Kitobni o'qish: «Тени южной ночи»

© Устинова Т.В., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

– Тишина в студии! Моторы идут! Аплодисменты! Начали!

– Привет всем, кто любит хорошо поесть и вообще весело провести время! Как всегда, в студии ваш любимый шеф Толян Истомин, а в гостях у нас знаменитая писательница, автор многочисленных детективных романов Марина Покровская!..

В студии зааплодировали, пожалуй, с некоторым энтузиазмом.

Жизнерадостный толстяк в белом кителе – китель должен был означать, что здесь, на телевизионной кухне, он самый главный, – повернулся к знаменитой писательнице и поддал жару в свою и без того огненную улыбку.

– Ну чего?! Какое твое любимое блюдо? Небось, как у всех, – пельмешки с мазиком?

И захохотал.

Писательница, не ожидавшая такого энергичного начала, тоже изобразила некое хихиканье и проблеяла неопределенное – то ли согласие, то ли отрицание.

– Сегодня я научу тебя готовить! И вас всех заодно! – Шеф широким жестом обвел массовку. – Вы ж наверняка все тоже в основном пельмешками пробавляетесь, а заодно пиццей! Сейчас мы такую вкуснятину заделаем, что ты про свои детективы позабудешь напрочь! Кстати, как тебе в голову пришло романчики-то кропать? Ты как начала писать?

Писательница Марина Покровская – в миру Мария Поливанова, псевдоним Покровская был когда-то придуман издателем для «красивости», – поправила на взмокшем носу очки и глянула на ведущего в некоторой растерянности. Худшим кошмаром ее писательской жизни были вопросы «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?».

На них не было ответов, и самое глупое, что этих ответов никто никогда и не ждал, как этот самый ведущий, но ненавистные вопросы почему-то все равно задавали!

Словно подтверждая ее мысли, шеф неожиданно выхватил из стакана пучок зелени.

– Вот это, – и потряс пучком перед камерой, – самый ненавистный, ужасный враг любого вкусного блюда! Это… укроп!

Он повернулся к писательнице, сунул ей под нос ужасного врага любого блюда и взревел:

– В гарбидж его! Первым делом! Вон с моего стола!

Писательница несколько отшатнулась:

– Ку… куда?

– В гарбидж! Там ему самое место!

– А! – спохватилась Марина Покровская. – В мусор, я поняла!

Однако ни в гарбидж, ни в мусор бросать укроп не стала, а тихонько опустила пучок во внутренний ящик.

– А сюжеты?! – продолжал ликовать шеф. – Где ты берешь сюжеты?! Вот, например, можешь, не сходя с этого места, придумать детектив про меня?! Во, давай так! Я тебя научу готовить вкуснятину, а за это ты сочинишь про меня историю с убийством! Ну?! Идет?!

Писательница посмотрела на повара, полезла было пятерней в короткие вихры, что являлось верным признаком замешательства, но вместо собственных волос нащупала на голове некую зацементированную жесткую щетку.

…Ах да, ее же гримировали и сооружали прическу перед записью программы! Теперь ничего нельзя тронуть – ни голову, ни нос, ни щеку! Кругом пудра, помада и лакокрасочные изделия!

– Ну, чего?! Заднюю даешь?! Сюжетики-то в голову не идут?!

…Кулинарная программа пользовалась необыкновенной популярностью, ее смотрели и в интернете, и по телевизору. Попасть в нее считалось большой удачей, именно так объяснял писательнице Покровской шеф-редактор перед записью. А все благодаря неординарной личности ведущего. Он умел, как говорится, «завести» аудиторию и «держать» ее.

Личность ведущего сияла, как круг швейцарского сыра. Огромные лапищи, отмытые до розовой глянцевости, уверенно лежали на столе по обе стороны гигантской разделочной доски.

На Маню шеф посматривал довольно ехидно.

– Вот я и говорю, что еда поважнее книжек будет! Там, где растеряется писатель, хороший повар все возьмет в свои руки, приготовит блюдо, и блюдо будет – пушка-бомба!..

– Да почему же растеряется, – проблеяла писательница Покровская. – Ничего и не растеряется. Ну вот, например…

– Ну вот, например! – перебил ведущий и захохотал.

Маня Поливанова набрала в легкие воздуха и выпалила:

– Утром ваш редактор приезжает сюда, в студию, и обнаруживает, что ведущий лежит мертвый во-он в том углу, за камерой, – и Маня показала, в каком именно углу лежит предполагаемый труп ведущего.

Зрители повернули головы и вытянули шеи. Шеф тоже оглянулся.

– Вызывают наряд, но оказывается, что ничего криминального, ведущий помер от… от сердечного приступа, – продолжала тараторить Покровская. – Однако редактор точно знает, что, во-первых, ведущий никогда не страдал сердечными болезнями, а во-вторых, вчера поздно вечером они вместе уехали с площадки, и непонятно, зачем он явился в студию раньше всех. Ведущий всегда приезжает последним! Редактор… кстати, как ее имя?..

– Наташа, – подсказал шеф отчего-то тихим голосом.

– Так вот, Наташа расспрашивает охранников на вахте, в котором часу ведущий приехал на работу. Ведь сейчас везде камеры! Оказывается, его машина через КПП не проезжала, а зайти внутрь можно по карточке, и время входа не фиксируется. Наташа обращается к… ну, допустим… к Кристине. Кристина – директор программы, и у них с ведущим когда-то был роман. Та рыдает и толком ничего объяснить не может. Наташа отправляется в гримерную ведущего, но там почти нет личных вещей, только раздолбанные кроссовки и новенькие женские туфельки, очень шикарные!.. Наташа внимательно осматривает туфельки и…

– Ладно, верю, – перебил шеф-повар. Вид у него был озадаченный. – Сочинять ты могешь!

– Могу, – с облегчением согласилась Маня, словно получившая некий зачет.

– Тогда давай вместе сочиним какую-нибудь вкуснятину! – Шеф нащупал привычный тон и покатил дальше, словно на цирковом двухколесном велосипеде. – Макарошки любишь? Только не ври! Макарошки все любят!

– И я тоже, – согласилась Маня.

– А грибы любишь?

– Да-а-а! – воодушевилась писательница. – Вы знаете, я живу довольно далеко от Москвы, сто пятьдесят километров! То есть я там всегда пишу книжки, и, когда пишу, тогда и живу. У нас заповедник и такие леса! Мы всегда летом ходим, но недалеко: очень легко заблудиться, и змей боимся, – а местные за много километров уходят. Самое главное – набрести на полянку с белыми! Если набрел, можно целую корзинку на одном месте собрать, и вот когда…

– Короче, ты грибник, что ли? Энтузиаст этого дела?

– Вы же спрашиваете о грибах, я и рассказываю!

– Да я просто так спросил-то, для сценария! А ты опять роман сочинила!

И повар с писательницей уставились друг на друга.

– Не надо было? – утончила Маня и покосилась на камеру.

Оператор смотрел в объектив, улыбаясь столь широко, что улыбка казалась шире камеры.

Надо мной смеется, решила Маня. Ну и ладно.

– Ты на меня смотри, – вернул ее шеф Толян Истомин. – И, как говорится, поехали дальше.

Он набрал в грудь побольше воздуха и вновь возликовал:

– Итак, это программа «Спросите шефа» и я, Толян Истомин, ваш любимый повар! Сегодня мы с писательницей Покровской сварим о-бал-денный супешник из белых грибов. Вы небось думаете, что из белых можно только похлебку сварить, с картошечкой и морковочкой, а еще с лапшичкой, как мамаша в детстве варила, а всякие там супы-капучино только в ресторанах подают задорого?

Ассистентка махнула рукой, подала знак, и массовка приветственно зааплодировала.

– Ты капучино уважаешь, писательница?..

– Я кофе редко пью, чай как-то больше…

– Я те про Фому, а ты мне опять про Ерему! – Шеф вооружился ножом. – Капучино-суп, взбитый с молоком и сливками, с пенкой и тонкой грибной стружкой!.. Давай грибы чисть, а я пока лук нарежу. Лук можно кольцами, а можно мелко порубить, в данном случае нам неважно, все равно будем пюрировать!..

Маня знала, что по правилам кулинарных программ готовить должен не только ведущий, но и гость, чтобы не стоять молчаливым чучелом без всякого дела.

Однако на чужой кухне с непривычки ей всегда было трудно – она тыкалась в разные стороны, выдвигала все ящики подряд в поисках подходящих ножей и ложек, бесцельно открывала и закрывала дверцу холодильника. А тут еще и камеры, и зрители!..

Маня, поискав глазами грибы, придвинула к себе миску и принялась за них. Розовые лапищи шефа нарезали лук с ловкостью необыкновенной, и Маня сказала с завистью:

– Вот бы тоже так научиться…

– Ну, мил моя, чтоб так научиться, нужно двадцать лет на кухне отпахать! А ты небось и двадцати минут возле плиты не простояла.

Маня внезапно вспылила, с ней такое бывало:

– Слушайте, что такое?! Я вполне сносно готовлю и есть тоже люблю. И потом, у меня были две тети, я с ними выросла, а они готовить как раз не умели, и мне пришлось научиться…

Шеф посмотрел на нее с веселым изумлением, не прекращая работать руками:

– Во дает, да? У нас передача такая! Ты вроде как ничего не умеешь, а я вроде как тебя обучаю! Ты уж давай, того, соберись и подыграй мне! А то от тебя толку никакого.

Маня отчаянно покраснела под толстым слоем грима. И впрямь – это же шоу! И ей заранее все объяснили, все условия игры! А она постоянно дает маху!

Шеф задрал голову к потолку, густо увешанному осветительными приборами, штангами и стальными фермами, и крикнул в него:

– Моторы идут?

– Толь, мы не останавливали, – через некоторое время ответили с потолка.

– Короче, дальше едем. Ну, ты грибы почистила?

Маня с готовностью показала миску.

