Kitobni o'qish: «Ведьмина деревня»

Ведьмина деревня.

Глава 1. Дом Ведьмы

Свадьба была весёлой. Невеста вся в белом, жених в тёмных брюках и отглаженной матерью рубашке.

Алёна и Тимур знали друг друга с детства. Выросли на одной улице, летом вместе бегали на речку, зимой катались на санках.

Жизнь в деревне привычна и размерена: взрослые работают, старики по хозяйству, дети учатся, да старшим помогают. Гуляют обычно одни: родители своими делами заняты. У магазина на скамейке старушки обсуждают последние новости.

В том, что Алёна с Тимуром поженятся, уже давно никто не сомневался. С детства они друг за дружкой ходили. То поссорятся, то помирятся, но вместе.

А как в школу пошли, в один класс, так и подавно не разлучались. Родные их давно согласились с выбором. Дом на краю деревни, оставшийся от бабушки Тимура по матери, подремонтировали, крышу перекрыли, да молодым на свадьбу и подарили.

Вот радости и веселья было. Все родственники и соседи поздравляли. Кто-то с завистью, кто-то от чистого сердца. Только Алёна не очень весела была, когда о подарке думала. Улыбалась, конечно, свёкров благодарила, да на ключи с опаской посматривала.

Никто не знал, что бегали они с Тимуром в тот дом, ещё когда не расписаны были. Кровь молодая, горячая, играет в молодых телах. У Тимура дед сам с южных земель приехал, горяч был. И внуку такая же кровь передалась – жгучая.

Только не измен его Алёнка боялась, а того, что видела в крайнем деревенском доме. Когда они туда бегать начали, старуха ещё жива была.

Недобро смотрела она на молодых. Тимур хоть и помогал ей перед тем, как будущую жену на сеновал увлечь, а всё равно старуха не одобряла. На Алёну так смотрела, что сбежать ей хотелось, да Тимур не пускал.

А как бабушка помирать собралась, так именно Алёну к себе позвала. Сказала, что хочет наказ ей дать, как за будущим мужем ухаживать, семейную жизнь строить.

Тимур не возражал. Да и спорить со старшими не привык. Привёл невесту к старухе, как та и просила.

– А ты иди, погуляй, милок, – сказала бабушка, – мы тут о своём переговорим.

Тимур пожал плечами и вышел за порог. Воздух сразу показался ему легче. Но парень списал это на болезнь, которая была у бабушки: потому и тяготило внутри дома.

– Садись, внученька, – обратилась старуха к Алёне, – да расскажи мне всё про себя. А то с моим внучком вяжешься, а кто тебя знает, может, худая ты.

Не нравилось Алёна, что говорит старуха, хотела она встать и уйти, да женщина так сильно сжимала её запястье своей костлявой рукой, что вырваться у девушки не получилось.

«Не буду я вам ничего рассказывать», – хотела она сказать, но слова сами начали слетать с языка.

Рассказала Алёна, как переехала в эту деревню совсем девочкой, когда мама её с отцом развелась и вернулась жить к своим родственникам. А те всю жить попрекали тем, что брак не сберегла, семью не сохранила, приплод на шею родителей повесила.

Мама молчала, только на дочке злость свою срывала, когда никто не видел. Но Алёна её всё равно любила, а кого ей ещё любить было? Если все родственники куском хлеба да углом за печкой тыкают?

Ругалась мать на неё в лесу, куда они за ягодами ходили. Специально подальше от деревни заведёт и начнёт отчитывать, ещё руку поднимет. Чувствует Алёнка, что не её мать бьёт, а всех тех, кто её саму обижает, да только им сдачи она дать не может.

В один такой раз окликнул их кто-то в лесу. Начали оглядываться, а к ним Тимур бежит. Он крики услышал и пошёл на звук, думал, заблудился кто-то. А как увидел, что его Алёнку бьют, так со всех ног побежал. Не думал, что её родную мать застанет на месте обидчика.

– Что уставился? Иди, куда шёл! – зло сказала ему мать девочки.

– Я к вам шёл, почему вы Алёну бьёте? В чём она провинилась? – спросил мальчик.

– Не твоего ума дело! Моя дочь, что хочу, то с ней и делаю, – ответила женщина.

– А моя мама говорит, что все мы – дети Бога, и только он решает, когда нас наказать, – возразил Тимур.

– Ты ещё меня поучи! – крикнула женщина.

А Тимур ухватил Алёнку за руку и утащил за собой.

– Если ещё раз её обидите, я всем расскажу, что видел, – сказал он.

Боялась в тот вечер Алёнка домой возвращаться. Но делать нечего, ночевать где-то надо. У Тимура полон дом братьев и сестёр, у него остаться нельзя. Да и кто разрешит ребёнку в чужой дом перейти жить?

Мать Алёнку больше не тронула, боялась слухов да косых взглядов, вдруг люди подумают, что она родную дочь в лесу оставить хотела. У сплетниц языки длинные, им только повод дай.

Но к дочери подходить перестала. Ни словом с ней не обмолвилась.

Так и выросла Алёна одна среди чужих. Только и было у неё утешение, что как только восемнадцать исполнится, за Тимура выйдет. И уйдёт в его большой, светлый дом. К хлебосольной матушке его, которая всем рада.

Выслушала это всё старуха. Головой сухенькой покачала. А потом как вцепится в руку девушке, та дышать перестала, всё внутри у неё загорелось, а потом в пепел превратилось.

Рухнула Алёна на пол у кровати, а рука так и осталась зажата в кисти старухи.

Вернувшийся Тимур с трудом привёл Алёну в чувство, а бабушку накрыл простыней: ушла старуха в тот вечер к праотцам.

С тех пор не ходили они в тот дом, девушка любые предлоги придумывала, только бы не возвращаться туда.

А на свадьбе, когда ключи от дома старухи им вручили, вся задрожала. Испугалась. Виду старалась не подавать. Но зоркие кумушки заметили, что не понравился молодой подарок.

– Наверное, в родительский дом Тимура хотела, – судачили они потом, – да там места нет.

А Алёна за собой странное начала замечать после того случая. Да только кому такое расскажешь: на смех поднимут. Молчала. Но в дом старухи идти не хотела.

Так или иначе сразу после свадьбы молодые поехали в свой новый дом. Мать жениха, в доме которой и праздновалась свадьба, дала им с собой свежее бельё, а со стола собрала корзинку с продуктами. Потом чуть задержалась взглядом на Алёне, хотела что-то сказать новоназваной невестке, да передумала. Кивнула молодым и отправила их одних обустраивать семейное гнёздышко.

– Вот и дом наш, – радостно проговорил Тимур, когда они с Алёной оказались у покосившихся ворот бабкиного дома. – Надо здесь порядок навести. Буду после работы забор латать. А то звери стали всё чаще к нам в деревню из леса выбегать, как здесь детишкам бегать.

– Ты уже детей планируешь? – спросила Алёна.

Она и сама о малыше задумывалась, только растить его хотела в большом, гостеприимном доме свёкров, или в каком другом, но не в избе старухи.

Девушка вспоминала, как ледяные руки бабки Тимура сжимали её кисть и как жизнь её молодая от этого едва не остановилась.

А ещё припомнилось Алёне, что никто из братьев-сестёр Тимура бабушку не навещал. Только один Тимур и бегал к ней, ещё с детских лет и Алёну с собой брал.

Раньше не придавала она этому значения. Не ходят дети к бабке, значит, не любят её.

Она бы сама к своим родным не шла. Только жить ей было негде, вот и возвращалась каждый вечер в ненавистный отчий дом.

– А почему твои младшие никогда бабушку не навещали? – спросила Алёна, когда они с мужем поднимались по скрипучим ступенькам в переднюю дома.

– Не знаю, не пускала их матушка, – ответил Тимур.

Девушка вспомнила, как однажды, детьми, взяли они с собой к бабушке старшую из сестрёнок Тимура. Старуха тогда ещё бодрой была, скотину держала, по хозяйству хлопотала.

Как увидела она девочку, стала рядом с ней и давай разглядывать, да так смотрела, что Алёне неуютно стало. Захотелось девочку защитить, загородить собой. А та и вовсе расплакалась. И давай за Алёну пятиться.

Бабка в этот момент уже отвернулась и пробормотала себе под нос:

– Пустая девка, такая мне не сгодится, – послышалось Алёне.

Или она сама потом придумала? Она тогда книги про бабу-ягу читала и решила, что воображение разыгралось.

Но когда они вернулись в дом Тимура, и его сестра рассказала их маме, как её напугала своим взглядом бабушка, то впервые за всё время их знакомства – ни раньше, ни после такого не было – мать Тимура отчитала их за поступок, накричала, Тимура дома заперла, а Алёну уйти попросила.

Долго плакала тогда Алёнка, не зная, в чём провинилась. Боялась, что Тимуру теперь запретят с ней общаться. А его мама больше не будет передавать с сыном пирожки в школу на них двоих. И тогда нечего ей, Алёне, есть будет. На уроках она только и думала о том, как на перемене Тимур развернёт пакет и достанет из него невероятно аппетитные пирожки. И самый большой ей протянет.

Весь класс им тогда завидовал. Таких пирожков, как мать Тимура, никто в деревне не пёк. Просили у них одноклассники полакомиться, да ни с кем не делилась Алёна, потому что не знала, будет ли у неё вечером ужин или эти пирожки – её единственная еда.

Так и растеряла всех подруг. Да только не горевала сильно. В хорошее в людях она не верила, слишком много предательства уже повидала, да и Тимур всегда рядом был. Зачем ей подруги? И без них она не тужила.

Из воспоминаний Алёна вернулась от резко наступившей темноты. Дверь за их спинами, распахнутая при входе, тихо захлопнулась, и в передней дома сразу стало очень темно. Даже носа своего Алёнка не видела.

– Ой! – вскрикнула она и схватилась за руку мужа.

– Вот ты трусиха, – рассмеялся он и начал нащупывать выключатель на стене.

Не найдя его, просто открыл дверь в основную комнату дома.

Сразу стало светлее. Летний вечер был тих и светел, сумеречный свет слегка озарял комнату. Редкие птицы приветствовали вечернюю зарю.

Тимур поставил на стол корзинку с едой. И сразу увлёк молодую жену в сторону кровати.

Глянув, куда её тащит муж, Алёна высвободилась из его объятий. Кровать в дома была одна – та самая, на которой умерла старуха.

– Я не хочу на ней спать, – быстро проговорила девушка.

– Так матрас же поменяли, – не поняв отказа, сказал Тимур. – Только доски старые, а матрас и бельё новые.

– Нет, я не хочу. Пойдём на сеновал, как раньше, – предложила она.

Тимур рассмеялся.

– Ах вот какая ты у меня! – улыбаясь, ответил он и, подхватив тонкое тело жены, понёс её на сеновал.

Свадебная ночь закончилась быстро. Тимур, хорошо принявший на своей свадьбе, скоро заснул, а Алёне не спалось.

Долго ворочалась девушка. Всё-таки одно дело – тешиться на сеновале, а другое – спать.

Только первые петухи пропели рассвет, а солнце чуть показалось за лесом, поднялась Алёнка: не могла больше бока мять на колющей из-под покрывала соломе.

Прошлась по дому. Осмотрелась.

Так мечтала она иметь свой дом. Чтобы никто её не стыдил за приживательство, никто душу укорами не вытягивал, и вот обрела она свою крышу над головой. Её дом, в который муж привёл и сказал – хозяйствуй.

– Что же не радует меня дом новый? Что же сердце так стучит, будто выпрыгнуть хочет? – говорила сама себе Алёна, поглаживая стол и не спеша подходя к окну.

Вдали занимался рассвет. Лучи солнца показывались из-за горизонта и озаряли сонную деревню. Сегодня им предстоял второй день свадьбы, опять в доме Тимура. Алёна отвернулась от окна и пошла собираться, чтобы пойти помочь свекрови.

Её взгляд, наполненный солнцем, скользнул по печке, и в тёмном углу померещилась ей высохшая фигурка. Моргнула Алёна, головой помотала – исчезло видение. А может, и не было его, а только солнечные блики играли на стене.

Глава 2. Тайная тропинка

Быстро полетели дни. Некогда было молодым друг дружкой упиваться. Оба поступили учиться в соседний райцентр. Алёна всё в город порывалась, да муж не пустил.

– С тобой не поеду, а одну не пущу, – безапелляционно сказал Тимур.

Посмотрела на него Алёна с удивлением на мужа. Всегда поддерживал он её стремления, даже подначивал, а потом гордился, какая у него Алёна. А сейчас отказал ей в просьбе.

– Сама подумай, что нам с собой в городе делать? Жить негде, в общежитии комнатки ма́лёнькие, кругом машины, а денег сколько на жизнь там уйдёт? Где я их возьму? – говорил Тимур в своё оправдание. – Твои родные ни копейки не дадут, у моих – семеро по лавкам сидят.

– Так мы с тобой работать будем, – возразила Алёна, – вечерами, после учёбы. Я в официантки пойду, ты, может, в магазин какой устроишься или на склад.

– Как у тебя всё просто, – ответил Тимур, – только никому не нужны мы в городе. Знаешь, как говорят: где родился, там и пригодился. Так что остаёмся здесь: дом большой, я его в порядок приведу, полюбишь ты это место, хозяйкой будешь.

– Но нам и здесь с тобой на что-то жить надо? Работы-то совсем нет! – использовала свой последний аргумент Алёна.

– А вот и есть, я уже договорился, – хитро улыбаясь, ответил Тимур. – Я ведь на механика буду учиться, так меня мужики в мастерской помощником к себе взяли. Им нужен мальчик – принеси-подай. Мне опыт – им помощь. Ну и деньгами не обидят, буду вместо них по вечерам да выходным выходить. Сама знаешь, у нас мужики вечерами на ногах не стоят, а в выходные – тем более. А в эти дни самый улов. Так что заживём мы с тобой, Алёна, как и не мечтали, – закончил он, обнимая молодую жену за плечи и с верой смотря на свой ещё не обихоженный участок.

– Если ты так хочешь, – ответила Алёна, прощаясь со своей мечтой – уехать из этой деревни.

А ведь обсуждали они с Тимуром, что уедут сразу после свадьбы, обещал он ей. Говорил, что жить им здесь негде, не у родителей же его в сенях спать. Хотя Алёна надеялась, что свекровь пустит их в одну их комнат, а потом они рядом себе домик построят. Участок у родителей Тимура большой, под выгул коров брали, да скотину не держат сейчас, а землю на себя сумели оформить.

Всё изменилось, когда молодым на свадьбу подарили дом бабки. Тимур сразу передумал уезжать в город. Ему нравилось в родной деревне, и смысла что-то менять он не видел: любимая жена рядом, дом есть, работа тоже, что ещё надо?

А как могла объяснить ему Алёна, что ноет её сердце, тревожится? Если даже в себе не находила ответа – что её гнетёт?

Быстро пролетела золотая осень, холодные осенние дожди полились на тёмную землю. Жители всё больше сидели по домам, занимались делами иль в гости ходили. А Алёна всё одна да одна.

Подружек она не завела, всё боялась, что Тимура у неё уведут, близко к себе никого не подпускала. К родным своим тоже не показывалась, да и они не звали. Родители Тимура хоть и рады были гостям, да в чужой дом каждый день не походишь.

Тем более посматривала на Алёну свекровь так, будто спросить что хотела, да не спрашивала. Бросит порой фразу: хорошо ли невестке в доме живётся? Не страшно ли вечерами одной мужа ждать? И ждёт, как Алёна ответит. Вроде просто заботится мама. Но при этом смотрит так, что боязно.

Пыталась Алёна с мужем об этом поговорить, да только отмахивался он.

– Придумываешь ты всё, Алёнка, дом как дом, вон моя бабка сколько в нём одна прожила, – отвечал он. – А если тебе скучно, то сделай за меня доклад да задания для училища, не успею, мужиков опять выручать надо. Васька-то встать не может, так вчера погулял.

Вздыхала Алёна, но бралась делать учебные задания за мужа. Так и училась за двоих. Всё время быстрее проходило.

Одним ноябрьским вечером совсем тошно ей дома одной стало. Куда ни посмотрит, всё чужое вокруг. Хоть и кровать поменяли, всё бабкино тряпье выкинули, Алёна его сама сожгла, пока мужа дома не было. Думала, дух старухи так вытравит, только в треске сгорающих старых вещей мерещился ей старческий хохот.

Вышла Алёна на крыльцо, в пальто своё старое закуталась.

«Надо Тимура попросить купить мне обновку на зиму», – подумала она.

Муж в таких просьбах ей никогда не отказывал, наоборот, сам предлагал то новое платье, то шапочку, но Алёна не привыкши была покупать новые вещи, пока старые до дыр не сносились, вот и отказывалась от предложений мужа. А сейчас, кутаясь в проношенную ткань некогда тёплого пальто, жалела.

Ноги сами повели её по дороге вдаль от деревни. Нечего ей было делать среди жителей. В субботу кто не в гостях, тот на хозяйстве или мужа отчитывает. А у неё муж в мастерской, а дома давно всё переделано.

Вот и пошла она прочь. Знала, что дорога эта ведёт в соседнюю деревню, только далеко до неё. Но Алёна собиралась лишь погулять среди деревьев и дотемна домой вернуться.

Спустя некоторое время увидела она неприметную дорожку, сворачивающую в сторону от главной. Когда деревья полны листвой, а кусты раскидисты, почти не видно её было. Сколько раз ездила здесь Алёнка с Тимуром в соседнюю деревню в местный клуб, ни разу этой дорожки вбок не замечала.

А тут решила свернуть. Шла она, шла. Уже хотела повернуть обратно, всё лес кругом, что дальше идти. Да только услышала какие-то звуки. И на звериные не похожие, и на людские. И лес будто другой стал. Притаился. Коряги кругом, мхи, то там, то тут нога проваливается.

Промочила Алёна свои худые сапоги, точно домой пора возвращаться. Да ноги не идут. Несёт их всё вперёд да вперёд.

«Вот ещё за это деревце заверну, – думает девушка, – посмотрю, что там, может, кому помощь нужна, а потом сразу домой. Темнеет нынче рано».

А сама всё вокруг оглядывается, вроде среди туч ещё солнышко видно, значит, есть у неё час-другой, чтобы домой вернуться.

Так и шла она. Дорога становилась всё у́же: оглянулась, а позади будто и вообще дороги нет.

А ведь сначала широкий отворот был. А теперь под ногами у неё ма́лёнькая тропиночка, с которой в ноябрьских сумерках сбиться легко.

Вдруг вспомнились Алёне папины глаза. Плохо она отца помнила, мать запрещала о нём говорить, а сама только плохое рассказывала. У Алёнки только и воспоминаний и осталось, как папа её на руках качает да деревья удивительные показывает. А где это было, не знала Алёна.

Качает отец головой, не велит дальше идти. Ноги девушки будто к земле приросли. Каждый шаг вперёд как в тине болотной отзывается.

Повернула Алёна назад да из последних сил бежать бросилась. Тропинка извивается, исчезнуть пытается. А девушка всё по ней бежит, спотыкается.

Одна коряга так сильно выступила из земли, что зацепилась Алёна и упала. А встать сил нет. Страх сковывает: слышит Алёна вокруг себя шевеление. Будто крадётся к ней кто-то, выглядывает.

Пытается девушка пошевелиться, да не может. Вдруг чувствует: обхватили её руки чужие, крик из горла вырвался да потух в лесной глуши.

Кажется ей, что несут её куда-то руки сильные, а горло и тело такой страх сковывает, ни крикнуть, ни рыпнуться не может.

Вроде и светлее вокруг стало, лес начал расступаться. Но перед глазами у Алёнки пелена какая-то. Она их открывает, посмотреть вокруг хочет, а не видит ничего.

А шум вкруг больше становится, слышатся Алёне уже женские голоса. Отчитывают они кого-то, ругают сильно. А руки крепкие продолжают её держать, отпустить боятся.

Вроде и страшно Алёне, но и спокойно в этих крепких руках. Хочет она лицо своего похитителя увидеть, но только туман перед глазами.

И запах от него идёт, такой знакомый и родной, из глубины памяти всплывает, окутывает. В нём голова совсем понимать отказывается. Запах ведёт за собой, картины новые открывает. Будто ходит она ма́лёнькой девочкой между избами странными, смотрят на неё люди приветливые, и руки тёплые, добрые обнимают.

А запах этот вокруг царит. В каждую клеточку тела просачивается. И не вывести его из себя, не смыть всеми реками.

Провалилась в беспамятство Алёнка, уже и не знает, правда она в лес ушла, или снится ей это. Только проснуться никак не может.

Вернувшийся с работы Тимур был обескуражен отсутствием дома молодой жены. Он несколько раз обошёл весь дом, заглянул в подвал, сходил в баню и новую пристройку, которую только начал мастерить, но Алёны нигде не было.

На столе стояла её кружка с давно остывшим чаем, в самом доме было прохладно: значит, печь жена топила только с утра. Хотя, любя тепло, Алёна всегда подтапливала и к вечеру.

– Куда же ты делась, Алёнка? – пробормотал удивлённый Тимур и пошёл к своим родным, решив, что жена соскучилась дома одна и решила навестить родственников.

Матушка встретила его объятьями и вкусными пирогами, но сказала, что Алёну не видела. Расспросив, когда и как та пропала, посмотрела пронзительно, и Тимуру стало не по себе.

Но спросить причину её взгляда он не успел, послышались крики детей:

– Мама, мама, – кричали младшие братья Тимура, – тётя Таня говорит, что видели Алёнку на проклятом повороте.

– Тихо, что вы так раскричались, – ответила женщина. – На каком повороте?

– Ты же сама нам рассказывала, что есть у нас на дороге поворот проклятый, кто по той дороге пойдёт, тот назад не воротится, – ответили мальчики.

– Так это сказка была, глупые, чтобы не бегали вы куда не следует, не блуждали по лесам тёмным, – отмахнулась мама. – Где тётя Таня? Нам её расспросить надо.

Дети кивнули в сторону забора, а Тимур, не дожидаясь этого, уже бежал к воротам. Соседка, сообщив новость, направилась к себе домой.

Парень с трудом различил её силуэт в редком свете придорожных фонарей.

– Подождите! – крикнул он. – Так где Алёна?

Женщина вздрогнула и обернулась.

– Ах, напугал, окаянный, – сказала она, выдыхая. – Что ж так неслышно крадёшься?

– Я не специально, – извиняясь, ответил Тимур. – Вы ведь Алёну видели? Я её весь вечер ищу, домой пришёл, а жены нет, и у родных тоже не появлялась.

– Шляется твоя Алёна неизвестно где, – зло ответила соседка. – Точнее известно, в деревню ведьмину небось бегала, приворот на тебя ставила.

– Что вы такое говорите? – возмутился Тимур. – Какая деревня? какой приворот?

– Известно какой! – ухмыляясь, ответила женщина. – Иначе что тебе, такому видному да завидному, себе в жёны замухрышку брать? Девку без кола и двора с родственниками помешанными?

– Почему помешанными? Злые они, вот и всё. А кто добрый будет, если жизнь такая. Алёнку как отец бросил, так им с матерью пришлось к её родным вернуться, так они всю жизнь им покоя не давали, всем попрекали, безотцовщиной тыкали, – возразил парень.

– Знаем мы её отца, тот ещё… – соседка не успела закончить, зажмурившись от света фар подъехавшей машины.

– Тимур! – крикнул бывший за рулём парень. – Там Алёна в лесу никого к себе не подпускает, как обезумела.

– Где?

– Поехали скорее.

Тимур заскочил в машину к другу, и, подняв фонтан грязных брызг, они умчались на край деревни. Тётя Таня ещё долго отряхивалась и на чём свет стоит ругала молодёжь.

Когда ребята подъехали к повороту, где ещё несколько часов назад проходила грустная, но здоровая Алёна, их глазам представилось странное зрелище.

Девушка, в которой Тимур с трудом узнал свою жену, так растрёпана и грязна она была, стояла, прижимаясь спиной к дереву, а рядом с ней стоял парень из деревни и уговаривал пойти домой.

– Мы с Мишей и тётей Таней возвращались из соседней деревни, – начал парень, который приехал с Тимуром, – за продуктами ездили, там магазин большой открылся, знаешь? – парень кивнул. – Так вот, еду я, кругом темно, ветви низкие в стекло бьют, фары все грязью закидало, света совсем нет. И вдруг со стороны леса на машину кто-то кидается. Я руль вывернул, чуть в дерево не въехал, думал, зверь какой, а потом смотрим, это Алёна, смотрит, как не узнаёт нас.

– Ты её задел? – гневно спросил Тимур.

– Нет, только обрызгал, но она и до этого вся грязная была, – начал оправдываться водитель. – Я вышел, хотел помочь ей в машину сесть и до дома довезти, а она вырывается, кричит так, что я ни слова не разберу. Тётя Таня вылезла, сказала, за тобой пойдёт, а мы с Мишей остались. Видим, тебя долго нет, и я сам за тобой рванул. Дома тебя не оказалось, к твоим родителям направился.

– Спасибо, друг, – сказал Тимур и пошёл к Алёне.

Глава 3. Браслет

Девушка испуганно озиралась по сторонам. После долгого блуждания по лесу она была вся промокшая. Видение об окружающих её людях и голосах, рассеялось. Она даже не поняла, в какой момент всё пропало. И теперь она не знала, было это с ней на самом деле или нет.

Последнее, что помнила Алёны – это круговорот голосов и крепко обнимающие её руки с таким родным запахом, что хотелось плакать, а потом… Она снова одна, посреди тёмного леса, куда идти – не знает, вокруг так темно, что носа своего не видно.

Понемногу начала она привыкать к темноте. Различила под ногами дорогу. Посмотрела в оба её конца, вроде с одной стороны просвет виделся. Пошла Алёна в ту сторону, дорога становилась всё шире, а деревья реже. И только она к дороге подошла, как из-за поворота вылетела машина, яркий свет фар резанул привыкшие к темноте глаза девушки. Резкий звук тормозов, ворох взлетевшей вверх грязи и ругательства мужчин ворвались в, казалось, непроницаемую тишину леса.

Всё это испугало Алёну. Незнакомые голоса вдруг вновь проявились и зашептали:

– Беги от них, чужие они, не наши. Дурные у них мысли, худые у них руки, – кружилось вокруг вороньим криком.

Девушка закричала, больше для того чтобы отогнать голоса, но преследователи тоже отступили. Её глаза всё никак не могли привыкнуть к яркому свету фар, что были направлены прямо на неё, и кто стоял за ними, Алёне не было видно.

Вдруг машина взвизгнула и, пропахав жидкую ноябрьскую грязь, скрылась из вида. Рядом с Алёной остался один человек.

