канаве текла тремя полосами, синей, бурой и жёлтой. Я вспомнил серое платье с тёмными швами. Перекрасить здесь стоило, должно быть, дешевле, чем отдать прачке.

Комната была на втором этаже, одна, с окном на реку. Кровать, застеленная без складки. Стол, на нём стопка деловых писем и рядом вторая, такая же, но другим почерком: она брала переписку. Два стула. Шкаф. И письменное бюро у окна.

Оно было из другой жизни. Ореховое, на тонких ногах, с откидной доской и рядом ящичков под ней, с латунными накладками, которые кто-то чистил каждую неделю. В этой комнате оно стояло, как стоит в ломбарде чужое фамильное серебро.

Госпожа Морн не предложила мне сесть. Она стояла между мной и бюро, с четырьмя арками в руке, приготовленными заранее.

— Вы пришли за остатком.

— И за ним, — я взял деньги и выписал расписку на подоконнике. — Госпожа Морн, кто такой Щегол?

Она не изменилась в лице. Только рука с распиской пошла вниз медленнее, чем нужно.

— Я не знаю этого имени.

— Молодой человек из артели «Тихие руки». Две недели назад вы заплатили ему пять арок, чтобы он вошёл на Тихую Мызу и вынес одну вещь. Он обещал вернуться через три дня.

— Он обещал через три, — ответила она после долгой паузы. — Я ждала десять. Потом пошла к ним, и какой-то человек с бородой, как мох, объявил мне, что риск вошёл в цену и чтобы я больше не приходила.

— И вы пошли к нам.

— Да, к вам.

— И не сказали.

— Вы бы отказались.

— Я бы назвал другую цену.

— У меня нет другой цены, господин Вельд, — она произнесла это без жалобы, как сообщают остаток на счёте. — Двадцать арок — это то, что осталось от приданого. Четыре, которые вы сейчас взяли, я заняла у хозяина красильни под переписку до весны. Тридцать, которые я вам должна по исполнении, у меня появятся только в одном случае. Вы понимаете в каком.

— Если по вашему мужу сведут расчёт до двадцать шестого.

Что мы докопались и до этого, её не удивило: вчера она вписала в мой реестр слова «до закрытия весовой» и, похоже, понимала, что делает.

— Тогда давайте заново. Вчера вы рассказали мне то, за что не стыдно. Теперь остальное. Что вы велели Щеглу вынести?

— Я не знала что. Я сказала: то, к чему привязан мой муж. Он засмеялся и ответил, что в чужом доме привязанное найти легче всего, оно лежит отдельно, — она помолчала. — Он был очень в себе уверен. Мне это понравилось. Я подумала: вот человек, который не будет меня ни о чём спрашивать.

— Он что-нибудь рассказал, прежде чем уйти? Как собирается входить, с какой стороны?

— Сказал, что мельницы — это хорошо, потому что шумят. И что войдёт с воды.

С воды. Я запомнил.

— Теперь дом. Кто там живёт, кроме вашей сестры?

— Управляющий, Гуннар Стиг. Отец нанял его лет девять назад, из отставных солдат. Он хромает и никому не верит. Экономка, Грета Лунд, она в доме дольше, чем я на свете. Её сын при мельницах. Ещё работники, но те ночуют в слободе.

— А сторожа?

— При отце было двое. Сколько теперь, не знаю. Когда я приезжала, у ворот стояли четверо, и один держал собаку, — она показала рукой себе по пояс. — Плёсский волкодав. Раньше у нас таких не держали, отец говорил, что мельнице довольно замка и доброй славы.

— Защита на доме есть? Контуры, сторожки?

— Домовой расчётчик приходил из Вязеля дважды в год, мэтр Квист. Тихий человек, боится мышей. Что он там чертил, я не вникала.

— Подвалы есть?

Она задумалась, и в первый раз за два разговора я увидел, что она вспоминает не обиду, а дом.

— Под мельницей два. Верхний — под мешки и под инструмент, туда ходили все. Нижний отец запирал сам и ключ носил при себе. Говорил, там сыро и кладка старая, старше мельниц. Мы с Катриной в детстве считали, что он прячет там вино.

— А что он там прятал?

— Я ни разу не спросила, — ответила госпожа Морн. — Тогда мне казалось, что это неважно.

Четверо у ворот вместо двоих, собака, которой прежде не держали, и подвал, который старше мельниц. Щегол собирался войти с воды, то есть как раз оттуда.

— Кто знал, что вы пойдёте к нам?

— Никто не знал.

— Хозяйка? Хозяин красильни? Кто-нибудь, кому вы показывали письмо?

— Я никому его не показывала. Вы первый, — она нахмурилась. — Почему вы спрашиваете?

— Потому что за два дня до вашего прихода человек заплатил четыре арки, чтобы узнать, что вы мне закажете.

Вот тут она села. На край кровати, прямо, сложив руки на коленях. Брачный браслет съехал на запястье, и она его поправила.

— Я три дня ходила мимо вашей двери. Туда и обратно, по другой стороне улицы. Смотрела на вывеску. Я не могла решить, что глупее: поверить письму или не поверить.

Человеку, который следит, трёх дней хватило бы с избытком.

— Можно посмотреть бюро?

Она встала и отошла к окну.

Замок на ящике был маленький, тесской работы, как говорят у нас про всё, что сделано тоньше обычного. Вокруг скважины ни одной царапины. Я попросил ключ; она сняла шнурок через голову и подала мне, не выпуская конца. Ящик выдвинулся легко. Внутри лежали брачное свидетельство, пачка писем, перевязанная тесьмой, и расписка гробовщика из Вязеля на дубовый гроб с латунными ручками, оплаченный и, как теперь выяснялось, ненужный.

В дальнем левом углу, там, где дно сходилось со стенкой, было серо. Я провёл пальцем. Песок, совсем немного, меньше щепоти.

— Я вытирала дважды, — госпожа Морн стояла у меня за спиной. — Он опять там.

Я сунул руку глубже, до задней стенки. В ящике было холоднее, чем в комнате, как бывает в погребе, только суше. У самой стенки пальцы на миг перестали чувствовать дерево. Они не онемели: под ними просто ничего не оказалось, ни доски, ни воздуха, а потом доска вернулась.

Руку я вынул, наверное, быстрее, чем следовало.

— Что там? — спросила она.

— Задняя стенка. Целая. Без щелей.

Это была правда. Остальное я решил сначала обдумать сам. С таким ощущением в пальцах я был знаком. Оно приходило ко мне раза четыре за десять лет, и каждый раз в старых местах, возле камней, к которым маги не знали, как подступиться. Я называл это лёгкой рукой и не рассказывал о ней никому, потому что искатель с таким даром стоит дороже, пока не объясняет, в чём она состоит.

В ореховом бюро, в наёмной комнате над красильней, ей делать было нечего.

— Он подарил вам его на Мызе. Оно там стояло до того?

— Оно там было всегда. В отцовской конторе, внизу, у мельничной стены. Юлиан выпросил его у отца, когда мы уезжали. Сказал, что мне нужно где-то держать его счета, — она почти улыбнулась. — Счета я и держала.

Бюро из дома на Мызе, из комнаты у мельничной стены. Письмо на бумаге из полевой книжки. Морской песок. Я сложил это в один столбик и не стал подводить черту: слагаемых пока было меньше, чем неизвестных.

— Вчера у двери вы хотели что-то передать. И передумали.

Госпожа Морн смотрела на реку. Мимо моста тянули баржу с тюками, и бурлаки шли по колено в синей воде.

— Узнайте у него, за что он просит прощения. Он пишет: «Прости за всё». Список длинный, господин Вельд. Я шесть лет вела его дела и семь лет плачу его долги. Я хочу знать, какой пункт он имеет в виду.

— А если он скажет — все?

— Тогда это не он. Юлиан никогда не признавал больше одного пункта за раз.

Я вернул ей ключ. На лестнице пахло квасцами и мокрой шерстью, и красильщик внизу, увидев меня, отвернулся с видом человека, который ничего не видел и за это уже получил.

Домой я шёл через Арочную площадь. Под Третьей аркой, как всегда в дождь, стояли извозчики и торговка с жаровней. Арка была серая, пустая, сквозь неё виднелась ратуша. Я прошёл под ней, как проходил тысячу раз, и только на той стороне заметил, что держу правую руку в кармане, сжатую в кулак.

* * *

На Старых Весах мясник Крамп выставил на крыльцо таз с костями и провожал меня взглядом до самой двери. У него опять что-то пропало. Я сделал вид, что считаю ворон.

Колокольчик был на месте, развязанный. В приёмной никого: Бор и Никс ещё не вернулись из «Трёх петель», кабинет заперт. Из шкафа доносилось ровное сопение.

Карточку я увидел, когда закрывал дверь. Она лежала на полу, у самого порога: кто-то просунул её в щель, пока дом был пуст. Плотная бумага с тиснёным краем, какую заказывают люди, продающие дорогое немногим.

«Корнелис Хоббе. Древности и редкости. Набережная Стекольщиков, четыре».

Ниже, от руки, очень мелко и очень чисто:

«Господин Вельд! Буду рад видеть Вас сегодня до шестого колокола по делу, которое Вы взяли вчера утром. Полагаю, мы можем избавить друг друга от лишних расходов. Вашему новому сотруднику мои извинения: я не предполагал, что он задержится».

Я прочёл это стоя, в мокром плаще.

Никс получил свои две арки от человека с манжетой час назад, самое большее. Вернуться и доложить он ещё не успел. А тот, кто писал карточку, уже знал, что Никс остался у нас.

Значит, одиннадцатое число мы продали тому, кто и так читал нас с листа.

Глава 3

Идти на набережную Стекольщиков одному и вслепую я не собирался. До шестого колокола оставалось время, и я потратил его на то, чтобы узнать, сколько именно про нас известно.

Бор и Никс вернулись порознь, как уходили. Первым пришёл Никс, сияющий, и выложил на мой стол арку с таким видом, будто отрывал от сердца.

— Взял и не поморщился, — сообщил он. — Я ему: одиннадцатого. Он: «Хорошо». Я ему формулировку, слово в слово. Он записал, отсчитал две и ушёл. Даже не спросил, как я вошёл. Мне обидно, между прочим.

— Про то, что ты у нас остался, он знал?

Никс моргнул.

— Откуда ему знать?

Я показал ему карточку. Он прочёл её дважды, шевеля губами, и на словах «не предполагал, что он задержится» сияние с него сошло.

— Это не он писал. У манжеты буквы круглые, я видел, как он записывает. А тут острые.

— Писал хозяин манжеты. Ты разговаривал с писарем.

— Ну и откуда хозяин…

— Мальчишка, — донеслось от двери.

Бор вошёл, стряхнул плащ и повесил его на гвоздь, не торопясь. Кружку в «Трёх петлях» он, судя по лицу, получил.

— Через улицу, у водовозной колоды. Лет двенадцати, в картузе. Сидел, пока эти двое говорили, а как манжета вышел, сорвался и побежал. Не за манжетой, а вперёд него. И ещё один такой же с утра торчит против нашего крыльца, с лотком. На лотке шнурки. За полдня он не продал ни одного.

— Рассыльные, значит.

— Двое, а то и трое. За нами смотрят с тех пор, как она вошла. Может, раньше.

Никс покраснел, чего я от него не ждал.

— Я ночью проверял улицу. Никого не было.

— Ночью их и не было. Ночью был ты.

Я убрал арку в ящик стола. Одиннадцатое число мы, выходит, продали человеку, который видел в окно, как мы его придумываем. Плохо было не это. Плохо было, что выезд девятого он увидит так же.

— Что в околотке?

— Про Щегла в книгах пусто. А вот бумага одна есть. Дней десять назад в Нижний околоток пришёл запрос из Вязеля, от тамошнего пристава. Пишет не от себя: его попросил управляющий Тихой Мызы, Стиг. Спрашивает, не числится ли в Ортене пропавшим молодой человек, роста среднего, волос светлый, на левой руке нет мизинца.