– Для нажористости можно шампиньонов добавить! Так в ресторанах всегда делают! Вроде суп из белых, а белых там с гулькин хобот на самом деле!

– Мы тоже добавим… для нажористости?

– А что ж! Может, писатели у нас в стране и богатые, но простым смертным суп из одних беляков дорого встанет!

– Да при чем тут богатые писатели? – опять некстати разозлилась Маня. – Я живу в деревне, кругом леса на многие километры! У нас все за грибами ходят, и, если белых меньше корзины принес, считай, зря проходил, время потратил!.. Мы ни сушить, ни солить не успеваем! Да еще соседи приносят!..

– Шампиньоны моют под сильной струей и моментально, – бодро перебил Толян Истомин, – иначе вместо грибного вкуса будет одно болото! Вот так, гляди!

Он открутил кран, зажал пальцем толстую струю воды, обдал Маню с головы до ног и вновь захохотал.

Зрители от души зааплодировали.

– А что ты думаешь, у нас производство опасное! – Толян с удовольствием смотрел, как Маня отряхивает воду с фартука и джинсов растопыренной пятерней. – И вода бывает, и огонь! Файер-шоу я тебе обещаю, когда фламбировать будем!

Маня стянула с носа очки и попыталась протереть краем жесткого фартука.

Ничего не вышло. Стекла остались мутными, в разводах.

…Анна Иосифовна, глава издательского дома, где печаталась писательница Покровская, то и дело выговаривала Мане за то, что она отвлекается от «главного своего дела», то есть литературной работы, и зачем-то шляется на никому не нужные программы, то и дело дает пустые интервью и соглашается на бестолковые встречи.

– Тебя и так все знают, – сердилась Анна. – Рядом невозможно по улице пройти, с тобой постоянно фотографируются и здороваются! Тебе не хватает славы? Мы можем купить рекламные площади в метро и развесить твои портреты, это обойдется издательству дешевле, чем твои опоздания к сроку!..

Маня винилась, кивала, сокрушалась, давала обещания никуда больше не ходить, но, когда на нее вновь начинали наседать, неизменно соглашалась, потому что отлично понимала, что журналисты тоже люди подневольные, им зарплата нужна, а хорошо бы и премия, а ей, Мане, по большому счету ничего не стоит прийти и… выступить.

Пожалуй, сейчас в студии с Толяном Истоминым она впервые от всей души осознала правоту Анны Иосифовны и поклялась себе, что больше никогда, ни за что!..

– Стоп моторы! – прогремело с потолка. – Поправьте гостье грим, а ведущему звук. Толь, чем ты там петлю все время задеваешь?..

Ведущий посмотрел на лацкан кителя, где был прицеплен петличный микрофон.

– А, блин небось це'почка болтается! – Он так и сказал, с ударением на первом слоге, и полез под китель.

– Ничего не делай, – заверещали с потолка, – сейчас Тема подбежит и сам поправит!

– Мне бы очки протереть, – мрачно сказала Маня гримерше. – Ничего не вижу.

Пока бегали за салфетками, пока запудривали потеки, пока приводили в порядок щетку на Маниной голове, ведущий прохаживался вдоль зрителей и рассказывал анекдоты.

Зрители от души восторгались ведущим.

Маня ведущего от души ненавидела.

– По местам, мы готовы! Толь, начинаешь с файер-шоу, мы подхватимся. Марина, чуть правей от себя. Еще. Еще. Нет, назад. Вот так. Моторы идут, аплодисменты…

Толян Истомин возликовал, словно кто-то переключил тумблер у него внутри:

– А файер-шоу я тебе обещаю, когда фламбировать будем. Ты знаешь, что это такое? Ну, когда фламбируют?

– Стоп! Стоп! – Грянуло сверху. – Толь, извини!.. У нас технические проблемы.

– Вот те на! Только разговорились, только в ритм вошли!

…Мане решительно не казалось, ни что «разговорились», ни что «вошли в ритм»!

Некоторое время они молча стояли перед роскошным кухонным столом.

Маня сняла очки и посмотрела – идеально чистые.

Операторы не шевелились за камерами.

– Перерыв, – сердито объявили во всех динамиках. – Ребят, у нас все пульты вылетели, будем перезагружать. Перерыв на час, возвращаемся в студию в тринадцать тридцать.

– У-у-у, – протянул Толян Истомин себе под нос и большими шагами вышел из студии, не оглянувшись на Маню.

– Массовка, – закричали откуда-то сбоку, – выхо-дим организованно! Можно пообедать и покурить, в тринадцать пятнадцать все собираемся возле входа в павильон.

– Пойдемте, – позвала Маню улыбчивая гримерша, – я вас провожу. У нас, между прочим, отличный буфет. И можно попросить, они кофе сделают в кофемашине. Хотите?

– Я домой хочу, – призналась Маня в спину гримерше. – Я думала, это все быстро будет…

– У нас на самом деле всегда быстро! Что-то у них случилось, напряжение, должно быть, скакнуло.

– Наверняка скакнуло, – сердито согласилась писательница. – Или упало! Теперь большой вопрос, когда они его поднимут.

Гримерша оглянулась на нее. Она была небольшого роста, очень изящная, здоровенная Маня возвышалась за ней, как гигантский сухогруз за лоцманской лодочкой в проливе.

Пролив, то есть коридор, заполнялся людьми, которые волнами вываливались из студии.

– Марина! Марина, можно селфи?..

– А мне автограф для мамы, она с детства вас читает!

– Ой, и моя читает, ей послезавтра семьдесят пять, вы вот тут черкните «С днем рождения!»…

– Марина, а по телевизору вы старше!

– А вы еще будете писать про Нику? Как ее? Ника Акимова! Я так ее люблю, напишите еще, Марина!..

Гримерша потянула писательницу за рукав:

– Сюда, сюда! Извините нас, пожалуйста!..

Захлопнулась одна дверь, открылась другая, и Маня оказалась в той самой комнате, где были ее вещи и где ждал…

– Волька, нельзя! Отстань! Нельзя, тебе говорят!

Небольшая белая свинка на упористых коротких ножках с шумом сверзлась с дивана, помчалась и стала прыгать на Маню.

Пол от прыжков сотрясался.

– Он прекрасно себя вел, – заметила гримерша. – А сейчас от радости разошелся.

Свинка на самом деле была вовсе не свинкой, а Маниной собакой породы мини-бультерьер. Маня везде и всегда таскала Вольку за собой, даже в командировки! Если ее приглашали выступать в другие города, она первым делом выясняла, можно ли приехать с собакой.

И, если нельзя, отказывалась наотрез.

Александр Шан-Гирей, большой русский писатель и мужчина Маниной жизни, считал, что Маня на своей собаке совершенно помешалась.

Маня потрясла пса за передние лапы, половила за хвост, потаскала за острые уши и спросила гримершу, есть ли у нее собака.

– Погибла, – ответила та. – Попала под машину. Никак не решусь завести.

Маня сочувственно покивала.

Писательское неконтролируемое воображение тут же нарисовало жуткую картину: Волька попадает под машину, и Маня тащит его бездыханное тело, и плачет, а собачьи лапы свисают и болтаются как-то так, что совершенно ясно – уже не помочь, не спасти…

…Да что ты будешь делать!..

– Как вас зовут? – очень громко спросила Маня девушку и изо всех сил обняла живого-здорового Вольку. – Я даже не спросила!

– Инна.

– Как прекрасно! – возликовала Маня. – Мою любимую стилистку тоже зовут Инна!

– Она на телевидении работает?

– По-моему, и на телевидении тоже!

– Тогда, должно быть, я ее знаю. Мы ведь все друг друга знаем.

– Инночка, а вы не знаете, есть ли надежда, что этот самый пульт починят?

Девушка засмеялась:

– Ну, конечно, починят! Другой вопрос – когда. Вот этого, наверное, никто сейчас не знает, даже инженеры.

Маня поняла, что влипла.

Издательница Анна Иосифовна, следившая за Маней, как мудрая орлица за птенцом-недоумком, «настоятельно рекомендовала» ей отправиться в «спокойное место» и дописать наконец давно обещанную книжку.

Она вчера так и сказала Мане, когда та пришла в издательство писать явку с повинной:

– Манечка, настоятельно рекомендую тебе уехать в устроенное, удобное место, собраться с силами, хорошенько поработать и сдать роман хотя бы к середине лета. Иначе мы опять не успеем к ярмарке!

«Настоятельная рекомендация» означала на самом деле строгий приказ.

– Ты полгода проболталась в Москве без всякого дела, – Анна смотрела прямо на нее и не улыбалась, Маня сидела на краешке кресла, ссутулившись и время от времени вытирая о джинсы потную ладонь. – Ну, если не считать делами твои телевизионные марафоны! Отправляйся и принимайся за дело.

Маня принялась суетливо врать, что как раз собиралась отправляться, ей только нужно обязательно заехать в банк за наличными, а это получится исключительно в среду, и корм купить для Вольки, а то он в деревне с голоду пропадет, так что в четверг она купит корм, так что в пятницу… или в крайнем случае в субботу.

Анна слушала недолго.

– Значит, решено, – подкрепляя слова, она легонько хлопнула по столу узкой ладонью, в солнечном луче полыхнул необыкновенный перстень. – Завтра Гена отвезет тебя на моей машине, чтобы не связываться с расписанием поездов. Наличные тебе сейчас выдадут в бухгалтерии, я распоряжусь. Корм для твоей милой собаки Гена купит завтра по дороге. Напиши вот тут, какой именно нужен.

…Таким образом, все пути к отступлению оказались отрезаны.

Утром явился водитель Гена, почти столь же ослепительно прекрасный, как и его лимузин.

На белоснежном кожаном сиденье лежал огромный букет влажных роз и стояла легкомысленная корзиночка с крышкой.

– От Анны Иосифовны, – пояснил Гена.