– Пойдём домой, – говорил он, – тебя, наверное, Тимур уже ищет. Заблудилась ты, что ли? Зачем в такую темень в лес пошла?

Алёна не отвечала. Не могла она понять, где речь человеческая, а где голоса непонятные. Так и стояли они с парнем друг против друга, пока машина, вновь ослепив светом фар, не вернулась обратно.

– Алёна, – услышала она знакомый голос, – Алёнка, любимая, что с тобой?

– Тимур? – осторожно спросила девушка.

– А кто ещё? – продолжал голос; Алёна пыталась понять, на самом деле он звучит или только в её голове раздаётся; но идущая к ней фигура была до боли знакома. – Что же ты в лес убежала? Промокла вся, так и заболеть не долго.

Тимур наконец перекрыл собой слепящий Алёну луч света, и она увидела лицо мужа и его глаза, полные беспокойства.

– Тимур, – прошептала она и кинулась к нему.

– Теперь и меня отстирывать надо будет, – проговорил он, прижимая к себе любимую пропажу, всю покрытую осенней липкой землёй.

Алёна ощупывала руки, тело, голову Тимура, пытаясь убедиться, что он из плоти.

– Да что с тобой? – спросил удивлённый её поведением парень. – Где ты была?

– Я пошла гулять и заблудилась, – просто ответила девушка, понимая, что это единственное из её приключений, о чём она может сказать и что не вызовет подозрений в состоянии её рассудка.

– Ну ты даёшь, гулять в такую темень! – ответил муж. – Что ты здесь искала?

– Ничего, – быстро ответила Алёна, – в соседнюю деревню шла, да не там свернула.

– Вот ты дурёха! Столько раз с тобой здесь ездили, знаешь же, что деревня та по прямой от нас. Никуда сворачивать не надо, – ответил Тимур, прижимая к себе дрожащую жену. – Поехали скорее домой, тебе согреться надо.

– Давай лучше пешкой дойдём, нам здесь близко, а то я всю машину испачкаю. Я несколько раз в тину провалилась, – ответила Алёна.

– Езжайте, мы сами дойдём, – крикнул Тимур друзьям. – Спасибо, что нашли мою Алёну.

Ребята кивнули и уехали. А молодые быстро пошли к себе домой. Алёна шла и порой оглядывалась: всё мерещилось ей, что провожают её глаза незнакомые, из леса смотрящие.

Дома девушка долго не могла согреться. Тимур предлагал затопить баню, но жена просила его не уходить, побыть с ней. Алёне вдруг стало страшно одной. Ей казалось, что случившееся в лесу (что именно произошло, она понять не могла и поэтому боялась рассказать мужу), больше не оставит её.

Казалось, что из леса в её привычный мир просочилось что-то ранее неведомое или, наоборот, давно утерянное.

Снимая с себя грязную одежду и понимая, что пальто вряд ли удастся отстирать, Алёна заметила на руке плетёный браслетик. Простенький, но такой симпатичный. Он обхватывал её руку, как влитой. Чтобы его снять, надо было разрезать нити. Как смогли его надеть ей на руку, было для Алёны загадкой.

Она начала дёргать и растягивать браслет, но только больно себе сделала, так как нити начали врезаться в кожу.

– Что там у тебя? – спросил подошедший Тимур.

– Да так, – ответила Алёна, – сплела, надела, а теперь не снять.

– Красивый, – ответил парень, рассматривая плетение, – даже резать жалко.

– Не надо резать, – резко убрав руку, ответила девушка, сама не ожидая от себя такой реакции.

– Да ладно, не буду, – ответил муж и отошёл.

Так и остался браслет на руке её тонкой.

А на утро занемогла Алёна. Горела так, что влажное полотенце на голове вмиг высыхало. Местный фельдшер лечила её своими проверенными средствами, но потом лишь руками развела и посоветовала везти девушку в больницу.

Скорую ждали до вечера. Редко приезжала она к ним в деревню из областного центра. Фельдшер сама здесь и роды принимала, и вывихи вправляла, и другие болезни лечила.

А тут забрали Алёну в машине с красным крестом, смотрели ей вслед люди, удивлялись, что такая молодая девушка заболела до беспамятства.

А Алёна и правда бредить начала. На языке непонятном бормочет, подходить к себе не даёт.

– Будто бес в неё вселился, – сказала одна из женщин, когда наблюдала, как несёт Тимур молодую жену в машину скорой помощи.

А та бормочет что-то, головой вертит.

И только древние старухи, смотря на это, перешёптывались между собой и качали головами.

Батюшка в местной церкви молитву за Алёнино здравие прочитал, да пока читал, свечи затухли. Старухи вновь зашептались, зашипели пуще прежнего.

Только Тимур их не слушал. Переживал он за жену молодую. Худая у него Алёнка была, сколько ни кормил её, не поправлялась. И вот сейчас лежала на белых простынях вся высохшая, ма́лёнькая, будто девочка.

Забегал он к ней после учёбы, на которую теперь самому ходить приходилось. А потом на работу нёсся, денег-то на лекарство столько надо.

А Алёнка, как жар спал, сама не своя стала. Всё браслет теребит да в окно на соседний лес смотрит. С соседками по палате не общается. Пытались они разговорить новенькую, да отмахнулись быстро. Глянула Алёна на них своими зелёными глазами, у них всё желание общаться пропало.

Только выписать Алёну собрались, как вновь температура подскочила. Врачи смотрят, не понимают, что с ней. Уже всем пролечили, больше нечего давать, а она вновь горит.

А в бреду странное говорит, о людях лесных, о голосах звучных, о руках тёплых.

– Соседка-то наша «того», – многозначительно глядя на Алёну, говорила женщина из её палаты. – С ума сошла. Говорят, в лесу потерялась, блуждала долго, день или два её искали. Испугалась сильно и головой тронулась. Жаль девку. Молодая совсем. А муж у неё какой симпатичный, мне бы такого мужика – никому бы не отдала.

Слушала Алёна эти речи сквозь пелену жара, да ответить не могла. Но то, что на Тимура кто-то глаз положил – запомнила. Голову повернула в сторону той, что говорила о её муже, да пожелала ей в сердцах горя горького, чтоб не до чужих мужей ей было.

А для себя решила, что хватит ей на милость лихорадки сдаваться, домой возвращаться надо. А то как там Тимур без неё. В деревне тоже молодых да смелых девиц много. Не посмотрят, что жена в больнице, в дом к Тимуру напросятся, а там и до постели недалеко.

Застонала от этих мыслей Алёна, да так, что соседки вздрогнули. Не на стон, а на вой похож был звук.

– Скорей бы её от нас перевели, – сказала одна из соседок. – Да нельзя. Она в дурке всех заразит. Вот поправится и заберут её к таким же сумасшедшим.

– Не дождётесь, – хотела сказать Алёна, но из пересохшего рта вырвался только хрип.

Боролась с жаром Алёна. Когда помнила себя, молилась, просила вернуть её к мужу в деревню родную. Чувствовала, что слышит её кто-то, внемлет просьбам, а кто это – не понимала. Бог никогда не отвечал на её молитвы.

И когда в один день пришла к ней сухонькая старушка, представившаяся сотрудникам больницы бабушкой Алёны, не стала говорить, что никакой бабушки у неё нет.

А взяла из рук старушки мешочек с травами да заваривать кипятком начала, как та сказала. И пошло её здоровье на лад. Силы появляться начали. Жар уходить. Врачи только руками разводили, а соседки удивлялись аромату, идущему из кружки Алёны.

– Что ж такое тебе бабушка принесла, что оторваться невозможно? – спрашивали они, но Алёна не отвечала.

Да и не знала она, что там. Но бабушке той верила, так как на руке её браслетик видела, такой же, как у неё самой появился, когда из леса вернулась.

Она уже давно перестала понимать, где правда, а где видение. И хотела только скорее к мужу выбраться и всех соперниц разогнать.

А соседке её, что на Тимура глаз положила, диагноз плохой врачи озвучили и прогнозов хороших не дали. Горько плакала она, увидев заключение врачей.

А Алёна понять не могла, неужели она своими мыслями это сотворила? Да не может этого быть, болезнь за один день в организме не поселяется, ей время надо, чтобы развиться.

Так и выписалась соседка с плохим диагнозом, а за Алёной Тимур приехал. Цветы привёз и пальто новое, чтобы не замёрзла опять и не простыла.

– Поехали домой, – сказал он, – там без тебя пусто да холодно. Не привык я один жить.

Насторожилась Алёна, но виду не подала, решила на месте свои подозрения проверить.

В доме, где жили Алёна с мужем, за время её отсутствия всё осталось по-прежнему

Только пылью покрылось, да посуды немытой гора стояла. Окинула Алёна это взглядом, вроде прицепиться не к чему, а не спокойно на сердце. Месяц её дома не было. А Тимур всегда говорил, что и недели без жены не выдержит.

– Всё, что скажешь, сделаю, – шептал он, когда влёк её, ещё не мужнюю, на сеновал. – Но без ласки женской не могу, кровь у меня такая южная, дедова.

А сейчас стоял Тимур перед Алёной, улыбался. Угощения, что его мама передала, распаковывал.

– Что ты, как не родная, стоишь? – спросил он. – Домой наконец вернулась, я тебя заждался. Не покидай меня больше надолго.

И так жарко обнял, так в глаза заглянул, что не стала Алёна подвоха в его словах искать, обняла в ответ любимого мужа и растаяла в его объятьях.

А потом ночью не спалось ей. Тимур третий сон уже видел, а Алёна все вертелась, понять не могла, что её тревожит. До зари утренней ещё далеко, а сна ни в одном глазу.

Встала Алёна, в шаль укуталась, свечу зажгла, чтобы светом большим мужа не разбудить. Вспомнила, как жгли костёр они с Тимуром на берегу реки, о жизни взрослой мечтали. Как сбегут они ото всех и будут счастливы и свободны, словно птицы. И вот пришла жизнь взрослая, а свободы и счастья не прибавилось.

Начала Алёна непроизвольно в пламя свечи всматриваться, и казалось ей, что ма́лёнький огонёк затмевает всё вокруг себя, в тайны свои уводит.

Вдруг, будто в полусне, увидела Алёна дом свой, Тимура и Аньку с соседнего двора.

Она давно вокруг Тимура крутилась. А тут на стол накрывала, тарелочку пододвигала, в глаза заглядывала.

Зажмурилась Алёнка, понять не может, что такое видит. Придумала она себе – иль правда это. И вновь начала в огонь всматриваться. А Анька уже бутылочку достала, подливать Тимуру начала. Тот пьёт, ест, кушанье хвалит.

– Ты уже столько времени один без жены! – приговаривает Аня. – Тяжело одному, голодно да холодно без женской ласки.

Тимур сначала мимо ушей пропускал, а потом посмотрел на неё и сказал:

– Спасибо тебе, Аня, за заботу, за еду вкусную. Но ты мою Алёну не трогай. Болеет она, скоро поправится. Я как-нибудь обойдусь без жены ещё недельку.

– Да куда тебе, вон весь отощал. А работать как будешь? – не унимается девка.

– Не твоё дело, – отвечает Тимур. – Ты зачем пришла?

– Еду тебе принесла.

– Так забирай всё и уходи, – будто скинув пелену, проговорил Тимур, – не нужны мне слухи в деревне. Зря я разрешил тебе зайти, – и поднялся из-за стола.

Фыркнула Аня, куртку накинула и выбежала прочь.

«Всё равно моим будешь», – буркнула себе под нос.

Отвела глаза Алёна от пламени, а всё тело огнём горит. И браслет на руке тёплый стал, и кожа под ним чешется так, что сорвать хочется.

Попыталась девушка снять его, да не поддаётся, не тянется, лишь в кожу впивается. Хотела ножницами разрезать, только руку к ним протянула, да вспомнила, что спасла её от болезни женщина с таким же браслетом на запястье. И не стала от браслета избавляться.

– Что ж это всё значит! – в сердцах сказала Алёна, да так громко, что Тимур проснулся.

– Ты что встала? – спросил парень, разглядывая тени от свечи.

– Не спалось мне, – ответила девушка, ныряя под одеяло к мужу.

«А ты, Аня, держись, покажу тебе, как чужих мужей кормить», – подумала она.

И представила, как кидается в соперницу тарелками, полными едой, что она её мужу скармливала.

Наутро ничего не сказала Алёна Тимуру, собрались они и вместе на учёбу поехали. Много проболела Алёнка, теперь навёрстывать ей надо было.

А когда мимо дома Ани проходили, плюнула она в сердцах на калитку соперницы да вспомнила, как во сне в неё тарелки кидала.

Через несколько дней свалился на Аню чан с водой, хорошо, не горячий был, но ногу ей сильно ушиб. Даже в больницу на рентген ездила, вернулась в гипсе.

Старухи потом судачили: где это видано, чтобы чаны сами собой с печи падали.

А Алёна, как узнала об этом, испугалась. Вспомнила, как соседку в больнице после её пожеланий с плохим диагнозом выписали, а теперь вот Аня в гипсе ходит.

– Не хотела я плохого, – шептала Алёна в темноту ночами бессонными. – Что происходит со мной? Что тогда в лесу случилось? Откуда браслет плетёный взялся? Что за женщина ко мне в больницу приходила? Что я в свете свечи видеть начала?

Но не было ответов на её вопросы.

А Тимур всё страннее на неё посматривал. Спросит порой:

– Ты чего сама с собой разговариваешь?

А Алёна и не замечает, что стоит и под нос себе что-то бубнит.

– Я лекцию вспоминаю, – отмахивалась она. – Завтра отвечать надо.

Тимур качал головой, но больше не спрашивал. Так и скользнуло между ними непонимание. А избавиться от него непросто.

Глава 4. Призыв

Дни побежали один за другим. Алёна навёрстывала учёбу, помогала Тимуру с его заданиями, и теперь уже с радостью находилась дома одна и даже любила, когда уходил Тимур на работу.

Дом был её убежищем, и стены его будто защищали её. Однажды ночью, когда Алёна вновь вглядывалась в огонёк свечи, пришло ей в голову обойти весь дом с огнём в руках. Еле дождалась она, когда утром уйдёт муж на работу, а самой ей сегодня никуда не надо было.

Распустила Алёна волосы, надела одежду свободную, взяла в руки свечу и подошла ко входной двери. А дальше будто вёл её кто-то. Обошла Алёна дом весь по кругу, да особо отметила, что против часовой стрелки идёт, ноги сами несли.

Когда к углам подходила – коптела, трещала свечка в её руках. Мерещились тени разные на стенах, будто силуэты скользили. Как подошла к углу с иконами, так не по себе ей стало, захотелось лики отвернуть, чтобы не видели они, что творит она.

«Ничего я плохого не делаю, – подумала Алёна, – лишь со свечой по дому хожу, что здесь такого?»

Но казалось ей, что смотрят на неё лики икон с неодобрением. Отвернулась от них Алёна и подошла дальше. У печки свеча пуще прежнего затрещала, да в разных кладовых, что у бабки в нескольких частях дома были, коптела сильно.

Когда Алёна мимо окна проходила, захотелось ей открыть его и будто выпустить наружу всё плохое, что в доме накопилось. Так она и сделала. Ворвался лёгкий ветерок в помещение, наполнил морозным воздухом дом, сразу дышать стало легче, и свеча меньше коптить стала.

Так трижды обошла Алёна свой дом, три свечи сожгла, очень быстро сгорали они.

А потом вымыла всё, да не просто так, а думая при этом, что дух старухи прогоняет, всё накопленные ею грехи смывает со стен дома.

Когда закончила, вроде и устала, а дышать легче было. Почувствовала себя Алёна хозяйкой в доме. Захотелось ей уют навести: занавесочки новые повесить, утварь кухонную обновить. За этим и застал её вечером Тимур – шила она из отрезов ткани новые занавески.

– Какая ты у меня хозяюшка стала, – похвалил он. – Покормишь мужа?

Вспомнила Алёна, что так погрузилась в свои дела, что про ужин забыла. И такая растерянность на её лице отразилась, что рассмеялся Тимур, ругаться не стал, обнял жену да о своих планах сказал.

– Алёнка, не хочется мне в училище нашем время терять, не люблю я учебники да лекции,– начал он. – Решил я в весенний призыв в армию пойти – отслужу два года и потом сразу к мужикам в мастерскую вернусь. Всё больше пользы будет, чем пять лет за партой сидеть.

– Как в армию, зачем? – удивилась девушка. – Мы же только что поженились, как же я здесь одна останусь?

– Почему одна? – удивился Тимур. – В деревне много народа, к матери моей ходить будешь, она тебя не оставит. Дом этот твой – смотри, какую красоту ты навела.

– Так я для нас с тобой стараюсь, – чуть не плача от предстоящей разлуки, сказала Алёнка.

– Вот и хорошо, ты учись да домом занимайся, денег я тебе на первое время оставлю, я сейчас хорошо с мужиками зарабатываю, а потом может на контракт перейду, так денег ещё больше привезу.

– Ты что, Тимур, в горячую точку надумал проситься? – испугалась Алёна. – Ты ведь воевать не умеешь, оружия в руках не держал. Что ты надумал?

– Кровь во мне играет, не могу я сидеть дома, скучно мне в нашей деревне, – ответил муж.

Потом Алёна узнала, что вернулся его друг со службы по контракту, рассказал, как по горам бегал, как в засаду попал, как чудом выбрался. Зато денег матери на новый дом привёз. И таким героем в глазах друзей выглядел, что Тимур то же задумал.

Да только умолчал друг о том, что душа у него вся изранена, что осталась она там, среди гор, с погибшими товарищами, что никому такой службы не пожелает. Это Алёна сама в парне увидела, когда в деревне встретила.

Но мужа уговорить остаться не смогла. Упёрся Тимур и пошёл сам в военкомат. Не узнавала Алёнка мужа, будто подменили его. Видела на нём пелену тёмную, взор затуманившую, руками над ним ночами водила, снять пыталась.

Казалось ей, что путаются руки в чём-то липком, тягучем, прилипшем к Тимуру так, что не отодрать. Но не знала она, что с этим делать, откуда темнота та на муже взялась. А спросить не у кого. Пыталась она с матерью Тимура поговорить, чтобы она отсоветовала сыну идти в армию, да не стала мать, муж ей не позволил.

– Хочет мой сын служить – пусть идёт, – сказал отец Тимура, – настоящий мужик от армии не прячется.

Так и проводили парня на службу, плакала Алёна все дни напролёт, будто чувствовала, что счастью их конец пришёл, что не будет больше так, как прежде.

После того как Тимур уехал, Алёна ходила по пустому дому, грустила. Вещи мужа перебирала: к себе прижмёт, будто его обнимет – запах родной они ещё хранили, о днях счастливых напоминали.

Без Тимура стало Алёне страшно по ночам. Со свечой больше девушка не сидела, тени от огня по стенам такие жуткие скользили, что убежать из дома хотелось.

Утром уезжала она на учёбу, закрывала дом, а по возвращению замечала, что вещи будто на других местах лежат. И непонятно, то ли сама переложила и забыла, то ли чертовщина какая-то творится вокруг.

И вообще стала она какой-то забывчивой, мечтательной, даже плаксивой. Никогда за собой такое не замечала.

О своём осеннем похождении в лесу Алёна старалась не вспоминать. Напоминал о нём только браслетик на руке. Но она так часто говорила, что сама сплела его, что и верить в это начала.

Тимур писал редко, сообщал, что всё хорошо у него, на присягу пригласил. Поехала Алёна вместе с его родителями, с гордостью смотрели они на своего сына, а Алёна с печалью – не на месте было её сердце.

Буквально пара минут у них с мужем была, чтобы поговорить.

– Не знаю, что на меня нашло, Алёнка, – как-то грустно сказал Тимур, глядя на столь любимую и далёкую теперь жену. – Как я мог от тебя в армию уйти?

– Я чувствовала, что ты сам не свой, будто за тебя кто-то решения принимает, – проговорила девушка.

Тимур кивнул, он сам не понимал, как оказался в армии под присягой. Вроде своей головой думал, да не мог он такое решить.

– Но теперь назад никак, – сказал парень, – я вперёд пойду, может, и выслужу нам жизнь хорошую.

– Не спеши себя губить, – взмолилась Алёна, – отслужи срочную службу и возвращайся. Я тебя дождусь. Ещё знаешь – ребёночек у нас будет. Вместе с ним тебя ждать буду.

– Правда? – радостно спросил Тимур и закружил жену вокруг себя. – Я ради вас вдвойне стараться буду!

– Мне страшно без тебя, думала уехать из нашего дома в общежитие, да куда мне теперь с ребёнком, – ответила Алёна.

– Не глупи: дом как дом, вокруг люди живут, мои родители рядом, не оставят тебя с внуком. А время быстро пролетит, не заметишь, как вернусь, – закончил он, продолжая прижимать Алёну к себе.

О ребёнке они вместе и родителям сказали. Мать Тимура обрадовалась.

– Мы тебя не оставим, пока Тимур служит – помогать будем, – сказала Алёне свекровь, когда они обратно ехали, – но к себе жить не зовём, тут уж не обессудь, дом у тебя свой, на улице не мёрзнешь. А коли чего надо – приходи.

Алёна кивала. Сама она не знала, радоваться ей свалившейся беременности или нет.

Как только живот Алёны заметен стал, старухи по углам шептаться начали.

– Год с Тимуром жили – и ничего, а ушёл он – и сразу беременная она, – говорили они. – От кого нагуляла? Чьего отпрыска парню на шею повесить хочет?

Косо смотрели на Алёну, когда она по деревне шла. А Анька, соседка, что к Тимуру приходила, пока Алёна в больнице была, всех подначивала. Говорила, что видела, как ходит к Алёне в дом кто-то по ночам.

– Вы все далеко живёте, не знаете, что у неё творится. А я рядом, всё вижу. Захаживает к ней кто-то, из леса выйдет, калиткой скрипнет и в доме исчезнет. И до утра свет в доме горит, – говорила Аня.

А свет и правда у Алёны по ночам горел. Страшно ей было в темноте. Тени, что от окна ложились, не только мерещиться – оживать начали. Боялась она с ума сойти, вот и спала со светом включённым.

Доходили до неё слухи, что Анька распускала. Не обращала Алёна на это внимания, пусть судачит, о чём хочет. Главное, что ей Тимур верит, а всё остальное не важно.

Только писал муж всё реже, сообщал, что служба не такой оказалась, как он думал. А незадолго до рождения ребёнка совсем пропал.

Связывались его родители с начальником части, где служил Тимур. Там сказали, что командирован он, задание его подразделения не разглашается. Как будет можно – сообщат.

Забеспокоились родные, мать в церковь ходить начала – свечки за здравие ставить. А Алёна дома молилась, чувствовала она, что жив Тимур, да только не скоро им свидеться предстоит.

Анька же продолжала слухи распускать, дескать, рада Алёна, что Тимура на опасное задание отправили. Теперь с гостем ночным без опаски встречаться можно.

Не выдержала однажды Алёна, когда соседка за её спиной в очереди шушукалась, развернулась, да как скажет во всеуслышанье:

– Тебе одного гипса мало? Ещё получишь, если будешь обо мне неправду говорить, – да так на неё глянула, что примолкла сплетница.

А через неделю Аня под машину попала. Вся переломалась. Руки, ноги в гипсе. На шее – воротник.

Так начали её родители Алёну обвинять, что зла она их дочери пожелала, сглазила. Всей деревне уши прожужжали, что ведьма Алёна, не просто так в доме старухи живёт да в лесу ночами бродит.

Стали деревенские на Алёну с опаской поглядывать. Сплетни о её ночных посетителях мусолить. Никто их не видел – но долго ли человека оболгать.

Родители Тимура тоже настороженно её встретили. Домой больше не звали. Продукты давали, но понемногу. А деньги, что ей Тимур оставил, закончились. Новых не прислал, так как не было от него до сих пор весточки.

Анька из больницы вышла – прихрамывать начала. На неё теперь вообще никто не смотрел. Мальчишки хромоножкой дразнили. А она во всех своих бедах Алёнку винила.

– Куда ж мне отсюда деться? – думала Алёна, хотела даже к матери пойти, да та на неё так зыркнула.

– Не нужна мне дочь – ведьма, – сказала, и ушла Алёна к себе.

А дитя в животе шевелится, ножками толкается. И не знает Алёна, откуда ей теперь помощи ждать. Только браслетик плетёный на руке теребит, думает опять в лес сходить, там счастья попытать.

Глава 5. Ведьма

В один из дней пришли известия о Тимуре. В плен он попал. Последний раз сослуживцы его живым видели, но вытащить из засады не смогли. Не один он там оказался, несколько парней с ним в плену.

«Командование делает всё возможное для их освобождения», – сухо и без эмоций сообщили родителям.

Они сразу сникли. Наслышаны все были об ужасах плена в горах, что там с нашими парнями делают, какими инвалидами они после этого становятся, если вообще выживают.

Ходила Алёна, как не в себе. Чудились ей мучения мужа, картины страшные, а где там правда, а что сама придумала – непонятно.

– От хорошей жены муж в армию по собственному желанию не уходит, – начали говорить в деревне, кивая в сторону Алёны, что, мол, она виновата, что сбежал Тимур служить.

– С матерью жил – и не думал воевать, а с женой, знать, не сложилось, раз ушёл через год, – шептались за спиной Алёны.

– Погубила Тимура и радуешься, – бросала ей вслед Анька, которая так и хромала после аварии и не могла простить Алёне, что та приятна и аккуратна, даже живот беременный не портил её фигуру, всё складно было в будущей матери.

– Не могу я больше так, – плакалась Алёна свекрови, которая единственная из всей деревни не смотрела на неё косо, а помогала, чем могла.

После известий о Тимуре его мать стала внимательней относиться к невестке, которая носила ребёнка её пропавшего сына.

– Словами своими всю душу мне выворачивают, – продолжала Алёна. – Уйти я отсюда хочу, да некуда мне.

– Не слушай их, – отвечала свекровь, – люди языками мелят, а ты живи им назло. Больше-то новостей в деревне нет. Всё об одном и том же: кто кого побил, кто у кого ночевал. Всё это сто раз обговорено. А тут новая история с Тимуром, вот и мусолят её до дыр, пока языки у сплетниц не отвалятся. А ты не принимай к сердцу их слова. Ты о ребёнке думай. Вот возьми, поешь и с собой забери. Когда тебе рожать?

– Скоро уже, неделя или две осталась, как говорит наша фельдшер, – ответила Алёна, прислушиваясь к затихшему ребёнку.

– Приданое у тебя готово?

– Да, всё, что вы отдали, разобрала, что-то подзашила, починила. Кроватку застелила, что Пётр Агафьевич принёс, – проговорила Алёна.

– Я ещё мужу скажу, привезёт тебе пару одеял да матрасик детский. У нас уже младшенький вырос, так всё на чердак убрали. А коляску сейчас возьми, – продолжала свекровь.