— Щегол, — голос у Никса сел. — Мизинец ему дверью отбило, в Тессе.

— Запрос без объяснений. Ни «задержан», ни «найден мёртвым». Просто: не ваш ли.

— И что это значит?

— Так спрашивают, когда нашли чужого и не знают, что с ним делать, — ответил Бор. — Мёртвого он бы сдал приставу и забыл. Живого вора сдал бы тем более. А он ищет, чей.

Никс смотрел на него так, словно Бор был последней дверью в длинном коридоре.

— Значит, живой?

— Значит, десять дней назад управляющий не знал, как о нём написать. Больше я из бумаги не вытяну, — Бор сел. — И не смотри на меня так. Я не гадалка.

Но я видел, что Никс уже решил. Отговаривать его не было ни времени, ни смысла.

До меняльного ряда от нас десять минут, если не обходить лужи. Мальчишка с лотком проводил меня до угла и там передал, как эстафету, тощему парню с пустой корзиной. Я не стал от них прятаться. Человек, который умеет ждать, должен видеть, что я иду именно туда, куда он звал, только не сразу.

Меняла взял свою створку и назвал имя, не поднимая глаз от весов.

— Векселя Морна скупал переписчик Варр, семь лет назад, по тридцать петель за створку долга. Тогда все думали, что покойник пустой, и отдавали с радостью. Варр берёт не себе. Он пишет для антиквара с набережной Стекольщиков.

— Сколько там всего?

— По номиналу сто двадцать арок. С ростом за семь лет — под сто восемьдесят.

— И он ни разу их не предъявил?

— Ни разу, — меняла наконец посмотрел на меня. — Я двадцать лет сижу на этом месте, господин Вельд. Чтобы человек купил долг и семь лет на него не дышал, такого я не видел. Либо он святой, либо этот долг ему нужен не для денег.

В святых я верю примерно так же, как в честных менял. Я поблагодарил и пошёл на набережную.

* * *

Дом номер четыре стоял третьим от моста, узкий, в два окна, с витриной, в которой не было ничего, кроме одного камня на чёрном бархате. Камень был с кулак, серый, с куском резьбы: половина листа и что-то вроде когтя. Ни цены, ни подписи. Лавки, которым нужны покупатели с улицы, выставляют товар иначе.

Колокольчика на двери не оказалось. Вместо него где-то в глубине стукнула деревянная колотушка, глухо, один раз.

Внутри было тихо так, как бывает только в помещениях, где много сукна. Сукном были обиты полки, выстланы ящики, затянут прилавок. По стенам стояли шкафы с плоскими выдвижными лотками, какие держат для монет, и на каждом белела бирка острым мелким почерком. На полках повыше лежали камни: куски карнизов, обломки плит, угол чего-то, что могло быть ступенью. Старые камни, настоящие. Я десять лет выносил такие из-под земли и знаю, как выглядит обтёсанное тысячу лет назад.

И часы. Их было штук восемь, напольных, каминных, одни корабельные в медном кожухе. Все стояли. Стрелки на каждых показывали своё.

У окна, за конторкой, писал сухой человек лет пятидесяти. Правая манжета у него была чёрной до пуговицы. Он посмотрел на меня без любопытства, макнул перо и продолжил.

— Господин Вельд! Я уже начал думать, что вы обиделись.

Хозяин вышел из-за портьеры в глубине лавки, вытирая руки полотенцем. Он был круглый, невысокий, лет шестидесяти, с розовой лысиной и пальцами часовщика, длинными и чистыми. Домашняя куртка, мягкие туфли. Так выглядят добрые дядюшки в пьесах, которые ставят на Арочной площади к празднику, и я сразу подобрался: в жизни я таких дядюшек встречал двоих, и оба взяли с меня больше, чем я собирался отдать.

— Я насчитал ваших мальчишек. Вышло трое.

— Четверо. Четвёртый на крыше у мясника, у него лучший вид на ваш двор, — он улыбнулся, не смущаясь. — Не сердитесь. Это не слежка, это нетерпение. Я жду семь лет, и последние недели даются мне труднее всех остальных. Садитесь. Симон, чаю.

Писарь с манжетой встал и вышел за портьеру. Я сел в кресло у прилавка. Оно было низкое и глубокое, из тех, откуда трудно быстро встать.

— Часы стоят нарочно? — спросил я.

— Заметили. Нет, не нарочно. Они встали сами, в разные годы. Каждые — рядом с вещью, которую я потом продал. Я держу их из благодарности: они честнее любого эксперта, — он опустился на табурет напротив и сложил руки на животе. — Но вы ведь пришли не за часами. Вы пришли узнать, чего я хочу, и я отвечу сразу, чтобы не тратить ваш день. Я хочу бронзовую вещицу с Тихой Мызы. Вот такую, — он раздвинул пальцы на ширину ладони. — Старая работа, очень старая. По виду — дверная щеколда. Землемер Морн нашёл её семь лет назад в каменной нише под мельничным подвалом и предложил мне.

— Именно вам?

— Мне, как посреднику. У меня был покупатель, мы ударили по рукам, Морн получил задаток. Сорок арок, между прочим. Он их истратил в неделю, он был из тех, у кого деньги не ночуют. А потом он поехал за вещью и, как говорят, утонул, — Хоббе развёл руками. — Я остался без вещи, без задатка и с покупателем, которому пришлось объяснять, что товар лежит под мельницей, а мельник спускает собак.

— И вы скупили его векселя.

— Скупил. Вы и это успели? Хорошо. Да, скупил, по тридцать петель за створку. Не затем, чтобы душить вдову, упаси Мера. Я ей ни разу не напомнил, можете спросить. Мне нужно было право. Кто держит долги покойного, тот первый в очереди на его имущество, а найденное им на земле тестя — вопрос спорный, и я хотел, чтобы спорить могли только со мной.

Писарь принёс чай в двух чашках без блюдец и вернулся к конторке. Чай был хороший. Я отпил и поставил чашку на сукно.

— Тогда зачем вам я? У вас право, деньги и четверо мальчишек.

— Затем, что права у меня останется на восемнадцать дней, — он перестал улыбаться. — Двадцать шестого Морна спишут. Его имущество разделят храм и корона. На Мызу приедут описывать: мерный отец, коронный оценщик, а с ними, если кладка под мельницей и вправду такая старая, как я думаю, пристав Палаты Сводов.

Они найдут нишу. Вещь уйдёт в коронное хранилище, в ящик с номером, и больше её никто никогда не увидит. Ни я, ни мой покупатель, ни сестра, которая сейчас сидит на ней, как наседка. Усадьбу при этом отберут: за сокрытие древнего у нас не штрафуют, господин Вельд, у нас забирают землю.

Этого госпожа Морн мне не говорила. Возможно, и сама не знала.

— Сестра это понимает?

— Катрина Орвик понимает больше, чем обе столицы. Я писал ей трижды. Предлагал цену, предлагал тайну, предлагал выкупить и снести нишу так, что ни один пристав не найдёт. Она не ответила. В четвёртый раз я приехал сам, и меня не пустили дальше ворот, — он вздохнул. — Она не продаст. У неё там не вещь. У неё там человек.

— Вы знаете про оттиск.

— Я знаю, что на щеколде что-то держится. Что вдова получила некий знак и забегала. Что она сперва наняла вора, а когда вор пропал, пошла к вам. Вора, к слову, я ей не подсовывал. Я только заплатил артели, чтобы мне сообщили, когда он вернётся и с чем. Он пропал, и мне отдали половину.

— А за то, чтобы его не искали, вы тоже платили?

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, как смотрят на ученика, который ответил лучше, чем ждали.

— Нет. Этого я не покупал. Если старшина артели не ищет своего человека, спросите старшину. Я плачу за сведения, господин Вельд, а не за молчание: молчание дороже и хуже хранится.

Я ему поверил — не целиком, но в этой одной фразе.

Хоббе подался вперёд, насколько позволял живот.

— Теперь предложение. Вы взяли поручение за пятьдесят арок. Я дам сто. Вы привозите щеколду мне. Не вдове — мне.

— У меня договор.

— Знаю. «Украсть мужа и доставить заказчице». Прекрасная формулировка, я оценил. А теперь подумайте, что заказчица сделает с мужем, когда вы его доставите. Она понесёт его в весовую. Вы видели, как сводят расчёт по оттиску?

— Не доводилось.

— Я видел. Мерный отец кладёт привязь на левую чашу, читает, что положено, и бьёт молотком. Вещь должна быть разрушена, иначе запись не имеет силы: так написано в их уставе, статья о нерассчитанных. Горшок, кольцо, дверная ручка — неважно. Молоток у них медный, на длинной рукояти, — он показал. — К вечеру двадцать шестого бронза, которой больше тысячи лет и равной которой нет ни в одном собрании, станет ломом. А вдова получит свою запись и свои триста арок.

— Какие триста?

Он поднял брови.

— Она вам и этого не сказала? Впрочем, она никому не говорит. Товарищество взаимного страхования «Якорь», контора у Нижнего моста, в двух шагах от её красильни. Морн застраховал жизнь за год до смерти. Занял, чтобы внести первый взнос, это на него похоже. Триста арок по предъявлении тела либо расчётной записи. Тела нет. Записи нет. «Якорь» семь лет вежливо разводит руками, а двадцать шестого разведёт в последний раз: списанный не считается умершим, списанный считается выбывшим, и по нему не платят.

Вот они, тридцать арок по исполнении. И ещё двести семьдесят сверху, о которых я не спросил, потому что не знал, что спрашивать. Версия, которую мы вчера сложили у камина, оказалась верной, только бедной. Долги были полбеды: вдове нужно было на что-то жить.

— Вы много про неё знаете.

— Я ей не враг. Запомните это, пожалуйста, это правда. Я хочу, чтобы она получила свои деньги, а я — свою вещь. Это возможно. Привезите щеколду сюда. Я знаю, как снять с неё то, что на ней держится, и пересадить на другую привязь, попроще. Есть способ, старый, сводознатцы им пользовались. Вдова понесёт в храм медную пуговицу, мерный отец разобьёт её, «Якорь» заплатит. В тот же день я сожгу при ней векселя. Сто восемьдесят арок, господин Вельд. Она выйдет из весовой свободной и с деньгами, вы получите сто от меня и тридцать от неё, покойник получит покой. Плохо будет одной Катрине Орвик, но ей несладко при любом раскладе.

Он изложил это ровно, без нажима, и мне захотелось согласиться. Счёт сходился. Каждый получал своё, даже покойник. За десять лет я заключил много сделок и знаю признак: когда счёт сходится так гладко, в нём не хватает строки.

— Способ пересадить оттиск. Вы его видели в деле?

— Читал описание.

— Чьё описание?

— Одного сведущего человека.

— А если не выйдет? Если то, что держится на щеколде, не пересаживается или гибнет по дороге?

Хоббе помедлил. Впервые за разговор.

— Тогда вдова останется без записи. Векселя я сожгу всё равно. Это я могу обещать.

— А человек?

— Какой человек?

— Тот, что на щеколде.

— Господин Вельд, — он наклонил голову набок. — Он умер семь лет назад.

Вчера утром я ответил бы так же и теми же словами. С тех пор я прочёл письмо на бумаге в клетку, подержал руку в ящике орехового бюро и выслушал женщину, которая хотела знать, за какой пункт перед ней извиняются. Умерший семь лет назад землемер за сутки успел испортить мне простую арифметику.

— У меня договор, — повторил я. — Записан дословно и прочитан вслух. Я привезу заказчице то, что она заказала, а что она с этим сделает, решит она.

— Даже если она понесёт его под молоток?

— Предупрежу её про молоток. Дальше её дело.

Хоббе долго смотрел на меня. Потом кивнул и поднялся — легко, не то что я из его кресла.