В корзине оказались лоточек с первой клубникой, кусок сыра, ломоть розовой, со слезой, ветчины, завернутый в пергаментную бумагу, палка салями, еще теплые белые булочки и бутыль красного вина.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Все это было бы просто прекрасно, если б Маня не дала давным-давно обещания сняться в этой самой кулинарной программе с Толяном Истоминым, где только что забуксовали какие-то пульты!..

И вот все наоборот, просто ужасно – Гена, розы и угощение ждут в машине.

Волька ждет в гримерной.

Анна на шестом этаже издательства ждет отчета о прибытии писательницы в деревню.

А Маня застряла на съемке неизвестно на какой срок!..

– А как узнать, скоро починят? – Она перестала чесать Волькину спину и с надеждой посмотрела на гримершу. – Может, мне сбегать в эту самую аппаратную?.. Поторопить?..

– Выгонят вас оттуда, Марина!

– Я писательница, меня просто так не выгонишь. Я не уйду.

– Сделать вам кофе из кофемашины?

…Почему-то на телевидении все непременно уточняют, что кофе из кофемашины!.. Как будто у них бывает еще какой-то!..

То ли дело в издательстве!

Анна Иосифовна в незапамятные времена организовала в самом укромном и недоступном для посторонних уголке солидного многоэтажного здания не то «чил-аут», не то «лофт» – в общем, нечто необыкновенное.

Поставила широкие диваны и разлапистые кресла, понавесила роскошных драпировок, настелила дорогих ковров, где-то отыскала турку, в которой до сих пор варит превосходный кофе «по-восточному» – в горячем песке.

Кофемашины Анна презирала, как нечто примитивное, массовое.

Она признавала только настоящее, качественное и превосходное!..

– А можно чаю? – попросила Маня и опять принялась за Вольку. – С лимоном и сахаром. Сахару побольше!..

– Вы едите сахар?! – ужаснулась гримерша Инна. – Это же нельзя и вредно очень! Сейчас никто не ест сахар и глютен!

– А я потребляю в больших количествах, – объявила Маня. – Мы пока на улицу выйдем, пописаем.

– Зачем же на улицу? – совсем потерялась девушка Инна. – Я вас в туалет провожу…

Маня взглянула на нее и захохотала.

Писательское буйное воображение моментально нарисовало картину, как она выходит на стоянку, запруженную машинами и людьми с сигаретами и бумажными кофейными стаканчиками, деловито расстегивает штаны, оглядывается в поисках места поудобнее, присаживается и…

– Я собаку выведу, – Маня хрюкнула и опять захохотала, – вы уж про меня так плохо не думайте!.. Я чокнутая, но еще не окончательно!

Они выбрались из помещения – очень много людей, очень длинные коридоры, очень неожиданные повороты и очень крутые лестницы – на воздух.

Оказалось, что день в разгаре, солнышко светит, на небе облака, а на деревьях листва.

…В съемочных павильонах всегда отчего-то создается впечатление, что за окнами зима и ночь.

Небольшая толпа, состоящая исключительно из мужчин, раздвинулась, пропуская ее с собакой, и тот самый, у которого улыбка виднелась из-за камеры, отсалютовал, приложив ладонь к бейсболке.

Должно быть, операторы вырвались на волю, покуда инженеры чинят… что там они чинят?..

Волька навострил и без того остроугольные уши и натянул поводок – почуял уличные запахи и голубей.

Он терпеть не мог голубей и не успокаивался, пока не разгонял всех до единого, оказавшихся в поле его зрения.

Какой-то человек доставал из салона «Порше» нарядную коробку. Маня прошла было мимо, а потом оглянулась – уж больно хороша и задириста была машина! Над номером, вполне обыкновенным, красовалась еще одна табличка, один в один как номерная, но с надписью «ТОЛЯН».

Должно быть, знаменитый шеф прикручивает свое имя ко всему, что попадается ему на жизненном пути.

На кителе тоже было написано «Анатолий Истомин», очень красиво.

– Волька, не тяни так!..

Но пес тянул, и Мане пришлось проделать некоторое расстояние неуклюжим аллюром – левая нога, на которую она в прошлом году сильно упала, все еще давала о себе знать.

Волька разогнал голубиную стайку и наметил следующую цель – заросли сирени на краю гигантского асфальтрованного стояночного пространства.

Кусты шевелились и трепетали от воробьев.

Влекомая Волькой Маня почти врезалась в кусты и воробьев, бросила поводок и разрешила:

– Наслаждайся!

Пес только того и ждал: с треском полетели в стороны сухие ветки, воробьи плеснули в разные стороны, с березы во все горло каркнула ворона, кусты заходили ходуном.

Маня вздохнула.

Нужно бы Гене сказать, что они задерживаются на съемке, и пусть сам звонит Анне Иосифовне!

Или, может, отъесть немного ветчины от того невозможно аппетитного куска, который ожидает в машине?..

Впрочем, если отъесть, кусок уже не будет таким нарядным и по-магазинному свежим!

А ведь смысл гостинца вовсе не в куске ветчины!

Смысл не только ветчины, но и жизни, считала Маня, в том, чтобы приехать домой, скинуть туфли, расшвырять надоевшую за день «городскую» одежду, умыться, – и непременно ледяной водой! – напялить льняное платье до полу, выдать Вольке фураж, затеплить лампочку на веранде и только после всего этого развернуть хрустящий пергамент, достать белую булку, распластать на ней толстый ломоть ветчины и…

…«Ты вся состоишь из дурацких фанаберий! – хватался за голову мужчина ее жизни и большой русский писатель Александр Шан-Гирей. – Ты ничего не можешь сделать по-людски, тебе обязательно нужно наворотить вокруг любой ерунды… историю с продолжением! Ты рубль не в состоянии из кошелька достать просто так, ты должна себе объяснить, откуда у тебя в кошельке взялся рубль, почему он олимпийский, как он к тебе попал, кто до тебя держал его в руках и как его чеканили на Монетном дворе!»

«Ну и ладно, – оправдывалась Маня, – ну и что? Ничего же нет плохого! Мне просто так интересней!»

«Прекрасно! – восклицал Алекс. – Тебе так интересней, а меня уволь, уволь! Я устал от твоих благоглупостей!»

– Я устал от твоих приставаний! – громко сказали совсем рядом, за кустами, в которых продолжал резвиться Волька. – Зачем ты сюда-то приперлась?! Сидела бы в своем Пятигорске, ты ж его обожаешь, жить без него не можешь!

Тон, каким была сказала фраза, словно бы принадлежал Алексу Шан-Гирею, и Маня вдруг вся залилась потом от страха.

Как?!

И он здесь?!

Объясняется с кем-то в сирени?!

– Вот и живи там, а от меня отвянь. Говорили мне пацаны, что после развода года два будет сплошной треш! А я не верил!

…Слава богу, голос совсем не Алекса! Да откуда тут ему взяться-то, чего ты так испугалась?!

– Толь, да я просто так прилетела, – сказал женский голос очень грустно. – Скучаю я. Столько лет…

– А я, блин, не скучаю, некогда мне скучать! У меня башка вся забита работой! Вкалываю с утра до ночи! Мне ресторан предложили взять, а как, к лешему, брать ресторан, когда я на телике жизнь живу!

– Какой ресторан? – словно бы оживилась женщина.

– Такой! «Васильки», помнишь?

– Ну конечно, помню! Так они с тех пор шефа не нашли?!

– Кого попало туда не возьмут, а кого не попало нету!

– Толя, так, может, тебе согласиться, а? Помнишь, ты мечтал! Ты же первоклассный шеф! Тем более они еще раз предлагают!

– А телик куда я дену? Рекламу? Мне ж за нее платят конские бабки, а там чего? Опять все из болота на собственной хребтине тянуть?!

– Тебе на жизнь хватит! Зато опять ресторан свой, ты же хотел!

– Ничего я не хотел! Ничего я не помню! Поговорили – и хорош, все! И не таскайся ты за мной, сколько раз повторять!

Маня, сообразив, что ее сейчас застанут за подслушиванием, потянула Вольку и неуклюже двинулась было прочь, но из кустов уже выскочил Толян Истомин и широко зашагал в сторону здания.

На Маню он не обратил никакого внимания.

Писательнице Покровской очень хотелось посмотреть на женщину – все ведь уже понятно: недавно развелись, видимо, прожили вместе всю жизнь, она никак не может смириться, «таскается» к нему, даже прилетела откуда-то, из Кисловодска, что ли!..

Но чувство приличия, даже с поправкой на писательскую бесцеремонность, не разрешило ей топтаться на линии подслушивания и подсматривания дальше, и она, не оглядываясь, поплелась в сторону толпы операторов.

Из того, что они продолжали толпиться, явствовало: чинимое оборудование до сих пор не починено.

– Марина Алексеевна! Чаю не хотите?

Роскошный Гена возле роскошного лимузина сиял роскошной улыбкой.

– А откуда у вас чай, Гена?

Гена неторопливо обошел машину и поднял крышку багажника.

– У нас с собой всегда небольшой несессер. – И он принялся возиться внутри. – Анна Иосифовна не любит чай на заправках или в кафе. Мы возим свой.

– Никаких сомнений, – пробормотала Маня себе под нос, приблизилась и заглянула.

В багажнике оказался раскинут некий чемодан, кажется, красного дерева снаружи и синего бархата изнутри. На откинутой крышке сервирован чайный прибор, серебряный термос с носиком, видимо, чтоб больше походил на чайник, лимон, крохотная сахарница со щипчиками и несколько сэндвичей, сделанных по всем правилам.

– Вот эти с лососем, – проинформировал Гена, – а вот эти с огурцом.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Маня с наслаждением пила чай, откусывала от сэндвича, вздыхала – жизнь улучшалась на глазах.

Народу на стоянке прибавилось, видимо, массовка, соскучившись ждать, потянулась проветриться.

Вон какая-то парочка пристроилась на лавке и строчит сообщения в телефоне – должно быть, друг с другом разговаривают посредством переписки!