– Спасибо вам большое, – проговорила Алёна.

– Так не чужие, поди, – улыбнулась женщина и, помолчав, добавила, – когда вернётся Тимур, неведомо, а ребёнок его расти должен.

– Зачем я его отпустила… – Алёна сглотнула слёзы и закрыла ладонями лицо.

– Так не удержать его было, – ответила мать, – как бес в него вселился, ничего слушать не хотел. Я уж думала, у вас что случилось, поссорились, вот он и уходит.

– Нет, у нас всё хорошо было. А вот соседка, Аня, прохода ему не давала. Когда я в больнице лежала, захаживала к нему, кормила, поила. Я когда вернулась, нескольких рубашек Тимура недосчиталась.

Свекровь задумалась.

– Я, Алёна, привыкла своим глазам верить, но бывают вещи, которых не видно. Ты ведь знаешь, что в соседней деревне бабка живёт, её все ведьмой считают. Говорят, она и привороты делает, и порчу наслать может. Что правда из этого, а что ложь – я не знаю. Но была я прошлой зимой в той деревне, видела Аню, которая на самую окраину шла, а там, кроме ведьмы, никого. Сердце моё тогда кольнуло. Я потом свечку за нас всех поставила, да, видимо, не смогла пересилить бабкино колдовство.

– Да что вы такое говорите, нет никакого колдовства! – воскликнула Алёна, а сама губы кусает, о своих видениях вспоминает.

А женщина на неё странно так смотрит и спрашивает:

– А ты сама разве в доме, где живёшь, ничего не замечала? А в лесу, когда заблудилась, никого не встретила? Браслетик этот у тебя откуда?

И показывает на ниточки, на запястье Алёны завязанные.

– Я не знаю, откуда он, – тихо ответила девушка, – появился и не снимается. А разрезать рука не поднимается.

– Резать не надо, думать надо, – услышала она в ответ. – Не просто так Тимур тебя выбрал. Я всё понять не могла, что он в тебе нашёл. С детства ведь от тебя не отходил. А связывает вас ниточка невидимая. И пока цела она, всё с Тимуром хорошо было, а как ослабла – так пропал он.

– А ослабла-то почему? – удивилась Алёна. – Я ему хорошей женой была, всё для него делала.

– Так это не из-за тебя случилось, а снаружи кто-то постарался.

– Аня, что ли? – воскликнула девушка. – Она на него порчу навела? Но зачем, любит же его.

– Что она сделала, я не знаю. Да и как повлияет колдовство на человека, сказать невозможно. Но…

Договорить она не успела, вошёл отец Тимура и строго посмотрел на женщин.

– Чего засиделись? Дети по дому бегают, чуть меня не снесли…

Убежала свекровь детей приструнить, а Алёна со своими думами осталась.

Весь вечер думала Алёна о словах свекрови. Она и сама заметила, что изменился Тимур в последние месяцы перед уходом. Отдаляться от неё стал, посматривать косо, а ведь никогда такого не было. Всегда защищал и оберегал он свою Алёнку, даже когда мальчишкой был.

«Неужели Анька на зло нам что-то сделала? – думала Алёна. – Да только что? Не верю я в порчу да сглаз, прошли те времена. Но сердце неспокойно… И все эти неприятности на нас с Тимуром свалились, будто навёл кто».

И ничего лучше она не придумала, как пойти к той бабке в соседнюю деревню, что Аня ходила, и лично увидеть, чем старуха занимается. И если сделала она что плохое её мужу, попросить вернуть всё обратно.

В качестве платы взяла Алёна колечко, что на крайнюю нужду лежало, и пошла по дороге через лес. Пойдя до того поворота, где заблудилась почти год назад, с опаской посмотрела на уходящую вглубь тропинку.

Но ничего пугающего не увидела – осеннее солнце освещало золотую листву, тропинка вилась между деревьев, будто на сказочной картинке.

«Может, ничего тогда и не было? – подумала девушка. – Просто заблудилась я, испугалась. А голоса и руки привиделись со страха».

И только так подумала, как зачесалась рука, на которой браслетик надет, что с той ночи появился. Будто знак, что не привиделось ей. Но что тогда было – так и не знала Алёна. И прошла она мимо той тропинки, ведь соседняя деревня была прямо по дороге.

Только спине морозно стало, будто смотрели её вслед глаза внимательные. Слышался в ушах шёпот: «Не ходи дальше, остановись…»

Вдруг, как и год назад, услышала Алёна шум машины. Отпрянула с дороги на обочину. Остановился автомобиль рядом с ней. Окно опустилось, и из него выглянул знакомый парень.

– Алёнка, ты куда направилась? – проговорил он, выразительно глядя на её выпирающий живот.

– Я в соседнюю деревню, – тихо ответила она, радуясь, что разговор заглушил голоса в голове.

– Чего пешком-то? Поехала бы с кем-то, – ответил парень.

– Так вот ты и едешь, подвезёшь? – спросила Алёна.

– Садишь, а то как ты одна дойдёшь, – сказал водитель. – Едешь-то зачем?

– К бабке, что на краю деревни живёт, – ещё тихо ответила девушка.

– Что вы все к ней зачастили? У нас в деревне, что ли, бабок мало? – недоуменно произнёс парень.

– А кто ещё к ней ходил? – поинтересовалась Алёна.

Но ответа не было. Дальше ехали в тишине. Довёз он Алёну до крайнего места, среди пожухлой травы стоял небольшой домик, а из трубы шёл дым.

– Давай недолго, – сказал водитель Алёне, – я свои дела сделаю, заеду за тобой. Иначе мне Тимур голову оторвёт, если узнает, что я тебя одну здесь оставил.

– Тимур… – произнесла девушка.

– А что ты поникла? Вернётся он, куда денется, – ободряюще ответил парень и укатил.

Алёна аккуратно шла по неровной земле. Внутри неё нарастало беспокойство. Кожа под браслетом на руке начала чесаться ещё сильнее, заставляя девушку постоянно теребить плетёную верёвочку.

Дойдя до двери, Алёна постучала. Ответа не было. Она постучала снова.

– Заходи уже, что стоишь, – услышала она голос сзади, вздрогнув от неожиданности.

Обернувшись, девушка увидела сухонькую старушку, стоящую позади неё.

– Вот ты какая, – сказала та, уставившись на живот Алёны, – ко мне такие редко приходят. Тебе к повитухе надо, а не ко мне.

– Нет, я к вам, – ответила девушка, заходя в тёмную комнату с низеньким потолком.

Свет от окна слабо освещал её, но Алёна смогла рассмотреть небольшую икону в дальнем углу и немного успокоилась.

Старуха продолжала пристально смотреть на неё.

– Зачем пожаловала? – спросила она.

– Вы приворожили моего мужа? – спросила Алёна и сама испугалась произнесённых слов.

В этой комнате они обретали особый смысл. Как бы ни отрицала девушка существование колдовства, а находясь рядом со старухой, невольно начинала в него верить.

– Нужен мне твой муж! – фыркнула пожилая женщина, проходя внутрь комнаты. – Я уже не в том возрасте, чтобы на чужих мужей ворожить.

– Не для себя, а для Аньки, соседки моей, она Тимура всё обхаживала, а потом к вам ездила, – выпалила девушка и почувствовала что-то, от чего ещё сильнее стала тереть кожу под браслетом.

Старуха продолжала пристально смотреть на неё и уже хотела что-то сказать, но, увидев браслет на руке девушки, отпрянула, начав озираться по сторонам.

– Зачем пришла, ведьма? – бросила она Алёне недовольно. – Да ещё скрываешься, что не узнать.

– Я не ведьма, я жена Тимура. Пропал он без вести, говорят, в плен попал, а Анька перед его уходом у вас была, – проговорила девушка, – что вы ему сделали?

Старуха качала головой, продолжая смотреть по углам.

– Уходи, ничего тебе не скажу, – пробормотала она. – Если любит – вернётся.

– Я никуда не уйду, пока вы колдовство с него не снимете, – возразила Алёна, не понимая, откуда у неё силы перечить старухе.

– Уходи прочь, – сверкнула глазами та, – это мой дом, я здесь хозяйка; и пока отпускаю по добру – уходи. А своим передай, что не знала я, что твой это муж. Не видна ты мне.

Сказав это, старуха буквально вытолкала Алёну за порог и, захлопнув дверь, задвинула щеколду. Девушка хотела было вновь постучать, но ребёнок так толкнулся внутри её, что Алёна ничего не смогла, кроме как сжаться и стоять не шелохнувшись.

Только отдышалась, как услышала сигнал машины за воротами. Парень, что подвозил её, уже вернулся.

Алёна медленно пошла по ставшей вдруг скользкой земле. Пару раз чуть не упала. Ноги совсем перестали держать её. Добравшись до машины, девушка рухнула на сиденье.

– Ну что, поговорила? – спросил водитель. – Лица на тебе нет… что это старуха с вами делает, что вы такие бледные выходите?

Алёна ничего не сказала, а лишь положила руки на живот, пытаясь успокоить разбушевавшегося малыша.

Глава 6. Рождение

Вернувшись в свой дом, Алёна долго не могла успокоиться. Ей виделись глаза старухи, пристально смотревшие на неё.

И последние её слова её: «Передай своим, не знала я, что Тимур твой муж, не видна ты мне».

– Что значит – не видна? – бормотала себе под нос девушка. – Что бабка имела в виду? И почему браслет так горел, аж кожа под ним вся красная, – она разглядывала своё запястье, которое ныло от постоянного трения. – Что же со мной происходит? – произнесла она, в изнеможении опускаясь на кровать.

Сон сморил Алёну. Во сне ей виделась незнакомая деревня, с низенькими домами из круглого дерева, меж ними на земле стояли большие резные фигуры, как из детских книжек. Вокруг них с песнями ходили люди. И вроде на знакомом языке пели, но ничего не понятно.

На запястьях у всех браслеты, как у Алёны. У мужчин чёрные, у женщин красные, у детей белые. Закружилась вместе со всеми Алёна, да так, что проснулась от того, как голова кружится. Открыла глаза, а перед ней стены ходуном ходят.

Пыталась вновь уснуть, да никак. Живот начал то напрягаться, то расслабляться. Поясницу ломало, и ноги будто дрожали. Покрутившись на кровати ещё некоторое время, Алёна поняла, что пришёл срок появиться на свет её ребёнку.

Поднявшись, она взяла свою сумку, что собрала для родов, и поковыляла к домику фельдшера, что жила в середине деревни. Фельдшер была у них и за акушерку, и за медсестру.

Шла Алёна медленно, через каждые двадцать шагов останавливаясь, чтобы переждать накатывающую боль. Но она быстро отпускала, и Алёна продолжала свой путь.

Заря ещё не занялась, спали даже первые петухи. Идти было страшно. Вокруг ни души, лишь лужи и мокрая земля под ногами.

Фельдшер, привыкшая к ночным визитам больных, не удивилась Алёне.

– Проходи, – сказала она, глядя как Алёна скрутилась в очередной раз, – рожать будем.

– А может, мне в больницу? – спросила Алёна.

– Если не справимся – поедешь. Но у меня все, как один, легко рожают. Рука у меня такая – могу ребёночка и направить, и выдавить, если надо.

Последняя фраза Алёне не понравилась. Слышала она от свекрови, что фельдшер так давила ей на живот, что потом все рёбра болели, и дышать месяц не могла.

– А может, не надо давить? – робко спросила Алёна, чувствуя новую опоясывающую волну.

– Может, и не надо, – примиряюще ответила женщина, – посмотрим, как пойдёт.

А пошло не очень. Уже и петухи пропели, и солнце слабое осеннее свой максимум прошло, а Алёна всё стонала. Боль становилась чаще, перерывов между ней все меньше, силы будущей матери таяли, а результата не было.

Алёна находилась в отдельной комнате, а фельдшер заходила к ней. Сама она принимала пациентов. Сквозь пелену Алёна слышала их разговоры из-за двери, какие-то жалобы, но понять, кто приходил, не могла.

Фельдшер в очередной раз зашла к ней, пощупала живот и неодобрительно покачала головой.

Связалась с больницей.

– Что вы сегодня все рожать вздумали? – услышала Алёна недовольный голос диспетчера, раздававшийся из громкого динамика. – У нас одна машина на смене, вторая в ремонте уже неделю, а тут третья роженица за час.

– Не разродится сама девка, – ответила фельдшер, – ей бы в больницу.

– Ты уж, Иванна, сама ей помоги. Машину скоро не обещаю, – ответила диспетчер.

Женщины перекинулись ещё парой слов, и связь прервалась.

– Значит, так, – сказала фельдшер, возвращаясь к Алёне, – не идёт у тебя ребёночек. Я тебе ничем помочь не могу. Препаратов нужных нет. Я немного отдохну, а то весь день на ногах, а потом попробуем с тобой родить. Ты пока дыши глубоко и зови меня, если сильно давить будет.

Алёна не поняла, что значит «давить», но кивнула. Она потеряла счёт времени и не знала, сколько здесь находится. За окнами стало совсем темно, и лишь свет лампы под потолком бил ей в глаза.

В промежутках между приступами боли Алёна пыталась дышать и молиться. Это единственное, что приходило ей в голову, хотя в церковь она почти не ходила.

Заметив, что кожа под браслетом на руке опять начала чесаться, она вспомнила, как в больнице незнакомая женщина с таким же браслетом спасла её. Как она её нашла, как узнала, что Алёне нужна помощь – девушке было неведомо.

Но цепляясь за последнюю надежду, она начала теребить браслет и вспоминать события ночи, когда заблудилась в лесу. Память неожиданно показала ей лица нескольких женщин, что окружили её, они же отчитывали мужчину, который нёс её на руках. Его лица Алёна не видела.

А вот тепло рук запомнила.

Со временем она убедила себя, что все это ей привиделось, а браслет она сама сплела, но в глубине души знала, что это не так.

Одна из женщин в её воспоминании завязала на руке браслет и, затянув тесёмочки в плотный узел, отрезала концы. Вот почему Алёна не могла его снять.

– Потри ниточки, если помощь понадобится, – казалось, услышала Алёна слова и, прикоснувшись к браслету, вновь почувствовала накатывающую волну в теле.

Алёна потеряла счёт времени. Живот постоянно был каменным, никакого передыха между схватками не было. Девушке казалось, что эта бесконечная мука никогда не закончится.

Фельдшер проводила с ней какие-то манипуляции, но ничего не помогало.

– Ты ребёнка погубить хочешь? – ругалась она на Алёну, напуганная её состоянием. – Сама пожить не успела и его за собой тянешь.

Алёна не понимала, в чём она виновата и что может сделать, чтобы наконец родить.

Её мерещилось, что в пункт фельдшерской помощи заглянула её свекровь. Она приходила днём, спрашивала, не надо ли найти машину и отвезти роженицу в больницу. Но в тот момент всё шло хорошо, и фельдшер уверила её, что к вечеру Алёна родит сама. Сейчас всё изменилось, но машины уже было не найти. Немногочисленные водители были пьяны.

А спустя ещё какое-то время перед глазами Алёны вдруг мелькнуло знакомое лицо. Среди боли девушка не могла вспомнить, кто эта женщина. А та переговаривалась с фельдшером, скорее даже ругалась на неё. Медработник пыталась выгнать незваную гостью, но та не уходила.

– Я за это отвечать не буду, – грубо сказала фельдшер и вышла из комнаты, где находилась Алёна.

А роженицу уже ощупывали тёплые руки, звучащий мягкий голос успокаивал, расслаблял. Ко рту Алёне поднесли кружку с каким-то отваром, она жадно выпила его.

Потом девушка почувствовала присутствие ещё одной женщины. Она аккуратно повернула роженицу на бок, нащупала какие-то точки на пояснице, и начала нажимать на них. Боль от этого сначала усиливалась, но потом становилась меньше. Также женщина прощупала кисти Алёны, на них тоже что-то понажимала, и даже лодыжки подверглись осмотру и сдавливанию.

– Отпусти страх, девочка, не даёшь ты ребёнку выйти, боишься за него. Знать, немного добра ты сама в жизни видела, вот и не хочешь своё дитя в такой мир пускать.

У Алёны непроизвольно потекли слёзы от слов женщины. Добра она и правда в жизни видела мало. А голос рядом был такой ласковый. С ней никто, кроме Тимура, так не разговаривал.

Пришедшие дали Алёне ещё какой-то напиток и продолжили давить на точки.

– Забыли женщины, как детей в мир проводить, – сокрушалась одна из пришедших.

И вдруг Алёна почувствовала, что изменилось что-то, боль другая стала.

– Давай, моя хорошая, помоги ребёночку, дай ему жизнь увидеть, – услышала она вкрадчивый голос. – А мы тебе подсобим.

Дальше Алёна плохо помнила, только в какой-то момент различила слабый детский крик и почувствовала облегчение.

В этот же момент двери распахнулись, и в комнату зашли несколько человек в белых халатах.

– Не слушают меня, не дают помощь оказывать, – жаловалась им фельдшер.

– Что здесь у нас? – строго спросила вошедшая, но, заметив кричащего ребёнка, выдохнула и начала его осматривать.

Закончив осмотр, она обратилась к женщинам, которые были рядом с Алёной.

– Что самовольничаете? – спросила она. – Кто вы вообще?

– Мы зашли помочь, – примиряюще ответила та, чей голос звучал мягко. – Девочка долго не могла родить, а в роддом её никак не забирали. Жалко же её, ещё молодая, а так мучается.

– Это не объяснение, – начала сотрудница скорой помощи, но Алёна вдруг застонала, и присутствующие обернулись к ней.

– Кто у меня? – негромко спросила она, осознав, что не увидела, кого родила: мальчика или девочку.

– Девка у тебя, – ответила фельдшер, – такая же тёмненькая, как ты. И волосики такие длинные, тебя небось изжога всю беременность мучила.

Алёна ничего не ответила.

«Дочь, – вертелось в её голове. – Девочка… наша с тобой дочь, Тимур».

Мысли вдруг закрутились, перед глазами пронеслось собственное детство, постоянно кричащая мать, редкие дни радости, дружба с Тимуром, переросшая в любовь.

И среди этих воспоминаний было одно, ранее не видимое.

Мужчина, лицом чем-то похожий на неё саму, ведёт её за руку по лесной тропинке, вокруг деревья, которые показались Алёне смутно знакомыми. Они подходят к низеньким домам, которые она видела в своих снах. И там их встречают женщины. Они ласково разговаривают с ней, протягивают сладости. А потом мать узнаёт об их прогулке и долго ругает отца и саму Алёну…

Окунувшись в это воспоминание, девушка вдруг поняла, что женщина из леса – это та же, что приходила к ней в больницу, и она же помогла сейчас.

Алёна приподнялась на локти, чтобы ещё раз посмотреть на свою спасительницу и спросить, откуда та её знает. Но её помощниц уже рядом не было.

В комнате находилась фельдшер, которая укутывала ребёнка, медики скорой заполняли документы.

– Где те женщины, что помогли мне? – спросила Алёна.

– Сейчас в роддом поедем, – ответили ей совсем на другую тему, будто не слышали заданного вопроса.

– Так уже всё хорошо, – пыталась возразить Алёна.

– Хорошо или нет, это там решат, а мы должны вас отвезти. Тебя и ребёнка понаблюдать надо, – сказала медик.

– А где те, кто помогли мне? – попыталась вновь спросить девушка.

– Забудь о них, родила и живи дальше, – уклончиво ответила фельдшер, переглянувшись со своей коллегой.

После этого Алёне помогли дойти до машины. В заре просыпающегося дня ей показалось, что в самом конце дороги она видела удаляющиеся женские фигуры.

– Что встала? – прозвучало над ухом. – Шевелись, у нас ещё вызовов много.

Алёна залезла в машину. Глянув в закрывающиеся двери на дорогу, она там уже никого не увидела.

Находясь в роддоме, Алёна полностью окунулась в заботу о новорождённой дочери. Она была такая крошечная, что было страшно брать на руки. И хотя врачи говорили, что девочка вполне доношена и здорова, но Алёна всё равно беспокоилась, вспоминая её трудное появление на свет.

Алёна хотела назвать дочку в честь Тимура и искала женское имя, созвучное имени пропавшего мужа. Но никак не могла придумать похожее, поэтому назвала Таней.

Через несколько дней за ними приехала свекровь.

– Поживёшь пока у нас, – сказала женщина, разглядывая внучку.

Алёна с удивлением посмотрела на родственницу. То ни за что не хотели её брать к себе, то зовут.

– Тяжело мне на сердце, что оставила я тебя одну, – сказала ей свекровь негромко, когда приехали домой. – Тимур все эти ночи снился, смотрел на меня укоризненно. А что я могу? Здесь всё его отцу принадлежит, как он скажет, так и живу, – продолжала она, не глядя на Алёну. – Думаешь, легко за такими мужчинами? Это Тимур здесь вырос, ваших традиций нахватался. А отец его, дедом воспитанный, совсем другой, – протянула она, качая головой. – Женщина для него – служанка: всё должна и ни на что не имеет права.

Она помолчала, а потом продолжила:

– Муж решил, что вы с Тимуром после свадьбы будете жить отдельно. Домик бабки вам отдал. И больше ничего не хотел слушать. Ему своих детей хватает, чтобы ещё ваших поднимать.

– А как же сейчас? – спросила Алёна.

– Уехал он на несколько месяцев. Давно хотел посетить родные места, дед ему много о них рассказывал, да всё откладывал. А как Тимур пропал, начал задумываться о краткости жизни. И решил, что хочет увидеть родную землю. Здесь он так и не стал своим. Нрав его взрывной не многие любят. Да и ему здешние обычаи не по сердцу.

– А почему вы не вернётесь на его родину? – уточнила Алёна.

– Да куда ехать, у нас здесь всё, – хозяйка обвела взглядом большой дом. – Съездит он, поймёт, что нас там никто не ждёт, может, спокойнее станет. А ты пока живи у меня. Потом дочка подрастёт, и сама справишься.

– Спасибо вам, – поблагодарила Алёна. – Ко мне мать родная так не относилась, как вы.

– Твоя мама… – начала женщина, но осеклась, пристально смотря на девушку.

– Что она? – затаив дыхание, спросила Алёна.

Но свекровь уже отошла и не стала продолжать свою мысль. Девушка пошла вслед за ней.

– Я так устала от недосказанности, – проговорила она, – вы ведь знаете что-то про бабку, в доме которой мы жили с Тимуром, про мою маму, про отца…

Последнее она добавила совсем тихо, так как в родном доме было запрещено говорить о нём, и мать сразу поднимала руку, если Алёна спрашивала про папу. Девочка привыкла глотать эти вопросы, порой чувствуя ком в горле.

– Некоторые истории лучше не знать, – ответила свекровь. – Начнёшь рассказывать, а она повторится.

– Так, может, и к лучшему, если повторится, – сказала Алёна.

– Нет, такое лучше не повторять, – качнула головой женщина.

Девушка умоляюще смотрела на неё.

– Все что-то знают, но мне не говорят, – безнадёжно произнесла она.

– Кто – все? – удивлённо спросила свекровь.

– Фельдшер что-то знает о женщинах, что помогли мне в ночь родов, но ничего не сказала.

Свекровь продолжала вопросительно смотреть на Алёну, и той пришлось рассказать, что когда ей было совсем плохо, а машина из больницы всё не ехала, то к ней пришли две женщины, которые помогли Танюше появиться на свет.

– Эта же женщина принесла мне лекарства в больницу, когда я болела после леса, – добавила Алёна.

– Браслет она же тебе дала? – спросила свекровь.

– Я не знаю, кто надел мне браслет, – ответила Алёна, потирая запястье.

– От судьбы не уйдёшь, – проговорила хозяйка дома, помолчав, – если тебе суждено всё узнать, всё равно узнаешь. А меня не спрашивай. Каждый, кто прикасается к этой тайне, страдает. А у меня дети, мне их растить надо.

Глава 7. Жизнь продолжается

Алёне хорошо жилось в доме пропавшего мужа. Пусть и грустила она о Тимуре, ждала хоть весточку от него: что найден, жив, обменян на других пленных. Но не было таких вестей, и вообще никаких не было.

А жизнь продолжалась. Дочка росла, радовала молодую мать первыми улыбками, движениями, спокойными ночами. Свекровь всё удивлялась, как после такого сложного рождения Танюша росла тихим и здоровым ребёнком.

– Заговорили её, – услышала как-то Алёна бормотание свекрови. – Сильны они…

– Что вы сказали? – спросила молодая мать, уставшая от бесконечных тайн и недосказанности.

Но свекровь не ответила, лишь быстро отошла от малышки. А так радостно улыбалась миру, показывала свой беззубый рот, махала крошечными ручками и смешно угукала в ответ на улыбку Алёны.

– Какая ты у меня сладенькая, – поглаживая ма́лёнькие ножки, проговорила девушка. – Вот бы папа твой увидел, какая ты растёшь! Как закружил бы он тебя на руках… Да только где он и когда вернётся, – добавила Алёна, грустно вздохнув.

Танюша, будто поняв, что мама печалится, посмотрела на неё своими ясными глазами, не забыв засунуть палец в рот.

Так и жила Алёна с матерью Тимура: они вместе работали по дому и в огороде, детей растили.

Удивлялась Алёна, как можно жить и не ругаться. Не так было в её родном доме, где все ходили недовольные друг другом и старались уколоть, унизить, попрекнуть совершенной ошибкой и ещё долго корить за неё.

Мать Тимура сразу оговорила правила в её доме, и Алёна старалась им следовать. Не всё ей нравилось, но это было лучше, чем жить одной.

Только один раз девушка сходила в дом, где они жили с Тимуром. И уже на подходе стали накатывать на неё тоска и страх. Тоска по мужу – ведь всё в доме напоминало об их совместной жизни.

«Как я могла здесь жить без него?» – удивлялась Алёна, пакуя свои вещи, чтобы перевезти их в дом свекрови.

Но если тоска была понятна, то страх был необъясним. За окном светило солнышко, в доме было тихо, но чувствовала Алёна, будто наблюдают за ней. Она даже оглядывалась, чувствуя кого-то за спиной. А повернувшись, никого не замечала.

Она как можно быстрее собрала свои вещи и вышла к дочери, спящей в коляске около крыльца. Малышка, к удивлению Алёны, не спала, а с любопытством смотрела по сторонам. Обычно она так вела себя, когда что-то привлекало её внимание. Но во дворе никого не было.

Алёна заперла дом, надеясь, что нескоро вернётся в него, и вместе с коляской пошла по дороге.

Из-за соседней калитки показалась Анька. Она так и жила с родителями, ведь после аварии стала хромать, что вместе со склочным характером совсем лишило её поклонников.

– Что смотришь? – грубо спросила соседка. – Нагуляла ребёнка и радуешься?