— Жаль. Тогда мы друг другу помешаем, и это обойдётся дороже нам обоим. Я поеду в Вязель сам. Не сразу, но поеду. Людей я возьму таких, какие там понадобятся, — он проводил меня до двери и уже на пороге добавил, без всякой угрозы, почти ласково: — Вы похожи на брата. Он тоже сперва говорил «договор». Только он брал мои деньги, а потом всё равно делал по-своему. Вы, я вижу, честнее. Это обходится дороже.

— Вы его знали?

— Я знал всех, кто копал. Он был лучшим покупателем, какой у меня был, и худшим продавцом, — Хоббе придержал дверь. — Покупателей я не называю, господин Вельд. Ни тогдашнего, ни нынешнего. Но раз уж вы не взяли мои сто арок, возьмите даром один совет. Когда увидите щеколду, не трогайте её голой рукой.

— Почему же?

— Морн тронул.

Колотушка стукнула у меня за спиной, глухо, один раз.

* * *

Мне нужна была Адель, и немедленно. Слово «ниша» Хоббе произнёс так, как говорят «сейф»: не объясняя. Я за десять лет видел в старых местах всякое, включая каменные ящики в стенах, пустые и никому не понятные, но ни разу не слышал, чтобы в таком ящике что-то запиралось на щеколду.

Где её искать, я вычислил по дороге. «Вестник кафедры» лежит только в библиотеке Академии. В библиотеку её не пускают. Значит, том кто-то вынес, а читать его она будет там, где его в случае чего можно быстро вернуть: под самой стеной.

Академия стоит на холме над Соймой, и с набережной к ней ведёт лестница в двести с чем-то ступеней. Я поднимался по ней дважды в жизни, оба раза с чужими находками на оценку, и оба раза мне отвечали, что это не представляет интереса. Мальчишка с корзиной отстал на середине. Видимо, наверх ему не платили.

Западное крыло я увидел раньше, чем ворота. Его трудно не увидеть: три этажа серого камня, стрельчатые окна, а там, где положено быть углу, — леса, обтянутые парусиной. Ветер отдувал парусину, и под ней было видно, на чём она держится.

Я остановился.

За десять лет я насмотрелся на разрушенные стены. Я знаю, как выглядит кладка после пороха, подкопа, оползня и после того, как неумелый расчётчик пытался «подвинуть» плиту. Во всех этих случаях камень ломается: трещины идут веером, кромки крошатся, вокруг на двадцать шагов лежит щебень.

Здесь ничего не ломалось. Угол был срезан. От карниза до земли шла ровная вогнутая поверхность, гладкая, как внутренность чаши, и на срезе виднелось всё, чем начинён дом: балки, перерезанные поперёк, половина камина, полка с книгами, от которых остались корешки. Ни одной трещины. Ни одного камня на земле. Как будто кто-то вынул из здания ложкой кусок размером с амбар и унёс с собой.

«После которого у западного крыла не стало угла». Я всё это время думал, что так говорят из вежливости.

Адель я нашёл за оградой ботанического сада, на скамье под облетевшей липой. Шляпа с широкими полями была надвинута до очков, на коленях лежал толстый том в казённом переплёте, и она писала в тетрадь, не глядя на страницу, с той скоростью, с какой другие люди крадут. Рядом, спиной к ней и лицом к дорожке, стояла полная молодая женщина в сером библиотечном халате и держала бельевую корзину. Она увидела меня первой и побелела.

— Это ко мне, — Адель не подняла головы. — Рик, это Ида Соррен. Ида, это мой совладелец. Он не опасен, он считает деньги.

— Очень приятно, — прошептала Ида Соррен. — Адель, у нас осталось четверть колокола. К шестому приходит хранитель.

— Я почти всё, — Адель наконец посмотрела на меня. — Смотритель маяка подтверждается: три года два месяца, распад по обычной кривой. Но в том же томе есть указатель статей за десять лет. И в указателе значится работа, которой нет на полке.

Она перевернула том ко мне и ткнула пальцем в строку.

«Марроу С. О заякоренных оттисках вблизи незапертой фурнитуры. Сообщение второе. Изъято распоряжением ректората, 1096».

— Ида проверила, — Адель отчеркнула строку ногтем. — Карточка в ящике есть. Тома на полке нет. В соседнем томе на этом месте вырезаны листы.

— Бритвой, — прошептала Ида. — По самому корешку. Я служу четыре года и ни разу не видела, чтобы из фонда резали. Списывают — да. Прячут в закрытое хранение — да. А резать…

— «Незапертая фурнитура», — переспросил я. — Это что?

— Бронзовые части сводных конструкций. Накладки, ключи, щеколды, — Адель говорила быстро, как всегда, когда думает вслух. — В обычных руинах их нет: либо сняты ещё в древности, либо стоят на месте так, что не сдвинешь. «Незапертая» — значит, такая, которую кто-то сдвинул. А «заякоренный оттиск» — это оттиск, который держится не на остаточной мере, а на самой вещи. Понимаешь? Не эхо. Якорь. Если Марроу описал такой случай, значит, семь лет возможны. Значит, я вчера сказала клиентке неправду.

— Ты объяснила, что этого не допускает современная теория.

— Я выдвинула это как довод, — она сняла очки. — А это было незнание. Я не знала, что такая работа существует. Её убрали до того, как я дошла до третьего курса.

— Кто такой Марроу?

— Сет Марроу. Сводознатец, не из Академии, вольный. Он публиковался у нас по приглашению, раза три. Потом пропал, — она помедлила. — Он работал с Гаем. Гай писал о нём: «мои вторые глаза».

Имя мне ничего не говорило. В те годы я старался не знать, с кем работает прежний владелец, и преуспел.

— Щеколда. Я только что от человека, который семь лет хочет купить с Тихой Мызы бронзовую дверную щеколду. Землемер Морн нашёл её в каменной нише под мельничным подвалом. И умер, когда за ней поехал.

Адель встала. Том съехал у неё с колен, и Ида Соррен поймала его корзиной с ловкостью, которая выдавала долгую практику.

— В нише. В сводной нише. Замкнутый каменный объём без известного назначения, их описано одиннадцать на весь Хальвен. Рик. Закрытый объём.

— Я понял.

— Ящик бюро — закрытый объём. Письмо появилось в закрытом объёме. Бюро стояло…

— У мельничной стены. Над подвалом.

Мы смотрели друг на друга. У неё на носу осталась красная полоска от очков, и глаза были такие, какие я видел у искателей, когда лопата впервые стучит о камень.

— Адъюнкт Рейн.

Голос был негромкий и шёл с дорожки. Ида Соррен тихо ахнула и прижала корзину к животу.

Человек, который к нам подошёл, был высок, сух и сед, в чёрной мантии с серой каймой, какую носят магистры. Он держал под мышкой стопку студенческих тетрадей и шёл, по всему судя, с лекции. Лицо у него было усталое и умное. Я таких лиц побаиваюсь: их обладатели редко ошибаются и никогда этого не скрывают.

— Бывший адъюнкт, — поправил он сам себя. — Простите. Привычка.

— Магистр Вейль, — представила Адель.

Шляпу она сняла. Не знаю зачем; может быть, чтобы не казалось, будто прячется.

— Вам запрещено пользоваться фондами Академии.

— Я не пользуюсь фондами. Я сижу на городской скамье.

— С сорок первым томом «Вестника» в корзине у госпожи Соррен, — он перевёл взгляд на Иду, и та стала ещё меньше. — Госпожа Соррен, вынос книг из читального зала без записи — это увольнение. Вы это знаете.

— С записью, — вмешался я.

Он посмотрел на меня впервые.

— Бюро невозможных поручений, улица Старых Весов. Рик Вельд, — я вынул из кармана книжку расписок, которую ношу с собой, как другие носят платок. — Госпожа Соррен исполняет наш заказ: справка из открытого фонда, полстворки за лист. По уставу вашей библиотеки любой горожанин вправе заказать выписку за плату. Мы заказали. Вот расписка, сейчас допишу число листов. Сколько, Адель?

— Шесть, если с указателем.

— Шесть листов, три створки, — я оторвал расписку и подал Иде вместе с деньгами. — Выписка делалась на свежем воздухе по просьбе заказчика. У заказчика слабая грудь, в читальном зале ему душно.

Ида Соррен взяла три створки двумя пальцами, как берут горячее.

Магистр Вейль прочёл расписку через её плечо. Угол рта у него дёрнулся; я не понял, вверх или вниз.

— Вельд. Родственник?

— Совладелец Бюро.

— Понятно, — он вернул взгляд Адель. — Значит, вот где вы теперь. Я слышал, но не верил. Контора по розыску собак.

— Собаку мы не взяли, — Адель не отвела глаз. — Она нашлась сама.

Он не улыбнулся.

— Рейн. Я подписал ваше исключение и подпишу снова, если меня спросят. Не потому, что вы были неправы в выкладках. Я их читал. Они безупречны, как всё, что вы делали. Вы поставили опыт на несущей стене жилого крыла. Ночью. Одна. Без страхующего расчёта, без второго человека, без записки на кафедре. За стеной спали сорок студентов.

— Никто не пострадал.

— Никто не пострадал, потому что то, что вы вызвали, взяло угол с библиотекой, а не угол со спальнями. Вы этим управляли?

Адель молчала.

— Вы знали заранее, какой объём оно возьмёт?

— Не знала.

— Вы знаете сейчас, куда он делся?

— Нет, — голос у неё стал совсем тихим. — Но он не разрушен. Вы сами видели срез. Там нет обломков. Там был песок и…

— Я видел срез. Я год хожу мимо него каждое утро, — магистр переложил тетради под другую руку. — Именно это меня и пугает, Рейн. Меня пугает, а вас нет. Вот и вся разница между нами, и она не в вашу пользу. Теория у вас, может быть, верная. Я допускаю. Но человек, который проверяет верную теорию на спящих людях, мне на кафедре не нужен.

Он кивнул Иде, скользнул взглядом по моей книжке расписок и пошёл дальше по дорожке, к воротам. Мантия у него на спине была вытерта до блеска.

Ида Соррен перевела дух только тогда, когда он скрылся за воротами.

— Он не донесёт, — Ида всё ещё смотрела ему вслед. — Он ни на кого ещё не донёс. Адель, я побегу, хранитель…

— Беги. Спасибо.

— Три створки я тебе верну.

— Не надо, — опередил я Адель. — Они проведены по книге. Вернёте — мне придётся объяснять Весовой палате, откуда приход.

Она убежала, прижимая корзину. Адель надела шляпу, потом сняла и снова нахлобучила.

— Он прав.

— В чём же?

— В том, что я не знала объёма. Я рассчитала всё, кроме того, чего не могла рассчитать, и решила, что это неважно, — она смотрела на парусину, хлопавшую на ветру. — Мне было двадцать шесть. Я три года писала докладные о том, что Первый закон неполон, и мне отвечали, что я переутомилась. Я хотела, чтобы утром они вышли и увидели. Они вышли и увидели.

Я промолчал. Я стоял и думал про чашу в стене, про полку с перерезанными корешками и про то, что женщина, которая это сделала, три месяца кладёт мушиную бумагу на наш чёрный ход, а я ругаю её за счёт на четыре арки.

— Идём. Двести ступеней вниз, и по дороге ты мне расскажешь всё, что известно про ниши.

* * *

Известно было мало. Одиннадцать каменных ящиков в стенах и под полами старых построек, от локтя до сажени в поперечнике. Крышка либо дверца, пригнанная так, что нож не входит. Внутри пусто. Академия записала их в «сооружения неясного назначения» и потеряла интерес двести лет назад.

— Но если у ниши была щеколда, — говорила Адель, перепрыгивая через ступеньку. — Значит, её запирали. А запирают то, что может открыться. Ящик в стене не открывается сам. Открывается то, у чего есть вторая сторона.

— Какая вторая сторона у ящика в стене?

— Не знаю, — она не заметила, что призналась. — Мне надо видеть. Положить иглу, снять размеры, посмотреть, что вокруг. Я еду с вами.

— Нет, не едешь.

— Рик, послушай.