Полная дама обмахивается веером – и впрямь сегодня душновато.

Сутулый и худой, как велосипед, парень, по виду студент, слоняется туда-сюда, загребает раздолбанными кроссовками пыль, слушает, что ему говорят наушники. А может, они ему не говорят, а поют!..

Пробежала девица-редакторша, Маня видела ее в студии.

– Я сама отгоню! – крикнула она в сторону крыльца, забралась в «Порше» под названием «ТОЛЯН» и покатила куда-то.

Из толпы операторов слышась возгласы и обрывки разговора – там явно «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они»:

– Не, Стас, а как ты в Карелии снимал и в озеро полетел с обрыва?..

– Да ладно озеро, вот мы в Танзанию летали, у меня обезьяна, сука, с микрофона ветрозащиту сперла, мы потом за ней по всем пальмам…

– А марал на Алтае как на Димана попер?!

– Мужики, мужики, во Владике вообще цирк был! Там же еще разница семь часов, так мы, когда прилетели…

Маня попивала чай и улыбалась – ей нравились операторы, истории, которые они рассказывают, должно быть, в сто первый раз, и что они перебивают друг друга, тоже нравилось.

Мане всегда были симпатичны люди, которые любят свою работу!

…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу – придумывать истории и писать.

Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.

Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.

Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!

Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…

Именно так и будет, и все это сделают… слова с ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место – что может быть лучше!..

…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, – устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. – Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо – кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость – правду и ничего кроме правды!»

Маня соглашалась с ним во всем – конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..

…Не в лютиках дело!

Писательница Покровская искренне верила: каждый человек – что самый настоящий, что книжный – живет так, как он сам себе придумал.

И если жизнь испытывает на прочность – на изгиб и на излом, – самое главное… не сдаваться.

Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю – и все получится.

Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.

По крайней мере, Мане так казалось…

Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:

– Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!

– Вот и отлично, – бодро сказал водитель Гена. – А то Анна Иосифовна беспокоится.

Маня вздохнула виновато, словно она сама испортила… что там чинили? Пульт, вот что!.. И Анна ее в этом уличила.

Алекс Шан-Гирей опять принялся было произносить какую-то речь у нее в голове, но Маня решительно захлопнула к нему дверь – нужно дотянуть как-нибудь дурацкую программу и мчать домой писать роман!..

В коридорах была суета, народ двигался во все стороны, что-то скрежетали рации, и хотелось от всего этого спрятаться, но Маня с Волькой сразу в гримерку не пошли, а завернули за угол – Мане хотелось проверить некую теорию.

В закутке коридора по правую руку были две двери. Одна без всякой таблички, а на другой…

Маня хихикнула.

На другой было красиво написано «ТОЛЯН».

Дверь распахнулась, из «ТОЛЯНА» вышел парень с гарнитурой на ухе и папкой под мышкой.

– Вы заблудились? – с ходу начал он, завидев Маню. – Я вас сейчас провожу. Я Саша, директор программы.

– Прекрасно, – похвалила Маня директора.

– Нам бы с вами договор подписать, – продолжал парень озабоченно. – Мы всегда до съемки подписываем, но сегодня дурдом, Наташа забыла вам на подпись дать.

– Да я подпишу, не переживайте.

– Просто у нас всякое бывает. Снимаем, а потом герой вдруг говорит: меня в эфир давать нельзя.

– Меня давать можно.

Навстречу им попалась давешняя редакторша, которая каталась на машине «ТОЛЯН».

– У себя, Саш? Мне ключи от машины нужно отдать.

– У себя.

– А Эдик коробку принес? Из багажника?

– Вроде принес, но ты у самого спроси!

Тут всунулась писательница:

– А что, сам капризный?.. Трудно с ним работать?

И Саша, и девушка посмотрели на нее в некотором затруднении.

– Когда как, – наконец признался директор программы.

– Но в целом ничего, бывает хуже!.. – подхватила редакторша. – Ведущие всегда… важные такие. Не знаешь, как подъехать! А с Толяном дело иметь можно!

– А мне бы автограф, – сказали рядом. – Можно?..

Маня повернулась: еще одна девушка, совсем не по телевизионному хорошенькая, просительно заглядывала ей в лицо.

– С удовольствием, но у меня с собой ничего нет…

– Да не ваш, – немного обиделась хорошенькая девушка, – мне бы автограф Толяна! Он там, да? Можно к нему?

Маня покраснела до ушей.

Стыдоба какая! Что ты все принимаешь на свой счет?! Человек тебя знать не знает, в глаза никогда не видел, ни одной книжки не прочел! Хочет автограф знаменитого шефа и телевизионной звезды, а ты кто такая?!

– Я зайду, да? – и хорошенькая протиснулась плечиком.

– Нет, извините, – опомнился Саша. – К ведущим в гримерки заходить нельзя.

– А может, мне можно? – улыбнулась девушка. Улыбка у нее тоже была прехорошенькая. – Ну, пожалуйста!..

Тут вмешалась редакторша:

– Меня зовут Настя, прошу прощения, но у нас правда строго запрещено заходить к ведущим. После съемки можно будет подойти и взять автограф.

– Я все-таки зайду, – решила хорошенькая, не слушая. – Ну, не съест же он меня!.. Ну, выгонит, ну и что!

– Да нельзя же!..

– Вы из массовки? – вдруг спросила писательница Покровская и крепко взяла хорошенькую под руку.

– Почем вы знаете?

– Красивая очень, – объявила Маня, увлекая девушку за собой. – И нарядная. Здесь таких не бывает.

Девушка с некоторым недоумением поймала в зеркале собственное отражение: шифоновое платье до полу, из-под летящих юбок выглядывали носочки блестящих босоножек, волосы заколоты так небрежно, что совершенно ясно: парикмахер вдумчиво трудился над небрежностью несколько часов.

– Да самая обычная, – произнесла она с некоторым удовлетворением, увиденное ей явно понравилось. – Платье как платье. А что такое?

Маня продолжала увлекать ее по коридору.

– Понимаете, – принялась задушевно объяснять она, – здешние девушки в основном в раздолбанных шлепанцах и футболках. Ну, еще штаны попросторней! Они же мечутся как угорелые! Вон посмотрите!

Мимо как раз промчалась именно такая: в шлепанцах, мятой футболке и скособоченных джинсах. Она что-то нервно говорила в хрипящую рацию.

– Разве вы такая?..

– Нет, – согласилась красавица, – совсем не такая! А как вас зовут?

– Марина Покровская, – представилась Маня. – А вас?

– Соня Крузенштерн.

– Какое красивое имя! – Маня ловко и аккуратно выдернула свою руку и так же ловко подсунула под локоть Соне руку редакторши. – Вот мы и пришли. Вот наша студия. Вы же в кулинарной программе записывались?

– Да, да! Где шеф Толян ведущий!

– Вот и отлично, редактор сейчас проводит вас на место.

Маня скроила улыбку и бросилась наутек.

– Спасибо вам, Марина, – сказал догнавший ее директор Саша. – А то непонятно, как быть. Скандал затевать нельзя, объяснить ничего невозможно!

Маня вздохнула. Она мечтала только об одном: чтобы канитель поскорее закончилась.

– Как же она не знает, как вас зовут, когда мы сорок минут писали и вы все время были с шефом? – вдруг удивился Саша.

– Она на меня и не смотрела, – объяснила Маня. – Она придумывала, как ей половчее взять автограф у Толяна!..

Дорогу им преградила уборщица в синей форме, очень возмущенная:

– Алексан Сергеич, вы как хотите, а я тут ни при чем! – Уборщица потрясла в воздухе коробкой, набитой всякой дрянью и мусором – пакетами от чипсов, обертками от шоколадок и мороженого, мятыми пластиковыми бутылками. – Кто ее туда бухнул, не знаю, а только если у ведущего ко мне претензии, так сразу говорю, я не виновата!..

– Какие претензии, что вы мне суете, Конкордия Ивановна?!

– Коробку, – не моргнув глазом, сказала уборщица. – А кто ее туда бухнул, понятия не имею!

– Куда?!

– Да ведущему под дверь! А туда всякого разного насыпали! Народу сколько толкается! Откуда ж я знала, что там коробка! Я в глаза ее не видала!..

– Марина, проходите. Ваш гример на месте? А, сейчас я ее позову. Конкордия Иванова, мы потом разберемся с коробкой, я сейчас занят.

– Да говорю же, не я ее туда определила!..

Маня втиснулась в гримерку и втянула за собой Сашу и Вольку.

– Как ее зовут? Уборщицу?

– Вообще, Кора, – Саша улыбнулся. – Конкордия – полное имя.

– Впишу в роман, – решила писательница Покровская. – И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.

– Почему?!

– Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.

– Вы внимательная.

– Работа такая, – пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.

Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.

Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.

– Вот скажите, – тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, – ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?

– А как же говорить? – удивилась Маня из-под облаков штукатурки.

– Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.

– А если баран – женщина, стало быть, баранка, – подхватила Маня, – или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.

– Вы шутите? – уточнила Инна спустя некоторое время. – Да?..

– Да, – призналась Маня, – шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.

– А все сейчас говорят, что…

– Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! – вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. – Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!

– Что вы говорите? – опять уточнила Инна.

– Ничего, – буркнула Маня. – Я молчу. Вам послышалось.

– А как же говорить-то?

Маня вздохнула.

В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша – видимо, нынче правильно говорить «гримерка» – вышла, чтоб узнать, «когда начнут».

Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.

Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.

Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…

Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.

Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.

Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.

Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».

Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.

Маня вытянула шею и тоже посмотрела.

Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.

Борода торчала, как у казненного стрельца.

Рядом на полу валялась диванная подушка.

Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.

– Стойте! – закричала Маня Поливанова. – Стойте, что вы делаете?!

И стала протискиваться вперед.

Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно стукнула о ковер.

Все отшатнулись в разные стороны.

Маня подошла и наклонилась.

Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.

– Вызывайте все службы, – отчеканила Маня. – Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.

Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.

– Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!

– Еще не хватает!

– Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось – прокуратура, врачи, менты, следаки!..

– Маня, прошу тебя говорить по-человечески.

– Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!

– Ты писатель. – Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. – Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.

– Что вы, – перепугалась писательница Покровская, – не нужно себя посвящать… заботам…

– Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.

– Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.

– Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.

– Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!

– Да, – вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. – Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.

– Чего не понимать?! – тяжко поразилась Маня. – Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?

– Станок первопечатника – это я, – продолжала Анна тем же тоном. – Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!

Маня смотрела на издательницу во все глаза.

Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.

– Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.

– Кто… не станет? – осторожно спросила Маня.

Анна махнула рукой с досадой:

– Какие глупости ты спрашиваешь!

– И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?

– Вселенная, – отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. – Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.

Воцарилась пауза.

– Анна Иосифовна, – наконец заговорила изумленная Маня. – Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?

– Есть, пока ты пишешь. Как только перестаешь, они перестают тебя видеть.

…Издательница спятила, пронеслось в голове у писательницы. Вот что бывает, когда живешь жизнь среди сумасшедших литераторов и фантазеров!

– Видишь ли, – продолжала издательница, – я точно знаю, что высшие силы видят только движущиеся объекты. Замершая жизнь перестает быть жизнью! Ты появилась на свет, чтобы писать. У тебя нет и не может быть других целей. Я спрашиваю тебя, почему ты не пишешь вовсе или пишешь так мало? Зачем ты испытываешь терпение тех, кто прислал тебя сюда?

– Куда – сюда? В издательство?..

– Нет, в наш мир. В нашу жизнь.

Маня снова сняла очки и стала протирать. Потом полезла пятерней в короткие волосы и стала чесать голову – признак крайней растерянности и душевной смуты.

Волька, дремавший посреди кабинета, задрал голову и навострил уши.

Анна вернулась за стол, сложила руки. Свет плескался в необыкновенном перстне, и блики мешали Мане, сбивали с толку.

– Анна Иосифовна, я правда… Я ничего не поняла.

– Чего именно?

– Вы же разумный человек! Вы материалист! Бизнесмен! Издательство процветает! Вы составляете таблицы! И считаете деньги! И вдруг начинаете толковать про какие-то… высшие силы и предназначение!.. И про Творца! Вы правда… верите во все это?

Анна перевела на нее взгляд.

– Не верю, а точно знаю, Маня. Мир устроен очень разумно и логично. Мало кто об этом подозревает, потому что всем лень приобретать необходимые знания и додумывать до конца.

– Анна Иосифовна, вас что, завлекли сектанты? Или вы теперь еще и хиромант? Или как они называются?

– Понятия не имею, о ком ты спрашиваешь.

– Да, но Алекс утверждает, что моя писанина – треш для болванов!

– Маня, прошу тебя не говорить на обезьяньем языке.

– И что мне давно нужно бросить писать!

– Маня, тебе давно пора начать писать. Всеми силами я пытаюсь тебя к этому сподвигнуть, а ты упираешься, и тоже всеми силами. Я не могу понять почему.

– Анна Иосифовна, я пишу… просто потому, что пишу. Иногда выходит ничего, иногда совсем плохо, но это не означает, что некие высшие силы ждут каждого моего романа! Что вы говорите?!

– Что мир устроен разумно. И логично. Ты нужна миру, чтобы люди, его населяющие, читали твои книжки.

– Зачем?! Алекс говорит, что…

– Ах, избавь меня, пожалуйста, от цитат из Алекса.

– Но он… на самом деле писатель! Из нас двоих только он и есть писатель, а я графоман и фантазерка.

– Очень хорошо, только почему ты не пишешь? Все графоманы выдают горы текста. А от тебя невозможно дождаться одной книги в год!

Маня совсем растерялась.

И призналась:

– Я не знаю.

– Если тебе будет интересно, я когда-нибудь расскажу тебе о предназначении Алекса. У вас они совсем разные, тут ты права. Не нужно прилаживать свое личное предназначение к нему. Ты не приладишь. Хочешь чаю, Маня? Мне привезли превосходный китайский, красный. Специально для тебя.

Маня знала свою издательницу много лет, и за все эти годы так и не привыкла к ее манере мгновенно переходить от заоблачно сложных вопросов к самым простым и приземленным.

– Нет, подождите, давайте еще поговорим о… моем предназначении!

– Пока достаточно. Ты подумай над тем, что я тебе сказала. Подумай всерьез.

Анна велела секретарю подать чай, вышла из-за стола и стала смотреть в окно.

Ее окна выходили во внутренний двор издательства, где был разбит чудесный маленький садик. Зимой там ставили елки и снеговиков, а сейчас цвели пионы и маки. К макам ежегодно подсаживали васильки, чтобы в центре Москвы получался настоящий деревенский луг.

Маня этот садик обожала.

– Ты должна уехать, – не оборачиваясь, отчеканила Анна. – Подальше. Я все знаю. Из своей деревни ты моментально примчишься обратно и будешь заниматься чем угодно, только не романом.

«Чем угодно» означало, что Маня опять затеет детективное расследование. Должна же она узнать, кто задушил бедолагу Толяна Истомина подушкой в собственной гримерной!..

Почти на глазах сотни человек!

И Маня почти предсказала убийство!..

– Куда ты хочешь поехать?

– А?

– Я спрашиваю, куда тебе хочется поехать? Может быть, на море? В Сочи сейчас слишком жарко и многолюдно, зато в Калиниграде прекрасно. И Балтика, на мой вкус, гораздо приятней теплых морей.

– Анна Иосифовна, не выдумывайте. Никуда я сейчас не поеду, у меня… и денег нет, я почти год не пишу.

– Зато у меня есть деньги, – перебила Анна. – Итак, куда?

– Анна Иосифовна…

– Маня, я прошу тебя, не отнимай у меня время. Я и так бесконечно тобой занимаюсь! Если и я перестану работать, мы все пойдем по миру.

– Это точно…

Некая мысль грозовой молнией… нет, лучше быстрокрылой ласточкой… нет, пожалуй, падающим метеором промелькнула в писательской голове.

Это была не совсем добропорядочная мысль, пожалуй, даже постыдная, но Маня набрала воздуха и выпалила:

– Я хочу поехать в Пятигорск.

Анна, ничего не заподозрившая, живо оглянулась:

– Именно в Пятигорск? Не в Кисловодск? Там прекрасные санатории.

– Слишком жарко и многолюдно.

– Ты думаешь, в Пятигорске прохладней?.. – Анна вернулась за стол и принялась записывать. – На самом деле, это интересно. Я только три дня назад получила приглашение на открытие прелестной гостиницы. Постой, как же она называется? Одну секунду. Да, вот. Отель «Лермонтовские ванны».

– Вы бываете в Пятигорске? – поразилась Маня.

– Каждый сентябрь, – ответила Анна как ни в чем не бывало. – Российский фонд культуры проводит там превосходный форум, я никогда не пропускаю. А что тебя удивляет?

Маню удивляло в Анне… все.

Сколько лет она знала свою издательницу, столько лет удивлялась!

Вот и Пятигорск, пришедший Мане в голову только что, оказался знакомым и давно освоенным Анной местом.

Должно быть, если бы писательница выказала желание отправиться на остров Итуруп, оказалось бы, что у издательницы там давно присмотрен прелестный домик на берегу Тихого океана и есть знакомый капитан, готовый в любую минуту выйти в море, чтобы писательница смогла в свободное от работы время заняться промыслом палтуса!..

…Может, в мире и впрямь есть какая-то другая логика, не та, что у всех на виду? Может, он и впрямь устроен удобно и надежно?.. И совсем не так плохо и страшно, как кажется?

– Анна Иосифовна, – спросила Маня вкрадчиво, – вы что, в Пятигорске всех знаете?..

– Нет, только мэра, очень толковый молодой человек. А почему ты спрашиваешь?

Маня спрашивала потому, что ей решительно не хотелось встретить там каких-нибудь Анниных знакомых!

– Я ему позвоню, – продолжала Анна, – чтобы за тобой там присмотрели и ты ни в чем не нуждалась.

– Не нужно, пожалуйста! Я вас умоляю! Ну, правда! Мне всегда так неловко, когда за мной… присматривают!..

Анна нажала кнопку на переговорном устройстве:

– Леночка, поторопите чай. И запишите, пожалуйста, билет в Минеральные Воды на Марию Алексеевну Поливанову, бизнес-класс, не забудьте доплатить за собаку. Машину, чтобы встретили в аэропорту. В Пятигорске в отеле «Лермонтовские ванны» люкс с завтраком, окна на гору, а не на променад. Допустим, на послезавтра.

– Анна Иосифовна, я не успею!..

Та и ухом не повела.

– С открытой датой, мы не можем быть уверены, что Мария Алексеевна закончит книгу в какой-то определенный день. Лена, минут через двадцать соедините меня с директором отеля, а потом с мэром Пятигорска. Пока все, спасибо.

– Ничего себе, все, – пробормотала Маня и повесила голову.

Теперь, когда Пятигорск стал неотвратимой реальностью, а не быстрокрылой ласточкой, промелькнувшей у нее голове, затея показалась ей дикой.

– Там сейчас жарко и просто прекрасно, – Анна улыбалась. Она была уверена, что идеальное решение найдено. – Бери сарафаны и шляпы. И льняные костюмы. И все для минеральных ванн. В Пятигорске отпускают целебные ванны, ты как раз подлечишь свою ногу.

– Анна Иосифовна!

– Обязательно наведайся к Лермонтову. Домик совсем рядом. Я позвоню директору музея и…

– Анна Иосифовна!

– …тебе дадут лучшего экскурсовода. Его зовут Даниил, он большой дамский угодник и знаток своего дела. И, пожалуйста, не забудь передать мой поклон и привет.

– Экскурсоводу?

