Kitobni o'qish: «Беседы со специалистами»

© ООО «ЛОГОМАГ»

От автора

Дорогие коллеги, друзья!

В этих записках то, что мои память и душа сочли вашего интереса к профессии. Дело наше, действительно, удивительное, где мысль и чувство сплелись воедино! Чтобы чего-то достичь в нем нужно и понимать существо дела, и быть к нему причастным всем сердцем. Голова моя, как я надеюсь, что-то поняла, а сердце потребовало, чтобы я поделилась этим с вами.

Пройденный мною долгий путь наполнен событиями и незабываемыми встречами с выдающимися людьми, значение которых для науки, практики и жизни в целом переоценить трудно. Кроме того, память побудила меня поделиться с вами тем, что хранится в ее островках, где обитают не столь именитые, но бесконечно дорогие друзья – сокурсники по институту, соратники по работе, пациенты. Обо всем этом – беседы.

Неожиданно моя жизнь сложилась так, что я вдали от тех, кому можно поведать мои думы о профессии, рассказать о замечательных встречах и личностях, с которыми посчастливилось рядом работать или соприкасаться по разным поводам. Среди них и кумиры, и Учителя, и сотрудники-друзья, и пациенты. В этой книге я написала о том, что сохранилось в памяти. Наверное, это и есть самое яркое и что имеет непосредственное отношение к профессии.

Соскучившись по общению с единомышленниками, дорогим моему сердцу людям, я решила говорить с ними на расстоянии. Желание теплоты и доверительности обусловило выбор стиля этой книги – беседы. Беседа допускает свободу изложения, отступления и вставки. Вот я и воспользовалась этим. Понимая, что беседа – это диалог, а в записках он отсутствует, оставляю это название, так как, хорошо зная каждого, о ком пишу, включая и тех, кто, увы, уже на том свете, я буквально слышу их комментарии (ответы). Вот вам и беседа!

Невозможно передать те чувства, которые охватывали меня во время изложения разных историй, составивших содержание этих бесед: и радость, и грусть, и умиления, и сожаления – все краски и оттенки эмоций пережила я за то время, пока писала эти строки.

Некоторые эпизоды моей жизни совпадают с теми, которые я поместила в другую книгу, тоже написанную здесь, в Америке, она называется «Между нами…» и представляет собой семейную хронику. Ведь некоторые страницы жизни одинаково важны и для описаний истории семьи, и для освещения всего, что относится к профессии.

Прошу извинения за то, что не все имена, а особенно отчества, помню. Пришлось в ряде случаев их опустить. К тому же многих из тех, о ком пишу, я привыкла называть уменьшительными именами, и по-другому обозначить их в тексте оказалось трудно.

Выражаю свою благодарность всем, кого заинтересует то, о чем написано в моих «Беседах». Внимание к тому, что рассказано, сделает меня счастливой. И, это прошу поверить, не пустые слова. Это правда.

С благодарностью всем вам и судьбе -

Ваша Татьяна Визель

Институт

Выбор профессии

Как выбирается профессия? Вопрос этот, что называется, на засыпку. Некоторым счастливчикам везет. У одних из них генетика такова, что они без всяких трепыханий и вариантов чувствуют безоговорочное желание продолжать дело предков. Другие точно знают, что могут заниматься только этим и ничем другим – в основном, это гении, пришедшие в наш мир с «заданием» свыше. В гораздо более сложном положении те, кто должен самостоятельно выбрать свой профессиональный путь, не имея врожденной «заданности» к чему-то, но имея возможность обучиться разному.

Молодой человек часто думает, что способен к тому, что в школе давалось ему лучше всего. А ведь школьные успехи во многом зависят не от врожденных способностей, а от учителя. Направленность интересов определяется именно отношением к учителю как к профессионалу и человеку, а не склонностью к предмету. Дело в том, что каждый обычный человек в рамках школьного курса способен к успешному усвоению любой дисциплины. К тому же, в каждой из них, действительно, есть много интересного. Поэтому и может произойти неправильный выбор профессии. Кто-то способен позже изменить ситуацию, а кто-то, и таких большая часть, продолжает тянуть лямку всю жизнь. Правда и то, что нередко срабатывает привычка, которая в народе называется «стерпится – слюбится». Ведь то, к чему привыкаешь и во что вникаешь, открывает перед тобой свои тайны, а они, как правило, увлекают. Однако, хочется все же, ступить на свой профессиональный путь сразу: как можно более точно и с минимальными потерями. «Постарайтесь получить то, что любите, иначе придется полюбить то, что получили”, – сказал Бернард Шоу. Так-то оно так, только вот не всегда понятно, что именно нравится и полюбится потом на долгое время. Как же быть? Наверное, однозначного ответа нет. Очевидно, самое важное здесь – везение или тот самый случай, который следует понимать, как непознанную закономерность. Расскажу, как это было у меня.

Я всегда была любознательной. При полном отсутствии любопытства к бытовым вещам, проявляла неподдельный интерес к вопросам нравственного порядка, а также к вечным загадкам и истинам жизни. Учиться я очень любила, причем, по всем предметам. Была круглой отличницей. Однако более всего меня влекла словесность. Так случилось, что пословицу «на ловца и зверь бежит» прочувствовала самолично. В 9-м классе, не знаю какими, но точно неисповедимыми путями, в мою, ничем не выдающуюся школу, пришел необыкновенный педагог по литературе. Это был Петр Михайлович Третьяков, из тех самых Третьяковых, которые подарили Москве Третьяковскую галерею. Уже очень пожилой, но красивый, высокий, необычайно прямой человек в неизменном сером в клеточку костюме-тройке, он был совершенно из другого мира – мира героев русской литературы, к которому я к тому времени успела основательно прикипеть. Время от времени Петр Михайлович доставал часы-брегет на цепочке и смотрел, когда следует закончить одну часть урока и перейти к другой. Этот действо было совершенно удивительным для всех нас – кадр из кино или эпизод из какого-нибудь романа. Сами уроки были настолько нестандартны, настолько непохожи на все другое в школьных программах, что дух захватывало. Петр Михайлович никогда не проводил разбор образов, он очерчивал психологический портрет героев художественными средствами и спрашивал учеников, что они думают по тому или другому поводу. Такие понятия как кульминация, экзальтация, иллюзорность, экзистенциальность, интроверсия и пр. в школе никогда не упоминались, а Петр Михайлович сделал их понятными, привычными, спаянными с характерами персонажей. Излишне говорить, что я, будучи восторженной по природе, была влюблена в преподаваемую им литературу и в него самого, тем более, что пользовалась взаимностью. И это несмотря на мою еврейскую фамилию, а в девичестве я была – Моргулис. Причем, не Маргулис, как большая часть таких фамилий, а через букву О. Мой отец говорил мне, что эта ошибка переписчиков фамилий относится только к нашим родственникам, поэтому, когда я встречу человека с фамилией МОргулис, то должна считать его родственником.

Петр Михайлович выделял меня, хвалил и находил похожей на пушкинскую Татьяну. Это наполняло гордостью. Казалось, литература как профессия была мне уготована на всю жизнь. Я, действительно, решила поступать в МГУ на филологический, но все сложилось иначе. Не буду вдаваться в подробности, почему не попала в МГУ, и не только туда, куда хотела, но даже на историко-филологический факультет педвуза. Тут долгий разговор о разных перипетиях и казусах начала 60-х годов, включая антисемитские мотивы. Остановлюсь вот на чем. Я была зачислена в педвуз (МГПУ им. В.И. Ленина). Однако через некоторое время после того, как были вывешены списки, мне предложили уступить свое место абитуриенту, набравшему гораздо меньше очков, но имеющему то преимущество, что он только что вернулся из армии. Соглашаюсь я на это предложение или нет, никого не интересовало и мне предложили выбрать любой другой факультет в этом институте. Я совершенно растерялась. Как это другой? Нет уж, буду опять поступать туда, где изучают филологию, решила я. Тут на арену вышел мой отец. Он взял проспект с описанием факультетов педагогического института, изучил его и сказал мне: «Вот то дело, которое тебе подходит. Ты ведь любишь помогать всем, особенно детям, а здесь учат помогать им и даже тяжело больным. Кроме того, преподают большой курс русского языка и литературы. Иди сюда, на дефектологический факультет (разумеется, он с трудом выговорил название этого, никому тогда неизвестного факультета!). Не понравится, уйдешь». Вот так и была решена проблема.

Обучение

Учиться на дефектологическом факультете было интересно, но очень легко, слишком легко. Почти все годы я занималась тем, что подтягивала отстающих, да еще много читала. Вот бы мне тогда кто посоветовал: не теряй времени, учи языки! Но в те годы знание иностранных языков было не актуальным. Детей старались учить музыке, отдавали в спорт, но языки…Разве они пригодятся? Обстоятельство это, как я теперь понимаю, оказалось роковым, поскольку в будущем на изучение языков катастрофически не хватало времени, а знание их определяет много, слишком многое в продвижении в профессии.

На факультете, как хорошо знают все дефектологи, было 3 отделения: логопедия, сурдопедагогика, олигофренопедагогика. Логопедия предполагала научение тому, как исправлять дефекты речи у детей (знакомство с патологией речи у взрослых проходило тогда самым поверхностным образом). Сурдопедагогика – приемам работы с глухими или слабослышащими, а олигофренопедагогика – с умственно-отсталыми.

Как я понимаю теперь, все эти разделы дефектологии содержат интереснейшие и сложнейшие теоретические вопросы, спаянные с важными психолого-философскими и медицинскими доктринами (думаю, частично затронуть некоторые из них в ходе дальнейшей беседы). Особенно мало уделялось (или, точнее, совсем не уделялось) внимания мозговым механизмам дефектологических феноменов, т. е. нейропсихологическим и нейролингвистическим вопросам этих дисциплин. Между тем, в рамках каждого из разделов дефектологии они принципиально важны. Без них многое непонятно.

Очень коротко я могу представить содержание этого раздела учебных программ так: логопедия – мозговая организация речи и языка, их взаимоотношений, языкового мышления, памяти и языка, психического здоровья и психопатологии; психического онтогенеза, речевого онтогенеза и т. д. Сурдопедагогика – мозговое обеспечение слуха и речи, особенности психического и речевого онтогенеза глухих, мозговые механизмы глухоты и мышления, глухоты и зрительных представления, компенсаторные мозговые механизмы восполнения потери слуха и пр. Олигофренопедагогика – мозговые механизмы поведения умственно-отсталых, зависимость аффективной и мыслительной сфер, поражения мозга, приводящие к и врожденному слабоумию и душевным заболеваниям и т. д.

Акцент в обучении делался не на них, а на прикладных аспектах. Следует признать, что методикам и приемам работы учили достаточно хорошо, но, опять же, слишком долго. На освоение этих техник хватило бы и 2-х лет. Да, на них хватило бы, а как же «История партии» и «Диалектический материализм»? Их ведь враз не усвоишь! Поскольку материал по этим предметам исключительно зазубривался и ничего не давал «для мозгов», время, затраченное на него было потерянным.

В целом, программа обучения на факультете не была слишком гармонична. Она отличалась существенным несоответствием ее разных частей. Так, программы по русскому языку и литературе, в противовес предметам по специальности, преподавались на хорошем теоретическом уровне, но, по-настоящему, были доступны немногим студентам. Кто хотел, а я была в числе таких охочих, мог основательно познакомиться с теоретическими аспектами русского языка и литературы, и не только русской, но и зарубежной. В моей памяти остались благословенные часы, проведенные в «ленинке» (библиотеке им. В.И. Ленина) в обществе Эсхила, Еврипида, Данте и других колоссов литературы, к сожалению, в переводах и в статьях об их творчестве.