— Ты не ездишь верхом. Три дня в повозке по Плёсскому тракту в Десятом месяце, потом дом с четырьмя сторожами и волкодавом, из которого не вышел лучший вор в городе. За нами смотрят четверо мальчишек, и человек, который их нанял, сам поедет в Вязель с людьми, «какие там понадобятся». Ты нужна мне здесь. Кто-то должен найти, что вырезали из сорок первого тома.

— Вырезанное лежит в ректорском сейфе или в печке. Я не найду его ни здесь, ни там. А без меня вы не увидите, что красть.

— Мы увидим бронзовую щеколду с ладонь.

— Вы увидите бронзу. Что на ней держится, как оно привязано и что будет, если её сдвинуть, увижу только я. Морн её сдвинул.

Она встала на площадке, где лестница делает поворот, и мне пришлось остановиться тоже. Внизу лежал город: серые крыши, Сойма, три моста, и где-то между ними наша улица, которую отсюда не разобрать.

— Ты не хочешь, чтобы я ехала, не поэтому. Повозка, волкодав — это ты перечисляешь, когда уже решил. Настоящая причина одна, и ты её не назвал.

— Опять считаешь мои слова?

— Сегодня утром ты ходил к клиентке и трогал ящик. Ты вернулся и доложил Бору: песок в углу, ящик целый. Больше ничего. А правую руку ты с тех пор держишь в кармане. Я это заметила час назад, когда ты доставал расписки левой.

Я вынул руку из кармана. Она была как рука: пять пальцев, шрам у большого от старой верёвки.

— Замёрз, — я пошевелил пальцами.

— В бюро?

— На улице. Десятый месяц.

Адель смотрела на меня через очки, и я знал, что она складывает: ящик, руку, «ничего интересного» одиннадцать раз. Вычислять она умеет лучше всех, кого я встречал. К счастью, ей пока не хватало слагаемых, как и мне.

— Хорошо. Замёрз. Тогда остаётся повозка и волкодав. Повозку я вытерплю. С волкодавом пусть разбирается тот, кто специалист.

Пятое правило. Она его выучила раньше, чем седьмое.

Я посчитал иначе. Хоббе советовал не трогать щеколду голой рукой, потому что Морн тронул. Он же уверял, что есть способ снять оттиск с привязи, которым пользовались сводознатцы, и читал описание, сделанное «сведущим человеком», а из библиотеки Академии бритвой вырезана статья сводознатца о заякоренных оттисках. Всё, что знал про эту щеколду хоть кто-нибудь, лежало теперь либо в лавке на набережной Стекольщиков, либо в голове женщины, стоявшей передо мной на лестнице.

И ещё одно. Если в том доме есть что-то, чего нельзя трогать, я хотел, чтобы рядом был человек, который увидит это раньше, чем я протяну руку.

— Плата за повозку пополам. Из твоей доли.

— У нас нет долей. У нас общий счёт и долг Соляной палате.

— Тогда из общего счёта. И ты берёшь соли столько, сколько унесёшь сама.

— Я унесу много, — пообещала Адель и пошла вниз.

Дома нас ждали Бор, Никс и котелок с похлёбкой, которую Никс сварил из того, что отыскал на кухне, а там нашлось больше, чем я думал. Я рассказал про Хоббе: сто арок, векселя, «Якорь», молоток, совет. Адель рассказала про Марроу и ниши. Бор выслушал, вытер ложку и спросил одно:

— Едем когда?

— Завтра на рассвете, как и собирались. Только не от Плёсской заставы и не почтовой каретой. Он знает и про девятое, и про заставу, и, скорее всего, уже заплатил кучеру. Никс, у артели есть люди на реке?

— На реке у артели все, — Никс даже обиделся. — Баржи до Третьего плёса ходят с Дровяной пристани, затемно. Там дальше тракт подходит к самой воде. День выиграем, а то и полтора.

— И мальчишки нас не увидят?

— Мальчишки спят. Им же не платят за ночь, я спрашивал, — он облизал ложку. — А мы вчетвером?

— Впятером, — поправил Бор. — Марту я предупрежу.

Он имел в виду, что без её корзины с едой он в дорогу не ходит. Это выяснилось утром. А тогда я посмотрел на шкаф и ничего плохого не подумал.

Глава 4

Плюха я нашёл на Дровяной пристани, в собственном дорожном сундуке, между запасной рубахой и книгой расходов.

Было ещё темно. С реки тянуло сырым деревом и дёгтем, вдоль причала горели три фонаря из положенных шести, и под средним наша баржа принимала последние доски. Сундук я открыл, чтобы достать шесть створок для шкиперши. Он был заперт. Я запирал его сам, при лампе, в приёмной, и ключ с тех пор лежал у меня в жилете, рядом с другим ключом.

Плюх спал на рубахе, свернувшись, и полотно под ним было серым от песка.

— Только не это.

Он открыл один глаз, посмотрел мимо меня и закрыл.

— Что там? — Адель подошла со своим ящиком. Ящик она несла сама, как и обещала, двумя руками, отклоняясь назад; соли в нём было, по моей оценке, на половину нашего долга Палате. Она заглянула в сундук и замерла. — О.

— Не «о». Он был в шкафу. Я закрывал шкаф.

— Ты закрывал шкаф, а потом закрывал сундук. Два замкнутых объёма, — она поставила ящик на причал и присела на корточки. — Он никогда раньше не выходил за пределы дома. Я проверяла: комод, буфет, ларь на кухне, мой сундук, твой стол. Всё внутри дома. Рик, это первый случай. Сколько от шкафа до пристани?

— Полчаса пешком.

— Через полгорода, — Адель произнесла это так, будто я назвал ей расстояние до луны. — А сундук ты нёс?

— Нёс, на плече.

— То есть он появился в движущемся объёме. Или появился, пока сундук стоял дома, и ехал в нём? Ты замечал разницу в весе?

— Адель. Его надо отнести обратно.

Никс сидел на тумбе и болтал ногами над чёрной водой.

— Мальчишки просыпаются с рассветом. До рассвета вот столько, — он показал пальцами. — Туда полчаса, обратно полчаса. Баржа уйдёт. Тётка Ула ждать не станет, она и мужа не ждала.

С баржи подтвердили, что не станет, в выражениях, которых я здесь не привожу.

Я посмотрел на Плюха. Он спал с видом существа, которое ни в чём не участвует.

— Чем он питается в дороге? — спросил я.

— Мы не знаем, чем он питается дома, — ответила Адель. — Это один из открытых вопросов.

— Корми его сам, — посоветовал Бор.

Он подошёл последним, и не один. Рядом с ним шла женщина в тёплом платке, ему по плечо, с корзиной на локте, а за ней девушка лет семнадцати с отцовскими бровями. Корзину женщина несла так, что было ясно: Бору её не доверили.

Марту Грейн я до того видел один раз, на крыльце их дома в Заречной слободе, когда приходил договариваться о жалованье. Тогда она посмотрела на меня ровно столько, сколько нужно, чтобы решить, что я тощий. Сейчас она оглядела нас всех по очереди, и я почувствовал себя лошадью на ярмарке.

— Это с ним ты едешь, — Мира показала на меня подбородком, обращаясь к мужу. — А это кто? — она кивнула в сторону паренька.

— Никс, — представился он и слез с тумбы. На всякий случай.

Мира тяжело вздохнула и покачала головой.

— Ел сегодня? — недовольным голосом поинтересовалась она.

— Нет ещё.

— Вижу, — она сняла с корзины полотенце, вынула пирог размером с ладонь и сунула ему в руку. — Остальное в дорогу, на четверых, на три дня, если этот не съест за один. Тут мясо, тут с капустой, это сыр, это не трогать до послезавтра. Бор, ты меня слышал? До послезавтра.

— Слышал.

— А вы та самая Рейн? — решилась девушка.

Вышло у неё негромко, и она сразу покраснела. Адель подняла голову от сундука.

— Какая «та самая»?

— Которая… из Академии. Про которую писали в листках. Что вы доказали, будто Первый закон… — девушка запуталась и посмотрела на мать. Мать смотрела на реку. — Я читала вашу работу о потерях в длинных контурах. Её продавали на Соляном рынке, в переписанном виде, за две петли лист. Я купила четыре листа, на остальные не хватило.

— Её продают на рынке?

— Продавали. Потом пришли из Палаты и забрали.

Я никогда не видел, чтобы Адель не знала, что сказать о собственной работе. Она встала, вытерла ладони о юбку и выпалила первое, что, видимо, пришло в голову:

— Там в третьем разделе ошибка. В выводе коэффициента. Я её нашла уже после.

— Я тоже нашла. Там знак.

Адель посмотрела на неё. Потом на Бора. Бор разглядывал фонарь.

— Это Лине. Старшая.

— Вернётесь — приходите ужинать, — Мира смотрела на меня, но приглашение, по-моему, относилось ко всем четверым и к сундуку тоже. — К восьмому колоколу. Позже я не держу.

Она поправила Бору воротник, хотя тот лежал как надо, взяла дочь за локоть и пошла с пристани, не оглядываясь. Лине оглянулась дважды.

— Четыре листа, — Адель смотрела им вслед. — За две петли лист. Меня переписывают.

— Тебя забирает Палата. Грузимся.

Сундук я закрыл. Плюх остался внутри. Запирать я не стал: смысла в этом, как выяснилось, не было никакого.

* * *

Баржа называлась «Долгая Ула», в честь шкиперши либо наоборот. Возила она тёс и горбыль до Третьего плёса, а обратно шла с мукой. Тётка Ула была женщина лет шестидесяти, шириной с собственный руль, и Никса она встретила подзатыльником, после которого спросила, цел ли он. Про Щегла она не спросила. Я заметил, что Никс этого ждал и что её молчание он тоже понял.

Нам отвели место на корме, между штабелем досок и будкой, под навесом из старого паруса. Шесть створок за четверых до Третьего плёса, и ещё створку она запросила за сундук, когда тот чихнул.

Сойма ниже Ортена широкая и ленивая. Город кончился быстро: красильни, кожевни, бойня, потом огороды, потом сразу ивы и туман. Рассвело, когда мы прошли Нижний мост. Я смотрел назад, на набережную. Мальчишек на ней не было. Был водовоз, две прачки и собака.

— Проснутся, а дом пустой, — Никс прямо светился. — Я на двери записку оставил.

— Какую записку?

— «Уехали. Вернёмся». Чтоб клиенты не расходились.

— Ты написал на двери Бюро, что нас нет дома.

— А что, надо было «мы дома»?

Я открыл рот и закрыл. В том, чтобы сообщить всем ворам Ортена об отъезде хозяев, была своя логика, если писал вор: по уставу «Тихих рук», как объяснил мне Никс, дом, на двери которого висит знак артельного, чужие не трогают. Знак он тоже оставил, мелом, под колокольчиком.

— Штраф. Створка. За мел на моей двери.

— Это уже вторая.

— Я умею считать до двух.

Бор сидел на бухте каната, привалившись к доскам, с кружкой — ту самую он взял с собой. Никс устроился напротив и некоторое время вёл себя тихо. Потом я увидел, что он смотрит на Борову куртку, слева, где карман.

Он смотрел долго и, как ему казалось, незаметно. Потом пересел ближе, будто бы от ветра. Потом потянулся за корзиной, которая стояла у Бора в ногах, и по дороге его рука сделала что-то очень быстрое.

Бор, не открывая глаз, взял его за запястье.

— Третий раз за утро. На пристани, на сходнях и сейчас.

— На сходнях вы не заметили!

— На сходнях ты вынул гребень. Он у тебя в левом сапоге. Положи обратно, это Марты.

Никс вернул гребень. Вид у него был оскорблённый.

— Меня Щегол учил. Меня в жизни никто за руку не ловил.

— Тебя ловили те, кто смотрит на руки, — Бор открыл глаза. — На руки смотреть без толку, у хорошего вора их не видно. Я смотрю на плечо. Когда человек лезет в чужой карман, у него плечо на той стороне опускается, вот на столько. Руку можно выучить. Плечо не выучишь, оно само.

— Быть не может.

— Проверь на нём.