– Михаилу Лермонтову, – сказала Анна и улыбнулась.

– Господи, что это за место?!

Маня нащупала кнопку и опустила стекло.

В лицо ударили жаркий воздух, музыка, громкий говор, гудки машин, звуки аккордеона, запахи цветов и дыма мангалов.

– Так это и есть Цветник, – водитель посмотрел на нее в зеркало заднего вида. – Вы здесь живете!

– В Цветнике?!

– Да, по правую руку.

Маня никогда не видела таких чудес – может быть, только в фильмах пятидесятых годов прошлого века, где герои отправлялись «на воды»!

В обе стороны от вымощенной брусчаткой улицы расходился то ли бульвар, то ли парк, запруженный гуляющими в шляпах, парусиновых брюках и легких платьях. Все люди казались загорелыми и веселыми. Буйство цветов невозможно было осознать – они казались смоделированными на компьютере, ибо в реальной жизни такого просто быть не могло. С левой стороны возвышался островерхий, почти готический дом с бронзовой вывеской «Кофейня…» и какая-то греческая фамилия – Маня не успела рассмотреть, – а за ним еще один замок, голубой, летящий, тонкий!.. На лавочках сидели дамы под кружевными зонтами и мужчины, занятые шахматами и нардами, словно вокруг не было никакой толпы! Человек в белом картузе наяривал на аккордеоне «Миллион алых роз», вокруг него стояли несколько дородных теток и пели хором. Разносчик, перекрикивая песню про розы, повторял нараспев: «Моррожено! Пятигорско моррооожено! Само вкусно в мире морожено!»

Мане немедленно захотелось мороженого!

…Да, но как и где она станет жить и писать свой роман, когда вокруг… такая бурная жизнь?!

– Да мы уже приехали, – словно угадал ее мысли водитель. – Можно выходить. Вещи я принесу.

Маня начала неловко выбираться из салона.

– А куда идти?

– Во-он, видите?

Маня посмотрела, куда он показывал.

Длинное одноэтажное здание с высокими усадебными дверьми, треугольной классической крышей, выстроенное словно из итальянского яркого и веселого камня, имело два крыла и располагалось ближе к горе, движение и гомон толпы не достигали ее. На узких клумбах, обрамляющих вход, тоже буйствовали неземной красоты цветы.

«Лермонтовские ванны» – название на фронтоне набрано скромным золотом.

…Да уж.

Разумеется, Анна Иосифовна не могла не знать о существовании такого прекрасного места!..

«Объект культурного наследия» – было написано на табличке возле одной из дверей.

Впрочем, и без таблички было совершенно ясно, что это здание – именно культурное наследие!

Маня вздохнула – она всегда нервничала, приезжая в незнакомые места, не знала как себя вести, начинала слишком быстро говорить и слишком горячо благодарить, – вошла в прохладный, в меру мраморный холл и поднялась по ступенькам к конторке.

Дальше все пошло как-то само собой и без всяких усилий с ее стороны.

На помощь девушке, которая приняла у Мани паспорт, прибежала молодая симпатичная дама, назвалась Ольгой и захлопотала:

– Ваш люкс – номер восемь, я сейчас вас провожу и все покажу, вот ключ. Совсем рядом с вашей комнатой процедурные кабинеты, у нас минеральные ванны, самые настоящие. Вы знаете, когда Лермонтов приехал к нам, у него как раз разыгрался ревматизм, его почти вынесли из коляски на руках, и нашими водами он совершенно излечился.

Она говорила так, словно больной Лермонтов приехал на той неделе, а к этой уже, слава богу, выздоровел.

– Я вам настоятельно рекомендую не пропустить курс ванн, если, конечно, нет противопоказаний. Вода обладает очень сильным действием, с ней нужно осторожно. Завтраки вон в той стороне, там ресторан; как видите, это другое крыло, в корпусе у нас тихо. Хотите взглянуть? Или лучше приходите обедать, с дороги всегда хочется есть.

Маня согласилась, что хочется.

– Вашей собаке мы приготовили матрас, миски и приветственную открытку.

– Правда?! – поразилась Маня. – Я непременно ему прочту. Вы не беспокойтесь, он хорошо воспитан и соблюдает тишину. Он ничего не порвет и не испортит.

– Я совершенно не беспокоюсь, – уверила Ольга. – Если вам понадобится парикмахерская или маникюр, сразу же обращайтесь, мы решим все вопросы. Вот пароль вай-фая. Бювет чуть повыше, на горке, здесь раньше тоже были, но сейчас закрыты. По соседству отличный ресторан, если вам надоест у нас, – называется, сами понимаете, «Печорин».

– Понимаю, – согласилась Маня.

– Вообще у нас в городе очень вкусно. Я так говорю не потому, что здесь живу, а потому, что это правда! – Ольга засмеялась. – Обязательно поешьте баранины. И зелень, сейчас самая пора зелени!

Маня сглотнула голодную слюну.

– Ну, пойдемте, вы устали, а я только болтаю. Тимур, помогите нам с вещами.

Через пять минут Маня с Волькой остались одни в просторном прохладном номере, где и вправду было очень тихо, словно они оказались в ущелье.

Первым делом Маня осмотрела роскошный письменный стол, немного похожий на тот, что стоял в кабинете Анны Иосифовны в издательстве: массивный, как слон, с резными бортами, латунными ручками, бронзовым чернильным прибором – кит, выглядывающий из бурных вод.

Видимо, предполагалось макать перо в его разинутую пасть.

Маня немедленно начала рыться в портфеле – она никогда не носила дамских сумок, только рюкзаки или вытертый до лысин замшевый портфельчик, – отыскала ручку и воткнула в пасть кита.

Стол сразу приобрел обжитой и «писательский» вид.

– Ну, привет, – сказала ему Маня. – Что-то у нас с тобой выйдет?.. Или ничего не выйдет?..

Стол загадочно безмолвствовал.

Волька полакал воды из миски, задрал башку и посмотрел на Маню свинячьими глазками.

– Тут тебе открытка, – сообщила ему хозяйка, – ну, и мне тоже есть. Но сначала прочтем твою. «Уважаемая собака Волька, рады приветствовать вас в нашем отеле. Надеемся, пребывание у нас в гостях придется вам по душе. В случае необходимости просим обращаться к нам по любому вопросу». Так, теперь моя. «Уважаемая г-жа Покровская, рады приветствовать вас в нашем отеле. Надеемся, пребывание у нас в гостях…» – Маня наклонилась и схватила Вольку за ухо. – Все то же самое. Интересно, они сами придумали или Анна им велела?..

Она походила из комнаты в комнату, посмотрела во все окна: очень близко – казалось, протяни руку и дотронешься – горбился бок коричневой и зеленой горы, весь в трещинах и проросших цветущих кустах.

…Так странно!

Ей, Мане, предстоит прожить здесь какую-то совершенно новую, особенную жизнь, бок о бок с этой горой, от которой веет прохладной влагой – так вдруг придумалось, – с буйством цветов, с дядькой, наяривающим на аккордеоне, со всеми непривычными и новыми людьми, деревьями, пейзажами, южными запахами!

Что-то она здесь напишет? И напишет ли?..

Кажется, Лермонтов любил Кавказ и много здесь писал. Впрочем, как большинство плохо образованных людей, Маня почти ничего о Лермонтове не знала, кроме того, что мать его рано умерла, что вырос он на руках у бабушки, потом написал «На смерть поэта», уехал в ссылку и его убил Мартынов в Пятигорске.

Ей вдруг стало невозможно жаль Мишу Лермонтова двадцати семи лет от роду. И осиротевшую бабушку его!

Бедный парень, как его угораздило ввязаться в какую-то глупую дуэль? И тот, второй? Зачем он его… убил? Наверняка они все друг друга хорошо знали, уж мог бы простить мальчишку!..

У Дантеса была цель – убить, и он Пушкина убил, а у Мартынова?.. Была ли какая-то цель?

– Нам нужно запастись книжками про Лермонтова, – сообщила она Вольке. – Мы невозможно серые, ужас просто! Стыдно так уж совсем ничего не знать! Сходим в книжный магазин! Как ты думаешь, в Пятигорске есть книжные?

Волька об этом не думал, но готов был сопровождать хозяйку хоть куда.

– Но первым делом мы разложим вещи.

Волька скроил кислую мину. Лучше бежать на солнце и пугать в кустах птиц.

– Потом примем душ!

Волька закатил глаза. Лучше гулять по дорожкам и брехать на всех встречных собак.

– А потом… потом мы разыщем бывшую жену убитого повара Толяна Истомина!

Волька сел на задницу. Лучше есть шашлык под полотняными зонтами и пить из миски ледяной нарзан!

– Нет, нет, именно так мы и сделаем!

Маня понятия не имела, как станет искать бывшую жену Толяна – разве что в интернете, там теперь каждый-всякий оставляет следы, которые непременно приведут куда-нибудь.

Да и Пятигорск – город не слишком большой, а Толян – знаменитость, может, кто-то знает и его жену тоже…

Впрочем, как и Вольке, ей не хотелось торчать в номере, возиться с вещами, аккуратно, в ряд выставлять босоножки и шлепанцы!..

Но еще в Москве Маня дала себе обещание начать новую жизнь: стать дисциплинированной, волевой, разумной, придумать расписание и строго ему следовать, утвердить норму выработки – десять страниц в день, и ни строчкой меньше!

В конце концов, Анна Иосифовна не может и не должна возиться с писательницей Покровской, ибо та постыдно не способна отвечать за себя!

Значит, нужно изжить все недостатки и обратить их в достоинства.

Всего и делов-то!..

Осознавая собственную правильность, Маня принялась доставать из чемодана вещи, развешивать и раскладывать, вскоре дошла до костюма из зеленого льна, самого любимого, легкого, летящего, тонкого, веселого!