Экзамены я сдавала на все пятерки. Мне кажется, даже если бы захотела получить другую отметку, у меня бы ничего не вышло. То ли я, действительно, все знала, то ли преподавателей завораживала моя гладкая речь, видно было, что экзамен для меня – праздник. За гладкую речь, кстати, я должна благодарить свою малограмотную няню Матрену Филипповну. Она регулярно проверяла как я выучила уроки, даже в старших классах, будь то химия, физика, литература. Она садилась рядом и говорила: «Давай, рассказывай!». Иногда поддакивала, иногда дремала. Если я чуть сбивалась где-то, она тут же оживлялась и вскрикивала: «Ага, ага, ошиблась, давай снова!». Чтобы побыстрее освободиться, я старалась как можно быстрее «оттарабанить» все без запинки.

Экзаменационные оценки в институте – отлично, отлично, опять отлично, но … стипендии нет. Почему? Дело было так. Меня вызывают в деканат и говорят: «Таня, ты хочешь, чтобы кое-кто из твоих подруг голодал?». «Конечно, нет», – отвечаю я, раскрыв от удивления глаза. «Тогда, может быть, откажешься от стипендии в их пользу?». «Ну, конечно» – говорю я, подписывая бумагу. Как потом выяснилось, таких дураков, как я, оказались единицы. Даже очень обеспеченные студентки, одевшись поскромнее, принесли справки, что крайне нуждаются. Стипендию я так и не получала до конца обучения, хотя так никаких других отметок, кроме пятерок, у меня не было.

В молодости всегда находится место радостям. Даже в тех трудно поддающихся определению условиях, которые выпали на долю нашего поколения. Я имею в виду невероятные преступления сталинского режима, сотворившего то, чего не было ни в одной стране ни в какие времена, а именно уничтожение лучшей части своего же народа. Уважаемые соседи, лучшие друзья, любимые близкие люди ждали, что вот-вот у подъезда появится черный воронок, сушили сухари и собирали вещи. Поверить в то, что они были врагами народа было невозможно. И все же они гнили по тюрьмам или безжалостно расстреливались. Все это было непонятно. Однако молодость брала свое. Мы веселились, влюблялись, танцевали, пели песни, самозабвенно читали стихи и бегали в политехнический на Ахмадулину, Евтушенко, Вознесенского.

В то время, когда я училась на первом курсе, институт кончали Юрий Визбор и его жена в то время Ада Якушева. Это были признанные барды не только в педвузе, но и далеко за его пределами. Их песни пели повсюду, особенно две: «Солнышко мое…» Юры Визбора и «По такому случаю стану я самою лучшею» Ады. Прежде, чем эти песни выпорхнули в мир, они апробировались на 7- м этаже нашего вуза, конечно же, названного «седьмое небо». Надо сказать, что пединститут располагается в здании бывших высших женских курсов. Архитектура здания великолепна. При входе круглый зал для балов, обрамленный балконами в несколько ярусов, где и располагались аудитории семи этажей. На «седьмом небе» были часто пустующие помещения, где собирались любители поэзии, авторской песни. Робея, я все же проникала туда и сидела с замиранием сердца. Очень уж мне все было по душе. Однажды не выдержала и рискнула спеть свою песенку. Подыграл мне на гитаре тоже бард, Боря Вахнюк, не такой известный, как Визбор, но очень хороший. Его песни «Ах, гостиница моя, ты гостиница» и «Проводница» также были популярными. Я дрожащим голосом спела свою немудреную песенку «Ничего нельзя без любви». Никогда не забуду, как Визбор по окончании моего дебютного рывка похлопал в ладоши и сказал, возможно, из галантности: «Ну, не знаю, как я теперь буду петь». До сих пор считаю эти посиделки бесценными.

Так что человек находит способ жить соответственно возрасту в любых ситуациях, исключая, конечно, совсем насильственно-экстремальные.

Преподаватели

Из преподавателей по специальности особенно запомнилась Ольга Владимировна Правдина. Она была уже в преклонном возрасте, но сохранила абсолютную ясность ума. Преподавала она логопедию, и ее курс навсегда остался в памяти. Уже тогда она была «старушкой». Но это только по внешнему облику. Внутренне она на старушку не походила. Живая, требовательная, с абсолютно светлой головой и с чувством юмора, она умела преподавать нескучно и, главное, стимулировать творческие жилки студентов. Ольга Владимировна – мама хорошо всем известной Елены Николаевны Винарской. Елена Николаевна стала врачом-неврологом и выдающимся ученым. Мамина профессия оказала на нее серьезное влияние, т. к. она всю жизнь посвятила проблемам патологии речи, речевого онтогенеза. Они составляют красную линию ее научного наследия.

Нравилось преподавание Лидии Ивановны Мелеховой, читающей психоневрологию, наряду с именитым профессором Сергеем Семеновичем Ляпидевским. Его лекции были интересными, но специфическими. Профессор был тогда уже в возрасте и явно буксовал на отдельных местах. Особенно он смаковал все, что связано с сексуальным поведением у аномальных детей. Очевидно, сам был озабочен на эту тему, потому что во время экзаменов подходил вплотную к какой-нибудь из готовящихся к ответу студенток и старался прижаться ненароком локтем к ее бюсту. Помню, как однажды Сергей Семенович читал лекцию, где обозначал соответствующими терминами сексуальные извращения. Я, абсолютно несведущая в ту пору, не расслышала слово скотоложество, потому что никак не могла себе представить, что такое бывает, и написала в конспекте – каталажничество, домысливая, что сексуальные фантазии ведут этих детей к преступлениям, и они попадают в каталажку. Дома долго над этим смеялись.

Русский язык и литературу преподавали приглашенные профессора из разных престижных вузов и с историко-филологического факультета этого же вуза. Хорошо помню профессора Петрова (имя и отчество вот забыла), читавшего лекции по русскому языку и сравнительному языкознанию. В каждой лекции для меня было какое-нибудь открытие, например, то, что путем ряда чередований звуков слова могут видоизменяться до неузнаваемости, например, цезарь – царь – кинг – король. Позже я услышала анекдот о том, как из вилки сделать Филарета («Вилка – это вилька, а вилька – это Филька, а Филька- Филарет»), и радовалась, что хорошо понимаю эту шутку, благодаря прослушанным в юности лекциям.

Помню также совершенно очаровательного, рафинированно-интеллигентного Пуришева (опять же провал с именем-отчеством), который, видимо, не на шутку стеснялся студенток. На всем нашем потоке учился лишь один мальчик, остальные были девицами, и, по большей части, весьма привлекательными. Со мной он общался более свободно, т. к. я тогда была более похожа на подростка, чем на девушку, тем более на такую красавицу, как, например, Ларочка Борисова. Высокая, стройная, с голубыми глазами-озерами, чувственным ртом, она была чудо как хороша. Так вот, бедный Пуришев не на шутку смущался, излагая свой материал, а на экзаменах прикрывался газеткой, чтобы дать возможность безбожно списывать. Когда же, несмотря на такой либерализм, студентка, отвечая, начинала нести полную чепуху, он заливался краской до корней волос и всячески старался помочь бедной девочке выйти из трудного положения, щедро подсказывая ей ответы.

Другой крайне колоритной фигурой был доцент Леонард Юрьевич Максимов. Как сыну врага народа, ему были заказаны пути в более престижные вузы, и он не только читал нам лекции, но вел и практические занятия по русскому языку, хотя по всему тянул на маститого профессора. Для меня внешне он был чистый Блок. Образы того и другого прочно слились в моем сознании и продолжают пребывать в такой идентичности до сих пор. Та же красота, тонкость и одухотворенность, изысканность в речи, включая ее вокально- фонетическое оформление.

Теперь я понимаю, что ему было скучно учить простеньких девчонок, и он придумывал себе разные развлечения. Например, вступал в диалог с одной из студенток – Ирочкой Кондраниной. Эта девочка отличалась тем, что можно назвать нечаянным остроумием. Так, он спрашивал с затаенной улыбкой: «Кондранина, а какого рода существительное штаны?». «Это смотря чьи», – не моргнув глазом отвечала студентка. «Так-с, так-с, прекрасно, – продолжал он, – а почему Вы написали в диктанте по Ивану Тургеневу «летит утиться, она что, летит, эта утица, и одновременно утиться?». Курс хихикал, но Кондранина не обижалась и тоже смеялась. Она была хорошенькая, кудрявая, пухленькая и смешливая, настоящая тамбовская казначейша. Однажды она заявила Максимову, что у французов нет рода, имея в виду отсутствие маркирующих эту грамматическую категорию окончаний существительных. «Ну, что Вы, Кондранина, – обрадованно возразил Максимов, – смею Вас уверить, что кто-кто, а французы умеют отличать женщину от мужчины».

Практика

Значимыми моментами учебы были практики, проходившие в разных специальных учреждениях. Наиболее запомнилась практика по олигофренопедагогике в школе для умственно отсталых детей.

Нас распределили по классам, где сначала мы должны были присутствовать на уроках, а затем самостоятельно вести их, подготовив конспекты и пр. Я попала в класс к имбецильным детям, который вела учительница Софья Абрамовна. Это была пожилая, но необычайно красивая женщина, всегда стильно одетая, причесанная, подтянутая. Зачем это? Дети, с которыми она работала, этого, как казалось, не могли понимать. Но Софья Абрамовна была другого мнения. Она считала, что они все чувствуют. Уроки вела по всей форме, классически, удерживая детей за партами каким-то невероятным образом. Пример этой учительницы вдохновлял. Когда дошло дело до того, что уроки стали проводить мы, хотелось придумать что-нибудь свое, яркое, проявить творческий подход. Предстоял открытый урок, на котором обычно присутствуют некоторые педагоги школы и представители из РОНО (районного отдела народного образования). Я решила на манер кукольного театра познакомить детей со сказкой «Курочка Ряба». Раздобыла ширму, кукол и стала показывать. Когда дошла до того места, где яичко упало и разбилось, я тихонько столкнула хвостом куклы-мышки настоящее сырое яйцо. Ширма была довольно высокая, и яйцо потекло по ней на стол. В этот момент мальчик, который отличался особенной отстраненностью и практически не говорил, приподнялся с парты и закричал: «Текет, текет!». Это было настолько неожиданно и эффектно, что мой урок долго ставили в пример другим практикантам. Более всего я была горда тем, что удостоилась похвалы Софьи Абрамовны.

Вообще, не знаю откуда у меня такая особенность, но я никогда не испытывала брезгливого чувства даже к уродствам, которые нередко есть у детей с дефектами, в том числе и олигофренов. Они ко мне липли, обнимали меня, и я их тоже. Многие удивлялись: «Как ты можешь? Они же такие неприятные!». Думаю, они выбрали не ту профессию.

Отсутствие не только брезгливости, но и страха я чувствовала всегда даже перед тяжелыми психически больными. Однажды, гораздо позже, уже работая в институте психиатрии, я, заимев психиатрический ключ и намереваясь попасть в отделение неврозов, по ошибке попала в буйное отделение. Меня окружили больные, стояли очень смирно и смотрели выжидательно. Я сказала им: «Меня зовут Татьяна, я учу разговаривать тех, кто не умеет». Они заулыбались, и я стала рассказывать им о том, что сегодня один мой пациент сказал первые слова, и что я очень этому рада, и что теперь должна идти работать. Один из них, пожилой, наверное, вдвое старше меня, человек, самого низкого роста, взял меня за руку и спросил: «Теть, а еще придешь?». В этот момент я увидела, как ко мне бегут испуганные санитары, чтобы помочь выйти из отделения. «Все в порядке», – сказала я им, – нет проблем».

Сокурсницы

В качестве примеров, позволяющих судить о контингенте студентов деффака того времени, расскажу о некоторых моих сокурсницах.

Жанна Дозорец. Эта студентка была одной из лучших, если не сказать больше. Она была вдумчива и малоразговорчива. Относилась к числу примерных, скромных девиц, к коим принадлежала и я. Однако она отличалась от меня тем, что когда говорила, то только по существу, не проявляя щенячьей восторженности, которой я, увы, грешила. В обучении Жанна выходила далеко за рамки институтской программы, но в основном по курсу русского языка, а не литературы, как это делала я. Ее грамотность была безупречной. Жанна никогда, буквально никогда не допускала при письме ошибок. Грамматическое чутье ее было на высшем уровне. Удивительно, что чисто еврейская девочка владела русским языком и чувствовала его лучше русских. Сейчас я думаю, что в том случае, если врожденное языковое чутье имеется, то оно относится ко всем языкам и реализуется в том из них, которое более стимулируется языковой средой. Иначе откуда же взялись Чингиз Айтматов, Фазиль Искандер, Окуджава, Белла Ахмадулина и Пушкин, наконец? Так вот, Жанна Дозорец была прирожденным филологом. Не знаю, как она оказалась на деффаке, наверное, тоже по какому-то непредвиденному стечению обстоятельств, но вполне естественно, что стала профессором-языковедом, зав. кафедрой русского языка.