Алёна не хотела ввязываться в разговор и зашагала быстрее.

– Молчишь? – не унималась Анька. – Потому что ответить тебе нечего, а ведь я всё видела.

– Что ты видела? – решила спросить Алёны, желая узнать, что скрывает соседка.

– Как к тебе по ночам из леса бегали… – громко ответила Аня, надеясь, что её услышат сидящие в своих дворах соседи.

– Странно, а я вот никого не видела, – спокойно ответила молодая мать. – Зато знаю, что ходила ты к бабке в соседнюю деревню, приворот на Тимура делала: не поэтому ли он пропал?

Алёна тоже говорила громко, зная, что старухи за заборами прислушиваются к происходящему на дороге.

– Никуда я не ходила! – крикнула Аня.

– А бабка сказала, что была ты у неё. И на Тимура она что-то сделала, да мне не сказала, – зло глядя на соперницу, возразила Алёна. – Если из-за тебя Тимур так не вернётся, я не знаю, что тебе сделаю. Ты меня без мужа оставила, ребёнка отца лишила и самому Тимуру жизнь испортила, если вообще не забрала.

Чем больше Алёна говорила, тем больше заводилась. Она давно запретила себе думать о том, как счастливо бы они жили с Тимуром, если он не ушёл в армию. Как носил бы он её на руках, узнав о беременности, как качал ребёнка…

Эти мысли поднимали в душе Алёны жуткую боль, и она с трудом загнала их в самую дальнюю часть своей души. Загнала и плотно закрыла дверь. Ведь чувствовать это было невозможно.

А сейчас, только что столкнувшись в доме с воспоминаниями о любимом муже и увидев ту, кого Алёна винила в помутнении, нашедшем на Тимура, когда он решил уйти в армию, она не сдержала натиск боли, что стучалась в потаённую дверь сердца. Поднятая волна воспоминаний снесла заграждение и вырвалась наружу.

Алёна с ненавистью смотрела на притихшую Аньку. Она винила эту девушку во всех несчастьях, что случились с её семьёй в последнее время.

– Ненавижу тебя! – громко, со злобой кричала молодая мать. – Ты разбила мою семью, из-за тебя я осталась одна! Ненавижу, чтоб ты сгинула!!

И почувствовала, что волна боли, захлёстывающая её изнутри, выливается наружу и окатывает Аньку, топит её, заставляет захлебнуться в слезах Алёны. И соседка на самом деле закашлялась и отступила.

Алёна прокричала ей что-то ещё, уже не разбирая своих слов, и успокоилась, только когда в коляске заплакала Танюша. Алёна вдруг поняла, что на неё смотрят несколько пар глаз.

– Да хватит уж её проклинать, – сказала одна из деревенских женщин, оказавшаяся рядом с девушками, – она уже своё получила, – говорившая кивнула на хромоту Аньки.

Алёна хотела что-то ответить, но вдруг испугалась той истерике, что случилась с ней. Никогда раньше она не позволяла себе такого. И схватив коляску, быстро пошла прочь.

На следующий день Алёна не находила себе места. Было у неё предчувствие, что недоброе что-то произойдёт. Ходила она из угла в угол, качая ребёнка, а мысли всё далеко были.

О Тимуре думала, скоро уже год, как не виделись, и весточки ни одной от мужа не было. И начальники его молчали – где парни служивые? Когда их из плена освободят? И осталось ли, кого освобождать… Ничего не отвечали ей.

От этой мысли на глаза Алёны навернулись слёзы. Запрещала она себе думать плохое, но время-то идёт, сердце ноет, дочка без отца растёт. И болью отзываются мысли о муже.

Когда они с Анькой собачились на дороге, тогда впервые за долгое время позволила себе Алёна выплеснуть боль. И так получилось, что вылила она её на виновницу, как она думала, всего произошедшего: Аньку-соседку.

И казалось Алёне, будто что-то плохое она вчера сделала. Хотя у них в деревне женщины и не так собачились, проклятьями друг другу сыпали. И ничего из этого не было.

Но нехорошо было у Алёны на сердце. Помнила она ту волну, что со дна души поднялась да на ненавистную соседку вылилась. Казалась Алёне эта волна осязаемой, тягучей, будто потрогать её можно.

– Глупость какая! – остановила сама себя девушка, разумом понимая, что потрогать обиду невозможно.

В ближайшие дни ничего с соперницей не произошло, и Алёна успокоилась.

А потом стали неприятности на Аньку сыпаться: местный магазин, в котором она работала, большую недостачу показал, а на неё повесили. А кого ещё обвинять, если не продавца? Две зарплаты у неё удержали, да ещё должна осталась.

Хорошо, что родители не бросили – кормят, поят, пока Аня долг отрабатывает. Но хозяин сказал:

– Как все деньги мне выплатишь – и вон отсюда, мне воровки не нужны! А раньше уйдёшь, не поздоровится.

Молчит Аня, губы поджала, работает пока. Знает за собой грешки – привешивала порой товар, разницу себе брала. Но так, чтобы минус у магазина не должен был оказаться.

А потом совсем неприятности одолели: то голову у неё мутит так, что цифры на кассе в глазах путаются, то руки немеют, и сил под вечер совсем нет. Фельдшер на это одно говорит:

– Замуж тебе надо и детей. Тогда не будет времени на голову внимания обращать: с утра до ночи крутиться будешь, как все крутятся, и хворь некогда разводить.

Послушала её Аня да домой пошла. Замуж её никто не брал, да и не думала она, что ещё больше забот прибавят ей сил. Но родители тоже одолевали.

– Сидишь на нашей шее, даже мужика себе найти не можешь, – говорила мать. – В кого ты такая? Я в твоём возрасте и за дитём смотрела, и в колхозе работала, и свою корову содержала. А ты в кого такая слабая! Придёшь с работы и лежишь весь вечер. А работа у тебя что, тяжёлая? Хлеб да макароны продать.

Аня в ответ огрызалась, но видела в словах матери правоту: сил у неё становилось всё меньше, а куда они уходили – не знала.

В один субботний день у них во дворе баня сгорела: вроде и старая была, и котёл давно прохудился, но чтобы загореться… Даже залить не успели – вспыхнула как спичка и потухла. А Аня как раз должна была идти мыться, но не успела, с кровати было не встать.

Испугалась тогда девушка, решила к бабке в соседнюю деревню сходить, что приворот ей на Тимура делала. Если она колдунья, то, может, и в этом разбирается.

А бабка, как Аню увидела, взашей из дома выгнала.

– Забудь ко мне дорогу! – говорит – да так шипит, будто укусит сейчас. – Навлекла ты на меня бед со своим Тимуром, не знаю, как выкрутиться.

– Вы же помочь обещали, говорили, что на них с Алёной рассорку поставите, а потом приворот Тимуру ко мне сделаете – и будет он по мне сохнуть.

– Так не знала я, что Алёна из этих, – бабка страшно сузила глаза, – да и сам Тимур непростой, раз на него приворот так подействовал.

Испугалась Аня того, что услышала.

– Верните всё, как было! – просит. – Худо мне от всего этого. Я вам даже плату принесла – последнее отдаю.

Развернула она платочек – а там колечко золотое, от бабушки её оставшееся, лежит. Глянула колдунья, но головой покачала.

– Ничего уже не сделать, – сказала она. – Всё, что я делала, тебе с тройной силой вернулось. Сильна Алёна, сама не знает, как. Она тебе такого пожелала, что мне в жизни не снять.

– Я так и знала, что ведьма она, – зло сказала Аня, – ну я ей покажу.

– Ничего ты не покажешь, – рассмеялась бабка. – Недолго тебе ещё по земле ходить.

– Да что вы говорите! – окончательно разозлилась Анька и, развернувшись, пошла прочь.

По дороге домой ей было душно. Она сняла куртку, потом расстегнула рубашку, но это не помогало. Дышать становилось всё тяжелее, и, как назло, никто в сторону её деревни не ехал.

Еле идёт Аня: ноги заплетаются, голова болит, грудь не может вздох сделать – такая резь по груди, что и дышать страшно.

Присела она у дерева, переждать решила. Вспомнила, как почувствовала темноту, на неё спускающуюся, когда с Алёной на дороге ругалась. Будто окутала её та темнота и не выпускала. Сдавливала всё тело, пропитывала каждую клеточку, будто закрылись ей все дороги после этого.

Хотела девушка подняться и дальше пойти, а сил нет. Так и нашли её на следующий день уже окоченевшую.

Лила тогда мать слёзы, а дочь не вернёшь. И поползли по деревне слухи, что это Алёна Аню сгубила. Вспоминали ей проклятья ей на дороге да все слова преувеличивали. И смотрели косо.

Алёна, когда узнала новости про Аню, места себе не находила: ведь помнила, с какой злобой пожелала сопернице плохого.

«Но ведь и она не святая, – успокаивала себя Алёна, – в семью нашу влезла, на Тимура приворот сделала, обо мне слухи распустила».

От этих мыслей становилось спокойнее, но всё равно чувствовала Алёна дрожь внутри, будто что-то произойти должно. Зябко ей становилось от этого даже в тёплом доме. И одна мысль о Тимуре ей покоя не давала, всё в голове крутилась, а ответа на неё не было.

«Если на него приворот поставили, почему он в армию ушёл, а не к сопернице побежал?»

Никак это в голове Алёны не укладывалось, картина стройная не получалась.

Хотелось ей верить, что нет никакого колдовства, что придумала она всё. Но бабка в соседней деревне была настоящей, и такой страх в её глазах был, когда на Алёну смотрела, что не забыть его. И про Тимура она странные вещи говорила…

Так и жила Алёна в неведении, а свекровь на неё поглядывала. Ни в чём не винила, из дома не выгоняла, но стала на расстоянии держаться.

А сплетницы деревенские быстро вести подхватили да понесли. Начали шушукаться, ведьмой девушку называть, отца её вспоминать, да на старый дом, где Алёна с Тимуром раньше жила, кивать.

Но как подходила молодая мать к ним ближе, узнать про папу хотела, да про бабку Тимура, чей дом им достался. Так замолкали старухи, губы поджимали и холодом взглядов девушку окатывали. Ничего от них Алёна не добилась.

А потом неожиданно вернулся отец Тимура. Свекровь уже и не думала его увидеть. Плакала по ночам, что одна с детьми осталась, что уже вся деревня шепчется, что бросил он её да молодую на родине завёл.

А муж написал ей всего пару раз. О приезде не сообщил. Просто приехал, по-хозяйски вошёл в дом да еды потребовал. Жена к нему подходит, не верит, что вернулся. А он её наскоро обнял да за стол сел.

– Мужа-то кормить будешь? – спрашивает. – Или голодом морить намерена?

Засуетилась женщина, накрыла ему всё самое лучшее, что детям готовила. Села напротив – смотрит, не насмотрится. Брошенкой нехорошо было жить, под насмешливыми взглядами ходить, а теперь она опять жена мужняя.

Рассказал отец Тимура, как добрался до отчего дома, который его отец молодым покинул. Да и дома там нет. Землю родную нашёл, а на ней развалины. Потом родных своих искал, соседи помогли, вспомнили, кто здесь жил и куда семья уехала.

Родные ему не очень обрадовались, думали, с потребой какой к ним пришёл. А когда узнали, что землю родную повидать хотел, то приютили, историй разных рассказали. Про отца его спрашивали: остались у того несколько братьев на родине, а у них сыновья. Один из них как две капли похож на него самого.

– Но не смог я там долго, – говорил мужчина жене. – Думал, что там моя земля, раз предки мои жили. А теперь понял, что земля моя здесь, где вырос я. Кормила она меня, растила, тебя мне дала, а теперь детей наших носит. Вот и вернулся. Не могу я на чужбине, здесь мой дом.

Слушала его жена и не знала, то ли радоваться, что вернулся, то ли печалиться, что не к ней он приехал, а по родным местам затосковал. Но не стала об этом думать – муж рядом, и хорошо. С ним всё лучше, чем без него.

Невестке мужчина не обрадовался. Но прогонять сразу не стал. А как послушал, что в деревне про неё говорят, сказал жене:

– Мало мне было твоей матери, как все на неё наговаривали, даже выгнать из деревни хотели. И на тебя потом косо смотрели, хорошо – позабылось всё. И у Алёны отец тоже «из этих», – он многозначительно поднял брови, – не просто так они с Тимуром сошлись. С детства ведь неразлучны. В нём твоя кровь играет, в ней – отцовская. Из всех деревни только друг на друга и смотрели всю жизнь.

Мать Тимура молчала, видя правоту в словах мужа.

– Ты как хочешь, а девка пусть отдельно живёт, – закончил муж. – Таким, как она, привычно это.

Женщина согласно кивнула и пошла говорить Алёне, что пора той в свой дом возвращаться.

– Я тебе говорила, что могу тебя принять только до возвращения мужа, – сказала она невестке. – Он здесь хозяин, как велит, так и делаю.

Алёна слушала её, еле сдерживая слёзы. Возвращаться в старый дом, мимо которого ей теперь даже ходить было страшно, ей совсем не хотелось. Но и деваться было некуда – дочь ма́лёнькая, образование не закончено. Куда она из деревни уедет? Кто её на работу возьмёт…

– Позвольте мне привести тот дом в порядок, – попросила она, – помыть, проветрить – как я туда с ребёнком вернусь?

– Хорошо, неделя у тебя есть. А больше муж не позволит, – согласилась свекровь. – Скажи спасибо, что деньги тебе давать разрешает. А то на что бы ты жила? А я тебе с огорода всё давать продолжу, ведь дитя твоё – нам родное.

И пошла Алёна собираться в свой старый дом.

Глава 8. Снова в старом доме

В первый день Алёна с трудом добралась до крыльца своего дома. Весна хоть и вступила в свои права, но весь двор был зава́лен талым снегом, в котором девушка проваливалась. Последний раз она была здесь поздней осенью, после родов, когда собирала вещи для переезда к свекрови.

Почистила Алёна дорожку к своему дому, зашла внутрь – и таким холодом на неё повеяло, будто за зиму мороз каждую доску пропитал, всё внутри заледенил.

Даже печь разгораться не хотела, не брал огонь сырые дрова. Сколько газет Алёна извела, а всё без толку. Решила на завтра вернуться с сухими дровами из дома свёкров.

Так несколько дней ходила она, протапливала дом, пыль убирала, гарь от печи да посуды отмывала.

Наконец запаслась продуктами из погреба родителей Тимура и съехала от них с дочкой.

Первую ночь совсем не спала. Хоть в доме было жарко натоплено, но сырость не хотела покидать эти стены. Казалось Алёне, что матрас весь мокрый. Хорошо, что дочка спала в перевезённой кроватке под сухим одеялом, за неё девушка не беспокоилась, а сама переодевалась несколько раз за ночь, так как бельё становилось сырым.

А в темноте комнаты ей мерещилось какое-то движение, будто шаркает кто по полу, посуду в шкафу двигает, смотрит на неё глазами большими.

Поднималась Алёна на кровати, осматривалась, да ничего не видела. Даже лампу включённой оставила, чтобы меньше бояться. Но как в сон проваливалась – сразу звуки появлялись.

Утром проснулась вся измотанная, восхода солнышка еле дождалась. А дочь, наоборот, прекрасно выспалась, будто легче ей здесь было, чем в доме у бабушки. Танюшка была радостная, улыбчивая, ручки к матери тянула. Отлегло у Алёны от сердца.

– Ради тебя я всё выдержу, со всем справлюсь, – сказала она дочери.

И стали они дом заново обживать, у сырости отвоёвывать. А как весна за окном расцвела, прогрелись наконец стены, просохли матрасы, и жить стало лучше. Будто и не было зимы снежной, родов трудных. Словно так и жили они с дочерью в этих стенах – сначала в одном теле, теперь в двух.

Смотрела Алёна на радующегося жизни ребёнка, на природу оживающую и о себе думала.

– Когда же моё сердце оживёт? – шептала она себе под нос. – Когда милый вернётся и к груди прижмёт? Увидит ли Танюшка отца родного, или так и суждено нам с ней одним век коротать?

Так и не было вестей от Тимура, уже больше года о нём ничего неизвестно. Жила Алёна одна, никого в гости не звала и сама ни к кому, кроме свёкров, не ходила.

Деревенские сплетницы продолжали смотреть на Алёну с укором, но вместе с тем в их глазах чувствовался страх. Не трогали они девушку, но и не помогали.

А Алёне некогда было о них думать. Оставшись одна в доме, поняла, насколько легче было вдвоём со свекровью справляться. Теперь Алёна и печь сама топила, и воду носила, и еду готовила, и за ребёнком следила.

А дочка, как ползать начала, всё норовила подальше заползти, к горячему да острому прикоснуться. Несколько раз в самый последний момент Алёна её от беды спасала.

Тяжело жилось им без Тимура, продукты его родители давали. Немного, правда, но чтобы голодными не быть, хватало, а денег совсем не было.

Научилась тогда Алёна и хлеб печь, и одежду перешивать из той, что свекровь от младших детей отдавала. Но жить так было невмоготу.

Устроилась она уборщицей в магазин, где Аня раньше работала. Привезёт с собой дочку в коляске, укачает на улице, а сама убираться идёт. Хозяин ей потом за работу копеечку заплатит да круп просроченных отдаст.

Однажды заболела продавец, говорит он Алёне:

– Замени её, а я тебе заплачу.

– Да мне ребёнка деть некуда, – отвечает девушка.

Деревня у них маленькая, до детского сада ехать в соседний посёлок надо. Да и страшно свою кровиночку чужим людям отдавать. После пропажи мужа поселился в сердце Алёны страх, что пропадёт Танюшка.

Сны ей снились, что выходит дочка из дома, а дверь сама за ней закрывается, и идёт Танюшка по лесной дороге, по которой Алёна когда-то плутала. Да всё дальше от дома удаляется, бежит за ней мать, кричит, а девчушка как не слышит.

Всё вперёд идёт, сморит на кого-то, улыбается, руки протягивает. Алёна за ней быстрей бежит, а навстречу ей ветки – по лицу стегают, ноги заплетают. Всё дальше Танюшка, всё больше скрывают её деревья. Теряет Алёна дочь из виду, кричит, зовёт девочку, а всё без толку. Так и возвращается домой одна.

Просыпалась тогда Алёна в холодном поту, подходила к мирно спящей дочери. Гладила её волосы, смотрела на лицо сонное, тревожный стук своего сердца пыталась умерить. Не могла она ребёнка после таких снов далеко отдать.

Пришлось к свекрови идти, просить, чтоб присмотрела, пока она работает. Согласилась та, только просила забирать не поздно.

Алёнка и рада. Стала в магазине подрабатывать, сначала продавца замещала, а когда та после болезни вернулась, хозяин Алёну не отпустил.

– Вижу, смышлёная ты, шустро соображаешь: оставайся, будешь товар считать да документы вести, я тебя научу. Мне одному тяжело уже.

Согласилась Алёна, и стало ей полегче жить. Деньги хоть какие-то появились да продукты перепадать стали: то коробка с сыпучим товаром порвётся, то срок подойдёт, она за полцены брала. Мечтала ещё образование закончить, да пока не получалось.

Так и жила, Тимура ждала, надежду с каждым днём теряя.

В один из дней, крутясь по дому в редкий выходной, заметила Алёна, что дочь держит книгу старую: где её нашла, непонятно. Не видела таких Алёна в своём доме. Пыль от страниц во все стороны поднимается, а сами страницы такие серые от старости, что и не видно на них почти ничего.

Посмотрела Алёна внимательнее, а страницы-то исписаны мелким почерком. Вроде на родном языке написано, но не всё понятно. Символов странных много, рисунков. Начала листать Алёна книгу, расчихалась. И вдруг почувствовала, что дышать тяжело, глаза ей будто пеленой заволокло, и всё поплыло…

– Ааааа… маааа, – слышался Алёне сквозь пелену голос дочери.

Малышка теребила её руки, ползала вокруг, прижималась к ней своим личиком.

Алёна открыла глаза. Она лежала на полу, рядом с книгой, что листала ранее. С тревогой посмотрев на Танюшку, увидела, что с той всё в порядке.

– Доченька, – прошептала она, прижимая ребёнка к себе.

Но девочка уже успокоилась и норовила отползти, очень её книга интересовала. Перебирала, гладила она старые страницы своими маленькими пальчиками.

– Где ты её нашла? – задумчиво проговорила Алёна, поднимаясь с пола.

В голове всё ещё стучало, перед глазами был туман; сколько времени она была без сознания, девушка не знала.

И откуда дочь достала книгу, не понимала. Вроде она сама весь дом убрала, матрасы подняла, на чердак только не лазила, но и ребёнок туда залезть не мог.

Не найдя объяснения этому, Алёна взяла книгу в руки. И её вновь пеленой накрыло, глаза замутились. Стряхнула с себя девушка поволоку и страницы листать начала. А пальцы под ними так и горят. Браслет на руке её внимание привлекает, вся кисть под ним чешется.

– Что за книга странная, никогда таких не видела, – произнесла Алёна.

Переплёт кожаный, со странными знаками, вырезанными сверху, страницы истлевшие. Некоторые уже разваливаться начали. А на них слова написаны, в стихи сложенные, и символы разные нарисованы.

Положила Алёна книгу на полку, в другой раз полистать собралась. Хотела дальше делами заниматься, а мысли всё к книжке возвращаются. Нет, нет, а глянет на неё Алёна, мимо пройдёт – прикоснётся.

Вечером, когда Танюшку уложила, захотелось Алёне свечу зажечь да страницы старые полистать. Такой интерес проснулся, что сна ни в одном глазу, хоть и на работу завтра.

Рассматривает Алёна книгу, слова в ней разобрать пытается. Заметила, что некоторые буквы в словах заменены на незнакомые символы. Когда она эти символы запомнила, то смысл понимать начала. Так почти до рассвета и просидела.

И весь день на работе только о старинной книге думала. Не отпускало её прочитанное, манили к себе страницы ветхие, незнакомым почерком написанные.

А говорилось в книге о травах разных, когда собирать, как заготавливать, какую травку с чем смешивать и как ими болезнь лечить.

Вспомнила Алёна, что принесла ей женщина с браслетом на руке травяной сбор в больницу. И быстро тогда девушка на поправку пошла. А что в том сборе было – не сказала. Соседки по палате спрашивали, попить просили, а Алёна не давала.

– Не для вас принесено, – говорила им.

Женщины обижались, а Алёна как чувствовала, что не надо другим передавать то, что для неё сделано.

И сейчас, читая книгу, понимала, почему так себя вела. Написано в ней было, что «ежели хворь сильная, силы все из человека забирает, то обычный сбор не поможет. Надо особый делать».

И дальше сказано как: «почувствуй болящего, прикоснись к нему своей душой, ощути его немощь да потребу, и на этом чувстве травы смешивай. Руки сами к нужному мешочку потянутся. Смешай всё, как чувствуешь, и болящему дай. Пусть заваривает и пьёт. Но никому другому сбор этот не даёт: иному он вреден будет. А сама, как закончишь на чужую хворь смотреть да травы мешать, про себя не забудь: руки от локтя колодезной водой омой, полынь подожги да вокруг себя три раза обнеси».

Закрыла Алёна книгу, задумалась. Никогда раньше о таком не читала. Но каждая строчка в её сердце отзывалась. И от этого неведомое чувство в ней поднималось. Будто всё, что её окружало раньше, и не такое на самом деле. Будто есть знания, о которых многим неведомо.

А тот, кто владеет ими, иначе мир видит. Но на него другие люди косо смотрят.

Вспомнила Алёна бабку, к которой в соседнюю деревню ходила. Её ведь все ведьмой считали, а она тоже травами лечила. И у них в деревне такая бабка была, да померла, когда ещё Алёна маленькой была. Не любили её в деревне, дом тот так заброшенный и стоит.

«Боятся люди тех, кто больше них знает, – подумала она, на книгу поглядывая. – Небылицы всякие про них сочиняют. А что тут такого – травки смешать? Они вот везде растут, каждый может собрать да заварить».

Только решила так, как книга под её рукой будто шевельнулась.

«Не каждый так может», – прозвучали в голове Алёны слова.

Девушка одёрнула руку от книги и с удивлением посмотрела на неё.

«Откуда всё-таки взялась она в моём доме? Я ведь все уголки облазила, всю грязь выгребла, не было её нигде. А сейчас появилась, и вещи такие в ней написаны. Нигде такого не встречала. Ни в одном учебнике об этом не написано. И чувства во мне такие поднимает – что страшно становится».

Но оторваться от книги Алёна не могла. Стала ночами почитывать да себе в блокнотик понятным языком переписывать.

А поскольку время летнее было, стала Алёна в выходные дни брать дочку и ходить с ней по окрестным полям да лугам. Травки рассматривать, домой приносить да с рисунками в книге сверять. Запахам особое внимание уделяла: если запах от цветка не тот шёл, что указан был, значит, неверное растение сорвала.

«Запах – он как дух: для каждого свой», – было написано в книге.

Так и ходила Алёна всё лето, насушила себе разных травок, чай с ними заваривала, свекровь угощала. Та пила и хвалила.

– Давно такого вкусного чая не пробовала, – сказала женщина, – сама собирала?

– Да, мы с Танюшкой гулять пойдём, травок разных сорвём, – улыбнулась Алёна.

– И никто тебе о них не рассказывал? – как бы невзначай уточнила свекровь.

– Нет, – ответила девушка.

И ведь правда, никто ей не рассказывал, сама читала. Но о книге Алёна никому не говорила. Хранила её на дальней полке, чтобы случайный знакомый не заметил. Так и лето прошло.

А в осенние дожди приболела Танюшка. Фельдшер обтирания назначила да таблеток дала.

Танюшка таблетки пить отказывалась, выплёвывала. Алёна их и растолочь, и замешать со сладеньким пыталась. А дочь только распробует, что внутри порошок, так сплюнет. А сама жаром горит, глазки красные, ручки холодные.

Открыла Алёна свою книгу, прочитала, какой сбор при простуде давать. Начала заваривать дочери, поить девочку да приговаривать, что в книге написано было.

И через день стало лучше Танюше. Заулыбалась вновь, на своём детском языке залепетала. Вздохнула с облегчением Алёна да книгу поблагодарила.

Глава 9. Старая книга

Однажды Алёна прибиралась на заднем дворе магазина и услышала разговор с дороги из-за забора. Две женщины сначала жаловались друг другу на мужей, потом обсуждали «прохвостку Зинку», а потом и на Алёну переключились.

Девушке было неприятно слушать, но надо было закончить дела. Сплетни она не любила, знала, что правды в них мало.

Женщины принялись обсуждать, что Алёна мужа своего давно забыла и с хозяином магазина путается.

– А как ещё она стала правой рукой хозяина? – спрашивала одна из сплетниц.