Быстро переоделась, сунула ноги в полотняные тапки, нацепила соломенную шляпу с полями, подарок Анны, взяла Вольку на поводок и вышла из номера, стараясь не оглядываться на раззявленный чемодан.

…В конце концов, неразобранный чемодан еще не означает поражения!..

На улице было так жарко, что поначалу ей показалось, что она попала под горячую струю вытяжки из кухни!..

Лоб и затылок моментально вспотели, из-под волос по виску поползла капля.

Волька фыркнул. Покрутил башкой.

Маня немного постояла, привыкая, а потом пошла потихоньку в сторону аллеи, по которой непрерывным потоком текла разноцветная, веселая и шумная толпа.

…Интересно, куда и откуда идут все эти люди?..

– Пятигорррско моррррожено! – послышалось издалека. – Само вкусно морожено!..

Маня купила стаканчик, откусила и зажмурилась от счастья. Ах, как вкусно, как отлично!..

Волька, присмирев от обилия запахов, звуков, движения разномастных ног, шел рядом очень смирно.

…План, план! Нужен план!..

– Простите, вы Покровская? Нина, иди сюда! Валечка! Тут Марина Покровская гуляет!.. Можно с вами сфотографироваться?

Маня промычала согласие, во рту у нее был изрядный кус мороженого.

– Вы тоже на воды приехали, да? Мы тут каждый год! Раньше в Кисловодск ездили, а теперь в Пятигорск, здесь толпы нет!

Маня изобразила изумление: как нет, а вокруг-то что же, если не толпа?

– Валя, вот так вставай! Нина, а ты с той стороны! Ой, какая собачка замечательная! Это какая порода? А потом со мной отдельно, можно?

Люди вокруг притормаживали и смотрели, и Маня точно знала, что будет дальше.

Дальше придется или спасаться бегством, или до вечера давать гастроли.

Дамы разместились вокруг, писательница скроила особую писательскую улыбку, приготовившись сразу после фотосессии броситься наутек, но не тут-то было!..

– Марина, и с нами, можно? Вот уж не ожидали!

– Мы сами из Москвы, отдохнуть приехали, а тут вы гуляете! Чудеса просто!

– А мы с Краснодара!

– А это какая? Маринина, что ли?

– Да нет, Марина Покровская!

– А Маринина какая?

– Ты другая!..

Минут через сорок мокрая, красная Маня, раздав автографы и сфотографировавшись со всеми детьми, бабушками и подругами, все же сумела выбраться на боковую аллею.

Плюхнулась на лавочку и принялась обмахиваться шляпой.

…Господи помилуй!..

Может, Анна Иосифовна права и людям действительно интересны и нужны ее дурацкие книжки?..

– Тяжело приходится? – Рядом с ней на лавочку присел какой-то человек. – Бремя славы?

Маня перестала обмахиваться и посмотрела.

Человек как человек. По-южному худой и загорелый – загар именно такой, каким бывает у южан, ровный, обветренный, без красноты и воспаленной от солнца кожи. Джинсы, голубая льняная рубаха. Ничего особенного.

– Вы меня знаете?

– Кто же вас не знает? Вы писательница Покровская.

– А вы?

– Меня зовут Даниил, я работаю в музее Лермонтова.

Маня встрепенулась.

– Экскурсоводом?

Даниил засмеялся:

– Иногда бываю экскурсоводом тоже! Когда попросят. Но вообще я научный сотрудник.

– Вы-то мне и нужны! – объявила Маня Поливанова. – Анна Иосифовна, наша издательница, сказала, что я должна непременно пойти на экскурсию в домик Лермонтова и непременно с вами!

– Не знаю никакую Анну Иосифовну, но экскурсию проведу, если хотите.

– А где этот домик?

Даниил махнул рукой куда-то в сторону:

– В двух шагах. Но у меня сейчас обед, я вышел пройтись немного. Вы сегодня хотите?

Маня решительно не знала, когда именно она хочет пойти в домик Лермонтова.

– Представляете, когда тут жил Михаил Юрьевич, это была самая окраина города. Он писал, что нанял дом у подножия Машука, дальше дороги нет. А сейчас!

– Да-а-а, – глубокомысленно протянула Маня. – Как все изменилось!

– Вы любите его стихи?

– Я очень мало знаю, – призналась писательница. – «Тучки небесные, вечные странники», «под ним струя светлей лазури», «погиб поэт, невольник чести», «нет, не тебя так пылко я люблю».

– Вы полно всего знаете!

– Всего по одной строчке!

– Приходите, когда надумаете, – заключил Даниил, поднимаясь. – В понедельник у нас выходной, а так в любой день. Спросите меня, я сделаю вам экскурсию.

Маня проводила его глазами.

…Как, должно быть, надоели ему экскурсанты и эта самая «струя светлей лазури», которая только и помнится из школьного курса! Как много всего он знает – люди проводят жизнь в таких музеях исключительно потому, что им нравится человек, во имя которого они работают. Они знают о нем все, каждую подробность, но приходится в тысячный раз повторять распаренным, торопливым, озабоченным исключительно графиком работы бювета туристам одно и то же!

Нужно написать роман о музее и экскурсоводе!

Пусть там случится ужасное преступление, и такой вот Даниил разберется во всех хитросплетениях и распутает все узлы!

– Ну что? Обедать, Волька?

Куда бы пойти? В первый день в городе всегда трудно найти хорошее место, которое потом полюбится и станет своим настолько, что в другие места, пусть они сто раз прекрасны, уже не захочется идти, ибо есть свое, обжитое!

…Или как правильно сказать? Объеденное?

Маня решила, что искать такое место сейчас нет времени, и отправилась обратно в сторону «Лермонтовских ванн» – там же есть свой ресторан!..

Они расположились на улице в плотной тени зонтов, но все равно жарко было невыносимо. Под потолком веранды лениво крутился вентилятор, от него чуть веяло прохладой, словно струя родниковой воды разбавляла теплое течение.

От жары, запахов, цветов в корзинах, белых скатертей и полосатых стульев ей вдруг стало весело и как-то свободно.

…Давно забытое чувство.

В последнее время Мане все время было грустно и тесно, словно ее втиснули в клетку и она в ней живет, ходит, спит, ест! Руки прижаты, голову не повернуть, широко не шагнуть.

Она давно ничего не писала – никак не получалось, ну вот ни слова!

Алекс ее то хвалил за это, то ругательски ругал – с равным энтузиазмом.

«Не нужно писать, – внушал он Мане, – все равно то, что ты пишешь, никому не нужно! Остановилась – и прекрасно, займись чем-нибудь осмысленным! Начни шить, что ли! Только не марай бумагу! Твои благоглупости всем надоели давно! Мир изменился до неузнаваемости!»

«Почему ты не пишешь?! – возмущался он в другой раз. – Кому же сейчас писать, как не тебе?! Люди разучились читать серьезную прозу! Они хотят хлеба и зрелищ! Так валяй свои романчики, чего лучше! Гонорары рекой потекут, тиражи прибавятся! Меня не читают, так хоть тебя будут!»

От его речей Манина клетка все сжималась, словно он закручивал некую проволоку, и она впивалась в Маню с каждым разом сильнее.

А тут вдруг Анна Иосифовна наговорила ей всякой ерунды о… предназначении!

Разве у нее, Мани Поливановой, писательницы Покровской, может быть какое-то свое предназначение?..

Человек поднялся из-за соседнего столика и неторопливо направился к ней.

Автограф, пронеслось у Мани в голове, или сфотографироваться. Бабушка, выросшая на моих книгах, упадет в обморок от счастья!

– Позвольте присесть?

Маня повернулась и кивнула.

– Вадим Дубов меня зовут.

– Марина Покровская.

Пришелец помолчал, разглядывая Маню.

Писательница занервничала.

– Вы очень красивая женщина.

Он словно заключение дал!

– Да что вы говорите?! – нервно удивилась Маня.

Она точно знала, что в данный момент вообще никакой красотой не отличается – ей жарко, волосы торчат, очки то и дело запотевают, ноги отекли и хочется вытащить их из тапок и пристроить на соседний стул, повыше.

– Я вас по телевизору видел в какой-то программе, – продолжал Вадим Дубов. – Вы чем занимаетесь?

– Э-э… пишу романы.

Он покатился со смеху:

– На досуге?

– Можно и так сказать.

– А к нам отдохнуть?

– Так тоже можно сказать, – согласилась повеселевшая Маня. – Отдохнуть и поработать.

Он словно дрогнул немного, она заметила.

…Что такое? Что его насторожило?

– В Пятигорске сейчас стало очень хорошо, – продолжал собеседник прежним светским тоном. – Правда, домик Лермонтова закрывается на ремонт, так что, если хотите успеть, поторопитесь.

– Надолго закрывается?

– Там будут перекладывать крышу, это дело небыстрое. В последний раз перекладывали лет сто назад, если не больше. Мы немного помогаем с финансами, поэтому я знаю.

– Вы работаете в Пятигорске?

– Живу и работаю. Не всем же в Москву ехать.

Подошла официантка, Маня спохватилась, что не посмотрела меню.

– Я вас угощу, – любезно предложил собеседник. – Я знаю, что нужно выбрать.

– Спасибо огромное, но я лучше…

– Точно говорю, лучше я! Вам понравится!

Пока он заказывал, Маня быстро оглядела его с головы до ног.

Светлый костюм, золотые часы, свежая стрижка, ботинки – Маня заглянула под стол, якобы для того, чтобы почесать Вольку, – замшевые тонкие мокасины на босу ногу, все как полагается.

Она была уверена, что он обут в сандалии и белые носки, и вот как промахнулась!..

– Я покажу вам город, если хотите, – продолжал Вадим, словно они были сто лет знакомы. – Можем на Бештау съездить или в Приэльбрусье. Там сейчас не так красиво, как весной или осенью, конечно, но если вы ни разу не были…

– Ни разу не была.

– Тогда вам понравится.

Маня Поливанова, решительно не привыкшая к ухаживаниям – за ней никто никогда не ухаживал, даже за Алексом она ухаживала сама! – пожала плечами.