Оживленной и хихикающей я видела Жанну лишь однажды, когда мы в дождь бежали по лужам на занятия в институт. Дорожка, ведущая к подъезду, вся была в жидкой грязи и сразу же возникала мысль, что обувь от нее не уберечь. Однако Жанна была другого мнения. Она спросила меня: «А ты можешь пробежаться и не запачкать туфли?». «Как это? – отозвалась я, – тут ведь сплошная грязь». «А вот так», – парировала Жанна и с неожиданной легкостью и грациозностью стала то подпрыгивая, то скользя ставить ноги на те места, которые были каким-то чудом свободны от грязи. В результате – ее обувь осталась чистой. Я так не сумела.

Люся Юдина. Рыжеволосая любительница читать книги, которые она глотала одну за другой, Люся была смешлива и обворожительна. Училась хорошо, но без заморачиваний насчет вечных философских истин. Сблизились мы с ней не в институте, а на целине. Ее жизнелюбие, смешливость и легкость в принятии жизненных коллизий в тех условиях были неоценимы.

Позже, работая в больнице водников по окончании института, я познакомила ее со своим сотрудником, педиатром Гариком Кантором. Он не был записным красавцем, но обладал каким-то непонятным обаянием, наверное, обаянием ума утонченного мужчины с привкусом едва уловимой женственности. Как врачу, ему не было равных. Прекрасный диагност и лечебник, он жаловался, однако, на то, что ему приходится всем заболевшим детям выписывать антибиотики, даже если у них обыкновенная простуда (ОРЗ). Таково было в то время распоряжение Министерства Здравоохранения. Ребенок принял антибиотик и через 3 дня здоров. Маме можно закрывать больничный. Выгодно. То, что дитя через неделю опять заболеет, не учитывалось. «Своему ребенку, – признавался Гарик, – я антибиотика не дал ни разу». В этого самого Гарика я была тайно влюблена, но ему понравилась Люся. Я ревновала, огорчалась, но виду не подавала. Так он, как, впрочем, и Люся, ни о чем не узнал. Оно и к лучшему, Гарик, при всей его притягательности, был женат. По этой причине на его ухаживания не ответила и Люся. Она вышла замуж за замечательного парня – армянина Роберта (существенно моложе ее), с которым счастливо прожила всю жизнь, вопреки всеобщим предсказаниям, что он молодой и обязательно ее бросит. Всю жизнь Люся проработала школьным логопедом, всегда на самом хорошем счету и в стенах школы и вне нее. Разумность, грамотность, добросовестность – «тройка», на которой Люся ехала по профессии.

По прошествии многих-многих лет она призналась, что наша семья оказала на нее огромное положительное влияние. Будучи из крепкой, но простой рабочей семьи, она, оказывается, внимательно прислушивалась к каждому слову моих мамы и папы, училась этикету интеллигентского сословия и пр. Спасибо, Люся!

Люся Диамидова. С этой институтской подругой жизнь свела меня очень коротко. В институте мы мало общались, т. к. Люся принадлежала к клану шикарных девиц, а я нет. Вместе с другой шикарной студенткой, Эммой Дранниковой, они вели какую-то загадочную и, как казалось, взрослую жизнь. Люся была стройной, с сочными чертами лица и мелко-кудрявыми, из кольца в кольцо, волосами. Голова ловко сидела на длинной шее. Эмма тоже выглядела ярко, обладала мягкими чертами лица, красила губы красной помадой, говорила нараспев. Учились они неплохо, но с другими студентами особенно не сближались.

Обе девушки бросались в глаза, и однажды в деканате решили обсудить моральный облик Люси и Эммы. Уж очень ярко они выглядели! За что их судили конкретно, я так и не поняла, но сразу было понятно, что руководство факультета хотело расколоть отличников на возмущение этими девушками, нарушающими мораль советского студента. Мне стали говорить, что моим мнением дорожат, ведь я примерная студентка, отличница (вспомнили!). Меня спросили, видела ли я что-нибудь предосудительное в их поведении. Я, конечно же, удивленно ответила, что не видела, и добавила: «Они очень красивые девушки». От меня отстали. Этот эпизод убедил меня в том, что официальное факультетское начальство было не прочь поощрить «стукачество». Опять же, такое было время.

«Стучать» мне совсем не хотелось, тем более, что я восхищалась и Люсей, и Эммой. Вскоре мне довелось немного приблизиться к их клану. На одном из институтских вечеров, на который приглашали мальчиков (студентов) из мальчишеских вузов, я впервые была модно одета. На мне была подаренная родителями на 18-летие прозрачная, как стеклышко, нейлоновая блузка с кружевами и черная муаровая юбка (солнце-клеш), которую сшила мама. Выглядела я на подобии Гурченко в «Карнавальной ночи», с которой мы особенно совпадали размером талии. Впервые за все институтские вечера, на которых я оставалась практически незамеченной, меня пригласил на танец красавец-кавалер, поразительно похожий на бывшего тогда в зените славы актера Алена Делона. А как его звали – Анжел! (сокращенно, правда, Алик). Удивлению моему не было предела. Потом меня приглашали и другие молодые люди, и я была в угаре. Однако дома расплакалась, жалуясь маме, что им нужна не я, а моя одежда. Ведь пока ее не было, никто не приглашал.

Мама успокоила: «Просто любому драгоценному камню, нужна оправа, иначе он не виден». Это утешило и запомнилось. Впоследствии я много раз имела возможность убедиться в справедливости маминых слов. Несмотря на проявленный ко мне интерес, Алик все же высмотрел в зале Люсю Диамидову и выбрал ее. Вскоре они поженились.

По окончании института мы стали тесно общаться с Люсей и Аликом так как оказались соседями по Останкино. Продолжается это общение в течение всей жизни. Вместе растили дочек, ездили отдыхать и, вообще очень сблизились. Люся стала прекрасным школьным логопедом, и ее дочка, которую я, так случилось, кормила собственным молоком, пошла по ее стопам.

То, что Алик выбрал Люсю, не удивительно. В нее был влюблен даже Высоцкий, с которым они вместе учились в школе. Он, как рассказывает Люся, пел ей под окном дома на Брестской улице свои песни, аккомпанируя на гитаре. Отец Люси, довольно крупный чиновник в МВД, приходил в гневное состояние, заявляя, что какая-то хрипатая шпана горланит у него под окном. Он кричал Владимиру: «Убирайся, иначе я тебя водой оболью!». Люся особенно не противилась отцовским выпадам, т. к. Высоцкий ей не нравился: рыжий, неказистый, хрипатый. Вот ведь как, не сработала интуиция. Впрочем, она нисколько не жалеет. У нее есть ее Алик.

Анечка Крешина. Одной из наиболее ярких фигур среди студенток группы была Анечка Крешина. Она всегда появлялась в немыслимых туалетах: если сапоги, то ботфорты предельной высоты, если мини – опять же, короче нельзя. Туфли – обязательно заморские, на высоченных каблучках. Сама она маленькая, складная, живая. Личико было бы хорошеньким, если бы не длинный еврейский «шнобель». Позже она одна из первых в Москве переделала этот нос на классический у знаменитого пластического хирурга в Грузии Сопе, с которым сумела закрутить роман. Эта роскошная Анечка была вообще не промах. Например, в комиссию по стипендиям в Институте она регулярно являлась в образе бедной, несчастной девушки.

Папа у Анечки заработал большие деньги во время войны и сразу после нее на фотографиях. Погибшие были практически в каждом доме, и родные хотели иметь копии их фотографий в виде портретов на тарелках, медальонах и т. д. Анечкин папа выполнял эти заказы. Они позволили обеспечить семье безбедное существование и купить дом в Малаховке, что в то время сделать имели возможность немногие.

Училась Анечка из рук вон плохо. Когда настало время выпускных государственных экзаменов, ее мама подошла ко мне в институте и попросила: «Танечка, я тебя умоляю, позанимайся с Аней. Она должна кончить институт. Приезжай к нам на дачу. Там вы сможете готовиться к экзаменам в полной тишине, никто мешать не будет». Отказать маме я, конечно, не могла и вскоре оказалась в доме, который тогда мне показался дворцом. На самом деле, это был довольно обыкновенный загородный дом, но полностью приспособленный для удобного житья – с камином и пр. У нас с Аней была отдельная комната. Такая обстановка обязывала меня не ударить в грязь лицом. Я замучивала бедную Анечку до того, что ее головка падала вниз, как у увядающего цветка. Однако знания я в нее вложила по максимуму. Экзамены она сдавала после таких мучений на удивление хорошо – на четверки. Больше всего мы все, включая саму Анечку, боялись экзамена по истории партии. Необходимо было знание всех съездов и пленумов КПСС – с датами, темами, выступлениями.

Настал этот день. Анечка взяла дрожащей рукой билет и, когда поняла, что материал ей знаком, и она может ответить, ей с непривычки стало дурно. Ноги подкосились, глаза закатились, и она стала оседать. Председатель комиссии вскочил со своего места, налил в стакан воду, торопливо подбежал к ней и не дал ей упасть. «Еще помрешь из-за вашей партии…», – прошептала в беспамятстве Анечка. Вся комиссия обомлела и замерла. Хорошо, что председатель оказался порядочным человеком, а то все кончилось бы весьма печально. Такие были времена.

Анечка всегда восхищалась собой. Приходя с какой-нибудь вечеринки, она, как правило, говорила: «Я была такая очаровательная, такая очаровательная, мне даже неудобно было». Наверное, такой способ жить очень выгоден, потому что Анечка до старости осталась удивительно моложавой и полной сил.

Много лет, правда, не до самой пенсии, Анечка работала логопедом в одной из неврологических клиник Москвы. Больные любовались ею, всегда «прибранной» (по ее же собственному выражению), и им становилось лучше.

Целина

Особым событием в институтский период была целина. Освоение ее студентами придумал Хрущев, а во что вылилась эта придумка, думаю, будет ясно из следующего.

То, что мы летом едем на целину, нам объявили на втором курсе. Пояснили, что это наш патриотический долг и пр. Моя мама сказала: «Надо, так, надо». Другие мамы и папы оказались более дальновидными и «отмазали» своих детей.

На Целину поехали 15 девочек с курса из 100 человек. Ехали мы в вагонах для скота, и это было бы не самое страшное, если бы там имелись туалеты. Но таковых не было, а остановки поезд делал редко. Мучения с тем, как бы вытерпеть, живы в памяти до сих пор. С едой было лучше: мы дружно поглощали запасы, данные с собой из дома, так что не голодали.

Приехали в Казахстан, в город Кокчетав. Там рассортировали прибывших, приписав к определенным точкам. Нас повезли на грузовиках (в кузове) в полевой стан в степи. Вокруг в радиусе на 18 км – никого и ничего. Весенняя бесконечная степь с сопками, поросшими дикой клубникой (невероятно душисто и вкусной). В бескрайнем небе парят орлы.

Поселили нас в вагончиках. Спать определили на нарах. Работа наша заключалась в том, что мы должны были копнить сено, т. е. собирать его граблями и укладывать в валки, а во время уборки хлеба нам было предписано сидеть на прицепах у трактористов и дергать за веревку, чтобы высыпалось то, что сжато.

Трактористы и комбайнеры жили рядом с нами, в таких же вагончиках. Это были молодые люди, большая часть – из уголовников, меньшая – их новоселов, осваивающих целину. То ли с ними провели строгий инструктаж, то ли попались такие не агрессивные люди, но по отношению к себе мы не чувствовали с их стороны никакой угрозы. Напротив, они были вежливы и предупредительны. Среди трактористов было немало немцев, поскольку в Казахстане были их поселения. Странным образом совершенно русопетский парень оказывался вдруг Колей Гарднером.