– Совсем стыд потеряла, – вторила другая, – девке двадцать лет, а она к мужику лезет, который ей в отцы годится.

– Так кровь в ней дурная, вот она бесится, – ответила первая.

– Вся её семейка друг друга стоит: отец из леса пришёл, мать ради него своих родителей бросила, в город с ним уехала. А как поссорились – так назад вернулась. И жила всю жизнь, как побитая собака.

– А про отца-то что слышно? – неожиданно тихо спросила женщина, будто говорить об этом было страшно.

– А что о нём может быть слышно? – так же тихо ответила другая. – Ушёл обратно в лес, может, живёт, может, звери загрызли. Кто их, «лесных», разберёт, никто же к ним не ходит.

– Помнишь, Алёна в лесу заблудилась, а потом болела долго? – спросила женщина. – Наверное, тоже своих искать пошла. А что она там видела и с кем говорила – молчит.

– Как вообще обратно вышла! – удивилась другая. – Там леса такие: опытные охотники теряются да в болотах тонут.

– Так её ведьмы вывели, кто ещё…

Сплетницы перешли на шёпот, и больше Алёна ничего не слышала, а потом женщины вновь вернулись к роману Алёны с хозяином магазина, и ещё долго обсуждали, какая она плохая.

Это уже девушка слушать не стала. Ей было противно. Она знала, что в деревне её не любят, осуждают, но что такие сплетни про неё и хозяина ходят – не догадывалась.

А вот про отца её очень интересно. Алёна давно догадалась, что не зря та дорожка в лесу протоптана. Манила она её и звала за собой. И не привиделись ей в лесу голоса да руки тёплые, а на самом деле встретила она там кого-то. Но вспомнить не может. И браслет на руке с тех пор появился, и женщины, которые ей родить помогли… От всех этих мыслей закружилась голова.

Девушка села за свой стол в подсобке и закрыла лицо руками.

– Что сидишь? – услышала она голос хозяина. – Работу закончила, можешь домой идти. Иль не хочешь в пустой дом возвращаться?

Алёна подняла глаза и посмотрела на стоящего перед ней мужчину. Что-то в его вопросе насторожило её.

– Почему же не хочу? – спросила она. – Я люблю свой дом. Мы с Тимуром вместе его обживали, да только ушёл он, и я теперь вдвоём с дочкой живу да мужа жду.

Почему она вдруг заговорила о Тимуре, Алёна не знала. Она ни с кем о муже не разговаривала. Только рядом со свекровью могла всплакнуть, на его фотографии в родительском доме глядя.

– Знаю я, что муж твой пропал, – сказал хозяин. – Знаешь, из плена ведь не возвращаются. Я вот по телевизору видел, что там с нашими ребятами делают – волосы на голове от такого шевелятся. Ни один человек такого не выдержит. А ты ещё молодая, тебе жизнь надо, дочку растить, ещё детей родить. Что по Тимуру убиваешься?

– А вы его раньше времени не хороните, – резко ответила Алёна, – вот увидите, вернётся он, и мы дальше заживём.

– Ну-ну, как знаешь, – покачал головой мужчина.

Девушка быстро собралась и пошла за дочкой. Хотела со свекровью поговорить, попросить её снова с военкоматом связаться, может, какие вести о Тимуре есть. Но в этот раз не получилось: свёкор был дома. Он как-то подозрительно посмотрел на невестку, хоть и ничего не сказал.

Забрав дочку, Алёна пошла с ней домой. По дороге всё время вспоминала слова сплетниц и разговор с хозяином магазина.

«Работу мне никак терять нельзя, – думала она, – мне Танюшку растить, дом содержать. Только и сплетням пищу давать негоже. Вдруг до родителей Тимура дойдёт, а они и ему расскажут, когда вернётся».

Что делать в этой ситуации, она не знала. Но в том, что муж вернётся, Алёна не сомневалась.

Войдя в дом, она почувствовала, что в нём кто-то был. Дверь, как и обычно, была не заперта. Но у них в деревне по чужим домам не лазали. А здесь вроде ничего не тронуто, а дух чужой присутствует. Посмотрела Алёна внимательнее: всё на месте. Решила, что показалось ей.

А вечером, когда дочь спать легла, подошла Алёна к полке, где книгу старинную хранила, руку протягивает – а там пусто. Удивилась она: никто об этой книге не знает, никто её не видел, куда же она делась? Дочь дотянуться не могла.

Тут вспомнила Алёна, что когда с работы вернулась, почувствовала в доме чужое присутствие.

– Неужели кто-то в мой дом приходил, когда меня не было? – сказала она самой себе. – Сначала принёс книгу, потом забрал.

То, что книгу ей подкинули, после того как она вернулась от свекрови, Алёна давно поняла. Потому что не было этой книги раньше в доме. А вот теперь вновь забрали.

Постояла Алёна рядом с пустой полкой, головой повертела. Вдруг её взгляд зацепился за какой-то новый предмет. Лежал он на самом краю полки. Взяла она его в руки: это тоже книга оказалась. В похожем переплёте, но про растения в ней ни слова. Зато какие-то предметы нарисованы, знаки, символы, круги, заговоры…

– Кто-то меня уму-разуму учить надумал, – усмехнулась девушка.

Книгу на стол положила, читать начала. Слова в ней были написаны теми же знаками, что и в предыдущей книге.

Быстро разобралась Алёна и поняла, что эта книга с ритуалами разными. Как порчу или приворот сделать, как крадник поставить, как разлучницу наказать…

Не нравилось увиденное Алёне. Тёмными делами заниматься она не думала. Но когда до середины книги дошла, сердце у неё так и забилось.

«Заговор на поиск пропавшего» – было написано сверху страницы.

И ниже: «Коли человек аль животное пропало, заблудилось и не может дорогу к дому найти, сделай следующее…»

И шло описание обряда на поиск. Алёна сначала книгу захлопнула, а потом опять эту страницу искать стала. И боялась себе признаться, что уже решила воспользоваться этим обрядом. Хотела она каким угодно способом Тимура домой вернуть, пусть даже колдовством.

Мысль о том, что Тимур может вернуться домой, будоражила сердце Алёны. Она вдруг вспомнила тепло его рук, ласку во взоре, нежность, с которой он обнимал её. Всё это хранилось глубоко в её душе, но чтобы не бередить сердце, Алёна запрещала себе об этом вспоминать.

А сейчас вдруг представила, как будет хорошо, если Тимур вернётся, обнимет её, прижмёт Танюшку к своей груди… Алёна подошла к спящей дочери. Та сладко спала, раскинув руки в стороны, будто обнимая огромный мир. На лице девочки застыла лёгкая улыбка. Молодая мама залюбовалась девочкой. И поймала себя на мысли, что может бесконечно смотреть на спящего ребёнка.

– Я очень хочу, чтобы у тебя был отец, – прошептала Алёна, – чтобы он тоже мог любоваться тобой.

Поправив детское одеяло, девушка решительно подошла к столу, где лежала книга. Она решила провести обряд, который был в ней описан, для возвращения Тимура. Не сильно веря в магию, даже отрицая её существование, Алёна возлагала на старинную книгу большие надежды. Можно сказать, книга была её последней надеждой.

Внимательно прочитав, что необходимо для проведения обряда, она переписала это себе в блокнотик и решила завтра же заняться поиском нужных вещей.

Для обряда нужна была восковая свеча, но не церковная, об этом было указано отдельно. Свеча должна быть свита из трёх, а в воск добавлены травы. Таких свечей в магазине не было, и Алёна решила съездить к пасечнику, жившему неподалёку, чтобы купить у него пчелиный воск и самой сделать свечу. Нужные травы уже висели у неё в мешочках у печки. Посмотрев на них, девушка удивилась, как своевременно насушила их этим летом.

«Будто ведёт меня кто-то, подсказывает», – подумала она.

Также нужны были отрез чёрной ткани, фотография и вещь пропавшего и серебряные монетки для откупа. С ними было самое сложное, так как Алёна не представляла, откуда их можно взять.

И вдруг ей показалось, что с чердака донёсся какой-то звук. Алёна прислушалась, но больше ничего не услышала.

«Наверное, птица на крышу села», – подумала она и стала дальше думать, где взять монетки.

Шум наверху повторился. Алёна тревожно посмотрела наверх. И вдруг поняла, что никогда не осматривала чердак. Когда они только въехали в этот дом вместе с Тимуром, он пытался разобрать там, даже выбросил какие-то вещи, но закончить не успел.

Сама Алёна пару раз поднималась наверх, но вид пыльной, старой мебели и разбросанных вещей не нравился ей. Окинув их взглядом, девушка спустилась вниз и больше не ходила туда.

А вот сейчас что-то внутри говорило, что на чердаке может быть нужное ей.

«Откуда там серебряные монеты? – отговаривала она себя от идеи посмотреть прямо сейчас. – Старуха, что здесь жила, еле концы с концами сводила, а серебро хранила?»

Но доводы разума не возымели действия, и Алёна, найдя фонарь, полезла наверх. Она старалась ступать мягко, чтобы не разбудить дочку. Ступеньки поскрипывали, а сердце девушки тревожно стучало.

Добравшись до чердака, Алёна сразу пожалела, что решила пойти туда среди ночи: тусклый свет ручного фонаря не давал никакого обзора. А через маленькое грязное окно не проникал даже свет луны. Девушка попыталась продвигаться наощупь, идя за внутренним голосом и руками ощупывая предметы перед собой.

Неожиданно её нога подвернулась, ступив на что-то мягкое, и сразу же провалилась вниз. Алёна приглушенно вскрикнула, пытаясь освободить ногу, но та застряла. Девушке пришлось светить фонарём в то место, куда попала нога: это была большая щель между досками, закрытая сверху какой-то тряпкой. Одна из досок надломилась, и в расщелину попала ступившая на неё нога.

Отломав часть доски, Алёна смогла освободиться, но почувствовала, как нога начинает болеть.

«Куда тебя черт понёс? – сказала она сама себе. – Спать надо, а ты по чердакам лазаешь».

Ещё раз осветив чердак, Алёна обратила внимание, что вокруг неё лежит много разных предметов, а глубине она заметила большой сундук, и перед ним такой же поменьше.

«Интересно, что в них?» – мелькнула мысль.

Девушка хотела подойти поближе и осмотреть сундуки, удивляясь, что они не заинтересовали её раньше, но нога болела всё сильнее, и Алёна решила спуститься вниз, пока она может двигаться.

Аккуратно спускаясь по ступеням лестницы, Алёна вспомнила, как видела эти сундуки раньше, но посчитала, что там старые вещи бабушки Тимура, и даже не стала открывать их. А попросила мужа сразу их выбросить, но когда он взялся расчищать чердак, чтобы добраться до сундуков, у него на работе вдруг стало столько заказов, что о наведении порядка в доме пришлось забыть.

Эта мысль теперь не давала Алёне покоя, она ругала себя за то, что раньше не обследовала чердак дома. Спустившись в комнату, она с облегчением вздохнула и тут же начала чихать. Пыль сверху давала о себе знать.

Сев на табуретку и осмотрев ногу, она поняла, что подвернула лодыжку, которая стремительно опухала.

«Только этого не хватало», – подумала Алёна, прикладывая холод.

На следующий день она с трудом могла наступать на ногу и, прихрамывая, отвела дочь к свекрови. Та спросила, что с ней случилось, девушка ответила, что неудачно наступила. А сама поковыляла на работу.

Встречающиеся жители с удивлением смотрели на неё. Обычно Алёна стремительно бежала, а здесь – еле шла.

«Опять сплетницы будут языки чесать», – подумала она. Но не это волновало её больше всего, а то, что с такой ногой она пока не могла поехать к пасечнику за воском и продолжить поиски на чердаке.

«Я обязательно верну тебя, Тимур», – обещала сама себе Алёна, усаживаясь наконец на стул в подсобке магазина.

Глава 10. Ослепление магией

Алёна так загорелась желанием вернуть Тимура с помощью магии, что думала только об этом и не замечала происходящего вокруг. Ночами она читала старинную книгу, стараясь найти в ней ещё подсказки по проведению ритуала. Засиживаясь порой до самого утра, она с трудом шла на работу.

Но и днём мысли продолжали свой хоровод. Считая мелочь от поставщика, Алёна думала, где бы найти серебряные монеты. Перебирая ножи на витрине, рассматривала их на предмет похожести на те, что были нарисованы в книге.

На вопросы хозяина магазина отвечала невпопад и часто теряла нить разговора. Он качал головой, но пока Алёна исправно исполняла свою работу – молчал.

Девушка же продолжала витать в своих мыслях, ей даже пришло в голову попросить у свекрови серебряную ложку и переплавить её на монеты. Но решив, что такие монеты не будут настоящими, девушка отказалась от этой идеи.

Приступить к активным действиям она пока не могла, поскольку нога ещё сильно болела, не давая ни съездить к пасечнику за воском для особых свечей, ни внимательно осмотреть чердак.

Рассеянность на работе всё же привела её к нескольким ошибкам в накладных, за что хозяин назначил вычет с зарплаты.

«Ничего, – думала Алёна, слушая негодование хозяина магазина на свою работу, – вернётся Тимур, защитит меня».

– Алёна, ты последнее время сама не своя, – продолжал мужчина, – глаза красные, бормочешь что-то себе под нос, вокруг ничего не замечаешь. Нога-то прошла?

Девушка не отвечала, будто не слыша его.

– Мужика тебе надо, всю дурь из тебя выбьет, – продолжил увещевания хозяин.

Алёна встрепенулась и зло посмотрела на него.

– Есть у меня муж, – ответила она, – вернётся он скоро.

– Да-да, слышал я уже об этом, – усмехнулся мужчина, – больше года уже прошло, а от Тимура ни весточки. А может, он сам возвращаться не хочет: нашёл там себе тихую и покладистую жену, принял веру их басурманскую и живёт в пещере, как его предки по батюшке.

Алёна задохнулась от такой наглости. Зрачки её глаз расширились, дыхание участилось, а из самого центра поднялась волна ненависти и вновь, как с Аней, выплеснулась наружу.

– Ты в меня ядом-то не плюйся, – проговорил хозяин, видя злость в глазах работницы, – я тебя вмиг уволю, а зарплату последнюю в счёт недостачи удержу.

– Какой недостачи? – немного остывая, спросила Алёна. – У меня всё чётко, вы сами знаете: поставщик товар привёз, я приняла, дальше уже к продавцу вопросы.

– А мне наплевать, кто из вас виноват, – проговорил мужчина, подходя ближе, – если найду недостачу – обе отвечать будете.

– Но это нечестно! – возразила Алёна.

– Ты это кому-то другому скажи, а здесь я хозяин, и как решу, так и будет, – продолжил хозяин. – И гневом не пыхти, а то взорвёшься разом… Видано ли дело: девка молодая столько без мужа живёт!

– Я Тимура дождусь, когда бы он ни пришёл, – ответила Алёна.

– Вот и зря, – проговорил мужчина, наклоняясь ближе к ней, – я могу скрасить тебе дни ожидания, муж всё равно не узнает.

Проговорив это, хозяин протянул руку к Алёне, но она резко отпрянула и пошатнулась, тут уж мужчина придержал её, чтобы об косяк не стукнулась.

В этот момент в подсобку вошла продавец. Быстро оценив открывшуюся её взору картину, она усмехнулась и вышла, нарочито громко хлопнув дверью.

– Как вы могли! – воскликнула Алёна. – Теперь же все сплетницы об этом говорить будут! Как я родителям Тимура в глаза смотреть буду?

– Так и будешь, как раньше смотрела, – ответил мужчина, – мне Аня рассказывала, что к тебе кто-то захаживал, так что тебе не привыкать – мужа предавать.

– Это неправда, – зашипела Алёна, – Анька давно преставилась, а её грязный язык мне всё ещё аукается. – Она с ненавистью посмотрела на стоящего перед ней мужчину и добавила: – И вам аукнется.

Схватив свои вещи, девушка выбежала из подсобки в помещение магазина. Перегнувшись через прилавок, одна из женщин их деревни о чем-то разговаривала с продавщицей. Увидев Алёну, женщины переглянулись и осуждающе поджали губы.

– Разнесёте по деревне – пожалеете, – сказала она им, сама не зная, что имеет в виду.

Выскочив на улицу, Алёна чуть не снесла ещё одну покупательницу. И поспешила к себе домой, с радостью заметив, что нога почти не болит, и можно залезть на чердак, поискать недостающие для ритуала вещи там. И наконец вернуть Тимура.

То, что она ушла с работы в середине дня, девушку не беспокоило. Она как будто потеряла связь с реальностью и жила в своём мире.

Придя домой, Алёна глянула на себя в зеркало. На неё смотрела незнакомая девица с безумно горящими глазами и нездоровой бледностью лица. Девушка не узнавала себя в своём отражении.

На мгновение проскочила мысль, что хозяин магазина прав: она на самом деле странно себя ведёт и выглядит. Но думать об этом Алёна не стала.

Забравшись на чердак, она осторожно ступала по разбросанным вещам. Её целью были сундуки в дальней части помещения.

Пробираясь к ним, девушка глянула в окно чердака. Оно смотрело в сторону основной части деревни. В окно был виден чёрный дым.

– Неужели пожар? – подумала Алёна и начала спускаться вниз, забыв о своём деле.

Побежав в сторону чёрного дыма, Алёна встретила других жителей, которые спешили на помощь.

Когда она оказалась на месте, магазин был уже весь объят огнём. Мужчины успели вытащить из него продавца и покупательницу, а вот хозяин оказался заблокирован рухнувшей крышей. Он до последнего спасал товар, бегал туда-сюда, не обращая внимания на ожоги и затруднённость дыхания. А в крайний раз не успел выйти.

Алёна закричала: так ужасно ей было видеть то, что приключилось с людьми, с которыми она работала.

– Мы думали, ты тоже там, – сказал ей кто-то.

И все, кто не был занят тушением огня, посмотрели на Алёну, требуя объяснений.

– Да, я вышла на обед, – ответила она первое, что пришло в голову. – Надо было дома кое-что проверить. Когда я уходила, всё было нормально.

– Повезло тебе, – сказала какая-то женщина, переглядываясь с другой.

Алёна подошла к продавцу и покупательнице, которые лежали прямо на земле во дворе магазина. Кто-то из деревенских уже тащил для них подстилку, чтобы переложить их, пока не приехала скорая помощь. Фельдшер бегала от одной к другой, оказывая первую помощь.

Обе женщины имели ожоги на лице и руках, глаза их были закрыты, они могли только стонать, когда их перекладывали.

– Как же так вышло? – спрашивали друг у друга жители.

Кто-то сказал, что в магазине закоротило проводку, и искры вмиг добрались до коробок, что были сва́лены в углу. Продавец начала тушить огонь подручными средствами, закрывая его вещами и половиком. Но по неаккуратности смахнула с полки бутылку с самогоном, которым приторговывал хозяин магазина.

– А потом как полыхнёт, – рассказывал дальше мужчина.

Фельдшер, слушая его, только головой качала и всё посматривала на дорогу.

Когда приехала скорая, одна пострадавшая уже не дышала. А вторая женщина была плоха. Медики забрали пострадавших. Пожарные окончательно залили тлеющие остатки магазина.

Милиционер, прибывший на место, опрашивал деревенских жителей.

– Там давно коротило, – говорил кто-то о помещении магазина. – Мы с ним обсуждали, что надо переделывать, а то не дай Бог… – мужчина нервно сглотнул. – Да не успели. Иваныч прижимистым был: лишнюю копейку не заплатит, хотел сам отремонтировать, а всё руки не доходили.

Алёна слушала и смотрела на всё сквозь пелену, что накрыла её. Она вдруг по-новому увидела всё, что происходило в последние два года: переезд в старый дом, пропажа Тимура, ссора с Аней, её необъяснимая кончина. Браслеты и травы, которые появились у Алёны, женщины из леса и ведьма из соседней деревни…

От всех этих воспоминаний у девушки закружилась голова, и она упала в обморок.

Очнулась от того, что кто-то бил её по щекам и прыскал водой. Это была фельдшер.

– Что завалилась? Ты ведь надышаться дымом не успела, – говорила она. – Иль успела?

Алёна отрицательно покачала головой. В окружившей её толпе она заметила свекровь и протянула к ней руку. Женщина взяла её, помогла Алёне подняться и повела к себе домой.

– Что же ты творишь, Алёнка? – проговорила она. – Нельзя так.

– Я ничего не делала, – испуганно возразила девушка. – Никому зла не желала. А ведь все, кому не лень, за моей спиной сплетни разводят, грязью меня поливают, а коли я слово скажу – так сразу виновата.

– Так они пустое мелят, языки у них злые, да бессильные, – тихо ответила женщина, – а у тебя всё иначе.

– Что иначе? – воскликнула Алёна, а свекровь испуганно посмотрела по сторонам, будто боясь, что кто-то их услышит. – Вы постоянно говорите загадками, смотрите пронзительно, да недоговариваете. Мать ко мне всю жизнь, как к прокажённой, относилась, деревенские чуждались, ведьма соседская выгнала, как увидела. И хоть кто бы мне объяснил, что происходит? – чуть не кричала Алёна и начала всхлипывать.

Хорошо, что вокруг них на дороге никто не было. Она немного успокоилась и продолжала:

– Я устала от этого. В доме постоянно какие-то шорохи, звуки, браслет этот на руке – то ли помощник, то ли проклятье, – продолжала она. – Я ведь Ане ничего плохого не желала. Это она на Тимура приворот делала, вот он ей и вернулся сторицей. Только Тимура это не вернуло…

Девушка обессиленно замолчала, а потом начала срывать с запястья браслет. Нитки не тянулись, впивались в кожу, оставляя ярко-красные полоски.

Свекровь положила свою руку поверх кистей Алёны.

– Не надо, – сказала она, – возможно, это твоя единственная защита.

– Какая защита? Расскажите мне наконец, что всё это значит, – взмолилась Алёна.

Пока они шли до дома, свекровь обдумывала, что она может рассказать невестке.

– Боюсь я к этому прикасаться, – сказала она, когда вошли в дом.

– К чему? – услышали они голос отца Тимура.

Женщины не ответили, а он продолжал:

– Пригрели мы на груди змею, – сказал он, гневно глядя на Алёну. – Все девки как девки, а нам эта попалась.

– Она наших детей от их участи спасла, – примиряюще сказала свекровь, становясь между мужем и Алёной. – Не виновата она – так вышло. Никто не виноват.

– И ты туда же… – проговорил мужчина. – Предупреждали меня, когда на тебе женился, что добра от ведьминого отродья не будет, а я не послушался.

– Перестань, дети услышат, – сказала ему жена.

– Они и так знают, – ещё громче сказал отец Тимура, – все знают, что наш сын на ведьме женат.

– Что вы говорите! – воскликнула Алёна. – Какая я ведьма!

– Как какая? Самая настоящая: таких, как ты, на кострах раньше сжигали, а теперь ты вот по земле ходишь.

– Да я такая же, как все, – возразила Алёна.

– Другие людей по своей прихоти не губят и дома не поджигают, – ответил свёкор.

– И я не поджигала! Меня вообще там не было! Я домой пошла, нехорошо мне было, – быстро проговорила Алёна. – А проводка у нас в магазине давно коротила, а хозяин все отремонтировать не мог.

– Не хочу ничего слышать, люди иначе говорят. Женщина, что с тобой с магазина столкнулась, слышала, как ты обещала отомстить, – сказал он. – Уходи и чтоб ноги твоей больше здесь не было! Не хватало мне ещё порицания от соседей. Мне с ними жизнь жить, детей растить, дочек замуж выдавать. А кто их возьмёт, если родня у меня такая? – он гневно сверкнул глазами на жену и невестку.

Алёна забрала дочку и ушла домой. Свекровь украдкой дала ей с собой продукты.

– В церковь сходи, – шепнула она на прощанье, – может, и отмолишь грехи.

Глава 11. В церкви.

В церкви Алёна всегда чувствовала себя не очень хорошо. Помнила, как в детстве ходила туда с матерью по выходным, когда та ещё пыталась воспитывать дочь.

Церковь была полуразрушенная и держалась только на энтузиазме местного священника. Топил он её редко, считая, что холод лучше очищает душу. Стоять смирно всю службу девочке было очень холодно.

Чувство окаменения, которое накрывало Алёну в те минуты, преследовало потом всю жизнь, когда она видела церковь. Вот и сейчас, подходя всё ближе, девушка чувствовала, как деревенеют и подкашиваются ноги.

Совет свекрови – покаяться – показался Алёне хорошим. Мать Тимура предложила пройти исповедь и причастие, и девушка восприняла это очень серьёзно. Желая завязать с колдовством, в которое впуталась по незнанию, она решила искать поддержку в церкви.

Священник встретил Алёну настороженно. Она пару минут раздумывала, остаться ей или всё-таки повернуть назад, но в итоге прошла вглубь помещения. Запах ладана и гарь от потухших свечей резко ударили в нос. Холод вокруг напомнил дни детства.

Священник, пожилой мужчина, посмотрел на прихожанку. Алёна не могла понять, знает он, что о ней говорят в деревне или нет. Робея, она подошла ближе и попросила разрешения поговорить.

Прийти сразу на исповедь она не рискнула, боялась, что прогонят её у всех на глазах. Священник кивнул.

Мысли в голове Алёны побежали одна за другой. Она неожиданно начала говорить о своём детстве, о том, что не понимала, почему её никто не любит. Про дружбу с Тимуром, которая была для неё отдушиной, про его защиту и заботу. Когда дошла до пропажи мужа – разрыдалась.

Запах ладана, проникающий в нос, будто обнажал душу, вытаскивая на поверхность глубоко спрятанную боль. Священник внимательно слушал её, не перебивая, лишь кивая головой.

Потом Алёна рассказала про Аню, её лживые сплетни, про сгоревший магазин, и то, что продавец видела, как к ней приставал хозяин.

– Она же сразу меня обвинила, – оправдывалась девушка. – А мне ведь только Тимур нужен… И так всегда: никто не встаёт на мою сторону, все только уличить хотят.

– А ты повода не давай, – ответил священник. – Того, кто по законам Божьим живёт, людская молва не трогает. А ты вон как себя ведёшь: со староверами общаешься, помощь от них принимаешь, к бабке в соседнюю деревню ходишь. Думаешь, не знаю? Всё я вижу, от меня твои проступки не укроются.

– Староверы? – переспросила Алёна, пытаясь вспомнить, кто это.

– Да, у нас в лесу деревня староверов. Они давно уже ушли, когда от церкви нашей отказались. Считают, что их вера правильная! – последнее предложение служитель сказал с усмешкой.

– Так вот что это за люди! – воскликнула Алёна. – Они помогли моей дочке появиться на свет. Не знаю, что бы без них было. Но почему все молчат, будто это тайна какая?