Никс проверил на мне. Я отдал ему кошелёк сам, чтобы не затягивать, и он проделал всё заново, медленно, глядя на собственное плечо, как на предателя.

— Опускается, — убито признал он.

— У всех опускается. Я на этом четырнадцать человек взял на Соляном рынке за одно лето.

— И что делать?

— Не знаю. Это ты вор, ты и думай, — Бор отпил из кружки. — Я тебе объяснил, как ловят. Как не попадаться, меня не учили.

Никс думал до самого полудня. Он ходил по барже, держа правое плечо неестественно высоко, и тётка Ула дважды спросила, не продуло ли его.

Я достал книгу расходов. Сундук открыл с осторожностью: Плюх спал на том же месте, и к песку на рубахе прибавилась шерсть. Записал: «Баржа — 7 створок. Выписка из библиотеки — 3 створки. Корзина — даром». Потом подумал и приписал: «Штрафы, приход — 2 створки, не получены».

Адель сидела с подветренной стороны, зелёная, с тетрадью на коленях. Писать она не могла. Оказалось, что на воде её мутит; она сообщила мне об этом как о результате, не жалуясь.

— Я никогда раньше не плавала. В Сальме нет реки. В Ортен я приехала в повозке и с тех пор не выезжала.

— Ни разу?

— Десять лет. Мне было незачем. Всё, что мне нужно, было на холме, — она сглотнула. — Расскажи что-нибудь. Когда я слушаю, меньше качает.

— Что рассказать?

— Про искателей. Ты десять лет ходил по старым местам. Я изучала их по описаниям, которые писали такие, как ты, и в этих описаниях всегда не хватает главного. Пишут: «Камера три сажени на две, кладка сухая, находок нет». А как там пахнет? Тепло или холодно? Что слышно?

Я подумал. Об этом меня никто раньше не спрашивал. Заказчиков интересовали находки, Палату — опись, а товарищей по партии — когда обед.

— Сухо. В настоящих старых местах всегда сухо, даже если над тобой болото. Холодно, но не как в погребе, а как ночью в степи: холод ровный, без сырости. И тихо. Только не так, как в пустом доме. В пустом доме тихо, потому что никого нет. А там тихо, как в комнате, где кто-то только что перестал говорить.

Адель открыла тетрадь и записала, несмотря на качку.

— А часы?

— Что часы?

— У кого-нибудь из твоих людей вставали часы?

— У меня. Раза три. Я думал, от сырости.

— Ты только что объяснял, что там сухо.

Я не ответил. Она подчеркнула что-то в тетради, двумя чертами, и больше о часах не спрашивала. Её опять замутило, и следующий час мы оба молчали, каждый по своей причине.

К полудню туман сошёл. По берегам пошли Плёсы, как их рисуют на вывесках мучных лавок: плоские заливные луга, рыжие от осенней травы, ивы по колено в воде и на каждом притоке мельница. Мельниц было столько, что я сбился на третьем десятке. Одни махали крыльями, другие стояли на сваях над протоками, и колёса у них вертелись с мокрым мерным шлёпаньем, которое слышно было за версту.

— Тут вся мука, какую вы в Ортене едите, — подала голос тётка Ула от руля. Говорила она со всеми разом и ни с кем. — Шестьдесят мельниц от Первого плёса до Третьего. Вязские не считаю, вязские дальше.

— Мельницы Орвика знаете? На Вязе, под Вязелем.

— Кто ж их не знает. Три колеса, каменные, старые. Мука у Орвиков первый сорт, белая, как у невесты руки. Я её пять лет возила, пока старик был жив.

— А потом?

— А потом перестала, — она сплюнула за борт. — Мука та же. Люди не те.

— Чем не те?

— Серые, — тётка Ула поискала слово получше и не нашла. — Придёт грузчик с Орвиковой мельницы мешки сдавать, стоит, глядит. Спросишь его: который час? А он на солнце смотрит и не знает. И не пьяный. Я с такими не люблю. У меня на барже всякий знает, который час.

Никс, проходивший мимо с задранным плечом, остановился.

— Давно так?

— Лет шесть-семь. Сперва мало, потом больше. С той осени совсем нехорошо, — она повела рулём, обходя отмель. — Старик-то знал, как с ними. При нём они хоть вовремя приходили.

Бор открыл глаза и посмотрел на меня. Я кивнул: запомнил.

* * *

Третий плёс показался к шестому колоколу: пристань на сваях, амбары, длинный трактир под черепицей и за ним насыпь тракта. Тётка Ула взяла свои семь створок, пересчитала, дала Никсу второй подзатыльник, ласковее первого, и шепнула ему что-то на ухо. Он кивнул и сошёл на берег с опущенными плечами. С обоими сразу.

— Что она тебе нашептала? — спросил я, когда мы тащили сундуки по сходням.

— Что Дядя Мох на той неделе получил деньги. Большие. Не с дела, а так, в руки. И с тех пор про Щегла слышать не хочет, — Никс перехватил Аделин ящик поудобнее. Он взял его у неё сам, ещё на середине сходней, и она отдала без спора. — Она говорит, артель так не делает. Она сорок лет в артели. Если старшина берёт деньги за то, чтобы своего не искать, это уже не артель, а лавка.

— От кого деньги, она знает?

— Нет. Говорит, не из Ортена. Монета была чужая, тесская.

Хоббе уверял, что за молчание не платил, и я ему в этом поверил. Выходило, что поверил правильно. Кто-то другой, с тесским золотом, хотел, чтобы лучшего замочника Ортена никто не искал под мельницей на Вязе.

Заказчиков на эту щеколду становилось больше, чем я успевал вносить в книгу.

* * *

Трактир у Третьего плёса назывался «Мешок и мера» и жил тем, что баржи приходят вечером, а возчики выезжают утром. Комнат было шесть. Нам досталась одна, под крышей, с четырьмя лежанками, и Адель, оглядев её, спросила, где будет спать она. Я показал на лежанку у окна. Она постояла, что-то взвесила, произнесла: «Рационально» — и пошла раскладывать пакеты на подоконнике.

Повозку я нанял у хозяина: крытый возок на двух гнедых, до Вязеля и обратно, двенадцать створок и овёс мой. Он запросил восемнадцать. Мы сошлись на двенадцати после того, как я вслух пересчитал его лошадям зубы и нашёл, что правая на три года старше, чем он говорит.

Бор стоял рядом и держал лошадь под уздцы.

— Ты торгуешься, как моя тёща.

— Твоя тёща умеет смотреть зубы?

— Она умеет торговаться и делает это без счёта зубов.

Ужинали внизу, в общем зале, под связками лука. Никс ел за двоих и рассказывал Адель, как открывают замок с тремя сувальдами; она слушала с тем вниманием, с каким слушает всё, что имеет устройство, и задавала вопросы, от которых он сперва терялся, а потом начал рисовать ложкой на столе. Бор ел молча и сидел лицом к двери. За двадцать шесть лет он, думаю, ни разу не сел иначе.

Поэтому он увидел их первым.

Двое верховых подъехали уже в сумерках. Сквозь окно было видно, как они спешились у коновязи, не расседлывая. Один остался при лошадях, второй вошёл: плотный, в дорожном плаще, с лицом, которое забываешь, пока на него смотришь. Он взял у стойки кружку, выпил стоя и оглядел зал. На нас его взгляд задержался не дольше, чем на прочих, и я бы этого не заметил, если бы Бор под столом не наступил мне на ногу.

Человек допил, положил монету и вышел. Через минуту двое проехали мимо окна, на восток, в сторону Вязеля, шагом.

— Лошади наёмные, — заметил Бор, когда стук затих. — Конюшня Брага у Плёсской заставы, клеймо на левом бедре, подкова с перекладиной. Я у него за двадцать лет шесть краденых коней нашёл, клеймо знаю.

— От Плёсской заставы сюда полтора дня трактом.

— Значит, выехали вчера утром.

Вчера утром я ещё не был на набережной Стекольщиков. Я ещё сидел над яичницей и нанимал Никса. А двое на лошадях Брага уже ехали в Вязель.

— «Поеду, но не сразу». Сам он, может, и не сразу. А этих послал раньше, чем позвал меня на чай.

— Сто арок он тебе предлагал, уже зная, что они в дороге, — Бор покачал головой. — Аккуратный человек.

— Они нас узнали? — плечи у Никса опять были на разной высоте.

— Он посчитал. Четверо, один молодой, одна женщина в очках. Узнал.

— И поехал дальше.

— А чего ему стоять? Ему велено быть в Вязеле раньше нас. Он и будет.

Адель отложила ложку.

— Они знают, куда мы едем и зачем. Мы не знаем, сколько их, что им велено и на что они готовы. В таких условиях задача…

— Обычная, — перебил я. — В таких условиях я работал десять лет. Всегда кто-то приходит раньше и всегда кому-то заплатили больше. Доедай. Выезжаем затемно.

Прозвучало это спокойнее, чем я думал. Лицо у плотного было незапоминающееся, а руки я запомнил: широкие, с короткими пальцами, и на правой он не снял перчатку даже чтобы взять кружку. Так держат руку люди, у которых на костяшках есть что прятать.

* * *

Ночью я вышел на крыльцо, потому что не спалось, и нашёл там Бора. Он сидел на ступеньке с кружкой. В кружке был не чай.

— Не спится?

— Никс храпит.

— Это Плюх храпит. Никс спит тихо, как положено.

Я сел рядом. Дождя не было, в первый раз за три дня; над плёсом стоял туман, и где-то в нём шлёпало мельничное колесо, одно на всю ночь.

Бор заговорил первым.

— Двадцать шесть лет. Я каждый вечер приходил домой к восьмому колоколу. Бывало, опаздывал. Раз пришёл под утро, с дыркой в боку. Но приходил. Сегодня первая ночь, когда я не дома и не на службе.

— Жалеешь, что поехал?

— Пока не знаю, — он повертел кружку. — Мира велела: езжай. Три арки в месяц да пенсия полторы, а Лине хочет учиться. Ты видел.

— Видел. Она нашла ошибку у Адель.

— Она у всех находит. У меня тоже, — это прозвучало с такой гордостью, что он сам услышал и замолчал.

Колесо в тумане шлёпало. Я ждал: Бор не из тех, кто садится ночью на крыльцо ради погоды.

— Ты спросил меня в первый день, почему я ушёл из стражи. Я ответил: спина.

— Помню, спина.

— Спина тоже. Но больше — Соляной рынок. Там есть склад, третий от угла, ты его знаешь, с зелёными воротами. Через него два года шла соль из Тесса, мимо Палаты. Я это видел, я это записал и принёс капитану. Капитан прочёл и ответил: «Сержант, вы много лет на службе, глаза устают. Посмотрите в другую сторону, отдохните», — Бор отпил. — Я посмотрел в другую сторону. Там была дверь. Я в неё и вышел.

— Не донёс выше?

— Выше — это кому? Выше капитана полковник, а у полковника дом на набережной, которого на жалованье не купишь. Я не дурак, Рик. Я просто не умею не видеть. Меня этому двадцать шесть лет не учили, а на двадцать седьмой поздно.

— И пошёл ко мне.

— И пошёл к тебе. Ты хоть не просишь смотреть в сторону. Ты просишь расписки.

Мы посмеялись, негромко.

— А ты? — Бор повернул ко мне голову. — Лицензия.

Я знал, что он спросит. Странно, что не спросил раньше.

— Два года назад. Раскоп под Нижним Керном, старая цистерна, заказчик из Палаты Сводов, только не по службе, а для себя. Ему нужен был каменный ларь со дна. Мы его подняли. Четверо носильщиков, я пятый. На подъёме поплыла стенка.

— И что?

— И одного придавило. Парень из местных, звали Одд, ему ногу зажало плитой. Заказчик стоял наверху и кричал, чтобы сперва вытащили ларь: стенка, мол, продержится, а ларь второй раз не достанешь. Он был прав, между прочим. Стенка продержалась бы ровно столько, сколько нужно на ларь.

— А на парня?