Все шло более или менее ничего пока не наступили холода. Мы ходили с граблями в поле, набивали мозоли на руках, но не жаловались. Приехал – работай!

На целине с трактористом Колей Гарднером (1962 г.)

Продукты нам привозили из колхоза, поэтому было у нас и молоко, и овощи, иногда мясо. Не то, что в других местах, где питались от совхозов. Там, как потом нам рассказывали, были одни макароны и крупы. Готовили еду мы себе сами, установив поочередные дежурства, а трактористам готовила повариха, украинка. Дежурные во всю старались успеть приготовить еду к возвращению подруг с работы. Сделать это было нелегко, т. к. чугун растапливался соляркой и постоянно гас на ветру. К тому же, большая часть девчонок, маменькиных дочек, понятия не имели о поварском искусстве.

Однажды, Ларочка Борисова, первая красавица на курсе, так старалась приготовить получше и почище, что помыла лапшу. Она, естественно, сбилась в супе в комки, с которыми бедная Лара ничего не могла поделать. У Иры Кондраниной, о которой уже шла речь, собака украла кусок мяса, который она должна была сварить, и та безуспешно бегала за ней по степи.

Видя, что мы скучаем, трактористы решили свозить нас в ближайшее село Вороновку на танцы. Девчонки воспрянули духом, принарядились, достали белые босоножки. Те, у кого они были из парусины, натерли их мелом. Нас посадили в кузов грузовика и повезли. В России дороги плохие, это известно, но какой была дорога из полевого стана в это село, описать невозможно. Нас трясло так, что и вообразить трудно. Однако доехали. А как же выйти в туфельках и босоножках, если под ногами глинистая жижа? Пришлось нашим рыцарям перетаскивать нас на руках.

В клубе мы увидели мрачного вида женщин, одетых на удивление одинаково. На них были платья с длинными рукавами, схваченные в талии широкими клеенчатыми поясами с массивными пряжками (тогда такие были в моде). Мы же были в легких платьицах и сарафанах. Не дожидаясь танцев, женщины пошли на нас стеной. Раздались возгласы: «Понаехали сюда бесстыжие, кто вас звал? Вон юбчонки еле задницы прикрывают!». Пришлось трактористам опять брать нас на руки, грузить в машину да увозить, пока не побили. Так что развлекались сами. Пели песни, читали стихи, рассказывали друг другу разные истории.

Однажды нас свозили на озеро Боровое. Вот где первозданная красота! Зеркало озера, величественные горы, поросшие лесом. Дух от этой красоты захватывало.

Вернувшись в стан, я почувствовала, что у меня разболелся зуб. Щеку раздуло – флюс. Боль адская. Мне дали фляжку. Я наливала в нее драгоценный кипяток (вода была ограничена) и прикладывала постоянно к больному месту. В результате почти прожгла дырку, а боль не унималась.

Один из трактористов сказал: «Поехали в Вороновку, в больницу» и повез меня на мотоцикле без коляски. К боли прибавился страх и муторность от вытрясания кишок. Приехали. Больница в Вороновке – обшарпанное деревянное строение, у входа в которое сидят нуждающиеся в медицинской помощи. А нуждались в ней, только те, кто уже помирал. Один мужик сидел с буквально отрубленной ногой – колол дрова и промахнулся, другой с пробитым черепом и т. д. Я предстала пред очами, местного стоматолога, который, очевидно, по пустяковости моего заболевания и по нехватке времени схватил щипцы (не протерев их ничем и вымыв рук) и ловко, одним движением вырвал мне злосчастный зуб. Обливаясь слезами от боли, я отправилась в обратный путь, будучи вынужденной терпеть все прелести единственной дороги, которая могла доставить меня в полевой стан.

Нас должны были вывести в сентябре, но он наступил, а никаких известий из Москвы не было. Стало холодать. В октябре пошел снег, а нас все не забирали. Снег залетал в щели вагончиков. Теплой одежды у нас было с собой очень мало. Ватников выдали всего три штуки на 15 человек, сапог тоже. Их надевали те, кто шел работать на прицепе. Они тоже не очень-то спасали, и трактористы из жалости сажали нас в кабинку трактора, а, чтобы прицеп работал, просверливали дырку и привязывали нитку. За нее можно было дергать из кабинки. Это увидел бригадир, по прозвищу «минь-минь». Прозвище это образовалось потому, что он пытался при нас сдерживаться, чтобы не ругаться матом, начинал какое-то бранное слово, спохватывался и заминался. Вот и выходило что вроде «минь-минь». Ругался он в основном, возмущаясь, зачем нас прислали, на его голову. В работе толку от нас чуть, а забот по горло.

Особенно много их стало, когда девицы начали по очереди болеть. У кого потек гной из ушей, у кого была жуткая простуда, у кого воспалились придатки, был случай и тяжелой пневмонии.

Удивительно, что я самая худенькая из всех ничем простудным не заболела. Хватило и флюса. По собственной инициативе просыпалась рано-рано, почти ночью и растапливала буржуйку соляркой, чтобы спавшим вповалку друг на друге подружкам было полегче вставать. На нарах холод доставал особенно, мы мерзли отчаянно, к тому же заросли грязью. Сжалившись, нас повезли в баню по-черному, т. е. без окон. Мылись мы в кромешной тьме, шаря руками и еле-еле находя тазы и воду. Вымыться не вымылись, а только грязь развезли, да такую, что потом на спине друг у друга писали имена любимых или их адреса. Хорошо хоть погрелись.

С грязью связан еще один памятный эпизод. Однажды ночью мы услышали, как самая красивая из нас (не буду называть имени) рыдает. Сначала она не хотела говорить, в чем дело, но потом призналась: «У меня, наверное, сифилис. Он, должно быть, меня наградил». Кто этот таинственный он, она не сказала. Осмелившись от отчаяния, она показала подозрительные шишки. О, ужас! Что делать? Все были в растерянности. Однако пришла повариха посмотрела и сказала: «Поедешь завтра ко мне, я тебе этот сифилис смою чистой водой!». И смыла.

Шла уборка урожая, он был очень высоким и работать трактористам и комбайнерам приходилось круглые сутки. Они собирали зерно и отвозили его на ток. Там складывали его в огромные горы, которые надо было развозить по амбарам. Но машин не хватало и зерно горело. Не знаю, сколько тонн этого зерна погибло, но судя по всему немало. От зерна на току шел пар и мы ныряли в это зерно, зарывались по самое горло, чтобы согреться. Трактористы также порой проделывали этот трюк. Однако ток отодвигался все дальше, добраться до него, чтобы согреться, было трудно. Рабочим возили туда еду. Делала это повариха Валя, довольно молодая женщина из новоселов из Украины. Старый казак запрягал ей кобылу, и она ехала на огни, святящиеся на току. Однажды Валя простудилась и слегла с высокой температурой. Ехать на ток было некому, тем более, что делать это надо было ночью. Девчонки боялись, а я, по отваге незнания, вызвалась. Казах запряг мне кобылу по имени Московка, поставил в телегу фляги со щами и молоком и сказал на ломаном русском языке: «Дернешь за правую вожжу, поедет направо, за левую, – налево». Вооруженная этой инструкцией, я, никогда прежде не видевшая лошадей вблизи, поехала. Через некоторое время, куда сворачивать, стало совершенно непонятно: огни как бы перемещались в ту сторону, куда я направлялась. Полностью растерявшись, я перестала дергать бедную Московку, и она поскакала сама. Поскакала сильно сказано, потому, что ехали мы по степи, а она вся в буграх и кочках. Московка оказалась, однако, на редкость смышленой. Она точнехонько привезла меня к месту назначения. Надо было видеть, как благодарные голодные работяги тормошили и обнимали, как они кидали меня в воздух. Они уже и не надеялись на еду. Выполнив операцию по спасению голодающих, полная гордости от своего поступка, я отправилась в обратный путь. Было совсем темно и вдалеке слышался волчий вой. Надо сказать, ощущение не из самых приятных, но усталость взяла свое. Полностью доверившись Московке, я, укрылась данным мне одним из трактористов ватником и задремала. Через некоторое время я проснулась от того, что Московка, фырча и дергаясь, пыталась нестись вскачь. Крышки незакрытых фляг с остатками щей и молока, открылись, и я оказалась поливаемой этой прекрасной едой. К лицу прилипли побеленные молоком капустные листья. Что происходит, я естественно, понять не могла. Телега скрипела со страшной силой и начала разваливаться. Понятно было, что скоро я окажусь под колесами. Совсем отчаявшись и собравшись прыгать на полном ходу, я вдруг услышал сзади рев мотоцикла. Оказалось, что один из трактористов решил меня догнать. Правда, он подумал, что опасность может исходить не от Московки, а от волков. Увидев, что происходит, он прыгнул в телегу и стал пытаться натянуть вожжи, которые я, по неопытности, отпустила. Московка же во всю брыкалась задними ногами, норовя попасть моему спасителю прямо в лицо. «Не надо, не надо», – захныкала я, видя эту картину. «А ты сиди уж, мать твою так, молчи». И я замолчала. Парень все-таки одержал над Московкой победу, натянул вожжи, и она сразу же присмирела. Так я на собственной шкуре испытала, что значит выражение «попала вожжа под хвост». Именно это приключилось с бедной Московкой. Я не знала, как мне благодарить спасителя. Оказалось, очень просто. Он играл на баяне по слуху, подбирал самые разные вещи, и мечтал хоть что-нибудь сыграть по нотам. Я стала учить его нотной грамоте. Учитель из меня уже тогда был хороший, и недели через 3 Серега робко, но сыграл по единственным имевшимся у него нотам «Полонез Огинского». Его восторгу и восторгу его товарищей не было конца. Меня опять кидали в воздух.

Благодарный мне Сергей пригласил меня на денек к себе домой. Мы приехали, на том же мотоцикле, в село Вороновку, в дом, представлявший собой типичную украинскую мазанку, побеленную, очень чистую внутри. Собрали на стол – пир горой, соленья-моренья, горячая картошечка, сало, хлеб, испеченный в русской печке. К еде подали, как мне показалось, вкусный квасок. Соскучившись по-домашнему, я ела и пила в три горла. Пела песни, плясала вовсю. На меня смотрели, наверное, как на Наташу Ростову: «Ай да графинюшка…!». С особым чувством Серега играл полонез Огинского и смотрел на меня со значением.

Все было сказочно, но в один прекрасный момент я не смогла встать со стула. Оказалось-то, квасок был не кваском, а брагой. Впервые я была пьяна в доску. Меня положили спать на печку, на пуховую перину. Это после нар-то! С вечера, по причине опьянения, оценить в должной, мере я этого не могла, но утром так не хотелось вставать, расставаться с роскошью спанья на мягком. Это гостевание было оазисом в пустыне целинного пребывания. Правда, расплачиваться за удовольствия мне, как и полагается, пришлось. Забегая вперед, скажу, что парень месяца через три приехал в Москву, нашел меня по адресу, который был у бригадира, и сделал официальное предложение руки и сердца. Описать мое тогдашнее отчаяние трудно: я должна была ему отказать, а как это сделать, не знала. Страдала ужасно. Водила его по Москве – на Красную площадь, в мавзолей, в Кремль, показывала храм Василия Блаженного, рассказывала все, что знала про историю Москвы. Это был долг вежливости, ведь, шутка сказать, он примчался из самого Казахстана, а парень влюбился еще больше. Пришлось все же сочинять байку про то, что у меня есть жених и прочее. Уезжал он со слезами на глазах и все спрашивал: «Ты мне хоть отпишешь?».

Сами трактористы стали забрасывать нас письмами, признаваясь в том, что тоскуют без нас. Один из них прислал мне письмо, в котором было написано: «Помнишь, как мы барахтались в пошаничке?», имея в виду попытки согреться. Папа прочитал это, секунду у него было ошарашенное выражение лица, но видя, что я смеюсь, тоже засмеялся.