– Потому что недобрые дела там творятся, – ответил священник, – уже давно замечено, кто с лесными поведётся, у того вся жизнь наперекосяк: то погибнет, то в лес уйдёт и не вернётся. Они ведь раньше появлялись у нас в деревне. Местные их не любили, всё поддеть пытались. А те отвечали. Так слово за слово, и разругались окончательно. А одна из их женщин пожелала что-то, и на следующий день в наших дворах вся животина полегла. Ветеринар приезжал – только руками развёл. Мужики наши пошли – сжечь их деревню пытались, но те огонь потушили, а мужики потом один за другим на небеса ушли. С тех пор староверы перестали у нас появляться. А наши – ходить в ту часть леса. А если кто упоминал о них – у того во дворе беда случалась. Так и перестали, чтобы не накликать. А когда ты в лесу потерялась – я сразу понял, что вернётся беда.

– А почему вы не боитесь о них говорить? – спросила Алёна.

– Я крепкой верой защищён, меня их наговоры стороной обходят, – был ответ.

Алёна внимательно слушала священника. Наконец хоть кто-то рассказал ей, что происходит. Но в её голове никак не укладывалось то, что люди, которые дважды спасли её, могут быть плохими.

«Почему они помогают мне, раз с деревенскими не дружат?» – подумала девушка и только открыла рот, чтобы спросить это, но собеседник опередил её.

– Я вижу, ты их символ носишь? – спросил он, указывая на браслет.

Алёна вдруг вспомнила, что хотела спрятать его за рукавом кофты, но не получилось.

– Я не знаю, откуда он взялся, – объяснила она. – Я когда из леса вернулась, он уже на моей руке был, и не снять его.

– Снять всё можно, было бы желание, – ответил служитель и отошёл.

Вернулся он, держа в руках ножницы, большую свечу и молитвенник.

– Давай руку, – сказал он Алёне.

Она протянула вперёд руку с браслетом. Сердце тревожно забилось. В голове давно был туман от царящих вокруг запахов, а от слов священника он только усилился. Во рту пересохло. Алёна даже перестала замечать холод, чувствовала только тошноту, подкатывающую к горлу.

Кожа под браслетом неистово горела, девушке хотелось одёрнуть руку и убежать. Но она робела перед церковным служителем и стояла смирно. Детский страх непослушания в церкви сковал её.

Служитель взял руку Алёны и ножницами срезал браслет с её кисти. Красные нити упали на пол, как полоска крови. Алёне вдруг стало совсем нехорошо.

«Не снимай браслет, – всплыли в голове слова свекрови, – может, это твоя единственная защита».

А священник тем временем что-то читал, девушка разобрала только последние слова:

– Снимаю с тебя путы тёмные, во имя Отца, и Сына, и святого Духа.

Алёна пошатнулась и чуть не упала.

– Ничего, ничего, – проговорил священник, – скоро легче станет. Крепко они тебя держали.

Девушка смотрела на нити, лежащие под её ногами, и ей хотелось схватить и вновь связать их. Но она не могла пошевелиться.

– Сорок дней будешь ходить на службы, – продолжал священник, – ни дня не пропусти. Грехи тебе надо замаливать да веру истинную вспоминать.

Алёна не помнила, как добралась до дома. Ноги подкашивались, а нежданно начавшийся снег застилал глаза, холодный ветер забирался под одежду, унося последние крупицы тепла. Ноги, замёрзшие от долгого стояния, совсем окоченели и не слушались.

Девушка еле дошла до дома свекрови, у которой оставила дочь, и без сил опустилась на скамью в сенях. Прислонившись спиной к стене, Алёна вдруг заплакала. Сама не понимая, что щемит её сердце. А перед глазами стояли красные ниточки браслета, лежащие на холодном полу церкви.

– Я сам их сожгу, – сказал священник, когда Алёна хотела подобрать остатки браслета.

Так и остались они там, будто частички её самой…

Свекровь внимательно посмотрела на девушку. Заметила, что на побелевшем от холода запястье нет больше красной ниточки. Только отметина яркая, как полоска от острого лезвия.

Женщина помогла Алёне раздеться, напоила горячим чаем, дала сухую одежду взамен насквозь промокшей и посадила рядом с печкой. Но даже так девушка ещё долго не могла согреться. Накинутое сверху покрывало не помогало.

Дрожь била её изнутри так, будто тело трясли несколько человек.

– Ма…ма, – протянула на своём детском малопонятном языке Танюша, подходя к закутавшейся в тёплые вещи матери.

Алёна обняла детскую головку, заглянула в ясные глазки.

«Ради тебя это делаю, – подумала она, – пусть хоть девочку мою обойдёт то, что меня мучает».

Свекровь увела Танюшку и уложила спать вместе с другими детьми. Мужу сказала, что невестка пока останется у них.

– Ты же хотел, чтобы она стала такая, как все, – сказала женщина тихо, – вот девка и старается. Помочь надо, поддержать. Может, и закончится на ней всё это.

Мужчина покачал головой, но выгонять не стал. Одно дело – здоровую отправить жить отдельно, другое – больную выгнать.

– Пусть поправляется, – ответил отец Тимура, глядя в блуждающие глаза невестки, и ушёл в свою комнату.

Ночью у Алёны разыгрался жар, и она перестала разбирать, где явь, а где сон. Ей мерещились красные змеи, ползущие к ней, священник, читающий молитвы над её головой. Эти картины сменялись видами леса и незнакомых людей, которые сидели вокруг костра и пели на непонятном Алёне наречии.

Иногда она открывала глаза и видела себя сидящей рядом с тёплой печкой. Перед ней стояли чашка с чаем и тарелочка с малиновым вареньем, чуть поодаль лежал молитвенник, который перед сном оставила здесь свекровь. Девушка протянула руку, чтобы взять его и почитать молитвы, как наказывал священник, но рука безвольно повисла.

Не хотелось Алёне брать молитвослов, хотелось сбежать в лес к тем людям, что сидели у костра. Запястье, на котором столько времени был надет браслет, оставалось ледяным. Девушке казалось, что её рука разделяется надвое – до кисти и сама кисть, перехода она не чувствовала.

Она пробовала растирать руку, но не ощущала прикосновений и опять проваливалась то ли в сон, то ли в видения.

К утру стало лучше, жар спал, остались сильная слабость в теле и туман в голове. Свекровь отправила Алёну спать в дальнюю комнату, а сама занялась детьми.

В середине дня женщина сходила к священнику и сказала ему, что девушка слаба и не может пока ходить на службы.

– Глубоко в неё темнота зашла, – был ответ, – но с Божьей помощью избавится.

– Вы же знаете, что Алёну моя мать перед смертью к себе призвала, – ответила женщина, – как она от этого избавится?

– Но ты же избежала колдовского наследия? – спросил священник, пристально глядя на прихожанку. – Обрядов не творишь, заговоры не читаешь, травки не сушишь… верно говорю, или обманываешь меня?

– Верно, – испуганно подтвердила женщина, – но меня мать своей преемницей не назначала, говорила – внучку ждёт. А я дочерей к ней не пускала, строго-настрого запретила им у бабушки появляться. А Алёна с Тимуром часто к моей матери ходили, помогали они ей. Та Алёне свой дар перед смертью и передала. Алёна хоть и не по родству, но по крови ей подошла, у неё ведь отец из лесных.

– Нельзя было так поступать! – строго проговорил священник. – Алёна девушка добрая, хорошая. Мать её в юности ошибку совершила, так уже расплатилась сполна, и дочь от этого хлебнула. А к ведьме её пускать было никак нельзя. У Алёны родная кровь взыграла, лесные ведь все друг другу родственники. Недаром они наших девушек одурманивают, чтоб род разбавить.

– Я хотела как лучше, – оправдывалась мать Тимура, – думала, что раз Алёна не родная внучка, не сможет моя мать ей свой дар передать.

– Теперь о другом надо думать, – услышала она в ответ, – пусть Алёна поправляется и приходит ко мне, сорок дней свой отсчёт начали. Если мы за этот период сможем её из лап бесовских вытащить – то всё хорошо будет. Пусть дома читает молитвы, я скажу, какие. А как выздоровеет – жду её.

Свекровь всё передала Алёне, кроме разговора о своей матери. Девушка взяла из её рук старинный молитвослов, что передал священник. Книга была старинная, но не такая, по которой Алёна училась травничеству.

От прикосновения к сборнику молитв девушку обдало волной. И захотелось отбросить книгу. Алёна вся задрожала. Но мужественно открыла страницу, где священник оставил закладку, и начала читать. Сначала не шли слова, путались буквы перед глазами, слабели руки.

Текст молитвы девушке был непонятен. Как и то, что надо было называть себя рабой Божьей. Не складывалось в голове Алёны, почему для любящего отца небесного она – раба.

Но раз сказано было священником читать молитвы утром и вечером, то делала девушка это исправно, старалась искренне произносить всё написанное и скоро привыкла.

Молилась по часу утром и вечером, потом шла помогать свекрови. Вроде хорошо себя чувствовала, но сил почему-то не было. И радости не было: ни белый снег, ни день рождения дочери не наполняли сердце теплом. Лишь обнимая Танюшку по ночам, вспоминала Алёна, что такое тепло в груди, но это чувство быстро исчезало.

Начала она в церковь на службы да причастия ходить. Сначала коченела вся, без движения стоя. Потом привыкла, начала к песнопению прислушиваться, иконостас старенький изучать.

Смотрели на неё прихожане с удивлением, опять сплетни по деревне поползли, что отмаливает Алёна свои прегрешения, но девушка не обращала внимания.

После службы священник подолгу разговаривал с ней о вере, о бесах, что пытаются сбить с пути истинного. Жители, видя их беседы, стали лучше относиться к девушке.

А Алёна будто потеряла половину себя, чувствовать перестала. И чем больше молитвы читала, тем меньше себя понимала. Раньше она на расстоянии ощущать могла, настроение других улавливать, даже сказать, о чём человек думает. А сейчас как отрезало, стала Алёна нечувствительной.

И что удивительно, только она себя потеряла, как стали к ней люди лучше относиться, будто она теперь такая же, как они.

Алёне всё чаще казалось, будто это не она живёт, растит дочь, ходит на службы в церковь чаще, чем кто-либо из деревни, а какая-то незнакомая ей девушка. Даже Танюшу она воспринимала отдельно от себя, хотя раньше чувствовала неразрывную связь с дочерью.

На службах у Алёны кружилась голова, она теряла нить происходящего и улетала мыслями далеко от холодных стен и заунывного песнопения. Зачем она продолжает ходить – девушка и сама не знала. Священник обещал, что исцелит её душу, если она будет следовать его указаниям. Вот она и приходила изо дня в день.

«Откуда он знает, что надо моей душе? – порой думала Алёна. – Если я сама этого не знаю».

Но не противилась. Внутри неё поселилось равнодушие к происходящему в жизни. Раньше ей были свойственны страсть, желание чего-то достичь, но сейчас это улетучилось.

С каждой прослушанной службой в её сердце прибывало смирение. И оно было не вдохновляющим, а давало ощущение невозможности что-то изменить.

Раньше Алёна мечтала о возвращении Тимура, о том, что они будут счастливы, проживут долгую жизнь вместе, а временная разлука покажется сном. А теперь все надежды казались призрачными, пелена рухнула с её глаз, открыв правду текущего положения.

Во время служб у девушки было много времени, чтобы подумать, и она поняла, что уже ничего не изменить. Разлука с мужем – это её судьба, над которой она не властна, на всё воля Божья. И она должна принять это со смирением.

Алёна вдруг очень чётко поняла, что прошло уже почти два года, как её муж пропал на чужой земле, участвуя в чужой войне. И это навсегда.

«Оттуда не возвращаются», – звучали в её голове слова хозяина магазина.

Алёне даже казалось, что надо было принять его предложение. И магазин бы тогда не сгорел, и у них с Танюшей был свой, хороший дом. А что муж старый да нелюбимый, а где она любовь видела?

Их отношения с Тимуром казались ей сказкой, которую она сама себе придумала. А дочь, с её детским, открытым чувством, обнимающая её своими ма́лёнькими ручками, иногда раздражала. Её нежность будила в Алёне ту часть, что была выдернута с корнем, когда ей пришлось отказаться от себя, снять браслет и пытаться быть, как все.

Не имея возможности и дальше вариться в этом котле, Алёна упросила свекровь отпустить её в райцентр, где они учились с Тимуром. Она хотела восстановиться в училище, начать подрабатывать по вечерам и потом забрать к себе дочь. Девушка хотела начать новую жизнь и забыть обо всех горестях, что пришлось пережить в деревне.

Свекровь выслушала о её планах с недоверием. Но препятствовать не стала. Обещала последить за внучкой столько, сколько Алёне понадобится для обустройства в райцентре. Она видела, как мается невестка в деревне, и уже жалела, что способствовала быстрой свадьбе сына. Так бы уехала Алёна поступать в город и не была бы сейчас молодой вдовой с ребёнком на руках.

Глава 11. Новые надежды

Девушка уехала, надеясь на новую полосу в жизни. Но оказалось, что вернуться на учёбу она могла лишь с будущего сентября, снимать комнату дорого, а устроить Танюшу в сад, не относясь к какому-то предприятию, было непросто.

Тогда Алёна нашла работу сутками, уезжала рано утром и возвращалась на следующий день жутко уставшей, засыпала до вечера. Один свободный день помогала свекрови и занималась с Танюшкой, которая стала капризной и не хотела отпускать мать.

Но Алёна часто брала себе дополнительные смены и вообще не приезжала домой. Поспит в подсобке часок-другой и вновь заступает. Пока молодая, сил много, да и деньги неплохие платят.

Всё заработанное Алёна откладывала: по её расчётам, отработав так до осени, она сможет снять комнату в райцентре и перевестись на ночные смены: днём учиться, ночью работать.

Как в этом случае видеться с дочерью, девушка не знала. И предпочитала об этом не думать. Как и о Тимуре. Думы о двух самых любимых людях бередили душу непонятными ей теперь чувствами. Ранили эти воспоминания хуже стрел. И Алёна старалась поменьше общаться с Танюшкой, чтобы не будила она в ней тоску по прошлой жизни.

Уже давно минуло сорок дней, что ей полагалось ходить в церковь, и она с радостью освободилась от этой повинности. Священник сказал, что не видит больше в девушке бесовства, что излечили Алёну молитвы да святые причастия. Очистили её душу от наговоров тёмных.

Алёна слушала об этом безучастно. И вообще не понимала, что её раньше мучило. Был браслетик на руке – чем он мешал? Травки она сушила – кому от этого плохо? А что магазин сгорел – так это не она его подожгла. Не понимала девушка, что так тяготило её душу, что позволила она чужим вмешаться и изменить её.

Так незаметно пришла весна. Когда зимняя одежда стала слишком тёплой, пришлось Алёне идти в свой дом на краю деревни, чтобы взять свои лёгкие вещи.

Всё время, что она работала в райцентре, она продолжала жить у свекрови, ведь дома почти не появлялась и никому не мешала.

В редкие свободные дни девушка вглядывалась в дочь, и Танюша с каждым днём казалась ей всё более непонятной. Девочка с интересом изучала природу: могла долго рассматривать снег или первый подснежник, смотреть на парящих в небе птиц…

Алёна с удивлением вспоминала, что раньше тоже так могла, а теперь её раздражали медлительность дочери и её интерес к окружающему миру. Саму девушку в последнее время интересовала только работа и скопленные деньги, на них она мечтала начать новую жизнь.

И вот теперь, идя по деревне в направлении своего старого дома, Алёна чувствовала тревогу. Она изо всех сил старалась заглушить это чувство, не понимая, что её беспокоит.

Дойдя до дома, где они жили с Тимуром, девушка остановилась. Ноги не несли её дальше. Алёне казалось, что если она зайдёт внутрь, то всё начнётся сначала. Всё то, что она заглушала в себе почти полгода. И ведь смогла почти забыть томление и предчувствие, тонкое восприятие мира и любовь к природе. Свои травы и ночные видения. Отрешиться от них, вычеркнуть из памяти и заклеймить греховными.

Она вдруг вспомнила, как счастлива была прошлым летом, когда, взяв дочь на руки, шла с ней по залитому солнцем полю и собирала луговые цветы…

Воспоминание мелькнуло и пропало, сменившись видом красных нитей её браслета, лежавших на ледяном полу.

Уняв накатившую дрожь, Алёна смело шагнула за ворота. Её встретили мягкая весенняя земля и промёрзший за зиму дом, и неожиданно она ощутила себя живой. Впервые за долгое время её захотелось глубоко вдохнуть.

Втянув в себя воздух, она сильно закашлялась. Будто внутри за это время скопился пепел, который мешал дышать и жить.

Стоя посреди старого дома, Алёна не замечала холода. Последние полгода такие неудобства как холод, усталость или болезнь не воспринимались ею. Своему телу она сказала работать и не жаловаться.

Но вот сдержать неожиданно возникший кашель Алёна не смогла. Сначала ей показалось, что это от спёртого воздуха дома и царящей вокруг сырости, но даже выйдя на улицу, девушка не могла остановиться.

Когда у неё уже не было сил сотрясать грудную клетку, и стало не хватать воздуха, она глубоко вдохнула и заметила, как спазм начал спадать, и до самых кончиков пальцев разлилось тепло весенних дней.

И так хорошо стало, Алёна даже услышала перекличку птиц, доносившуюся из леса. А подняв глаза, удивилась голубизне апрельского неба. С удовольствием вновь втянула в себя свежий воздух, будто давно не дышала им.

Решительно войдя в дом, она подошла к промёрзшей за зиму печке и прикоснулась к своим мешочкам с травами. Они были сырыми и холодными на ощупь, но внутри них ощущалось тепло. Тепло её души, которая была вложена в эти сборы.

И наконец она начала чувствовать холод озябшего дома. Мурашки волной прокатились по её телу, забрались под тёплое пальто и в рукавицы. Алёна удивлялась своим ощущениям. С тех пор как она попала в метель, возвращаясь из церкви, она долго не могла отогреться и не чувствовала пальцев рук и ног – и так привыкла, что вообще перестала замечать холод.

И теперь, вновь обретая своё тело, Алёна не понимала, что это всё – она. Руки и ноги немели, будто она отлежала их. Она встряхивала ими, сжимала пальцы. Чтобы немного отогреться, решила растопить печь, а уже потом собирать свои вещи.

Печь не разгоралась.

«Вроде на чердаке были старые газеты», – вспомнилось Алёне.

Она поднялась наверх по знакомой лестнице. Свет из небольшого окна заливал разбросанные под ногами вещи. Алёна вспомнила, как осенью быстро спускалась отсюда и бежала в сторону горящего магазина. И почему-то винила себя в происходящем.

Найдя стопку газет, она уже думала спуститься, но взгляд упал на два сундука, что стояли в самом дальнем углу. Аккуратно ступая, чтобы не провалиться между подгнивших досок, Алёна подошла к сундукам. С внутренней дрожью дотронулась до их запылённой поверхности.

Пыль полетела в стороны, и Алёна вновь закашлялась. Потом попыталась поднять крышку сундука, но получилось это не с первого раза. Наконец она поднялась и отвалилась назад с сильным стуком, подняв ещё ворох пыли.

Заглянув внутрь, девушка увидела какие-то палочки, камешки, небольшие отрезы ткани, напоминающие скатерти с вышитыми на них символами. Также там были мешочки с травами, порошки, глиняные фигурки.

На самом дне лежало несколько книг. Они были похожи на те, что Алёна читала раньше, только почерк был другим: более размашистым и неаккуратным. И язык записей был обычным: не было старинных букв и символов, что встречались прежде.

Быстро пролистав найденные книги, Алёна поняла, что это записи бабушки Тимура, так как между описаниями обрядов встречались её мысли о дочке, внуках и даже самой Алёне.

«Внучок мой, Тимур, – писала ушедшая, – продолжает общаться с девчонкой из лесных. Она о том не ведает, но я чувствую внутри неё силу. Не такая эта девка, как все. Может, ей передать? Девочек-то родных ко мне не пускают. Кого мне в преемницы брать? Не будет мне покоя, пока не передам дар».

В другой раз было написано следующее:

«Всё-таки нельзя Алёне передавать – будет её в разные стороны тянуть, сгинет девка».

Алёна несколько раз перечитала открывшиеся ей строки.

«Из лесных… силу внутри её чувствую… не такая, как все…будет её в разные стороны тянуть…»

И тут же в голове возник образ священника, качающего головой.

«Очистил я тебя от бесовства, а ты вновь идёшь»,– будто говорил он ей и чадил ладаном прямо перед носом.

При воспоминании приторного запаха, идущего из кадильницы, у Алёны закружилась голова.

Продолжая листать записи старухи, она нашла несколько интересных строк, написанных уже слабой рукой под конец тетради.

«Ходят мимо моего дома, и хоть бы кто зашёл. Будто не их я. Выгнали и забыли. А Алёну стерегут, к себе забрать хотят. Но я не отдам».

Девушка поняла, что писала бабушка Тимура о лесных жителях, значит, появлялись они в деревне чаще, чем она думала.

«Алёну стерегут…» – звучали в голове слова.

Вспомнила она, как пришла к ней незнакомая женщина в больницу, отвары целебные принесла. И как потом помогла ребёночка родить.

Не верилось девушки, что плохие это люди.

«Плохие добро не делают, – думала она. – А они мне всегда на помощь приходили, как в беду попадала. Сначала из леса вывели, когда в темноте заблудилась, потом в болезнях помогли. За что же их деревенские не любят?»

В то время, пока Алёна ходила на службы, она несколько раз пыталась узнать у священника о лесных жителях. Но он больше ничего не рассказывал. И про отца Алёны молчал, говорил, что не его это дело – про других людей разговоры водить. Так и не узнала девушка, что случилось с отцом, жив ли он, как они с матерью познакомились и почему расстались.

А книга жгла руки. Как солнышко, заглядывающее в окно, прогревало небольшой чердак, так наполнялись теплом руки Алёны от найденных записей. Будто оживало в ней что-то, к добру или нет, она не знала.

Но книгу взяла, потом второй сундук открыла. Среди ветоши, нашла там мешочек с парой серебряных монет. Смотрела она на них во все глаза и вспоминала, как хотела мужа возвращать, да не знала, где монетки взять.

Не понимая, что поднимается в её душе в связи со всеми этими находками, Алёна быстро захлопнула сундук и спустилась вниз. Сердце отчаянно стучало. В тишине промёрзшего дома каждый удар будто отражался от стен.

Девушка со страхом прислушивалась. Она давно не слышала своего сердца. А сейчас оно будто говорило ей: «Ты есть, ты живая».

Алёна собрала свои вещи и могла уже уйти, но дом будто не отпускал её. Растопленная печь начала по чуть-чуть отдавать тепло, а каждая вещь вокруг рождала в душе девушки воспоминания.

Она смотрела вокруг себя и видела их краткую жизнь с Тимуром, его смех и улыбку. Переводя взгляд на стол, вспоминала ночные посиделки у свечи и тени на стенах, что беспокоили после ухода мужа. Но сейчас ей было совсем не страшно.

Наоборот, стены казались родными и оберегающими, хотя раньше были неприветливыми. Алёна автоматически потянулась к запястью, на котором когда-то был браслет, и с горечью почувствовала, что на нём ничего нет.

«Не сходить ли мне к лесным жителям? – подумала она. – Там ведь люди живут, а не звери, уж не навредят мне. Может, подскажут ответы на вопросы, что не дают покоя».

И только подумала об этом, как разлетались за окном птицы, заголосили. Посчитала Алёна это дурным знаком и отбросила пришедшие мысли.

А потом решила, что надо им с Танюшкой вернуться в этот дом. Нечего в чужой семье жить, глаза людям мозолить. Приютили, когда плохо ей было, и хватит.

«Здесь мне Тимура ждать надо» – подумала Алёна.

Впервые за много дней надежда на его возвращение ожила в её сердце.

Простившись наконец с домом, девушка медленно пошла по деревне, прислушиваясь к себе. Радостно и одновременно тревожно было на душе.

Вдали послышался колокольный звон, зовущий на службу. Алёна вздрогнула. Вспомнила долгие часы простаивания в холодной церкви. Помотала головой, поняв, что зря ходила туда, не её это место.

Придя домой, первым делом нашла Танюшку. Долго обнимала дочку, щекотала, целовала, гладила подросшие волосы. Девочка, отвыкнув от такой ласки матери, радостно смеялась и тянулась к Алёне, обнимала её. Потом залезла на колени и со всей своей детской силой сжала в объятьях.

Так весь вечер и провели вместе. Свекровь поглядывала, но молчала. Женщина видела, что опять меняется Алёна.

Рано утром ей вновь надо было ехать на сутки. Танюша в этот раз проснулась и горько плакала перед разлукой. Алёна обещала дочери привезти завтра утром вкусных конфет, но девочка будто не слышала о своём любимом лакомстве и цеплялась за мать. Ещё долго Алёне слышался плач малышки, пока она ехала на автобусе в райцентр. Сердце щемило, и девушка удивлялась, как раньше уезжала и не тосковала о дочке.

На следующий день, отоспавшись после смены, Алёны вновь пошла в свой дом. Теперь уже вместе с Танюшкой. Та быстро перебирала ножками вслед за мамой и радостно улыбалась. Пока дом протапливался, девочка играла на улице, пуская ручейки из талой воды.

Алёна вновь почувствовала прилив сил. Ей хотелось скорее навести порядок и переехать сюда. Здесь было свободнее, легче. Будто оживало что-то в её душе среди стен старого дома.

На заработанные деньги девушка решила подремонтировать дом. Первым делом поменяла проводку. После пожара в магазине она стала бояться огня. В те дни, пока шла замена проводов, они с Танюшкой вечерами вынужденно сидели при свечах. Смотрела девушка, как стекает воск со свечи, образуя причудливые узоры.

И узоры эти казались Алёне особенными. Она внимательно рассматривала их, будто видя части скульптур. Девушка никак не могла отогнать мысль, что она на самом деле видит формы в стекающем воске. Так повторялось не один раз, даже когда электрический свет был налажен.

Однажды девушке показалось, что она видит в застывшем воске лицо Тимура, она вглядывалась в него до тех пор, пока сверху не натёк ещё воск и сходство пропало.

Понимая, что именно в этом доме у неё самая сильная связь с пропавшим мужем, Алёна решила, что найдёт способ вернуть его. Дом придавал ей сил.

Весна в этом году была ранняя, тепло пришло быстро, и стены прогрелись, отдали всю сырость налетевшим ветрам и с радостью приняли двух хозяек: молодую и совсем ма́лёнькую.

Больше ничто здесь не пугало Алёну. Она перестала брать дополнительные смены на работе и, отработав сутки, неслась домой. Немного поспав, забирала дочь у свекрови и всё время до следующей смены проводила с Танюшкой.