— А на парня уже нет.

Бор промолчал.

— Я бросил верёвку. Ларь ушёл обратно, на дно, и его засыпало. Одда мы вынули. Ногу ему потом отняли, ниже колена, но он живой, чинит сети в Керне. Заказчик написал в Палату, что я по небрежности погубил коронную находку. Лицензию приостановили «до выяснения». Выясняют второй год.

— Жалеешь теперь?

— По вторникам. По вторникам в Палате приёмный день, и я вспоминаю, сколько стоил тот ларь.

— Много он стоил?

— Мне хватило бы, чтобы не открывать эту контору.

Он кивнул. Допил. Поставил кружку на ступеньку между нами.

— Брат тебя этому учил? Верёвку бросать?

Вот чего я не ждал. Туман был плотный, спрашивал Бор ровно, глядя перед собой, и оттого ответить оказалось легче, чем промолчать.

— Брат меня учил, что груз важнее. Он так и говорил: люди заживают, а второй раз под этот камень никто не полезет. Он был хороший учитель. Лучший в Хальвене, если верить листкам. Это я был плохой ученик.

— По-моему, нет, — возразил Бор.

— Что — нет?

— Ничего, — он встал, кряхтя, и взялся за поясницу. — Иди спать. Завтра тебе править, я лошадей не люблю.

На пороге он обернулся.

— Тот, плотный, в перчатке. Я его видел раньше. Не помню где. Вспомню — скажу.

Я посидел ещё немного. Потом взял его кружку, которую он забыл на ступеньке, и отнёс наверх. Раньше он эту кружку нигде не оставлял.

* * *

Плёсский тракт за Третьим плёсом идёт по дамбе, прямой, как строка в реестре. Справа луга, слева луга, впереди ивы, и за целый день единственное, что меняется, — это с какой стороны мельница.

Правил я. Бор сидел рядом и смотрел на дорогу, Никс лежал в возке на мешках с овсом и разучивал своё плечо. Адель отошла от вчерашней качки, обнаружила, что повозка тоже качает, и решила эту задачу по-своему: слезла и пошла рядом, держась за борт. Она прошла так версты четыре, в городских ботинках, с тетрадью под мышкой, и перестала только тогда, когда натёрла пятку. Об этом она тоже сообщила как о результате.

Дважды мы платили за проезд. Сначала у моста через Малую Вязу: две петли с повозки, петля с лошади. Сборщик, старик в казённой шапке, взял деньги, отдал мне жестяной жетон и спросил, не везу ли я соль. Я ответил, что нет. Он заглянул в возок, увидел Аделин ящик, потом лицо Адель и больше не спрашивал.

На полуденной стоянке отличился Плюх. Сундук мой стоял в возке запертый, я проверял; вылез же он из мешка с овсом, завязанного на два узла, и узлы остались целы. Он дошёл до меня по мешкам, выплюнул мне в ладонь что-то маленькое и сел чесаться.

Это была медная пуговица, форменная, с выбитым якорем и обрывком синей нитки в ушке. Ни у кого из нас таких пуговиц не было. Адель записала в тетрадь время и расстояние от Ортена, взвесила пуговицу на ладони и объявила, что нитка свежая. Никс предложил продать. Я положил пуговицу в жилетный карман, к ключам, и вписал в книгу расходов: «Овёс, убыль — горсть. Статья: Плюх».

Второй раз платили на перекрёстке, у придорожной весовой. Это такая каменная будка с навесом, какие Дом Меры ставит на всех больших дорогах; внутри медные весы на цепях, на одной чаше гиря с ладонь, другая пустая. Проезжающие кладут на пустую чашу камешек. Считается, что так отдают дорожный недовес: всё, что по пути взял лишнего, недодал, недосказал. К вечеру чаша опускается, служка выгребает камни в кучу за будкой, и куча там уже выше крыши.

Бор слез, подобрал камешек с обочины и положил. Никс положил два.

— Это за что второй?

— Это вперёд, — ответил Никс. — Мало ли.

Адель положила камень последней и долго смотрела, как качается чаша.

— Это ведь неверно, — заметила она, когда мы отъехали. — Камень не имеет отношения к вине. Вес камня не равен весу поступка. Это даже не метафора, это просто привычка.

— А ты зачем положила?

— В Сальме тоже клали. У нас весовая стояла под самой аркой, и бабушка водила меня туда каждое Сведение, — она помолчала. — Я смотрела не на весы. Я смотрела на арку. Мне было лет шесть, и я спросила бабушку, почему в ней всё время сквозит. Бабушка ответила, что ничего не сквозит, это пустая каменная дуга. А там сквозило. Я видела.

— Видела сквозняк?

— Я не знаю, как иначе назвать. Вокруг арки воздух был… расчерчен. Как если бы кто-то провёл линии, а потом стёр, и остались вдавленные следы. Я думала, это все видят. Потом оказалось, что не все.

Про порожный глаз я слышал. У искателей так называют тех, кто чует старое место раньше, чем до него докопаешься; таких в хорошую партию берут за двойную долю. Я не знал, что это бывает у людей с кафедры.

— И ты пошла в Академию, чтобы узнать, что это за линии.

— Я пошла в Академию, потому что один человек мне пообещал, что это можно узнать. Мне было шестнадцать. Он приехал в Сальму по делу, стоял под аркой и что-то мерил, а я подошла и заявила, что он мерит не там, — она почти улыбнулась. — Он не рассердился. Он спросил: «А где надо?» Я показала. Он перемерил и объявил, что мне нечего делать в Сальме.

Я не спросил, кто был этот человек. Она не назвала. Вожжи у меня в руках были мокрые от тумана, и правая рука, та самая, опять замёрзла, хотя день стоял тёплый для Десятого.

* * *

До Вязи мы добрались на третье утро, одиннадцатого, как я и рассчитывал.

Река здесь неширокая, но быстрая и рыжая от торфа. Моста нет: паром на канате, плоский, на одну повозку. Перевозчик был мужик лет пятидесяти с лицом, продублённым ветром, и с привычкой договаривать за собеседника. Он завёл наших гнедых на настил, упёрся в канат и только на середине реки спросил:

— В Вязель?

— Туда и едем.

— По делу или к родне?

— По делу. Хочу прицениться к муке. Говорят, у Орвиков первый сорт.

— Не врут, — согласился он. — К Орвикам вам на Тихую Мызу, это от города версты три вверх по реке. Только вы туда не наймётесь.

— Я покупать, не наниматься.

— Я к слову. Вижу, парень у вас молодой, крепкий, — он кивнул на Никса. — Если думаете его к мельнице пристроить, не надо. Туда не нанимаются. Наши не идут, а пришлые бегут через неделю.

— Платят плохо?

— Платят хорошо. Хозяйка не жадная, — он перехватил канат. — Оттуда поздно приходят.

— Как это — поздно?

— А так. Вышел человек с мельницы на закате. До слободы идти — трубку выкурить. А домой приходит к полуночи. Жена его ухватом, он Мерой клянётся: нигде не стоял, никуда не заходил, шёл как шёл. И трезвый. У меня шурин там год работал. Раз пришёл под утро и ещё спрашивает, чего это все спят.

Паром ткнулся в берег. Перевозчик закрепил канат и стал сводить лошадей, а я стоял и держал вожжи, которых мне никто не давал.

— И давно это? — спросил Бор.

— Лет семь. Сперва редко, на четверть колокола, никто и не замечал. С прошлой осени чуть не каждый день, — он принял от меня четыре петли и сплюнул в рыжую воду. — Да, чуть не забыл. Вчера под вечер двое переправлялись, верхом. Тоже про муку спрашивали. И ещё спрашивали, не проезжала ли повозка, а в ней женщина в очках.

— И что вы ответили?

— Что не проезжала. Вы же тогда и не проезжали.

Он пошёл к своему канату. На том берегу, из которого мы приплыли, уже ждала телега с сеном.

Адель стояла у борта возка с открытой тетрадью.

— Четверть колокола семь лет назад. Полночи сейчас. Это не постоянная величина. Это растёт.

— Что растёт?

— Не знаю, — она записала число и обвела. — Но если оно растёт, у него есть скорость. А если есть скорость, я её посчитаю.

Никс слез с мешков и смотрел вверх по реке, туда, где за поворотом и ивами ничего ещё не было видно.

— Он пошёл с воды. Щегол. На три дня.

Никто ему не ответил. Я тронул гнедых, и возок пошёл в гору, к Вязелю.

Глава 5

Вязель оказался городом на полторы улицы. Целая шла от парома вверх, к площади, и называлась Мучной. Половинная отходила от площади вбок, упиралась в овраг и названия, по-моему, не имела вовсе. На площади стояли весовая с медной чашей над входом, ратуша в три окна, колодец и два трактира друг против друга, как двое соседей, которые не разговаривают.

Тот, что получше, был выбелен и носил на вывеске жёрнов. У его коновязи стояли две лошади с подковой на бедре.

— Значит, нам во второй, — Бор так и не стал слезать с возка.

Второй назывался «У Корня», по хозяину. Матс Корень был длинный, сутулый, с вислыми усами и с лицом человека, которому всё уже рассказали и ничего хорошего. Он вышел на крыльцо, оглядел наш возок, гнедых, Адель в шляпе, ящик с солью, и спросил, не дожидаясь, пока я слезу:

— По муку?

— За мукой, верно.

— Третьи за месяц, — он кивнул через площадь, на белый трактир. — Те тоже по муку. Вчера приехали. Мешков не смотрели, всё выпытывали, где у нас Мыза. А до них был ещё один, тот по рыбу. Комнат две, обе наверху, по пять петель с человека, ужин отдельно. Лошадям сено моё, овёс ваш.

— Тот, что по рыбу, — подхватил Никс, спрыгивая с мешков. — Светлый такой? Без мизинца на левой?

Корень не удивился.

— Родня?

— Товарищ мой.

— Тогда с товарища девять петель. Он взял комнату на три ночи, заплатил за одну и ушёл на реку с удочкой. Удочку я ему сам давал. Ни удочки, ни товарища. Мешок его у меня в чулане, я чужого не трогаю, но и даром не храню.

Никс полез за пазуху. Я видел, что он достаёт: одну из двух арок, полученных от человека с манжетой, ту, что осталась ему.

— Запиши на Бюро, — остановил я Никса и повернулся к Корню. — Девять петель и удочка.

— Удочка — три.

— Двенадцать. С распиской.

Никс убрал арку обратно и промолчал. Но мешок из чулана он нёс наверх сам и на лестнице держал его обеими руками.

Комнаты были под самой крышей, со скошенным потолком. В одной поселили Адель с её ящиком, в другой нас троих, и сундук я поставил между лежанками, крышкой к стене. Изнутри поскреблись и затихли.

Мешок Щегла Никс развязал на полу.

Там было немного. Рубаха. Бритва в чехле. Кусок мыла, завёрнутый в лист лопуха. Моток вощёной нитки, такой же, какая висела на моём засове. И дощечка с ладонь, покрытая воском, какие носят с собой приказчики, чтобы записывать на ходу.

Никс взял дощечку и долго молчал.

— Это он рисовал. Это его рука. Он всегда сперва рисует.

На воске был процарапан план: река двумя волнистыми линиями, на берегу длинный прямоугольник, от него в воду три кружка в ряд. Колёса. У третьего кружка стоял крестик и рядом слово: «стоит». От крестика вниз шла стрелка к решётке, нарисованной четырьмя чёрточками, и возле неё: «старая, ржавь, 2 прута». Дальше линия уходила под прямоугольник, там было написано «в. подвал» и знак, которого я не понял: что-то вроде буквы «П» с точкой внутри.

— Это «чисто», — пояснил Никс. — Значит, смотрел и прошёл. А вот это…

Ниже «в. подвала» была ещё одна стрелка, короче, и под ней два вопросительных знака. И цифра, обведённая дважды: «3».

— Третье колесо стоит. Он вошёл через решётку под стоячим колесом, прошёл верхний подвал. Про нижний он не знал ничего и поставил вопросы. А тройка?