Другой написал: «Как Вы уехали, нет ни шума, ни мата, тихо, я один подхожу к березке, пю из горлушка и не закусоваю». Мой папа прокомментировал: «Можно подумать, что весь этот шум и мат создавали вы». Третий предложил в письме: «Таня, давай с тобой держать перепиську».

Институтское начальство еле отыскало нас в степях Казахстана, по настоянию не на шутку встревоженных родителей. Оказывается, нигде не было зарегистрировано, куда именно нас повезли. Искали с милицией, и нашли уже в ноябре. Такая вот она, целинная эпопея.

Первые рабочие шаги

Интернат

Распределение на нашем факультете происходило, как я теперь понимаю, в соответствии с особенностями взаимоотношений между директоратом института и родителями выпускников. Те, у кого были связи или, возможно, немалые деньги, а иногда и просто ориентация в медицине и педагогике, пристроили своих отпрысков в престижные места: НИИ неврологии АМН СССР, НИИ нейрохирургии им. Н.Н.Бурденко, неврологические отделения крупных клиник, логопедические отделения научно-исследовательских институтов. Мои же родители были далеки от мира медицины и педагогики да к тому же считали, что такой успешной студентке, как я, просто обязаны дать хорошее назначение. В итоге я попала в интернат для беспризорных детей, причем в качестве воспитателя – не дефектолога, не учителя даже, а просто воспитателя. Это было обидно, но, в конце концов, я поняла, что на любом месте можно приобрести бесценный опыт.

Интернат находился на окраине Москвы, и попадали туда дети, подобранные на вокзалах, изъятые их самых неблагополучных семей и пр. В общем, понятно, что это был за контингент. Мне достались мальчишки, 3-й класс. Все они были исковерканы судьбой: кто брошен родителями, у кого они погибли, кто потерялся, кто убежал из дома по разным причинам. Их находили на вокзалах, под мостами, в общественных туалетах. Некоторые из мальчиков не умели есть ложками из тарелок, хватали еду обеими руками и запихивали в рот; некоторые не могли спать на кроватях, а забирались под них, чтобы свернуться там клубочком, как это делают собачки. Приходилось их потихоньку социализировать в соответствии с человеческим образом жизни.

Поначалу было страшно: как справиться с этой ордой ничего не боящихся сорванцов? Таким методам в институте не учили. Выглядела я гораздо моложе своих лет, и мальчишки видели это. Они решили эпатировать меня своими методами. Например, подбрасывали мне под ноги презерватив и смотрели на реакцию. Я же, великовозрастная дура, никогда раньше этих предметов не видела и принимала их за сдутые воздушные шарики. Посему спокойно поднимала провокационную штучку или отбрасывала ее ногой в сторону, немало удивляясь, почему это вызывает смех.

Пообвыкнув, я все же нашла выход. Поскольку окрики, команды, деланно строгий вид и вообще игра с мальчиками по правилам педагогики не имела никакого успеха, я удобно усаживалась в палате и начинала выразительно читать что-нибудь из Стивенсона, Майн-Рида, Диккенса как бы себе самой, но вслух. Конечно же, да простят меня эти авторы, текст я существенно адаптировала в сторону упрощения, чтобы нетронутым умишкам моих подопечных он был интересен. Прием сработал на славу. Сначала некоторые садились поближе или принимали позу вслушивания на своих кроватях, потом и другие. Наконец, чтение сделалось любимейшим видом внеклассного времяпрепровождения. Проблема дисциплины была решена. Потом я, окрыленная успехом, решила зайти в просветительской работе далее. Собирала мальчишек в зале, где имелось пианино, и играла им самые популярные мелодии. Не обращая внимания на шум и возню тех, кто не отличался музыкальностью, я спрашивала: «Как вы думаете, о чем эта музыка, веселая она или грустная?», то есть пользовалась самым простым шаблонным приемом приучения к музыке. Надо сказать, сразу же находились те, кто охотно отвечал. Однажды, сыграв итальянскую песню из «Детского альбома» Чайковского, я спросила, кто ее слышал. Тут один из мальчиков незабываемой внешности – рыжий, в веснушках – стал в необычайном оживлении тянуть руку, подпрыгивая на стуле. Когда я предоставила ему возможность высказаться, он обрадованно выкрикнул: «Это соло на трубе!». Дело в том, что в то время на радио была передача, в которой какой-либо музыкальный отрывок проигрывался в разных вариантах. При ознакомлении с итальянской песенкой после ее фортепьянного и оркестрового исполнения предлагалось: «А теперь прослушайте соло на трубе». Это и запомнилось музыкальному от природы мальчику. «Соло на трубе» стало у меня метафорой ко многим жизненным ситуациям.

Интернат был открыт малооборудованным, и шла постоянная работа по его комплектованию необходимыми предметами. В один прекрасный день привезли железные кровати. Сотрудники принимали их и расставляли по палатам сами. Я, будучи уже на 6-м месяце беременности, показать это не хотела и наравне со всеми тягала злополучные кровати. Кончилось это тем, что меня увезли в больницу – «на сохранение». Все обошлось благополучно, но пребывание там оставило в памяти неизгладимый след. Если бы не это обстоятельство, разве я узнала бы тогда, что есть такие «отважные дамы», которые всерьез пытаются сами себе сделать аборт, используя для этого, например, гвоздь или вязальную спицу. Таких в клинике, куда я попала, называли ковырялки. Нянечка (техничка), приходя убирать палату, смотрела на лежащих по койкам женщин с нескрываемой иронией и говорила: «Ишь разлеглись кобылы заморские, да на вас пахать надо, а не лечить!».

После родов в интернат я не вернулась, поскольку мне представилась возможность работать в другом месте по специальности, то есть в должности логопеда.

Больница водников

Среди соседей, ставших потом близкими друзьями, была семья, жившая в доме-близнеце напротив – муж, жена и мальчик-подросток. Мы подружились.

Он, Игорь Попков, – главный врач больницы, хирург. Его облик напоминал капитана дальнего плавания: голубые глаза, трубка, бородка. Она, Галя Пчелякова, – режиссер документального кино и, мало сказать, красавица – одна из первых красавиц Москвы. Ее родители тоже заслуживают того, чтобы о них упомянуть. Отец – крупный партийный деятель, бывший одно время на посту первого секретаря Кировского обкома. Выпив рюмочку, он с гордостью произносил: «Нас было 17!». Таким образом я запомнила число обкомов коммунистической партии в нашей стране. Этот именитый по партийной линии человек рассказывал, что родился, как и следовало ожидать, в беднейшей крестьянской семье, в глухой деревне. Игрушек у него никаких не было, и он с гордостью сообщал, что брал старый лапоть, привязывал к нему веревку и возил вместо машинки – факт познавательный в плане детской изобретательности при наличии врожденной мотивации к игре. Зато потом этот ребенок обеспечил своей семье проживание за высоким забором. Помните, у Галича: «Мы поехали за город, а за городом дожди, а за городом заборы, за заборами вожди».

Ставший близким другом Игорь Попков был главным врачом одной из ведомственных московских больниц, а именно – больницы водников (работников водного транспорта). Узнав, что я окончила дефектологический факультет и работаю воспитателем, он сказал: «Иди работать ко мне!» И оформил на должность логопеда. Больница находилась далеко от дома, и Игорь нередко захватывал меня с собой, подвозил на машине. Через некоторое время по больнице поползли слухи, что у Игоря Александровича появилась любовница. Это обстоятельство волновало всех еще и потому, что у него была красавица жена. Не в курсе дела, по своей рассеянности, была я одна. Однажды я как ни в чем не бывало подошла к секретарю главного врача и сказала, что мне нужно зайти к Игорю Александровичу по делу. Тогда она наклонилась ко мне, и, прикрывая рукой скривленные в целях конспирации губы, прошипела: «Там Галина Александровна!». «Вот хорошо, – отозвалась я, – очень удачно». Не знаю, что после этого подумала секретарша. Может быть: «Вот наглая, идет напролом!» Хотя такое обо мне подумать было трудновато. Наверное, все же, сочла меня полной идиоткой.

Я очень быстро освоилась со своими служебными обязанностями, поисправляла речь у всех детей, которых ко мне приводили, и мечтала о чем-то более трудном. Эта мечта сбылась, правда, не без моей инициативы.

НИИ неврологии

По зову души

Напротив больницы водников, через трамвайные пути, находился НИИ неврологии Академии Медицинских Наук СССР, т. е. главное учреждение в стране по неврологии. Проходя мимо, я регулярно вздыхала, что тружусь не там. Но в один прекрасный день решилась, вошла туда и стала искать профессора Эсфирь Соломоновну Бейн, которую знала по короткой институтской практике по афазии и частично по ее публикациям. Во времена моей практики институт располагался в другом месте (на Щипке), так что я не знала, где именно находился кабинет Бейн. Я пошла по коридорам и на втором этаже увидела дверь с табличкой «Лаборатория психологии». Эсфирь Соломоновна оказалась там. Она сидела в отгороженном закутке, а в этой же комнате работали еще два психолога. Отдельного кабинета у нее не было.

Я подошла и сказала, что очень хочу работать с больными, хочу учиться у мастеров. Эсфирь Соломоновна, на удивление охотно, разрешила мне приходить, и я три года отработала внештатно, без всякой зарплаты, но от звонка до звонка, за что безмерно благодарна судьбе. Я прошла хорошую школу. Она мне очень пригодилась далее, на разных работах, в том числе и в Центре патологии речи, которому отдана моя жизнь, в котором выращено не одно поколение специалистов.

Эсфирь Соломоновна Бейн

Учиться у Эсфири Соломоновны было очень интересно. Она ежедневно отводила время на то, чтобы помогать сотрудникам разбираться в диагностически и терапевтически сложных больных. Сбегались все.

Разборы проводились живо, без нарочитой наукообразности и формализации. Что-то, не травмирующее больного, Эсфирь Соломоновна комментировала по ходу разбора, что-то сообщала потом, при обсуждении случая. Особой любовью Бейн пользовались больные с сенсорной афазией. Этой форме патологии речи она отдала значительную часть своей жизни. Ей посвящена докторская диссертация Бейн – блестящий психологический анализ сенсорной афазии и путей ее преодоления. Всем специалистам-афазиологам хорошо известны ее книги: «Афазия и пути ее преодоления» (1964) и «Клиника и лечение афазий» (1970).

Если кто-либо высказывал предположение, что в спутанности речи при сенсорной афазии виновато пострадавшее мышление, Эсфирь Соломоновна искренне возмущалась и говорила: «Тому, кто мне покажет дурака сенсорного афазика, я даю 100 рублей!» Тогда это были приличные деньги.

Научный путь Э.С.Бейн начинала в тесном сотрудничестве с А.Р.Лурией, которого считала своим учителем наряду с Л.С.Выготским. Выготского она особо почитала, называя гением. Его фотография стояла у нее на рабочем столе, дома и в Институте. Поэтому рядом с лицом Бейн в моей памяти всегда всплывает красивое молодое лицо Выготского. Она всегда помнила о том, что Лев Семенович в свое время был в несправедливой опале. Запомнилось, как она, с любовью глядя на его фотографию, вздыхала и произносила скороговоркой: «Боже мой, боже мой!». Однако о самом Л.С.Выготском речь пойдет дальше.

Э.С. Бейн любила и ценила юмор. Так, одна из сотрудниц института долго скрывала, что беременна, объясняя частые недомогания тем, что у нее болит горло. Когда же выяснилось, что происходит на самом деле, Э.С. сказала, с присущим ей грассированием: «Вот тебе на! Горло, горло … а оказалось всё значительно ниже и глубже».

В период моего пребывания рядом с Эсфирью Соломоновной в НИИ неврологии были и разные другие курьезные моменты, об одном из них упомяну.