Вечерами девушке всё больше нравилось зажигать свечи и искать в них ответы на свои вопросы. Свечи Алёна делала сама, съездив к пасечнику за воском и найдя в записях бабушки Тимура описание их изготовления. Старуха описывала, как сделать свечи с хвоей и травами. Пусть не с первого раза, но у Алёны получилось. При возгорании они давали дивный аромат, наполняя дом чем-то необычным.

Изнутри шло желание попробовать свои силы, посмотреть, на что способна и способна ли вообще. Но девушка не знала, с чего начать, и её останавливал страх сделать что-то не так. Ей хотелось с кем-то посоветоваться, спросить совета. Но в деревне таких людей не было. Пару раз Алёна доходила она до развилки, ведущей в лесную деревню, но пойти туда так и не решилась.

Зато нашла много интересного в записях бабушки Тимура. Та писала о том, как видит людей. Кто с темнотой на груди ходит, кто за пазухой зло носит, у кого за плечом бес сидит (в это Алёна совсем не верила, но написано было так уверенно, что ей становилось страшно читать).

Про саму Алёну старуха писала, что струится свет с её пальцев, что к травам она имеет стремление. И эти слова отзывались в душе Алёны. Она и сама так думала.

«Почему бабушка никогда мне об этом не говорила?» – думала она, рассматривая руки и не находя в них света.

Алёна очень хотела узнать что-то про лесных жителей и своего отца, но ничего не нашла в об этом в записях. Зато на потемневших страницах бабушка часто жалела о том, что не может вернуться в лесное поселение после своего поступка.

«Что же она такое натворила?» – думала девушка, но написано об этом не было.

Однажды она пыталась обсудить прочитанное со свекровью, но та резко пресекла разговор, сказав, что не желает ничего слышать и ворошить прошлое.

Алёна заметила, что отношение к ней вновь стало меняться. Танюшку свекровь принимала по-прежнему – с радостью, а вот на Алёну поглядывала настороженно. Но девушку это больше не волновало. Вспоминая прошедшую зиму, когда она жила, как во сне, девушка твёрдо решила докопаться до правды о себе и лесных жителях. Но главное – вернуть Тимура. Алёна вдруг уверовала, что ей это под силу.

Увиденное в воске лицо мужа не давало покоя. Алёна начала искать записи, которые помогли бы ей вернуть его, и вспомнила о книге с ритуалом на возвращение пропавшего.

Глава 12. Сны

Переехав в старый дом, Алёна начала видеть сны, о которых не могла забыть весь день. Ощущения из снов были такими яркими, что девушка постоянно думала о них. А ночами не могла спокойно спать. Даже приходя с суток очень уставшая, она проваливалась не в глубокий сон, а в рваные сновидения, которые удивляли достоверностью чувств.

Во сне ей было жарко и нечем дышать. Иногда казалось, что весь нос забит песком. Мелкие песчинки путались в волосах, залезали под кожу, забивали нос и горло. Алёна просыпалась от мучительного кашля и с удивлением видела вокруг себя не раскалённую пустыню, а стены деревенского дома.

Днём ей постоянно хотелось пить. Даже в прохладе зданий девушку мучила жажда. Она жадно пила воду из крана и не могла напиться. Коллеги смотрели с удивлением, но объяснить свои поступки Алёна не могла, так как сама не понимала.

Иногда в снах приходило чувство холода, будто она вышла без одежды на мороз. Она пыталась оглянуться вокруг, посмотреть, где находится, но глаза не открывались. Да и двигаться она не могла, было ощущение связанности.

После таких снов Алёна просыпалась с тяжёлым дыханием и нервной дрожью по всему телу.

Стала бояться ложиться спать и подолгу сидела у свечи, пытаясь устать настолько, чтобы уснуть без сновидений. Но это удавалось не всегда.

В бессонные ночи девушка изучала записи, которые отыскала. Обе книги: найденная на чердаке и принесённая неизвестными людьми к ней в дом – лежали на столе.

Прочитав в записях старухи, что на воске можно делать отливку, Алёна решила отлить свой сон. Понимая, что он связан с мужем, она нашла фотографию Тимура и поставила на стол.

Потом растопила воск и начала выливать его на воду, произнося слова заговора из найденной книги.

Воск лился тонкой струёй и принимал причудливые формы. Потом Алёна слила воду и стала разглядывать то, что получилось. Ей почему-то пришло в голову, что перед ней холщовый мешок, размером с полчеловеческого роста, а в мешке…

Дальше Алёна смотреть не могла, её накрыла волна боли по всему телу. Казалось, что руки и ноги спутаны, туловище сжато, а снаружи идут удары… Далее пришло ощущение, что она взлетает и больно падает на разные части скрученного тела.

Вскрикнув, девушка вышла из этого состояния, но ещё долго чувствовала струящуюся по телу боль. Алёна боялась признаться себе, что это было. Ведь провалившись в отлитую фигуру, она уловила знакомый запах, это был запах Тимура…

Всю ночь она не находила себе места. Хотела пойти к родителям мужа, в военкомат, но понимала, что ей никто не поверит, только подумают плохо о её здоровье. Да и найти Тимура по тому, что она почувствовала, было невозможно.

Потом она решила обратиться к ведьме в соседнем селе или дойти до селения лесных жителей и попросить их о помощи. Алёна была уверена, Тимуру нужно помочь. Но как это сделать, она не знала. И что она могла, находясь в другой стороне за многие километры от любимого? Она могла лишь чувствовать его боль, и от бессилия что-либо сделать ей становилось плохо.

Танюша заворочалась в своей кроватке. Алёна подошла к дочери и увидела смотрящие на неё открытые ясные глазки. Они были так похожи на глаза её отца. Девочка поморщилась, будто ей тоже было больно.

– Всё хорошо? – с тревогой спросила Алёна, гладя животик малышки

Танюша наморщила носик, но плакать не стала, посмотрела на маму совсем не детским взглядом и заснула вновь.

А Алёна продолжала тревожно ходить по комнате. Она взяла книгу, где был описан обряд возвращения пропавшего, он был в той книге, что ей принесли. Перечитав ещё раз, она почувствовала дрожь по всему телу. Разумом она не верила, что это сработает. Но бездействие сводило её с ума.

Представив на секунду, что муж на самом деле живёт в таких условиях, Алёна хотела испробовать все способы, пусть самые странные и невозможные, но доступные ей.

Проводить ритуал в присутствии дочери было нельзя. И Алёна решила, что после следующей смены не будет брать Танюшу на ночь к себе, а попросит свекровь последить за девочкой, и проведёт обряд. Ещё раз проверила, что у неё готово всё необходимое; даже Луна прибывала и в ближайшие дни должна была стать полной.

Когда девушка приняла это решение, ей вдруг стало легко. Хотя её страшили те действия, что надо было сделать.

А ещё в ней проснулась ненависть к тем людям, что удерживали её мужа. То, что Тимур в плену, Алёна не сомневалась. Судорожно перебирая страницы, она искала проклятья для врагов. Внутри поднималась буря. Девушка чувствовала себя будто одержимой.

Разливавшаяся злость требовала стереть в порошок нелюдей, что терзали Тимура. Внутри нарастало напряжение. Оно было гораздо больше, чем волна, что накрывала её в разговоре с Аней, после которого на ту посыпались неприятности.

Алёна радовалась этому состоянию, надеясь, что её ненависть докатится и до далёкой страны. Одновременно она понимала, что может злиться сколько угодно, но есть обстоятельства, которые сильнее её.

Найдя в книге обряд «извести врага», она жадно вчитывалась в него. Но описание не нравилось. Старуха, чьи записи листала Алёна, предлагала пойти на кладбище и зарыть там с определённым наговором вещь ненавистного человека.

От одного прочтения девушке стало нехорошо. Да и вещей захватчиков у неё не было. Даже образов их она не видела. От этой книги веяло холодом, будто Алёна стояла на ветру посреди кладбища.

Девушка отложила записи и взяла книгу с обрядом на возвращение. Эта книга была другой. Более тёплой по ощущениям. И при её чтении девушку не захлёстывала волна злобы.

«Как странно, – думала она, – в обеих книгах описаны ритуалы, но от одних мне страшно, от других тепло».

Вернувшись со следующей смены, Алёна не пошла за дочкой. Ещё когда оставляла Танюшку, она предупредила об этом свекровь, сказавшись больной. Поцеловав макушку девочки, Алёна прошептала, что скоро они будут вместе с папой и надо немного подождать.

Всю смену она думала только о предстоящем ритуале. Руки аж сводило от прибывающего в них напряжения. Алёна стряхивала пальцы, сжимала и разжимала их, но они всё равно ныли, будто она таскала тяжести.

Закончив смену, Алёна поехала домой, попутно вспоминая, всё ли у неё готово для проведения обряда. Сидя в автобусе, она смотрела по сторонам на оживающую после зимней спячки природу, на женщин у окна, которые обсуждали текущие дела, на деда, напевавшего что-то себе под нос, и не понимала, как они живут, не зная о ритуалах и заговорах. Ей это казалось странным, ведь магия сейчас занимала все её мысли. Начитавшись старинных книг, девушка чувствовала себя знающей то, что скрыто.

Дома она затопила баню, омыла себя, убрала дом. Повесила на окна плотные занавески, чтобы никто ночью не видел, чем она будет заниматься. И без сил провалилась в сон.

Впервые за долгое время ей приснился Тимур в полный рост. Он смотрел ей в глаза каким-то долгим, пронзительным взглядом. Будто хотел что-то сказать, но не мог. Алёна перевела взгляд на его тело и проснулась от собственного крика. Вместо ровного тела она увидела страшную картину.

Отдышавшись и оглянувшись вокруг, она заметила, что за окном уже ночь. Посмотрев на часы, увидела, что приближается ведьмин час, так в записях старухи называлось время с двух до трёх часов ночи.

Быстро соскочив с кровати, Алёна начала готовить место для обряда. Надела специально приготовленное платье – с длинной юбкой и открытым воротом. Протянув руку, открыла окно на улицу и вновь плотно задёрнула штору.

Открыла книгу и нашла в ней символ, который надо было нанести на фотографию разыскиваемого человека. А также знак, которым надо разграничить пространство, где она будет «работать». В углах начертанного расположила свечи.

Встав внутри, почувствовала себя странно. Порой ей всё это казалось баловством и глупостью. Но бешеный ритм сердца и пульсация в области щитовидки ощущались очень ярко.

Фотографию Тимура она положила рядом с собой. Также взяла свечи, спички, серебряные монетка, найденные на чердаке, и книгу с заговорами.

Начав выполнять все описанные в ней действия, Алёна не могла сосредоточиться. Ей казалось, что за ней наблюдает несколько пар глаз. На чердаке слышались шаги, но когда Алёна переставала произносить слова и прислушивалась – звуки смолкали.

Свечи сначала горели ровно, потом начали трещать, и их пламя то разгоралось, то спадало.

«Это потому, что я сама свечи делала, – успокаивала себя Алёна, – неравномерно распределила травы и воск».

Она читала дальше и делала то, что говорила книга. Девушке казалось, что она оторвана от реальности и смотрит на себя со стороны. Нанеся символы на фотографию Тимура, она оживила заговор своим дыханием и прижгла огнём.

А мучителей мужа решила отлить на воске и закопать их фигурки на кладбище. Убрав фотографию Тимура из круга со свечами, она осуществила задуманное и получила несколько странных форм.

За окном всё ещё было темно. Алёна накинула на себя тёплое пальто и, взяв восковые фигурки и предметы откупа, пошла на деревенское кладбище. Нашла заброшенную могилу и со специальным заговором закопала там восковые фигурки.

Ей было не по себе, но какая-то сила внутри вела её вперёд и будто совершала действия её руками. Вокруг было неспокойно: ветер шуршал сухими ветками, полная Луна закрылась тучами, начал накрапывать дождь. По дороге обратно Алёне мерещились завывания и чьи-то шаги за спиной.

«Только не оглядывайся, – говорила она сама себе, вспоминая указания из книги. – Только не оглядывайся».

Девушка глубоко дышала и уверено шла вперёд. Она помнила, как зашла на кладбище, но почему-то долго не могла выйти. Будто водили её дорожки туда-сюда и не давали уйти.

«Оставь откуп», – неизвестно откуда всплыли в её голове слова.

Вспомнив, что не сделала этого, Алёна нашла старый пень и оставила возле него буханку чёрного хлеба и бутылку молока, принесённые с собой.

После этого быстро нашла дорогу и на ближайшем перекрёстке кинула через плечо серебряные монеты. Домой прибежала с первыми петухами. Разложила по местам всё, чем пользовалась ночью, и легла спать.

Но сон не шёл. Алёна вертелась с бока на бок, мысли роились в её голове. Все сделанное ночью казалось странным и придуманным. Девушка не знала, будут ли результаты её колдовства, да и боялась узнать, как всё это действует.

Когда Солнце уже начало разогревать землю, она провалилась в беспокойный сон. И сквозь него слышала заунывное пение на незнакомом ей языке, с постоянно повторяющимися словами.

На следующий день Алёна чувствовала себя разбитой. Голова болела, ноги гудели, будто она прошла тысячу километров. Всё произошедшее ночью казалось сном. Она не могла поверить, что могла ночью ходить на кладбище.

Но удовлетворения не было. На душе была необъяснимая тревога. Когда ждать результатов от проделанной работы, да и что получится в итоге, она не знала.

Собравшись с силами, Алёна пошла за дочкой. Танюшка кинулась к ней на шею и долго не отпускала. Она крепко сжимала Алёну в своих мааленьких объятьях. Алёне казалось, что дочь встревожена.

Весь день девочка не отходила от неё, была капризна и требовательна.

Наутро Алёне вновь было рано вставать на работу, и она решила оставить Танюшу у бабушки, чтобы не будить ребёнка ни свет ни заря. Но Танюшка категорически отказалась отпускать её, и они ушли домой вместе. Утром, когда Алёна вновь привела дочь к свёкрам, Танюша смотрела на неё глазами, будто прощалась.

Этот взгляд её долго стоял перед Алёной, когда она ехала на работу на раннем автобусе. Она не хотела признаться самой себе, что боится наказания за проведённый обряд.

«Это не по-христиански», – звучал в её голове голос священника.

Больше всего девушка боялась за дочь, и поэтому поведение Танюши её настораживало и даже пугало. Всегда спокойная девочка легко оставалась с бабушкой и должна была уже привыкнуть к частым разлукам, ведь Алёна работала не первый день, но сейчас Танюшка вела себя иначе, и это беспокоило Алёну.

После смены она даже не пошла отсыпаться в свой дом, а зашла за дочерью. Свекровь оставила Алёну спать у себя, и Танюшка всё это время сидела рядом, перебирая старые игрушки, порой ложилась рядом с мамой.

Вечером они ушли вместе, и дома девочка оживилась. А Алёна за домашними делами не сразу заметила, что пропала книга, по которой она делала обряд возвращения Тимура. Она хотела ещё раз проверить, всё ли выполнила верно, но книги не нашла. На полке остались лежать лишь записи бабушки Тимура.

Алёне показалось это плохим знаком. Взяв в руки оставшуюся книгу, она почувствовала её торжество. А в душе поднялось разочарование. Не сумев разобраться в себе, девушка переключилась на Танюшку, стараясь за оставшиеся до очередной смены сутки дать дочери максимум внимания и заботы.

Девочка уже начинала смешно лопотать на своём детском языке, и Алёна улыбалась, слыша это. Когда они были одни, Танюша становилась прежней – обычной, весёлой девочкой.

Ночью Алёну разбудил стук в дверь. Не поняв спросонья, что происходит, девушка решила, что ей почудилось. Но стук повторился.

«Кто же может прийти ко мне посреди ночи?» – подумала она и подошла к двери.

Прислушалась. Вдруг стук повторился, Алёна отпрянула и хотела уже открыть дверь, но что-то внутри остановило её. Сердце отчаянно билось, и в нём нарастала тревога.

– Кто там? – спросила Алёна, стараясь не разбудить дочь.

Ответа не последовало. Со двора доносились странные звуки, похожие на топот лошади, но, встряхнув головой, девушка решила, что ей это чудится.

Потом она вспомнила, что окно чердака выходит как раз на ту сторону, что и дверь. И она может посмотреть через него, кто стоит внизу.

Тихонько поднявшись по ступенькам наверх, Алёна припала к окну. У двери никого не было. Волна страха окатила её: ведь буквально пару минут назад стук повторился в третий раз. Но и во дворе, и около калитки, было пусто.

Испугавшись за оставшуюся внизу Танюшку, Алёна быстро спустилась вниз, чуть не подвернув ногу, как год назад. Но девочка спала, а вот за окном, казалось, мелькнула тень.

Алёна начала всматриваться в него через занавески, которые боялась тронуть, но больше ничего не заметила. Уснуть до утра она так и не смогла.

Как только начало светать, девушка оделась и выглянула во двор. Следов на траве не было. А может, трава уже распрямилась. Калитка была закрыта изнутри. Под окнами комнаты тоже не было ничего необычного.

Алёна вернулась домой. Рука сама потянулась к записям старухи. Девушка открыла книгу на первом попавшемся развороте и прочитала:

«Порой они приходят по ночам, стучат, но я не открываю».

Алёна почувствовала, как её начала бить дрожь. Она вчитывалась в строки выше и ниже этой записи. Но в них не было ничего, что могло бы пояснить происходящее.

Кто «они», девушка не поняла. Но ей казалось, что речь не о людях. Эта мысль пугала, и Алёна быстро прогнала её прочь.

«Не верю я ни в каких… – не зная, какое слово подобрать, думала она. – Всё это выдумки».

Она старалась не думать о том, что именно к «ним» обращалась в ритуале.

Следующие сутки Алёна была на работе, а Танюшка ночевала у свекрови. Забирая девочку, девушка шла домой с тяжёлым сердцем. Долго не могла заснуть, а ночью стук повторился.

Алёна встала, зажгла свечку и стала шептать «Отче наш», единственную молитву, которую она выучила за прошедшую зиму. Она повторяла её довольно долго, свеча шипела и коптила, Алёна попыталась подойти с ней к двери, но не смогла сделать ни шагу. Так и простояла до первых петухов. Сожгла за это время несколько свечей. После этого стук по ночам больше не повторялся, и Алёне стало казаться, что она всё это придумала.

Пришло жаркое лето. Каждый день девушка ждала весточек от мужа. Она убедила себя в том, что Тимур обязательно вернётся, и каждый прожитый без него день теперь был мучителен своим ожиданием и неизвестностью.

С осени Алёна вернулась на учёбу, перевелась на вечернее отделение, чтобы продолжать работать. В дни смен она пропускала учёбу, потом спала прямо на работе в подсобке, а вечером ехала в училище.

С дочерью общалась в свободные от работы утренние часы, а также когда её выходные выпадали на субботу или воскресенье. Танюша, казалось, успокоилась и стала прежней.

В середине октября стояла ненастная погода. Осень началась резко, и проливные дожди уже давно не давали проглянуть солнышку. Алёна дорабатывала смену и собиралась немного поспать в подсобке, чтобы потом ехать на учёбу.

Но что-то внутри не давало покоя. Девушку неумолимо тянуло домой. Даже дыхание становилось прерывистым, когда она думала о своём доме. Поспав не больше часа, она поняла, что должна вернуться в деревню и узнать, что случилось.

Глава 13. Возвращение

Тревога полностью охватила Алёну, как только она села в автобус. Она пыталась понять, что её так беспокоит, но мысли не собирались воедино.

Перед глазами мелькали картины недавнего прошлого: смеющаяся Танюшка, залитый солнцем луг, по которому они идут вдвоём, потом резко темнота местного кладбища, которое Алёна обходила стороной с момента проведения ритуала. И стук в дверь… который порой снился ей по ночам.

Буквально спрыгнув со ступеней автобуса, Алёна побежала к дому свекрови. Та, удивлённо посмотрев на невестку, сказала, что с Танюшей всё в порядке, у неё обеденный сон. И что в течение дня девочка чувствовала себя хорошо, ни на что не жаловалась.

Алёна подошла к дочери. Танюша на самом деле спокойно спала, положив ладошки под щёчку.

– Что случилось? – спросила свекровь, когда Алёна вышла из детской спальни.

– У меня сердце не на месте, – ответила девушка. – Не могла заснуть после работы, мысли гнали меня домой. Думала, что Танюшке плохо.

Пожилая женщина внимательно посмотрела на неё.

– Мне тоже сегодня нехорошо, – сказала она.

– Пойду я к себе, – сказала Алёна, – дом проверю и вернусь.

– На учёбу не поедешь?

– Нет, – ответила девушка.

Она шла по дороге к своему старому дому, и ноги отказывались ступать вперёд. Алёна буквально заставляла себя сделать очередной шаг, слабость подкашивала её. Тело будто боялось дойти до конца.

Подойдя к своему двору, она заметила, что калитка открыта. Щеколда, на которую она закрывала её изнутри, была сорвана, хотя и держалась она еле-еле.

Дверь в дом была закрыта: с недавних пор девушка стала запирать её. И сейчас, доставая ключи, чувствовала, как дрожат руки.

Вокруг было тихо. Алёна открыла дверь и зашла в дом. Там ничего не изменилось, но от непонятного предчувствия у неё сбилось дыхание, и казалось, что нечем дышать.

Она решила выйти на улицу, чтобы вдохнуть свежего воздуха, повернулась к двери и закричала так сильно, что птицы за окном вспорхнули со своих ветвей.

Дверь была распахнута, а в дверном проёме стояла человеческая фигура. Свет падал на неё с одной стороны, но этого было достаточно, чтобы напугать Алёну.

Всё тело было будто перекошенным. Руки висели, как плети. Видимая часть лица была покрыта рубцами. Волос на голове почти не осталось.

Человек шагнул через порог и, прихрамывая, начал приближаться к Алёне. У той больше не было воздуха, чтобы кричать, и она только смотрела на подходящего к ней.

Мужчина остановился в двух метрах от побледневшей девушки. Он смотрел на неё и молчал.

Алёна начала цепляться руками за воздух, пытаясь не упасть. Наконец нащупала стул и схватилась за его спинку.

Пришедший продолжал смотреть на неё. Руки Алёны дрожали, глаза бегали по фигуре и лицу гостя.

– Тимур? – еле выговорила она, поскольку горло пересохло.

Мужчина молчал.

– Тимур, это ты? – повторила Алёна, пытаясь найти знакомые черты на изувеченном лице.

– Я, – тихо и хрипло произнёс мужчина.

Голос Алёна не узнала, он стал совсем иным.

Она смотрела на долгожданного мужа и не находила в себе сил обнять его. Человек, стоящий перед ней, казался чужим. Кожа на его лице бугрилась, будто неровно налипший лейкопластырь, очертания губ и носа терялись под этими выступающими буграми кожи.

На шее человека был горизонтальный красный след, будто от ошейника. Эта полоска настолько отличалась от огрубевшей кожи вокруг, что казалась ещё ярче.

– Ты вернулся, – проговорила Алёна, не веря, что то, о чем она мечтала больше двух лет, наконец произошло.

Мужчина сделал шаг и приблизился к ней, на его лицо упал свет от окна. Алёна смотрела в глаза мужу и пыталась найти в них хоть что-то знакомое. Но они были неживыми, совсем ничего не выражающими, застывшими.

Девушка заметила сеть морщин, окутавших лицо, хотя казалось, что исковерканная кожа не может носить ещё и морщины.

Тимур протянул руку, чтобы коснуться Алёны, но она интуитивно отпрянула назад. Мужчина отвернулся и ударил кулаком по столу; девушка почувствовала, как он сжал зубы. Потом вновь обернулся к ней.

В глубине его глаз вдруг мелькнуло подобие жизни, вызванное болью непринятия. Мелькнуло и исчезло. Мужчина повернулся и направился к выходу.

Алёна смотрела ему вслед, и только когда его фигура поравнялась с дверью, и та хлопнула, закрывшись от удара рукой, девушка побежала за мужем.

– Подожди! – умоляюще произнесла она. – Я так ждала тебя, я делала всё, чтобы вновь увидеть тебя. Но я думала, что нам сообщат, скажут, что нашли тебя, и мы встретим тебя на вокзале, как только ты приедешь. Но с нами никто не связывался, и сейчас я не могу поверить, что ты вернулся.

Говоря это, она почти поравнялась с Тимуром и встала за его спиной. В голове не укладывалось, что перед ней пропавший муж: настолько непохожим был стоящий перед ней человек. Настолько не походил на того, кого она любила.

Мужчина остановился, но поворачиваться не спешил. Алёна аккуратно обошла его. Встала рядом, подняла глаза. Лицо, которое было перед ней, лишь отдалённо напоминало Тимурово, и больше всего Алёну пугали не рубцы и шрамы, а выражение некогда любимых глаз: в них была пустота.

Девушка протянула руку и дотронулась до плеча мужа. Тимур дёрнулся и интуитивно отклонился в сторону. Но его лицо оставалось безучастным.

Рука Алёны легла поверх казённой армейской формы, сквозь неё не проходило тепло.

Девушка хотела дотронуться до щеки мужа, но побоялась. Так же страшно было ей смотреть в глаза тому, кого она так ждала. Но Алёна всё-таки подняла взгляд и наткнулась на устремлённый на неё взор серых глаз.

В них было столько всего намешано, что девушка растерялась. Рядом с равнодушием стояла боль, за ними – безразличие ко всему и интерес к ней, а дальше – воспоминания… Такие разные, из прежней счастливой жизни и из того периода, что был неизвестен Алёне.

Тимур положил свою руку поверх руки жены и поднёс к своему лицу. Алёна почувствовала бугристую кожу с выступающими шрамами. Но это было лицо мужа, и, зарыдав, девушка уткнулась в его грудь. Сквозь жёсткую поверхность одежды она чувствовала, как бьётся его сердце.

Она плакала о том, что сделали враги с её любимым, о том, что ничего уже не будет, как раньше. И её мечты в ожидании мужа были слишком наивны. Алёна не знала, как представить этого человека дочери, боялась, что Танюшка испугается папу.

Но среди этих мыслей крутилась одна, самая главная: он жив, он вернулся, он рядом, остальное переживём.

Это было невероятно и так желаемо, что Алёна не могла поверить в то, что обнимает мужа.

Чуть отодвинувшись, она подняла голову и заметила в серых глазах Тимура искорки жизни.

Неожиданно дождь усилился. Буквально за несколько мгновений из накрапывающего дождика он превратился в ливень. Алёна схватила Тимура за руку и потащила за собой в дом.

Ему же, казалось, было всё равно, что происходит с погодой вокруг него.

За эту минуту под дождём они успели вымокнуть довольно сильно.