— Три дня. Он заказчице обещал на три дня, — Никс провёл ногтем по воску рядом с цифрой, не касаясь, — он обвёл. Он обводит, когда не нравится. Когда ему срок не нравился, он всегда обводил и приговаривал: «Запас карман не тянет».

— Значит, он рассчитывал управиться быстрее.

— Он рассчитывал на одну ночь. Три — это с запасом, — Никс положил дощечку на лежанку, очень ровно. — А сидит третью неделю.

Бор, который до сих пор молча разбирал корзину, подал голос от окна:

— Про решётку запомни. «Старая, два прута». Сходишь посмотришь, какая она теперь.

— Сегодня же схожу.

— Не сейчас. Сейчас светло и ты злой. Вечером.

Никс вскинулся, хотел ответить, посмотрел на Бора и сел обратно. Плечи у него были на одной высоте, и я подумал, что злость, выходит, помогает.

* * *

На первый день я положил себе три дела: показаться в городе торговцем, поговорить с тем, кто семь лет назад отпевал пустой гроб, и взглянуть на Мызу с дороги, не подходя.

Торговцем я показался быстро. В Вязеле для этого достаточно пройти по Мучной от парома до площади и у каждой лавки спросить цену на первый сорт. К третьей лавке про меня знали всё, включая то, чего не знал я сам: что я из Ортена, что у меня пекарня на Арочной, жена в очках и что молодой при мне — её брат, взятый из милости. Я не возражал. Легенда, которую тебе сочинил город, держится лучше той, что привёз с собой.

Цену на орвиковскую муку мне назвали в четырёх местах, и везде одинаковую: Мыза продаёт через свою контору на площади, по вторым дням недели, без торга. На саму Мызу покупателей не возят. «Хозяйка не любит», — отвечали в первой лавке. «Управляющий не пускает», — во второй. В третьей приказчик оглянулся на дверь и понизил голос: «А вам зачем? Мука и здесь та же».

В весовую я пошёл к пятому колоколу, когда оттуда вышла последняя старуха.

Внутри храмы Меры везде одинаковы: круглый зал, под куполом на цепи большие весы, обе чаши пусты и стоят ровно. Вдоль стен скамьи. У входа малые весы, для дел, и при них конторка. Пахнет воском, медью и немного мукой, но это уже местное.

За конторкой сидел человек в сером храмовом кафтане и чинил перо. Он был большой, не толстый, а широкий в кости, с руками, которые годились бы таскать мешки. Лет сорока пяти. Он поднял на меня глаза, светлые и спокойные, и я понял, что сочинять ему про пекарню не стоит.

— Мерный отец Ансгар?

— Он самый. Вы тот, что по муку. Четвёртый, если считать с рыбаком.

— У вас хорошо считают.

— У нас больше нечего делать. Садитесь, — он показал пером на скамью. — Только сразу предупрежу: про цены я не знаю, про Мызу не сплетничаю, а если вы от «Якоря», то я им всё написал ещё в девяносто восьмом и добавить мне нечего.

— Я не от «Якоря».

— Тогда от вдовы.

Вопроса в его голосе не было. Я сел.

— Почему вы так решили?

— Потому что двадцать седьмого я обязан ехать на Тихую Мызу с коронным оценщиком и описывать имущество человека, которого отпевал. Бумага из Ортена пришла в Девятом. Я её прочёл и подумал: если у Эльзы Морн осталась хоть капля отцовского упрямства, до двадцать шестого сюда кто-нибудь приедет, — он отложил перо. — Вы приехали. Как вас звать по правде?

— Рик Вельд. Бюро невозможных поручений, Ортен.

— Вельд, — повторил он. — Как тот, что нашёл Седьмой Порог?

— Как тот. Только я другой.

— Это заметно. Тот бы не сел, пока не предложили, — мерный отец усмехнулся одним углом рта. — Ладно. Спрашивайте. На что смогу, отвечу, на что не смогу, так и скажу.

— Вы отпевали Юлиана Морна.

— Двадцать третьего Десятого, девяносто седьмой год. Я тогда был здесь третий год и боялся старого Орвика больше, чем наставника в храмовой школе. Он пришёл ко мне ночью. Сам, пешком, без шапки. Сказал: зять утонул в запруде, достали поздно, смотреть нельзя, гроб заколочен. Сказал: сведи расчёт, как положено, я заплачу вдвое.

— И вы?

— Я сказал, что расчёта без тела не бывает. Что отпеть я могу, отпевают и пропавших в море. А на весы должно лечь то, что от человека осталось, либо его привязь, если он остался оттиском. Он стоял вот тут, где вы сидите, и я видел, что он хочет мне что-то сказать и не может. Потом сказал: «Тогда отпой». И ушёл.

— А гроб?

Ансгар разглядывал свои руки.

— Гроб несли двое. Дубовый, с латунными ручками, я таких в Вязеле больше не видел. Я шёл следом и смотрел, как они его несут. Я сын мельника, господин Вельд, я с десяти лет знаю, сколько весит мешок и как идёт человек под грузом. Они несли его, как несут пустой ларь: высоко и не в ногу.

— И вы ничего не сказали.

— Я был здесь третий год, — повторил он. — Берент Орвик кормил полгорода. Вдова стояла у могилы в сером и не плакала. А младшая, Катрина, не пришла вовсе. Я дочитал, что положено, и записал в книгу правду: тело не предъявлено, свидетель один. Больше я тогда ничего не мог. Я семь лет думаю, что надо было велеть открыть.

Оправдываться он не стал. Он положил это передо мной, как кладут на конторку вещь для взвешивания, и ждал моего слова.

— Что Орвик хотел вам сказать и не смог?

— Не знаю. Он прожил после этого три года и ни разу не подошёл к большим весам. Стоял у двери. Старый Орвик, который сорок лет клал первый камень на Сведение, — Ансгар покачал головой. — Умирал он тяжело. Я сидел с ним. Он всё говорил про подвал. «Запри нижний, запри нижний». Катрина отвечала: заперто, отец. А он опять.

— А Катрина?

— Катрина Орвик приходит в храм каждое Сведение. Платит долю до петли. Стоит сзади, у той же двери, где стоял отец. И семь лет не кладёт камня.

— Это что значит?

— Камень кладут, когда признают за собой недовес и хотят его отдать. Кто не кладёт, тот либо считает, что ничего не должен, либо знает, что должен столько, что камнем не отдашь, — он помолчал. — На первое она не похожа.

Я подумал, сколько можно рассказать этому человеку. Он был служитель храма, и по закону обязан был сам донести об оттиске, о котором узнает. С другой стороны, он семь лет носил в себе пустой гроб и никому не донёс даже на собственную совесть.

— Отец Ансгар. Допустим, человек не утонул. Допустим, он умер иначе, не там и не так, и от него осталось то, что можно положить на весы. Не тело. Сколько у вдовы времени, чтобы это предъявить?

Он не изменился в лице. Только перо, которое он взял было со стола, положил обратно.

— До закрытия книг двадцать шестого. Здесь, в Вязеле, либо в любой весовой Хальвена, где есть мерный отец и двое свидетелей. Запись я перешлю в Ортен с нарочным, это два дня.

— А что должно лечь на весы?

— Привязь. Вещь, на которой он держится.

— И что вы с ней сделаете?

— То, что велит устав, — он посмотрел на меня внимательнее. — Вам уже кто-то рассказал про молоток.

— Было дело.

— Рассказали, я вижу, в городе. В городе любят молоток, — Ансгар потёр переносицу. — Приходите завтра, после утреннего взвешивания. Я найду устав, там это место написано не так, как его обычно пересказывают, а наизусть я вам врать не хочу. И вот ещё что, господин Вельд. Вы спросили «допустим». Я ответил «допустим». Если завтра вы придёте и скажете мне прямо, что на Мызе семь лет сидит оттиск, я должен буду в тот же день писать в Ортен. Так что подумайте до завтра, как вы будете спрашивать.

— Я понял.

— Я вижу, что поняли, — он снова взял перо. — Тот, что нашёл Седьмой Порог, не понял бы. Он бы сказал прямо, а потом удивлялся.

На площади я постоял у колодца. Из белого трактира напротив вышел плотный человек в перчатке, посмотрел на небо, на меня и вернулся внутрь. Мы с ним уже вели себя как соседи.

Второй раз за два дня я слышал, что не похож на брата. Хоббе об этом жалел. Мерный отец, кажется, нет. Кому из них верить, я не знал и пошёл обедать.

* * *

На Мызу мы поехали под вечер, втроём, и не к воротам, а на другой берег: от парома вверх по Вязе шла просёлочная колея, и версты через три она выводила на высокий мыс как раз напротив усадьбы. Бор остался в трактире. Внизу, в общем зале, ужинали возчики с мельниц, а с этим народом никто из нас не разговаривает лучше, чем он.

С мыса было видно всё.

Тихая Мыза лежала на том берегу, у самой воды, длинная и низкая: дом и мельница под одной крышей, шагов сто от торца до торца. Крыша черепичная, верхний этаж кирпичный, беленый. А низ был тёмный. Отсюда, через реку, я различал кладку: крупные блоки, пригнанные без раствора, каждый с хорошую дверь. Так не строят ни мельники, ни нанятые ими каменщики. Такой камень я десять лет откапывал из-под земли и ни разу не видел, чтобы на нём стоял жилой дом с занавесками.

От стены в реку выходили три колеса. Два вертелись, тяжело и ровно. Третье, дальнее, стояло, хотя вода шла под ним так же, как под первыми двумя.

— Колесо, — Никс вытянул шею. — Как на дощечке.

— Вижу, стоит.

— Под ним должна быть решётка. Отсюда не разобрать, там тень.

— Стемнеет — сходишь. Вплавь не лезь, смотри с берега. Мне нужно знать, что за решётка, а не какая в Вязе вода.

Он кивнул, не отводя глаз от колеса.

Адель поставила ящик на землю и достала иглу. Трубку она держала двумя пальцами, на вытянутой руке, и сначала повернулась к городу. Игла на нити качнулась и стала мелко дрожать, как дрожит всегда: в Вязеле, как в любом городе, кто-то держит фонарь-держалку, кто-то печать на амбаре, у храма свой контур. Это то, что расчётчики зовут фоном.

Потом она повернулась к усадьбе.

Игла замерла, как маятник, который взяли рукой. Нить стала прямой, будто стеклянная.

— Так не бывает, — выдохнула Адель.

— Над письмом было так же.

— Над письмом был ноль. Игле было не на что идти, и она висела свободно. Это другое, — она чуть повела трубкой вправо, влево. Игла не шелохнулась. — Она не висит. Её держит. Там нет меры, Рик. Совсем. Не «мало», а нет, как нет воздуха под колоколом, из которого его выкачали. Игла туда не то что не идёт. Она туда не смотрит.

— На доме должна быть защита. Домовой расчётчик, дважды в год.

— Она есть, — Адель сняла очки, протёрла и надела снова. — Я вижу контур на воротных столбах. Обычный сторожевой, второго класса, работа аккуратная, провинциальная. Только он не на столбах.

— А где?

— На локоть левее. Висит в воздухе рядом со столбом, как картина, которую повесили мимо гвоздя. И тот, что на двери мельницы, тоже съехал. И на окнах. Всё, что этот человек начертил, сползло в одну сторону, к реке. К третьему колесу.

Я посмотрел на воротные столбы. Столбы как столбы, каменные, с шарами наверху. У ворот прохаживался человек с собакой, второй сидел на тумбе. Никаких линий я не видел, и никто, кроме Адель, не увидел бы.

— А под контурами? Сам дом?

Она долго не отвечала.

— Я смотрю на него и вижу, где он кончается, — наконец ответила она. — У всякой вещи есть край. У дома, у камня, у тебя. Я всю жизнь вижу края чуть лучше, чем остальные, поэтому мне легко читать контуры: это линии, наложенные на вещи. А у этого дома внизу, у воды, края нет. Там кладка, она тёмная, я её вижу. А за ней не то, что должно быть за стеной. Как будто дом с той стороны не достроен. Или достроен куда-то не туда.