Рядом с Институтом неврологии на Волоколамском шоссе находится многопрофильная больница МПС (путей сообщения). Однажды в наш институт скорая помощь доставила больного, который должен был бы попасть в больницу МПС. Скорая была вызвана по инициативе милиции, поскольку больной пострадал в бытовой ссоре. В милицейском протоколе было написано: «Рваная рана правого полужопия». Видимо, для милиционеров полушария и полужопия – одно и то же. Весь институт полдня не работал. Все обсуждали эту рваную рану. Потом эта история расползлась по Москве, и кое-кто посчитал ее сочиненным анекдотом, но это доподлинно быль.

Были и такие курьезы. Однажды, я задержалась в лаборатории. Все уже ушли домой. Неожиданно открылась дверь и на пороге появился один из пациентов. Это был известный академик, математик, полностью потерявший речь. Каким образом он оказался не в палате, а в лаборатории психологии, я до сих пор не знаю. Он был возбужден, размахивал руками и явно что-то от меня хотел. Я решила, что ему надо срочно позвонить, и стала предлагать помощь, сняв трубку с телефона. Но он рассердился и пуще прежнего замахал руками. Наконец, он сориентировался и прямиком пошел в туалет, таща меня за рукав за собой. Я опешила и всем своим видом показывала, что ничего не понимаю. Тогда он, не произносивший ранее ни единого слова, смотря мне прямо в глаза, четко сказал: «Пи-пи!». Я сообразила, что ему надо помочь, поскольку у него была плегия (полный паралич) правой руки, а левая забинтована, видимо, из-за какой-то травмы. Ну, что ж, дело-то житейское, как говаривал Карлсон.

«Бессознательное»

Мне посчастливилось быть с Эсфирью Соломоновной рядом в одной очень интересной поездке. В 1980 году в Тбилиси проходил симпозиум под, казалось бы, немыслимым в то время названием «Бессознательное». Понятно, что обсуждались проблемы этой полной тайн стороны человеческой психики. Как тут обойтись без Фрейда, Юнга? Да, никак. Грузинская сторона, представленная учеными-материалистами школы Узнадзе, на свой страх и риск пригласила фрейдистов, неофрейдистов и прочих приверженцев психоанализа. Прибыли солидные делегации из Франции, Италии, Германии и даже Америки.

Симпозиум проходил во вновь отстроенном Дворце шахмат. Огромный зал, рассчитанный на 2000 человек, всё оборудовано, комфортабельно, на широкую ногу.

Я приехала вместе с Эсфирью Соломоновной Бейн. У нас был совместный доклад и нас поселили в гостиницу «Сакартвело» (старое название Грузии) в один номер, правда, двухкомнатный. Нам выдали значки, на которых полукругом красовалась надпись: «Бессознательное». Мы прикалывали их на лацкан пиджаков или к платью. В это время в городе гудел праздник Тбилисоба. На улицах пекли хлеб, раздавали желающим горячие лепешки и вино. Еда – волшебная! Грузины смотрели на нас во все глаза, и было слышно, как они переговаривались: «Смотри, смотри бессознательные пошли».

Программа была насыщенной. Доклады психоаналитиков поражали смелостью, новизной посылов. После заседаний каждый день устраивались пиры: то на Фуникулере, то на Мтац-Минда, то еще где-нибудь в не менее престижных местах. Вино лилось рекой, и иностранцы просто шалели от такой щедрости. Они пили и плясали до упаду. За некоторых возрастных профессоров было даже страшно, а вдруг кондрашка хватит! Но ничего такого не случилось, слава богу.

Только на утро у некоторых докладчиков бывало не все гладко. Один французский профессор, русского происхождения, решил сделать доклад по-русски, хотя и не очень свободно владел русским языком. Вначале все шло неплохо, но вдруг он запутался в русских причастиях и стал, запинаясь, талдычить: «Вши, ший, вший…» Наконец, махнул рукой и сказал: «О-ля-ля, вчера был банкет!»

Молодые грузинские ученые «взыграли» и стали приглашать нас на разные посиделки, с пением под гитару. Однажды один из них пришел за мной в номер. Было уже достаточно поздно, и я сказала: «Как жаль, не могу, видите, ботоно, не оставлю же ее одну». Он расстроился и ушел. Мы легли спать, и часов в 5 утра раздается голос Эсфири Соломоновны:

– Таня, Вы спите?

– Уже нет, Эсфирь Соломоновна, а что?

– Вы очень строги, знаете, мне того грузина жалко.

Вставала Бейн рано, садилась за стол, поставив на него свой ридикюль, и маялась, ожидая, когда откроется буфет, чтобы позавтракать. Иногда она говорила:

– Танечка, а Вы не можете пойти и попросить этого грузина, чтобы он открыл пораньше.

– Я могу Эсфирь Соломоновна, – отвечала я, – а на свидание Вы к нему пойдете?

Юмор она понимала. Мы обе смеялись.

Однажды во время заседания произошел знаменательный случай. Для того, чтобы рассказать о нем, хочется дать немного предыстории.

В составе французской делегации была дама, резко отличавшаяся от остальных дам своей красотой. У нее была фамилия, звучащая по-румынски, оканчивающаяся на … еску, что-то вроде Маринеску Она была бесподобно одета и вела себя несколько развязно.

Чтобы перекусить между заседаниями, нужно было спуститься в буфет, находившийся на полуподвальном уровне. Там было всё, включая птичье молоко, по крайней мере, в виде конфет. Так вот, эта дама садилась в позу лотоса на ступеньки, ведущие вниз, так, что из-под юбки выбивалась пена кружев, закуривала сигарету (длинную пахитоску). Моя подруга Сюзанна, которая тоже присутствовала на симпозиуме, шепнула мне: «Смотри, смотри, грузины мимо нее на трех ногах идут».

Дама долгое время не выступала. Все решили, что она приехала для украшения. И вдруг в один прекрасный день она попросила в прениях дать ей слово. В этот день председательствовала психолог проф. Шорохова. Это строгая дама: очень высокая, седые волосы схвачены в пучок, одета в глухое платье из желтого кримплена. На трибуну выходит Маринеску, вся в духах и туманах. Контраст между двумя дамами поразительный. Взявшая слово стала говорить, что она очень благодарна за приглашение, за щедрый прием, но не может не сказать, что в Советском Союзе нет свободы слова, идеологической свободы и т. д.

Становилось понятно, она приехала с политической миссией. Услышав это, председатель встала во весь свой рост и зычным голосом сказала: «Я протестую! Это некрасиво, никуда не годится приехать в страну и ругать ее! В Советском Союзе есть все свободы: политическая, государственная, правовая, сексуальная!» Когда она произнесла последнее слово, мне показалось, что за моей спиной (мы с Эсфирь Соломоновной сидели, разумеется, в первых рядах) разорвалась бомба, такой был взрыв хохота.

Из зала стали кричать: «Оговорка по Фрейду!», «Бог шельму метит!» и пр. Она переждала, когда смех стих, и четко сказала: «Простите, социальных…!».

Прения на этом закончились, и нас повезли на так называемый сбор винограда в загородный дом профессора Габашвили. Там выдали ножницы, которыми мы срезали виноградные кисти, и пригласили за грузинский пышный стол. Еда жарилась-парилась на мангалах прямо во дворе, многочисленные женщины постоянно её подносили. Хозяин был тамадой и раздавал хозяевам застолья и гостям тосты. Когда дошла очередь до меня, я попросила разрешения не говорить, а спеть песню. Невероятно, но рояль был в кустах. Он стоял рядом, тут же в саду, возле стола. Я села, сыграла и спела «Тбилисо» на грузинском языке (научил меня в свое время первый муж). Аплодисменты были оглушительные, грузины вынули меня из-за рояля и на руках отнесли на место. Триумф!

Не могу не упомянуть и еще об одном событии, отнюдь не комическом, а торжественном. На этом съезде выступил Роман Якобсон, тот самый Ромка Якобсон, которого Маяковский поминает в «Товарищу Нетте, пароходу и человеку». Ему было уже много-много лет, за 90. Вывел его под руку замечательный лингвист Вячеслав Иванов, о котором я скажу несколько слов далее.

Р. Якобсон произнес изумительный панегирик в честь русского языка, сделав это на блестящем русском. Зал долго стоя аплодировал.

Симпозиум запомнился надолго, его отголоски звучали то здесь, то там. Например, в НИИ неврологии, профессор Ф.М.Бассин, увидев меня в буфете в обтягивающем комбинезончике, без халата, кивнул в сторону коллег-мужчин: «Ну вот, теперь и посмотрим, какое у них, голубчиков, бессознательное!». Всплыли воспоминания о съезде и на юбилее Эсфири Соломоновны. Я прочитала ей такие стихи:

 
Зрели финики, гранаты,
Наливался виноград,
Это было не когда-то,
А в Тбилиси год назад.
В трезвом разуме-рассудке
Мудрецы со всей земли
Бессознательного шутки
Обсуждали в Картвели.
И доклады, и банкеты
Были дивно хороши,
Дедов древние заветы
Гости чтили от души.
 Жили делом и потехой,
Скрипом перьев, звоном чаш,
Гарантировал успехи
В том и в этом форум наш.
Кровь грузинская взыграла,
Боже правый, помоги,
Но профессор Бейн сказала:
«Очень, Таня, вы строги!»
И добавила: «Любому
Я сочувствую огню,
Вы доклад готовьте дома,
Я пойду вас заменю».
 

Эсфирь Соломоновна была моим научным руководителем при написании кандидатской диссертации. Работа над ее текстом чаще всего проходила у Бейн дома. Она жила одна, в очень хорошем доме на Проспекте Мира, рядом с метро «Новоалексеевская». Я любила там бывать. Во-первых, Эсфирь Соломоновна делала ценные, а для меня тогда бесценные замечания по диссертации, а, во-вторых, я волей-неволей подслушивала ее телефонные разговоры.

Чаще всего она говорила со своим внучатым племянником (сыном её племянницы), которого очень любила и заботилась до самой смерти. Другой частой собеседницей была Блюма Вольфовна Зейгарник, корифей в области отечественной патопсихологии, профессор МГУ. До сих пор умиляюсь, вспоминая как Фирочка (ласковое прозвище Бейн, данное ей сотрудниками лаборатории) говорила: «Блюма, мы должны как можно скорее увидеться, да, да, да, и не спорь. Я купила новую шляпку, должна же ты ее посмотреть!».

В-третьих, Эсфирь Соломоновна всегда старалась угостить меня чаем и неизменно рассказывала во время чаепития что-нибудь интересное, в том числе и об основателе нейропсихологии, колоссе отечественной науки А.Р.Лурии.

Э.С.Бейн, будучи увлеченной пропагандисткой своего дела, вела семинар для логопедов. На семинаре обсуждались важнейшие проблемы нарушения речи у взрослых (главным образом, больных с афазией). Сообщались новости научных достижений, вопросы диагностики и реабилитации. Специалисты имели возможность задать любой вопрос и получить на него обстоятельный ответ. Приглашались психологи, врачи. Было очень полезно и интересно.

Помню, как однажды на семинаре дискутировали Э.С.Бейн и её ученица и соратница, известный ученый Любовь Семеновна Цветкова. Спорили о том, нужно ли в работе с больными с афазией прибегать к оптико-тактильному методу, в частности для постановки звуков. Любовь Семеновна, будучи существенно моложе Эсфири Соломоновны, тем не менее, категорически возражала. Она говорила, что это искусственно и не соответствует возрастным особенностям взрослых пациентов с психологической точки зрения. Э.С., умудренная опытом, говорила: «Любочка, Вы не правы. Иногда это нужно. Далеко не всегда растормаживающие и стимулирующие методы дают желаемый результат.

Приходится прибегать к оптико-тактильному. Не оставлять же больного без помощи и надежды на нее».

Жизнь показывает, что Эсфирь Соломоновна была права. Только всегда необходимо помнить, что применять этот метод, не убедившись, что бессильны другие, а также застревать на нем, нельзя.

Специалисты, работающие в основном в здравоохранении, спешили на семинар, как на праздник. Благодаря встречам там, я подружилась с замечательными мастерами восстановительного обучения больных. Они стали близкими друзьями не только по работе, но и по жизни. О некоторых из них хочу рассказать. Конечно, упоминания достойны практически все участники семинара у Э.С.Бейн. Во всяком случае, очень многие, но в рамках жанра бесед сделать это невозможно. Поэтому – выборочно.