– Я дам тебе сухую одежду, – сказала Алёна, направляясь к шкафу. – Я всё сохранила.

Тимур покачал головой, показывая, что он не будет переодеваться, и ему нормально в сырой форме. Девушка же скинула намокшее пальто и закуталась в платок.

– Я затоплю печь, – сказала она.

Мужчина тем временем оглядывался по сторонам, изучая, что изменилось в доме за время его отсутствия.

Алёна возилась с дровами, не замечая, как дрожат руки. Внимание на это обратила, только когда не смогла и с третьего раза зажечь спичку.

Сердце колотилось. Алёна боялась, что ей всё это чудится. Было страшно обернуться и не увидеть Тимура или наоборот – увидеть его взгляд, пронизывающий до костей.

В голове вертелась куча вопросов: где он был, как вернулся, что с ним произошло, как его освободили, что будет дальше – и ещё много всего, что Алёна хотела спросить у мужа и не знала, с чего начать. Да и просто не решалась.

Растопив наконец печь и поставив чайник, она посмотрела вглубь комнаты и не сразу нашла Тимура. Он, словно тень, стоял в стороне от окна, так чтобы быть максимально незаметным. Из своего укрытия он рассматривал детскую кроватку, игрушки, Танюшкину одежду и прочие вещи, которые выдавали наличие в доме ребёнка.

Алёне показалось, что он борется с собой, так плотно были сжаты кулаки и сжаты челюсти, но почему это происходит, она не поняла.

– У нас есть дочь, – сказала она. – Я назвала её Танюшей, хотела какое-то имя, чтобы было созвучно твоему, но ничего не приходило в голову. Выбирала между Тамарой и Татьяной, первое имя мне совсем не нравилось, вот и остановилась на Тане.

Алёна говорила, сама поражаясь, что уделяет время таким незначительным вещам, когда было столько всего важного, что им надо было обсудить.

– Дочь, – то ли спросил, то ли констатировал Тимур.

Это было второе слово, которое Алёна услышала от него.

– Да, ей скоро два года, – продолжила девушка, – я говорила тебе о том, что беременна, на присяге. Помнишь, мы приезжали вместе с твоими родителями?

Тимур поморщился, Алёна почувствовала, что ему неприятно вспоминать то, что связано с армией.

– Я сомневался, что слышал это, – медленно проговорил он, словно вспоминая каждое слово. – Где она?

– У твоей мамы,– ответила Алёна, – я сегодня была на смене, а Танюшку отвела к ней. Я часто так делаю. Весной устроилась на работу, сейчас вот на учёбе восстановилась. Но не пошла сегодня в училище, меня что-то тянуло домой. Я чувствовала, что должна поскорее вернуться, но не могла подумать, что ты здесь, – девушка говорила быстро, пытаясь заполнить повисающую при паузах тишину, которая пугала её рядом с молчаливым мужем.

Тимур смотрел на неё.

– Ты ждала меня? – спросил он, выжидающе глядя в глаза.

– Ждала, конечно, ждала, – быстро ответила Алёна, – я долгое время жила у твоей мамы, потом вернулся отец, и мы с Танюшкой переехали сюда, а прошлую зиму опять у твоих были.

Мужчина смотрел на неё, не понимая описываемых событий.

– Они тоже очень ждали тебя, – продолжали девушка, – ты заходил домой?

Тимур покачал головой.

– Я не хотел пугать детей, – проговорил он, слова давались ему с трудом.

– Твои сёстры уже подросли, и братья совсем большие, – ответила Алёна и вдруг спохватилась: – Надо ведь сообщить твоим родителям!

Мужчина подошёл ближе к ней и положил руку на предплечье. Девушка заметила, что второй рукой он почти не шевелит.

– Расскажи мне, где ты был? Что с тобой случилось? Как ты смог вернуться? – попросила она.

Тимур молчал, Алёна чувствовала, что он подбирает слова.

– Мы попали в плен, – наконец сказал он, – я потерял счёт времени, находясь там. А недавно нас освободили.

Девушка жадно слушала каждое слово, пытаясь уловить в голосе мужа знакомые нотки: их было очень мало.

Тимур хотел что-то сказать, но в этот момент дверь распахнулась. Мужчина резко повернулся и скользнул к стене в тёмной части комнаты.

Алёна тоже испуганно оглянулась, она не ждала никаких гостей: а увидев маму мужа, облегчённо выдохнула.

Женщина искала глазами фигуру сына и, найдя, кинулась к нему, обняла, не обращая внимания на искорёженные тело и лицо. Она гладила его голову и плечи, а по щекам текли слёзы.

Тимур, заключённый в объятья матери, казалось, не дышал. Потом аккуратно обнял мать одной рукой и тяжело сглотнул.

Алёна не знала, откуда свекровь узнала о возвращении сына, и корила себя за то, что не смогла вот так открыто, по-женски встретить мужа.

«Она не знает о проведённом мной ритуале, – подумала девушка, – поэтому считает спасение Тимура счастливым исходом. А я…»

Алёне страшно было себе признаться, что, увидев Тимура, она решила, что видит призрака. Муж порой снился ей по ночам, она даже видела какие-то картины его глазами. Природа и люди с закрытыми лицами были ей незнакомы, и после пробуждения девушка убеждала себя, что она это всё придумала. Но одна и та же обстановка повторялась из одного сна в другой. И только в последнее время эти сны прекратились.

Увидев Тимура живым на родной земле, она не могла поверить, что это на самом деле он.

Свекровь продолжала плакать и гладить лицо сына.

– Что они с тобой сделали, – шептала она. – Тимур, сыночек, скажи мне что-нибудь…

– Я вернулся, – хрипло проговорил мужчина, и Алёна наконец уловила знакомые нотки в его голосе.

Свекровь обернулась к Алёне.

– Когда ты ушла, моё сердце было неспокойно, – сказала она, – а тут ещё соседка прибегает, крестится, говорит, что видела, как человек в военной форме, чем-то похожий на Тимура, шёл по деревне. Бледный, как… – она замолчала на полуслове, не передав слов соседки полностью. – Я не могла сидеть дома, пошла к вам. Тимур, ты когда вернулся? – обратилась она к сыну. – Что с тобой было всё это время?

– Меня обменяли примерно месяц назад, потом я лежал в госпитале, нельзя было перевозить. И вот недавно вернулся. Я попросил командование не сообщать родным, хотел сам приехать, на своих ногах прийти, – сказал Тимур.

Слёзы продолжали течь по щекам матери.

– Что же они с тобой сделали, изверги! – бормотала она, осматривая безвольно висящую руку сына.

Мужчина не ответил. Он смотрел на Алёну. Она подошла ближе и обняла их обоих, свекровь и мужа. Почувствовав плотность их тел, она наконец начала верить, что к ней вернулся муж. И ей это не снится и не кажется. Страх расплаты за проведённый обряд отпустил её сердце.

Потом она накрыла стол, достала всё, что было в закромах. Свекровь звала их домой, но Тимур отказался идти через всю деревню в родительский дом.

– Не хочу я никого видеть, – сказал он, – и пусть на меня никто не смотрит.

– Как там дети одни? – с тревогой спросила Алёна.

– Старшие присмотрят, я велела, когда к вам побежала, – ответила свекровь.

– Я схожу за дочерью, – проговорила девушка, борясь с желанием остаться рядом с Тимуром и необходимость проверить Танюшку.

Алёна боялась, что если она уйдёт из дома, то муж опять пропадёт, а его возвращение окажется сном. Она усиленно щипала себя за руки, но Тимур никуда не исчезал.

– Иди, – согласилась свекровь, – возьми продуктов из погреба, надо солдата накормить. Да отцу обо всём расскажи, если уже домой вернулся. Детям пока не надо, – тихо добавила она.

Алёна накинула пальто и, оглянувшись на мужа, сидящего на стуле за столом, быстро выскользнула в осенние сумерки. По деревне она не шла, скорее бежала, пока не запыхалась.

Зайдя во двор свекрови, она услышала детский плач. Материнское сердце сразу определило, что плачет Танюшка.

Девочка сидела на кровати, закрыв лицо руками. Вокруг стояли другие дети и пытались её успокоить. Сестрёнки протягивали кукол, братья, которые были постарше, старались узнать, что случилось.

Как только Алёна вошла в комнату, Танюшка бросилась к ней. Её ма́лёнькое тельце тряслось.

– Всё хорошо, моя хорошая, – зашептала мама, – всё хорошо, я рядом.. и не только я…

– Мы ничего не делали, – наперебой стали рассказывать дети, – мама ушла, сказала не шуметь и за младшими следить, мы и следили. А Таня проснулась и давай плакать.

Алёна кивнула.

– Ваша мама у меня в доме. Отец ещё не приходил? – спросила она.

– Нет, он сегодня поздно будет, – сказал кто-то из мальчиков.

– Скажите ему, чтобы тоже к нам шёл.

– А что случилось?

– Всё хорошо, просто помочь мне надо, – отговорилась Алёна.

Успокоив дочь, она быстро собрала Танюшку, взяла любимое Тимуром копчёное мясо, что делала свекровь, и пошла домой.

Алёна понимала, что надо подготовить дочку к встрече. Но боялась говорить, что папа вернулся.

«Как объяснить это ребёнку, который ещё даже разговаривать не умеет? Нехорошо, если она отца испугается. Увидит его таким…» – думала Алёна, идя за руку с Танюшкой к своему дому.

Чуть не дойдя до калитки, девушка остановилась и присела рядом с дочкой. Та уже успокоилась и тихо смотрела на неё.

– Танюшка, помнишь, я рассказывала тебе о папе? – спросила Алёна.

Девочка кивнула, Танюша говорила ещё совсем мало слов, но обращённую к ней речь слушала внимательно.

– Я говорила, что он сейчас далеко, но помнит о нас и обязательно вернётся, – продолжала девушка. – На фотографиях ты видела его молодым. Но время идёт, и мы все меняемся. Твой папа тоже изменился, – голос Алёны дрогнул, – но он наш любимый – мой муж и твой отец, и у нас обязательно всё будет хорошо.

Девочка слушала маму, но интересовалась больше помпоном на её шарфе.

– Ты сейчас увидишь его, – сказала девушка, – он может показаться тебе не похожим на тех людей, которых ты видела обычно, но это ничего не значит.

Алёна не стала говорить, что папа может испугать дочь, поскольку не знала, как реагируют дети на непривычную внешность. Она крепко сжала руку дочери и вошла в свой двор.

Подходя к своему дому, Алёна помедлила. И хотя из-за двери невозможно было услышать, что происходит внутри, но своим чутьём она поняла, что в доме ничего не изменилось: там её ждут родные. Раньше, когда она подходила к своему дому, он встречал её молчанием и пустотой, а сейчас она чувствовала в нём жизнь.

Они с Танюшкой тихо зашли, разделись и прошли в комнату, где были свекровь с Тимуром. Держа дочь за руку, Алёна подошла с ней к отцу и остановилась в пару метров от него. Девочка с удивлением смотрела на нового человека в доме.

– Танюша, это твой папа, – проговорила Алёна, чувствуя, как предательски дрожит её голос; потом присела рядом с ребёнком. – Он был в далёкой стране и только сейчас вернулся.

Девочка с любопытством посмотрела на мужчину. Она не проявляла беспокойства или страха.

– Сынок, подойди к дочке, – сказала свекровь, – в ней твоя надежда.

Мужчина встал и медленно подошёл к Танюшке, опустился на колено рядом с ней. Алёна поняла, что сесть на корточки он не может. Переводя взгляд с дочери на мужа, она заметила, насколько похож цвет их глаз: светло-серый с переходом в тёмный по краям радужки.

Только у девочки глаза были полны жизни, а у отца казались стеклянными.

Тимур протянул к дочери здоровую руку и аккуратно коснулся её платьица. Танюшка рассматривала его лицо, руки, не проявляя признаков беспокойства.

– Дочка, – проговорил он наконец.

Танюшка стояла спокойно, но обнимать незнакомого человека не спешила. Тимур погладил её руку, плечи, и в его глазах Алёна заметила пробуждающееся тепло. Оно пришло и быстро схлынуло, оставив его взгляд прежним.

«Я отберу тебя у этого каменного плена, – подумала она, – отогрею своим теплом, только бы мне самой не замёрзнуть рядом с тобой да не испугаться увечий тела и души».

То, что муж вернулся не тем человеком, как она его помнила, Алёна уже поняла. Но не знала, насколько глубоки его раны и что произошло с его душой.

Тимур вернулся за стол, но ел и говорил мало. Свекровь, не получив ответы на свои вопросы, начала рассказывать сыну о том, как они жили прошедшие годы, как росли братья Тимура, что происходило в деревне.

Алёна занялась домашними делами, частенько поглядывая на мужа. Танюшка сидела в своём уголке и перебирала тряпичных куколок.

Девушке казалось, что Тимуру хочется тишины, но его мама не могла сидеть молча. Она пыталась растеребить сына, разговорить его, возродить его интерес к жизни рассказами о родных и знакомых. Но сын почти не реагировал.

В какой-то момент женщина перестала говорить и просто смотрела на сына. Он отвернулся и, казалось, не знал, куда себя деть от полного сострадания взгляда матери.

– Я схожу домой, – сказала она наконец, – отца надо подготовить, а то у него сердце шалит в последнее время.

Как только за ней захлопнулась дверь, Алёне стало легче и сложнее одновременно. С одной стороны она была рада остаться наедине с мужем (ма́лёнькая дочь была не в счёт), с другой стороны – это её пугало.

Движения и взгляд Тимура были настолько незнакомыми ей, что казалось, в доме сидит чужой человек. Даже запах от него шёл другой. Алёне хотелось вернуть старого Тимура: весёлого и активного, подшучивающего над ней, ничего не боявшегося, легко относящегося к жизни.

Тимура, чьи шумные шаги гулко отдавались в их доме. И сейчас, слыша тишину за спиной, она была уверена, что муж продолжает сидеть на стуле, но, обернувшись, увидела его перед собой на расстоянии пары метров. От неожиданности она вскрикнула и чуть не выронила из рук то, что держала.

Тимур отступил на шаг.

– Не слышала, как ты подошёл, – извиняясь, проговорила она, – раньше ты передвигался громче.

– Я научился быть незаметным, так безопаснее, – ответил он.

Мужчина сделал к ней несколько шагов, и свет от лампы упал прямо на бугор кожи на щеке. Алёна скользила взглядом по мужу, пытаясь найти знакомые черты на его лице и привыкнуть к тому, что видит сейчас.

– Не нравлюсь? – глухо спросил он.

– Я просто не привыкла пока, – ответила девушка. – Но я справлюсь. Мы справимся. Я уложу дочку, и поговорим, хорошо?

Тимур кивнул.

Алёна накормила Танюшку, муж в это время неподвижно сидел в тени у окна. Он дышал так тихо, что о его присутствии напоминала только возвышающаяся над стулом фигура.

Танюша ела спокойно, интереса к папе не проявляла, лишь поглядывала иногда, но и не капризничала. После еды Алёна отвела её в уголок, занавешенный шторкой: она придумала такое разделение комнаты, когда ей не спалось по ночам, и она сидела со свечами, а порой и лампой, когда была особо страшно. Чтобы свет не мешал дочери спать, Алёна разделила комнату плотной занавеской, закреплённой на протянутой от стены до стены верёвке.

Уложив ребёнка, Алёна присела рядом с мужем. Взяла его руку, что безвольно висела вдоль тела, и начала аккуратно разминать её. Не понимая, откуда знает движения, девушка разминала пальцы мужчины, кисть, предплечье.

Тимур сначала напряжённо смотрел на неё, потом немного расслабился и позволил прикасаться к себе. Растирая плечо, Алёна очень близко увидела полоску на шее мужа: она была красной, с едва зажившими потёртостями. Ей было страшно представить, откуда эта полоса на шее Тимура и какие события стоят за ней.

Когда в тишине спустившейся ночи скрипнула калитка, Алёна вздрогнула, вспомнив стук в дверь, за которым никого не было.

Но в этот раз послышался шум в сенях, и в распахнувшейся двери появился отец Тимура. Он большими шагами подошёл к сыну, не обращая внимание на мокрую грязь, сваливаюшуюся с его сапог на пол. Прижал Тимура к себе, потряс за плечи. И долго смотрел в глаза.

– Сынок, вернулся… – проговорил он негромко. – Ничего, и не такое видали. Где стол, хозяюшка? Сына ведь встретить надо! – обратился мужчина к Алёне. – А хотя какой стол… баньку надо. Я его пропарю, всю немощь выбью.

От последних слов Тимур чуть отшатнулся от отца.

– Пойдём, покурим, – продолжал пришедший.

Мужчины вышли во двор. Алёна осталась одна, убрала с пола жидкую грязь. Через некоторое время заметила, что баня, стоящая в углу её двора, топится.

«Значит, решили у нас париться», – подумала она, зная, что свёкор предпочитает свою баню.

Она собрала со стола всё, что было, взяла принесённую свёкром сумку с бутылками и отнесла в баню.

Мужчины сидели в предбаннике, вокруг них стоял плотный сигаретный дым. Казалось, он пропитан туманом прошлого, который вместе с колечками выходил наружу.

Когда Алёна зашла, разговор затих. Она накрыла на стол, и отец Тимура кивнул ей, чтобы уходила. Девушка послушно вернулась в дом.

В течение ночи в окошко своего дома, что выходило на покосившуюся баню, она видела, как свёкор выходил на порог бани и, постояв немного, судорожно сжимая кулаки, возвращался обратно.

Домой они пришли ближе к рассвету. Тимур лёг на лавку и заснул. Свёкор посмотрел на Алёну глазами, в которые перешло часть окаменения, что было во взгляде его сына. А на голове прибавилось седых волос.

– Оживёт он, дочка, – сказал мужчина, кивая в сторону сына, – отогреем.

И ушёл к себе, ветер захлопнул за ним дверь.

На следующий день Алёна проснулась раньше Тимура. Хотя забытьё, в котором она провела ночь, было трудно назвать сном. Просыпаясь много раз за ночь, Алёна тревожно поглядывала на спящего на лавке мужчину.

К её удивлению, он даже шевелился. Пару раз она испугалась, что Тимур перестал дышать, но, подойдя ближе, уловила его лёгкое дыхание.

Утром они с Танюшкой тихо позавтракали, и девочка занялась своими игрушками. Рядом с мамой девочка могла часами спокойно играть, почти не требуя внимания. Так было и в это утро.

Хорошо поев, девочка заинтересованно взглянула на спящего Тимура, показала на него рукой. Замерев на несколько мгновений, рассматривала отца, а потом потеряла к нему интерес и пошла в свой уголок.

Проводив дочь взглядом, Алёна осталась сидеть на табуретке. На дворе была субботу, на учёбу ехать не надо, очередная смена на работе начиналась только через два дня. Впереди были выходные.

Девушка с тревогой думала о том, как пройдут эти дни, как ей вести себя с мужем. Тимур казался совсем чужим и далёким. И хотя Алёна начала узнавать его черты лица, даже некоторые движения вчера показались ей знакомыми, но холод и отстранённость в некогда любимых глазах пугали.

«Что же дальше делать? – думала она. – Тимура надо бы врачам показать, у него рука не действует, может, и внутри что повреждено… Как его работа, не возьмут его больше в мастерскую, да и пойдёт ли он… И как ему дальше жить с такими телом и душой?»

Погружённая в свои мысли, Алёна занялась домашними делами и вдруг почувствовала холодок, пробегающий по спине. Оглянувшись, она заметила Тимура, сидящего на лавке. Немигающими глазами он смотрел на жену.

– Проснулся? – произнесла девушка, переводя дыхание, сбившееся от испуга; муж кивнул. – Я завтрак приготовила, твои любимые блинчики, будешь?

Вместо ответа Тимур встал, подошёл к столу, взял кувшин с водой, жадно выпил половину, потом накинул на плечи старый ватник и вышел на улицу.

Алёна испугалась, что он сейчас совсем уйдёт. Ей теперь казалось, что каждая их встреча – последняя. Несколько мгновений она боролась с собой. Одна часть её говорила, что надо дать мужу побыть одному, прийти в себя, другая – хотела бежать за ним.

Девушка напрягала слух, пытаясь услышать скрип калитки. Это бы означало, что Тимур точно ушёл. Но во дворе было тихо. Тогда Алёна надела своё пальто и выскользнула за дверь.

Тимур стоял посреди двора, закинув голову назад. Руки были чуть разведены в стороны, ладонями вверх. Он глубоко дышал, а в фигуре чувствовалась некоторая расслабленность.

На звук закрывшейся двери он резко обернулся, сразу весь сжавшись и став напряжённым. Увидев жену, отвёл глаза в сторону.

Девушка подошла к нему и тихонько дотронулась до груди. Тимур выжидательно смотрел на неё. В Алёне боролись желание обнять мужа и прижаться к нему – и страх от того, каким он стал.

Холодность в его глазах, молчаливая наблюдательность и отстранённость пугали её.

Но старые чувства к мужу, что всё ещё жили в душе, тоска о потерянном счастье, память о счастливых днях, что они провели вместе, пересилили страх, и Алёна шагнула ближе к мужу.

От него шёл запах бани и мыла с травами, что она сделала прошлым летом, а ещё тепло. Забытое тепло любимого человека, по которому она так соскучилась. Девушка положила голову на грудь мужа и обняла его за талию, крепко зажмурившись, будто пытаясь перенестись на несколько лет назад и забыть всё, что произошло потом.

Тимур глубоко вдохнул и несколько мгновений не двигался. Потом аккуратно положил свою руку на спину жене.

Алёна слушала стук родного сердца. Слезы сами потекли по её щекам. Все два с половиной года она запрещала себе плакать по мужу, убеждая себя в том, что он обязательно вернётся, и они будут вместе, а оплакивают лишь безвозвратно ушедших.

Всё время разлуки, что она одна ждала ребёнка, сидела у колыбели, потом работала, колдовала, каялась и надеялась, надеялась, надеялась… Эти события вереницей пронеслись перед её глазами.

«Неужели всё позади? – думала она. – Тимур вернулся, и мы наконец будем вместе: я, он и ещё Танюшка».

Тимур сильнее прижал её к себе, и Алёне стало непривычно больно от крепких объятий..

– Пойдём в дом? – предложила она.

Муж кивнул.

– Иди, я сейчас, – сказал он.

Девушка вернулась в дом, проверила, как там дочь: Танюша уже залезла на стул и что-то чиркала набором карандашей, которые ей привезла Алёна из райцентра.

Когда вернулся Тимур и сел за стол рядом с дочкой, девочка с интересом посмотрела на него. Потом протянула ему карандаш. Мужчина улыбнулся.

Это была его старая улыбка, та, которую Алёна помнила до их разлуки. Тимур взял карандаш и нарисовал на листке бумаги несколько кружочков. Танюша посмотрела на его творение и начала раскрашивать нарисованное, сильно выходя за края фигур и даже смяв лист от усердия.

Закончив, она гордо посмотрела на сидящего рядом мужчину, он ещё что-то нарисовал, а Танюша опять раскрасила. Так они сидели некоторое время, и Алёна с удивлением заметила, что разрозненные фигуры приобретают вид солнышка с лучиками.

Заполнив последнее свободное место на листе, Тимур отдал карандаш дочери, потрепал её по голове и принялся за еду, что успела подогреть Алёна. А Танюшка взяла разрисованный лист и ушла с ним к своим куклам.

Алёна сидела рядом с мужем и с радостью смотрела, как он ест приготовленную ею пищу.

«Оказывается, это такое счастье – кормить любимого человека», – подумала она.

Шрамы на лице Тимура уже не так пугали её, а свет, появляющийся в глазах мужа, когда он переводил взгляд на дочь, был бесценен.

«Может, и наладится всё, – подумала Алёна. – Прошла тёмная полоса, пришла белая».

Ей так хотелось в это верить.

Еще один день прошёл в каком-то тумане. К Тимуру приходили старые друзья, которые узнали о его возвращении от отца. Ребята завалились во двор Алёниного дома большой толпой и стали звать Тимура. Но он выходить отказался.

Алёне пришлось самой объяснять пришедшим, что Тимур пока не готов к общению. Друзья не поняли, почему. То, что у него шрамы на лице – их не смущало, а вот про исполосованную душу никто не думал.

Оставшуюся часть дня мужчина молча сидел в углу комнаты и был настолько тихим, что Алёна порой забывала о его присутствии.

Вечером, когда Алёну уже уложила Танюшку и завершала домашние дела, она спиной почувствовала, что Тимур подошёл к ней и стоит совсем близко. Обернувшись, она увидела взгляд мужа, устремлённый на её фигуру.

Девушке стало не по себе. Во время разлуки она очень скучала по рукам и теплу любимого, но теперь, когда он стоял рядом и выжидательно смотрел на неё, Алёне стало не по себе.

Одно дело – быть с человеком, которого знаешь с детства, в котором всё знакомо и изведано; и совсем другое – быть женой тому, кто изменился до неузнаваемости внешне и внутренне, в чьих глазах леденящий холод и отстранённость.

Алёна была готова ухаживать за Тимуром, лечить, кормить, отогревать душой и разговаривать о том, о чём он захочет рассказать. Но не была готова быть ему полноценной женой здесь и сейчас. Это было как уединиться с незнакомым человеком, который ещё и пугает.

Муж подошёл вплотную, и Алёна почувствовала от него незнакомый запах прошедших лет. Ощутила бездну, что образовалась между ними за это время. А лицо мужа, находящееся так близко во всём своём искажении, пугало и отталкивало.

Тимур обнял её здоровой рукой и прижал к себе. Поцеловал в шею. Алёна пыталась унять дрожь, но у неё не получилось. Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать накативший страх.

Умом она понимала, что рядом Тимур, который никогда не делал ей больно, Тимур, которого она любила с детских лет. А тело продолжало сопротивляться, непроизвольно напрягаясь и сжимаясь от непривычных прикосновений мужа.

Алёна разрывалась между «быть женой и отогревать мужа не только сердцем, но и телом» и незнакомым ей ранее «слушать себя, не позволять идти против своей воли».

Однажды, уже позволив увести себя от собственных потребностей и наплевав на свои чувства, она оказалась в ловушке, из которой с трудом выбралась.

От прикосновений мужа было не сладко, а горько. Алёна боялась увидеть его без одежды, не зная, что с его телом, если так изуродовано лицо. Всё это не позволяло ей расслабиться и вспомнить о любви и нежности, которые жили в её сердце по отношению к Тимуру.

В какой-то момент муж отстранился и тяжело сглотнул. Алёна посмотрела на него и увидела в глазах мужа ещё больше боли, чем раньше. Но она быстро перешла в холод.

– Прости меня, – прошептала Алёна, – я не знаю, что со мной. Столько всего произошло, мы изменились, я будто не знаю тебя.