— Куда?

— Я не знаю! — Адель почти рассердилась. — Я говорю, что вижу. Я не говорю, что понимаю.

На том берегу ударил колокол. У Орвиков на мельнице был свой, небольшой, с надтреснутым голосом; он отбил семь, неторопливо, с расстановкой.

Никс повернул голову.

— А в городе когда били?

— Когда мы выезжали с площади.

От площади до мыса мы ехали шагом, по колее, с остановкой у брода. Четверть колокола, не меньше.

— У них часы отстают, — решил Никс.

— У них не часы, — возразила Адель и стала быстро писать в тетради.

Назад мы возвращались вдвоём, уже в темноте. Никс ушёл вверх по берегу искать, где перебраться, и я велел ему быть в трактире к полуночи, по городскому времени. Он оскалился и пообещал.

Колея в темноте пропала сразу за мысом. Я слез и повёл гнедых под уздцы, нащупывая дорогу ногой. Адель шла рядом, держась за оглоблю: в сумерках она видит плохо, а очки, как выяснилось, тут не помогают.

— Как бы ты туда вошёл? — спросила она. — Если бы не было ни Никса, ни решётки. Ты один, дом тот же.

— С крыши.

— Почему с крыши?

— Потому что его строили дважды. Низ клали те, кто не оставлял щелей. Верх достраивали лет сто назад, а мельник экономит на том, чего не видно с дороги. Видела, где кирпич садится на старый камень? Там шов, и по всей длине он замазан глиной, а не раствором. Значит, верхняя стена стоит на нижней, как шапка на голове: держится весом. Стропила лягут на такую стену кое-как. Где-нибудь под свесом кровли будет дыра, куда лазают кошки.

— Ты это увидел через реку?

— Я десять лет ищу в стенах место, где строитель поленился. Оно есть в каждом доме, — гнедая оступилась, я придержал её. — Только в нижней части этого дома его нет. Там никто не ленился.

Адель шла молча шагов двадцать.

— Ты читаешь стену, как я читаю контур. Где слабое место, откуда нагрузка, что будет, если тронуть. Я думала, искатели просто копают.

— А я думал, на кафедре просто считают.

— Мы считаем, — она споткнулась и крепче взялась за оглоблю. — Но сначала надо увидеть, что считать. Этому не учат. Либо видишь, либо нет.

— Вот и у нас так.

Больше мы до самого парома не разговаривали. Но я заметил, что она больше не объясняет мне каждое слово, а я перестал ждать, что она скажет глупость о вещах, которых не трогала руками.

Никс вернулся за полночь, мокрый по пояс и очень тихий. Сел на лежанку, стянул сапоги, вылил из них воду в окно.

— Решётка новая. Прутья в руку, шесть штук, вделаны в камень на свинец. Изнутри поперёк засов, на нём замок. Тесский, с секретом, я такой открою, но не из воды и не за ночь. Старую выломали и бросили тут же, на отмели. Два прута перепилены. Его работа.

— То есть он вошёл, а за ним заделали.

— Выходит, так, — Никс посидел, глядя на свои руки. — Я там стоял в воде и слушал. Долго. Колёса шумят, но третье стоит, под ним тихо. И оттуда стучат.

Бор приподнялся на локте.

— Как стучат?

— По камню. Чем-то железным. Три раза и два. Потом тихо. Потом опять: три и два, — он поднял на меня глаза. — Это наш стук. Артельный. «Жив, заперт». Меня ему в девять лет учили, раньше, чем читать.

— Далеко стучат?

— Не понять. То будто за решёткой сразу, то будто из-под всей мельницы. Звук там ходит как пьяный. Я постучал в ответ, по пруту, ножом. Он не ответил. Стучал своё: три и два, три и два. Как будто не слышит. Или слышит, но не оттуда.

— Ты уверен, что это он?

— А кто ещё на Вязе знает наш стук?

Я видел, чего ему стоит сидеть. Он был готов встать, взять свою вощёную нитку и идти обратно, сейчас, мокрым.

— Никс. Он стучит третью неделю. Он простучит ещё три дня. Если ты сегодня ночью полезешь под колесо один, стучать будут двое, а тесский замок открывать будет некому.

— Знаю я.

— Четвёртое правило.

— Отход раньше входа, я читал, — он лёг и отвернулся к стене. — Я не полезу. Я только хочу, чтоб вы знали: я слышал.

— Мы знаем, — ответил Бор.

Больше в ту ночь никто не говорил. Но я слышал, что Бор долго не спит, и знал почему: внизу, с возчиками, он тоже кое-что услышал и приберёг до утра.

* * *

Утром он выложил это за завтраком, между кашей и сыром, который Марта не велела трогать до послезавтра и до которого дошла очередь.

— Возчики говорят «мызинское время». У них это поговорка. Нанялся на Мызу — живи по мызинскому, домой не торопись. Колокол там бьёт позже городского, и никто не знает, почему: часы чинили трижды, мастера из Плёса привозили.

— На сколько позже?

— Раньше на малость. Теперь на четверть, а под мельницей, говорят, и больше. Грузчик спустится в верхний подвал за мешком, поднимется, а наверху уже обед прошёл, — Бор отрезал сыру. — Второе. Две недели назад, ночью, из-под мельницы кричали. Слышали сторож и двое работников. Один голос, мужской, не из своих. Утром Стиг собрал людей и объявил: показалось. А к вечеру у ворот стояло четверо вместо двух, и из Плёса привезли пса.

— Щегол, — вставил Никс.

— По дням сходится. Третье. Экономка ругается на всю слободу: из кладовой пропадает варенье. Кладовая на замке, ключ у неё на поясе, окна нет. За две недели шесть горшков. Грешит на сына. Сын клянётся Мерой.

Никс открыл рот.

— Он сладкое любит. Щегол. Он за леденцы в Тессе чуть дело не сорвал.

Мы помолчали. Человек, который третью неделю стучит из-под мельницы «жив, заперт», таскает варенье из запертой кладовой и не слышит ответного стука за два шага, не укладывался ни в одну историю про воров, какую я знал.

— К воротам пойдём вдвоём, Бор. Ты приказчик. Я хочу, чтобы Стиг на тебя посмотрел, а ты на него.

К отцу Ансгару я зашёл по дороге. В весовой было полно народу: нарекали двойню, двух красных орущих младенцев по очереди клали на малые весы, и мерный отец, увидев меня в дверях, только развёл руками. Устав откладывался.

Ворота Тихой Мызы стоят в конце липовой аллеи, от Вязеля три версты берегом. Вблизи столбы оказались старше, чем я думал, и шары на них были не шары, а что-то вроде каменных кулаков. Четверо сторожей. Пёс лежал у калитки, положив морду на лапы, и разглядывал нас так, как Марта на пристани: решая, тощие ли мы.

Управляющий вышел сам. Гуннар Стиг был невысок, жилист, сед не по годам и хромал на левую, сильно, с вывертом; ходил он при этом быстро, и я подумал, что хромой, который привык ходить быстро, опаснее здорового. Глаза у него были в красных прожилках. Этот человек плохо спал, и давно.

— Муку — в конторе на площади, — бросил он раньше, чем я поздоровался. — По вторым дням. Сюда не ходят.

— Мне говорили, что первый сорт лучше смотреть на месте. Я беру помногу, для пекарни. Хочу видеть помол.

— Помол как помол.

— Двести мешков до Лишней недели, — возразил я. — За такие деньги помол показывают.

На меня он не глядел. Он глядел на Бора. Бор стоял на полшага сзади, как положено приказчику, руки сложил на животе и глядел на пса.

— Этот у тебя кто?

— Приказчик мой.

— Давно служит?

— Третий месяц.

— А до того?

— До того служил, — ответил Бор.

— Вижу, что служил. Где?

— В Ортене. Нижний околоток.

— Сержант?

— Он самый.

— Пехота, третий Плёсский, — пробормотал Стиг про себя. — Девять лет. Колено — под Сальмой, в восемьдесят шестом.

Они смерили друг друга взглядом, и что-то между ними произошло, чего я не разобрал: так двое мастеровых с первого взгляда узнают, кто из какого цеха. Потом Стиг снова повернулся ко мне, и лицо у него стало ещё жёстче.

— Пекарь, значит. С городским сержантом в приказчиках, — он сплюнул под ноги, в сторону. — Те двое, что стоят в «Жёрнове», тоже по муку. И рыбак был. Слушай меня, пекарь. Передай тому, кто тебя прислал. Первого я впустил по глупости. Вторых не пущу. А третьих спущу в реку ниже колёс, там глубоко. Муку — в конторе.

— Первого вы впустили? — спросил я.

Он понял, что сболтнул лишнее. Желваки у него дёрнулись.

— Пошли вон.

Мы пошли. Пёс проводил нас взглядом, не поднимая морды. Уходя, я успел посмотреть на дом через решётку ворот. Двор, вымощенный плитняком. Крыльцо. Во втором этаже, в крайнем окне, стояла женщина и смотрела нам вслед. Ни лица, ни платья я не разглядел: стекло блестело. Но стояла она прямо, сложив руки, и не отошла, когда я поднял голову.

— Он не спал недели две, — заговорил Бор, только когда аллея кончилась. — И боится. Не нас. Нас он бы спустил в реку и пошёл обедать.

— Чего тогда?

— Того, что у него под мельницей. Видел, как он встал? Спиной к воротам, а левое плечо к дому. Так стоят, когда ждут сзади.

— «Первого я впустил по глупости».

— Вот именно. Не «поймал», не «не знаю никакого первого». Впустил, — Бор шёл, заложив руки за спину. — Он его не ловил, Рик. Он его нашёл уже внутри и не знает, как достать. Отсюда и запрос в околоток: чей.

Это сходилось со стуком, с вареньем и с новой решёткой. Не сходилось это только со здравым смыслом, но к тому, что на Вязе рассудок отстаёт от городского на четверть колокола, я начинал привыкать.

* * *

Вечером мы сидели внизу, у Корня, вчетвером за угловым столом. Бор лицом к двери. Адель с тетрадью: она весь день считала и к ужину вышла с лицом человека, которому не нравится ответ. Никс чертил ногтем по столу решётку, шесть прутьев и засов.

— Растёт не ровно, — говорила Адель. — Четверть колокола семь лет назад, столько же через три года, потом быстрее, с прошлой осени ещё быстрее. Это не прямая. Это кривая, которая загибается вверх. Мне мало точек, чтобы определить, когда она…

Она не договорила, потому что Бор положил ложку.

Дверь открылась. В зале было человек десять: возчики, двое приказчиков, старик с кружкой. Все они смолкли разом, как бывает, когда входит тот, о ком только что говорили.

Женщина была высокая. Выше сестры на голову, шире в плечах, с тем же прямым носом и тем же ртом, только у этой рот не был сжат. Тёмно-синее шерстяное платье, платок на плечах, на манжетах белая пыль, какая бывает у всех, кто целый день ходит по мельнице. Лет ей было под сорок. Руки рабочие, крупные, без колец.

За ней, у двери, встал Стиг.

Она оглядела зал, нашла наш стол и пошла к нему, ни с кем не здороваясь. Корень за стойкой вытянулся, как на смотру. Она подошла, взялась за спинку свободного стула и не села.

— Вы Вельд, — голос у неё был низкий, ровный. — Не тот. Тот был выше и больше улыбался.

Я встал. Это вышло само.

— Вы его видели?

— Он приезжал семь лет назад, через месяц после похорон. Отец говорил с ним час и выгнал, — она посмотрела на Адель, на Никса, на Бора, каждому уделив ровно по одному взгляду. — Я Катрина Орвик. Вы были сегодня у моих ворот и вчера на том берегу, с иглой. Моя сестра наняла вас украсть то, что она считает своим. Вы у неё вторые.

Никс перестал чертить. Катрина Орвик так и не села.

— Первый до сих пор у меня в доме. Заберите его. Если найдёте.