Кисегач

Во время одного из чаепитий Эсфирь Соломоновна поведала мне, что во время войны (второй мировой) НИИ неврологии был эвакуирован в уральский городок Кисегач. Там же оказался и НИИ им. П.П.Бурденко. Таким образом, появилась возможность объединить усилия ведущих специалистов в области нейропсихологии. Сам бог велел сделать это, так как из-за войны было огромное количество пулевых черепных ранений. Можно сказать, что операции по извлечению пуль и осколков из мозга служили одновременно изучению работы человеческого мозга. Раненые были молодые люди со здоровым до поражения мозгом. Это было важно научной точки зрения.

Существует термин вивисекция, или живосечение (от латинского vivus – живой и sectio – рассекание). Он обозначает проведение хирургических операций на живом существе с целью исследования функций организма. А тут – не животные, а люди. Великий Иван Петрович Павлов писал: «Когда я приступаю к опыту, связанному в конце с гибелью животного, я испытываю тяжёлое чувство сожаления, что прерываю ликующую жизнь, что являюсь палачом живого существа. Когда я режу, разрушаю живое животное, я глушу в себе едкий упрёк, что грубой, невежественной рукой ломаю невыразимо художественный механизм. Но переношу это в интересах истины, для пользы людям. А меня, мою вивисекционную деятельность предлагают поставить под чей-то постоянный контроль. Вместе с тем истребление и, конечно, мучение животных только ради удовольствия и удовлетворения множества пустых прихотей остаются без должного внимания».

Эсфирь Соломоновна работала в Кисегаче бок о бок с А.Р. Лурией. Их совместные исследования позволили существенно продвинуть и уточнить представления о функциональной специализации различных структур мозга. Результатами работы этих ученых, полученными во время военных лет, мы пользуемся до сих пор, они были добыты в труднейшие годы жизни страны.

Эсфирь Соломоновна не преминула рассказать мне и о том, каким образом приходилось иногда проводить диагностику между истинным параличом и истерическим. Дело в том, что некоторые бойцы, которых выписывали из госпиталя после ранения и посылали на фронт, испытывали сильное чувство страха. Они неосознанно искали способ уклониться от этого. Некоторые находили его в том, что «придумывали» себе паралич, причем, как правило, сами верили, что он у них есть. Каков этот паралич, они имели возможность наблюдать у больных, которых в госпитале было немало. Такое явление, в отличие от симуляции, называется аггравацией. Подражание араличам (гемипарезам рук или ног) было у бойцов настолько искусным, что диагностически «вычислить» их было непросто. Иногда приходилось прибегать к экстремальным мерам. «А ну, вставай быстро и иди!», – командовал кто-нибудь из врачей, наставив на агграванта пистолет. Понятно, что таких ситуаций истерический паралич не выдерживал, а военная ситуация позволяла многое.

Лаборатория психологии НИИ неврологии

Лаборатория психологии Института неврологии, хоть и размещалась в одной комнате, очень скромно обставленной, была для меня первым настоящим воплощением научной и практической афазиологии. Работающие там люди и творческая атмосфера по-настоящему захватывали, увлекали. Сотрудниками лаборатории в то время были:

Марианна Константиновна Шохор-Троцкая (позже, в замужестве Бурлакова). Марианна – логопед и младший научный сотрудник восстановительного отделения Института, кандидат наук. Отделением руководила профессор Лариса Гавриловна Столярова, которая внесла существенный вклад в афазиологию как невролог. В соавторстве с Эсфирью Соломоновной, Столярова дала объяснение тому, почему при очагах поражения в височной области мозга кровоток восстанавливается быстрее, чем при поражениях в других зонах. Говоря в двух словах, все дело в обилии коллатералей, участвующих в снабжении висков. Бейн очень ценила Марианну, дорожила ею. И не удивительно: Шохор-Троцкая была настоящей подвижницей. Любила и ценила свою профессию самозабвенно. Не считаясь со временем и затратой сил, она полностью отдавалась работе. Надо сказать, что при её состоянии здоровья (тучность вследствие рано развившегося сахарного диабета) это было подвигом. Марианна всегда проявляла креативность в выборе методов работы. Многие из созданных ею методик нашли отражение в широко используемых пособиях, а теоретические осмысления – в монографиях. Шохор-Троцкая к тому же была известным и ценимым студентами вузовским преподавателем. И еще одно: не знаю точно, но она была в каком отдаленном родстве с Львом Николаевичем Толстым. Одним из свидетельств этого было большое количество старинных книг в её доме. Теперь Марианны нет на этом свете, светлая память ей!

Нейропсихолог Владимир Волков. Грамотный, умный специалист, кончивший психфак МГУ. Он был довольно неряшлив внешне, несколько чудаковат в плане поведения. Например, он мог на ученом совете встать и сказать, что всё, что говорилось там, чепуха. Причем, делал он это совершенно спокойно, беззлобно, с иронической усмешкой на устах. Ко мне он имел некий романтический интерес, который я предпочла «не заметить», поэтому наши отношения были исключительно коллегиально-дружескими. Володя (не помню отчества, кажется, Николаевич) был умным, опытным специалистом и много дал мне в плане профессионального роста. Некоторые из его фраз «сработали» не сразу, а вспомнились и осмыслились позже. Например, он однажды сказал, что при поражении, ограниченном третичными полями речевой коры (третичные поля отвечают за оперирование различного рода символами), афазии возникнуть не может. Третичные поля, резюмировал Волков, это поля мышления, а при афазии разрушается не оно. Страдает речь, в осуществлении которой участвуют разные по функциональной иерархии участки мозга. Очаговое поражение на уровне третичных полей вообще не может дать серьезных выпадений в речи, так как в этом случае возникают мощные процессы компенсации. Ведь третичные поля связаны «живыми» ассоциациями, их продукция не штампована, поэтому третичная кора мозга высокопластична. Этот урок всплыл в моей памяти совсем недавно, при написании последней монографии, сыграв важную роль в трактовке «загадок» афазии.

Нейропсихолог Игорь Власенко. Игорь тоже выпускник МГУ. Красивый, умный, сдержанный, привлекательный внешне. Словами Игорь не бросался, если говорил, то исключительно по делу, конкретно и обдуманно. Впоследствии он стал успешным заместителем директора НИИ дефектологии на Погодинке, что представляется совершенно закономерным.

Майя Лубенская. Логопед. Умница-разумница с доброй и, я бы сказала, щедрой душой. Она прекрасно работала с больными, грамотно и энергетично, буквально вытягивая из них речь. Майечка любила осмыслять разные феномены и охотно делилась своими соображениями. Однажды она поняла, что распад как отдельного элемента речи (звука, слова), так и серии этих элементов значим не только в экспрессивной речи (говорении), но и в восприятии речи на слух. «Ты понимаешь, – восторженно восклицала она, – сенсорная афазия тоже делится на афферентную и эфферентную. Это же так логично». Конечно, такое деление сенсорной афазии весьма условно, но привлечение внимания к различиям видов слухового восприятия весьма ценно.

Елена Пильщикова. Логопед. Классическая русская красавица и при этом совершенно не выставляющая эту красоту напоказ, возможно, даже не придающая ей значения. Грамотный специалист, добрейший, доброжелательный человек, Лена добивалась успехов в работе не только мастерством, но и тем, что больные ею восхищались, влюблялись в нее (и, я уверена, влюбляются до сих пор). Лена писала кандидатскую диссертацию по литеральным парафазиям, но смерть Эсфири Соломоновны и дела семейные не позволили ее закончить. Жаль!

Марина Бограш. Логопед. Она присоединилась к коллективу лаборатории уже после того, как в нее пришла я. Дело было так. Эсфирь Соломоновна хотела, чтобы я была зачислена в штат института и пошла с этим предложением на прием к академику Евгению Владимировичу Шмидту, который был тогда директором Института. Шмид – выдающийся ученый, пионер в области исследований патологии магистральных артерий головы, в выявлении причин нарушений мозгового кровообращения. Его монография «Стеноз и тромбоз сонных артерий и нарушения мозгового кровообращения» – настольная книга не одного поколения неврологов. Шмидт уважал и ценил профессора Бейн, но при всей солидности своего положения он был бессилен против некоторых указаний свыше. Как выяснилось потом, ему прислали для зачисления на вакантную ставку в лабораторию молодого специалиста Марину Бограш. Он вынужден был зачислить ее, а, следовательно, отказать Эсфири Соломоновне в просьбе обо мне. Я, дожидавшаяся результата визита в приемной, увидела, что лицо Эсфири Соломоновны, когда она вышла из кабинета директора, было багровым от расстройства и неловкости передо мной. Я стала ее утешать, говорить, что это не жизненно важно, и уверять, что и дальше буду работать как волонтер. Так оно еще некоторое время и было. Но об этом потом. Несмотря на случайное пересечение наших путей, у нас с Мариной были прекрасные отношения. Я прекрасно понимала, что в сложившейся ситуации не было ничего личного. Веселая, смешливая, острая на язычок, с очень живым, всё быстро впитывающим умом, она стала всеобщей любимицей. К числу памятных шутливых её замечаний относятся, в частности, следующие. Проследив взглядом за идущей по коридору Эсфирью Соломоновной, Мариночка, хитро улыбаясь, заметила: «А у Фирочки вполне хорошие ножки, засмотреться можно». Или вдруг заметив, что у кого-то не совсем чисто под ногтями, смеясь замечала: «Пора мыть голову!». Марина умерла совсем молодой, только-только выйдя замуж, от неоперабельной опухоли мозга. Эта трагедия потрясла нас всех, а Эсфирь Соломоновна сказала на похоронах: «Как это несправедливо, умереть должна была я, а не ты!».

Свой кабинет

Свой кабинет появился у меня неожиданно для меня самой и вот как. На одном из семинаров у Э.С. Бейн доклад делала я. Темой сообщения был опыт восстановительной работы с больными с афазией во Франции. Интерес к теме совершенно естественен, так как родоначальником афазиологии был француз Поль Брока. Я сделала реферат доступных работ со времен Брока до актуальных на тот момент авторов 70-х годов (Лермитт, Омбредан, Аллажуанин).

Помогал мне в этом мой муж Аркадий Визель, который был настоящим полиглотом, то есть мог читать на многих языках. В Ленинской библиотеке мы находили интересующие нас работы и вместе штудировали. С разговорной речью у Аркадия дело обстояло похуже (из-за отсутствия разговорной практики), так как он, работая в режимном институте, был невыездным. Тем не менее, на бытовом уровне Аркадий без особого труда объяснялся на пяти-шести языках. Интересно, что приезжая в какую-нибудь республику внутри СССР, например, в Литву, он через неделю мог общаться с литовцами. Для этого ему требовался словарь, прослушивание радио, местные газеты и журналы.

Аркадий был необычайно одарен лингвистически, поэтому моя профессия его очень интересовала. Он даже жалел, что работает не у нас, а в НИИ Связи по проблеме полупроводниковых СВЧ устройств. «Когда я поступал в институт, – объяснял он, – считалось позорным умственно полноценному юноше идти на гуманитарный факультет. Вот я и пошел туда, куда поступал мой лучший друг». Надо сказать, что применение своему полиглотству он нашел и в рамках своей профессии. Работая в Институте Связи, он постоянно составлял рефераты с обзором состояния дел в разных странах, по профилю своей работы.

Но вернусь к моему докладу. Познакомившись с рядом латинских терминов, которые использовались в проработанных статьях, я решила употреблять их, не переводя на русский. Это придавало сообщению большую солидность и возымело действие, т. е. произвело на присутствующих ожидаемое впечатление. Доклад выглядел солидно.

В этот день на семинаре присутствовал только что приехавший из Ленинграда (тогда этот город назывался так) Виктор Маркович Шкловский. Целью приезда было создание в Москве специализированной сети по оказанию помощи больным с патологией речи в результате перенесенного инсульта или же черепно-мозговой травмы (что он, как известно, и осуществил). Видимо, и он оценил мои старания в подготовке доклада, поскольку сразу же по окончании семинара пригласил работать в одном из реабилитационных кабинетов, которые открывались в Москве. Благодаря его инициативе и активности открывалась специализированная сеть кабинетов, где велось восстановление речи у афазиков. К тому же, Шкловский предложил помогать в создании нового Центра патологии речи. Я с радостью согласилась. Конечно, не вполне представляя, с какими столкнусь сложностями, причем самого разного характера.

Я активно помогала в составлении документов, присутствовала на приемах в Главном Управлении Здравоохранения Москвы (ГУЗМ) в кабинете начальника отдела специализированной помощи Константина Васильевича Мошкова. Он был настроен крайне доброжелательно и всячески содействовал созданию сети и Центра по оказанию помощи больным с патологией речи. Через некоторое время Мошков стал главным врачом Центра и, как опытный руководитель, сделал очень много хорошего. Обстоятельства сложились так, что мы сдружились и общались семьями. Мне довелось тесно сотрудничать с Константином Васильевичем, это было очень интересно.

В тот период моей профессиональной жизни моё трудоустройство зависело исключительно от Шкловского. Несмотря на мои старания и, как смею надеяться, реальный вклад в организацию Центра и специализированной сети, Виктор Маркович, по не вполне мне понятным до сих пор причинам, не направил меня ни в одну из неврологических клиник, куда имели счастье попасть другие специалисты.

На мою долю выпал кабинет в районной поликлинике № 112. Скажу без ложной скромности, что большая часть специалистов из тех, кто попал в клиники, не имели такой подготовки, как я, не прошли школу НИИ неврологии с такими тесными контактами с Э.С.Бейн. Утешало то, что поликлиника находилась в самом Центре Москвы, на улице Большая Бронная.

Мне выделили отдельный кабинет и дали в помощь медсестру Анну Ефимовну Сальман, которая оказалась моим добрым ангелом. Она была существенно старше меня и имела опыт работы секретарем главного врача этой поликлиники. А главврачом была некая Вардо Михайловна (странно, но её типично грузинской фамилии я не помню), – красавица, с гордой осанкой. Поговаривали, что она была в фаворе у Сталина по женской части, но мало ли что говорят? Разве что было подозрительным, почему Вардо Михайловна с мужем жили в квартире Мейерхольда, с полностью сохранившейся меблировкой и прочими аксессуарами, которые были там при жизни этого выдающегося актера и режиссера. Это мне довелось увидеть своими глазами, когда я, по просьбе Вардо, приходила к её мужу, перенесшему инсульт с нарушением речи.

Мы с Анной Ефимовной сразу же расположились друг к другу, а впоследствии не только сдружились, но и буквально сроднились. Анна Ефимовна хорошо знала контингент района, она активно взялась за дело, подбирая мне пациентов, и весьма преуспела в этом. Больных мне более чем хватало, энтузиазма тоже. Поликлиника так поликлиника, – решила я, и старалась во всю. Моя увлеченность, видимо, была заразительной, поскольку Анна Ефимовна тоже не на шутку увлеклась. Вдвоем мы буквально творили чудеса. Врачи поликлиники, которые поначалу весьма иронически отнеслись к моему появлению, вскоре серьезно заинтересовались и признали, что такой специалист и такой кабинет нужен и даже необходим. Я регулярно выступала на поликлинических конференциях, мы с Анной Ефимовной демонстрировали больных. Как правило, это было не только полезно, но и эффектно.

Анна Ефимовна выкапывала очень интересных пациентов. Они буквально «прикипали» к нам душой и телом. Закончить восстановительный курс со многими из них было делом просто нереальным, т. к. всеми правдами и неправдами они снова и снова приходили к нам. Помню, однажды Анна Ефимовна привела некого Еропкина, перенесшего инсульт и имеющего грубые нарушения речи. Он оказался тем самым актером немого кино, который произнес знаменитую фразу в одном из первых звуковых фильмов: «Еропкин на проводе!». Этот самый Еропкин в один прекрасный день возомнил, что в Ботаническом саду увидел мою маму. «Она такая красивая, – докладывал он, подбирая и путая слова, дополняя их по-актерски выразительными жестами, – в изящной шляпке и перчатках».

Это было не так: моя мама не гуляла там, у нее не было на это времени. Однако разочаровывать его не хотелось, и мы поддерживали игру. Поскольку бесконечно это продолжаться не могло, пришлось временно «переселить» маму в другой город к родственникам.

Другой яркой пациенткой была Клавдия Александровна Карсова – пианистка, тонкий, интеллигентный человек. У неё не было грубых речевых расстройств, но в результате перенесенного инсульта появился редкий акцент, напоминающий иностранный. Так бывает, когда неполноценно функционирующим оказывается правое полушарие мозга. Клавдия Александровна приходила и жаловалась, выговаривая слова со своим акцентом: «Сделайте что-нибудь, я не хочу быть иностранкой, я русская женщина. Меня в очереди пропускают, говорят, ты не наша, иди, что ты будешь тут стоять, у вас, небось такого не бывает. Я не хочу так, я наша, наша!.. Я буду в очереди».

Помнится еще один яркий эпизод. Молодой человек из Армении, который так страдал от потери речи и жаждал, чтобы она вернулась, что приходил на наши встречи задолго до назначенного времени. В один из дней он был по расписанию первым. Конечно, он пришел раньше и прохаживался у входа в поликлинику. Я быстрым шагом шла на работу. На мне было красивое вязаное пальто, туфельки на каблуке, прическу я всегда старалась держать в порядке. Увидев меня, Ашот вдруг на всю улицу громким голосом, которого я у него раньше не слышала, со всем своим кавказским темпераментом воскликнул: «Вай-вай, царыца!» И сам испугался от неожиданности. С тех пор он меня называл только царыца.

Добывание знаний

Знания из МГУ

Чтобы профессионально расти, я и некоторые из тех специалистов, которые вошли в команду Шкловского, посещали лекции по нейропсихологии в МГУ. Официальное разрешение было получено Шкловским, спасибо ему. Читали лекции виднейшие преподаватели, корифеи.

Александр Романович Лурия

Александр Романович Лурия – ученый, основавший новую область знаний, без которой современное учение о мозге просто немыслимо. Им разработаны теория локализации высших психических функций, которой все мы с благодарностью постоянно пользуемся. А.Р. Лурии принадлежат классические работы в области дефектологии, в разных направлениях психологии, в частности, таких важных для нас, как мышление и память, в области историко-культурологических проблем и во многих, многих других разделах науки.

Лурия являлся зарубежным членом Национальной академии наук США, Американской Академии искусств, а также почетным членом ряда зарубежных психологических обществ (британского, французского, швейцарского, испанского и др.). Он был почетным доктором ряда университетов.

Эту преамбулу о том, что и так всем известно, я все же сочла необходимой. Слишком уж крупная фигура заявлена как объект этой беседы. И всё же основное, о чем я хотела бы рассказать, это мои личные впечатления об этом ученом, хотя и не слишком объемные. Кстати, относительно фамилии Лурия. Склоняется ли она? В литературе, как правило, фамилия Лурия используется в несклоняемом варианте. На мой вопрос, адресованный к профессиональным лингвистам высокого уровня, они неизменно отвечают: «Она склоняется! Лурия ведь не грузин». Я стала склонять. Потом всё же покопалась в интернете: ничего определенного, пишут, что вопрос запутанный, в одних случаях она склоняется, в других нет, нужны данные генеалогического дерева, т. е. откуда пришла фамилия. Так что, не знаю… но продолжаю склонять.

Впервые Александра Романовича я увидела и услышала на лекциях в НИИ неврологии, затем в МГУ и в других местах. Разумеется, как и все, я была в полном восторге. Лурия был прекрасным лектором. Мало того, что всё, что он говорил, оказывалась необходимым, как воздух. Заражала и захлестывала его эмоциональность, умение вовремя пошутить, вовремя сделать необходимые акценты.

Эсфирь Соломоновна, спасибо ей огромное, наделила меня важной миссией. Мне доверили подбирать больных для разбора и демонстрации самому Лурии! Надо ли говорить, какой важности я была преисполнены и как старалась оправдать доверие! Когда я согласовывала с Лурией результаты своего выбора, он был чрезвычайно вежлив, всегда называл меня не иначе как Танечка. Потом я узнала, что такие уменьшительно-ласкательные обращения были ему свойственны вообще. Так, и Любовь Семеновна Цветкова, и Елена Николаевна Винарская, которые тесно сотрудничали с ним долгое время, говорили мне, что в его устах они всегда были Любочка и Леночка.

Благодаря тому, что я справилась с поручением Эсфири Соломоновны, за мной закрепилась репутация специалиста, который может ассистировать Александру Романовичу, так что меня не раз, по его поручению, привлекали к выступлениям Лурии. Вот так мне повезло!

Что касается работ Александра Романовича, то понимание многого из того, что в них изложено, приходило постепенно и с существенными трудностями. Ведь они написаны не как учебники, а как монографии. В разные периоды своего профессионального роста я воспринимала луриевские книги по-разному. Парадоксально, но в начале пути я думала, что понимаю и то, и это. Потом оказывалось, что это совершенно не так. Чем глубже я погружалась в научные и практические проблемы профессии, тем менее понятными становились многие вещи. Для лекций я заучивала целые куски наизусть и не сомневалась, что так и надо, ведь я цитирую классика. Для научных работ я брала у Лурии концептуальные моменты, не подвергая их собственному анализу и необходимому осмыслению. Это всегда выручало.

Только теперь, в конце пути, ко мне пришло осознанное отношение к научному наследию А.Р. Лурии. Смею надеяться, что могу объяснить, почему восхищаюсь одним и почему хотела бы обсудить с самим Александром Романовичем то, что не укладывается в мои теперешние представления. И не вижу никакой крамолы в том, что это так. Я уверена, что только сомнения подвигают на поиск чего-то нового. Я всю жизнь собирала камни, видно, пришло время их разбрасывать. Вот и сижу сейчас, пишу отгадки на мучающие долгое время вопросы, ответов на которые я не нашла в трудах Александра Романовича. Однако правда и то, что иначе не возникали бы и сами вопросы. Скорее всего, кто-то потом и в моих размышлениях найдёт много того, с чем не согласится. Ну, что же, в добрый путь! Ведь истина – как горизонт: чем ближе к ней придвигаешься, тем дальше она отдаляется. И всё же никто не остановит идущих. Каждый новый шаг имеет глубокий смысл: он обогащает способность мыслить, меняет человека, а значит и саму жизнь!

Рядом с А. Р. Лурией всегда была Евгения Давыдовна Хомская, его ближайшая соратница. Она читала лекции сложно, сдержанно, строго, но максимально содержательно. Приходилось после лекций добирать знания по разным источникам, так сказать, восполнять дыры. Но, слава богу, что эти дыры обнаруживались. Без лекций Хомской они ещё долго бы зияли на профессиональном одеянии. Огромная благодарность ей! Стиль изложения Евгенией Давыдовной материала ярко демонстрирует её учебник «Нейропсихология».

Любовь Семеновна Цветкова

Любовь Семеновна Цветкова была доступнее и эмоциональнее Евгении Давыдовны. Её лекции дали мне очень много. В частности, ей удалось довести до сознания замечательные идеи Петра Яковлевича Гальперина о значении: 1) разделения в начале обучения ролей на учителя и ученика; 2) экстериоризации и постепенной интериоризации того, что подлежит усвоению. На основе последней идеи Любовь Семеновна создала широко употребляемый в восстановительной практике «метод фишек», позволяющий пошагово отсекать внешние маркеры типовых высказываний, переводя способ их построения вовнутрь. Запомнились и высказывания Цветковой, близкие к афористическим: «Смотрите внимательно на ошибки афазиков, они как увеличительная лупа для понимания сути афазии». Так мы и делали, Любовь Семеновна, спасибо!

Сведения, полученные в НИИ неврологии и МГУ, составили очень важную, но лишь основу того багажа знаний, который требовался и до сих пор требуется для реализации в профессии. Его пополнение не перестанет быть никогда актуальным.