– Спасибо, но мне правда нужно работать.

– Никуда не денется ваша работа! Что вы будете пить? Есть крымское белое вино, очень неплохое. Или вы итальянские предпочитаете?

Маня с восторгом выпила бы пива, но признаться в этом не решилась и попросила минеральной воды.

Холодной, газированной.

– Дамы сейчас пьют в основном теплую и без газа.

– Я еще сахар ем, – зачем-то сообщила Маня, – и чебуреки!..

– Тогда, может, все поменять? Если вы любите чебуреки! Сейчас вернем официантку и…

– Нет, нет, что вы! Я надолго приехала, еще успею!

– На двадцать четыре дня? – спросил Вадим с улыбкой. – Полный санаторный курс?

– Я приехала работать, – повторила Маня, и опять словно тень от вентилятора пробежала по его лицу. – Точно не знаю, на сколько! За двадцать четыре дня вряд ли управлюсь.

– На все лето?

Она пожала плечами.

Что-то в собеседнике ее тревожило, и она никак не могла понять, что именно. Он хорошо выглядел, был любезен и совсем не похож на курортного приставалу!

Хотя как именно выглядят приставалы, Маня не знала.

– Значит, организуем пикник, – объявил Вадим. – Возьмем повара, шашлыков разных, зелени, вина – и рванем в горы. Когда вы сможете?

– Как, мы уже едем на пикник?!

Принесли блюдо, на котором высился холм салата. У подножия холма были разложены молодые огурчики и крупная влажная редиска.

Маня сглотнула голодную слюну.

Очень хочется есть, но хватать из общего блюда и запихивать в рот еду – верх неприличия, так учили ее обе тети. Нужно дождаться, когда на стол будет подано все, что должно быть подано, и гости примутся за угощение.

Маня схватила редиску, даже посолить было некогда, и запихала в рот.

И замычала – ах, как вкусно!

– Вы впервые у нас? – Вадим наблюдал за ней с улыбкой.

Маня покивала.

– Я вам все покажу, – объявил он. – То, что обычно не показывают приезжим! Все валом валят в Провал и Лермонтовский грот, а нужно смотреть совсем другие места.

– Спасибо вам огромное, Вадим, – прожевав, сказала Маня. – Но мне правда нужно работать. И потом, у меня здесь… всерьез важное дело. Я не знаю, останется ли у меня время на пикники и походы.

– Останется, – уверил он. – Кстати, в каком санатории вы остановились?

– Непосредственно в этом, – Маня обвела рукой кругом. – В отеле «Лермонтовские ванны».

– Он совсем недавно открылся.

– Оно и видно. Там все новенькое, блестит еще!

…Все же ей хотелось, чтоб он ушел. Нет, он вроде бы очень приятный, но…

Есть в компании постороннего человека было неловко, очки то и дело сползали с потного носа, и приходилось их поддергивать, и можно было себе представить, во что превратилась от жары ее так называемая прическа!

«Ты совсем одичала в своей деревне, – говорил ей Алекс. – Давно пора вернуться в Москву! Ты вообще не видишь людей, а писатель должен быть среди людей и знать, чем они дышат!»

Впрочем, в другой раз он говорил, что «писатель должен схимничать и анахоретствовать», а Маня живет себе припеваючи, как барынька в усадебке.

Тут, как всегда, вмешалась Анна и велела Мане избавить себя от цитат из Алекса.

В голове все стихло.

Маня очнулась и посмотрела на собеседника.

– Так какие?

– Простите, я не расслышала.

– Какие именно книги вы пишете? Кулинарные?

Тут она вдруг вспылила, с ней такое бывало:

– Я пишу пособия для начинающих балерин и оперных теноров. Я, видите ли, в прошлом сама оперная певица и балерина! Наследница Сергея Лемешева и Агриппины Вагановой.

…Странное дело!

Он то ли на самом деле ничего не понял, то ли решил подхватить шутку:

– Это хорошо. Сейчас учебные пособия в моде. Все читают коучей. А вы, оказывается, и сами коуч!

– А вы, Вадим? Книг не пишете?

– Нет, нет, – словно испугался он. – У нас здесь… бизнес. Понемногу благотворительностью занимаемся, вот музеям помогаем.

Принесли люля-кебаб, и Маня стала есть, обжигаясь и дуя на огненное мясо. Ее кавалер ел аккуратно и, пожалуй, лениво.

– У меня есть знакомая, – говорил он, красиво разрезая молодой огурчик, – она краевед. Мы ее попросим, и она поводит нас по городу. И обязательно нужно съездить в Кисловодск. Вы бывали?

– Бывали, – подтвердила Маня с набитым ртом. – Мои тети любили ездить на воды и меня с собой брали. Я совсем маленькая была, ничего не помню.

– Тогда вам обязательно нужно в Долину роз и вообще покататься по кисловодскому парку!

Маня подобрала кусочком лаваша подливку с тарелки – жалко, что кебаб кончился.

– А вечером давайте пройдемся по Цветнику! От Филармонии и вниз. Можно и до Провала дойти, это в другую сторону. Далековато, но вечером не слишком жарко.

Маня поправила очки, растрепала и без того растрепанные волосы и решила определить положение – собственное и этого человека, который так явно напрашивался в кавалеры.

– Вадим, спасибо вам за обед и за гостеприимство. – Она улыбнулась писательской улыбкой. – Мне нужно наладить здесь свою жизнь, начать работать и… сделать еще одно важное дело.

– Я вам не помешаю.

– Кроме того, я замужем, – добавила она ради пущей важности. – Моего мужа зовут Александр Шан-Гирей, он знаменитый писатель, может, слышали?

Он покачал головой:

– К сожалению! Мне совершенно некогда читать.

– Бывает, – посочувствовала Покровская.

– Я не собираюсь… разбивать вашу семью, – сказал Вадим насмешливо. – Я просто хочу показать свой город женщине, которая мне понравилась. Что вы имеете против?

– Я вам понравилась? – уточнила Маня.

– Именно так.

– Вот и прекрасно! – подытожила Маня. – Нам нужно идти, у нас еще вещи не разложены. Можно я сама за себя заплачу?

– Вот чего нельзя – того нельзя.

– До свидания, Вадим.

Она выбралась из-за стола, вытащила Вольку и пошла, хромая на левую ногу сильнее, чем ей хотелось бы.

Она точно знала, что Вадим смотрит ей в спину.

…Хорошо, если на спине нет мокрого пятна, жарко невыносимо!

Надо же, она ему понравилась! Кто бы мог подумать!..

Вадим проводил ее глазами, и, когда она отошла достаточно далеко, взялся за телефон.

– Да, нашел, – сказал он, достал зубочистку и стал лениво ковырять в зубах. – Она, точно она. Не, пока не повелась, но я ее сделаю. Ты ж понимаешь, я умею!.. Умею и имею! Слушай, через два дня я буду с ней спать, а через неделю она все подпишет. Я тебе говорю!

Он немного послушал, сломал в пепельнице зубочистку и расстегнул еще одну пуговицу на рубахе.

– По-моему, совсем дуреха. Я ей то, се, про красоту ее, а она только удивляется. Таких голыми руками бери, даже бабок не нужно. Такие словам верят, прикинь, только в уши дуй!

Он еще послушал.

– Да какая там красота!.. Два метра ростом, толстая, и морда красная, и еще стриженая! Помнишь, у нас прапор такой был в учебке, так вот, один в один! Ну да!..

Он нажал кнопку отбоя, кинул телефон на скатерть и подозвал официантку:

– Лапуль, сделай мне кофейку покрепче. Коньячку рюмочку и воды холодной. С вами, с бабами, свяжешься, последние силы потеряешь…

Вздохнул и расслабленно закурил.

Утром первым делом Маня позвонила лучшему другу Володе Береговому.

Береговой работал в издательстве начальником всех айтишников, Маню обожал по-братски и был готов ради нее на все – в рамках приличий, как неизменно уточняла Катька, жена Берегового.

– Володь, как мне найти в Пятигорске бывшую жену шеф-повара Анатолия Истомина?

– Которого убили надысь?

Умник Береговой любил время от времени выражаться как посконный и домотканый тульский крестьянин.

– А на что тебе его жена сдалась?

– Володь, ты можешь сказать, как мне ее найти? Что тебе подскажет всемирный разум?

– А почему в Пятигорске?

– Береговой, отвяжись от меня.

– Как звать-то хоть ее? Не знаешь?

Маня сказала, что не знает, но думает, что интернет знает все.

– Это то-о-очно, – протянул Береговой. Слышно было, как далеко, в Москве, он быстро набирает что-то на клавиатуре. – Интернет все-о-о-о знает… А где сама-то, Манечка? В деревне?

– В городе. Меня Анна услала за шалости на Кавказ.

– На какой Кавказ? Зачем на Кавказ?

– А всех на Кавказ ссылали! Вот Лермонтова, к примеру.

– Маня, ты где?

– В Пятигорске. Слушай, только Анне не говори, о чем я тебя спрашивала, ладно?

– Маня, когда я тебя сдавал?! И почему ты говоришь – бывшая жена? Настоящая у него жена, вот она, Наталья Истомина, лови. Она?

– А как я сейчас могу посмотреть?

Маня прям-таки почувствовала, как Береговой закатил глаза.

– Включи громкую связь, серость. Открой мой профиль хошь в Ватсапе, хошь в «телеге», я и туда, и сюда кинул. Перейди по ссылке, посмотри фотку. Она?

Маня, которая терпеть не могла гаджетов и не умела с ними ладить, с некоторым усилием проделала все, что он велел, и уставилась на фотографию.

– Подожди, подожди…

Женщина неописуемой красоты не могла быть женой Толяна Истомина!

По крайней мере, той самой, что объяснялась с ним в кустах сирени на стоянке возле студии!

Эта казалась лет на десять моложе, миллионов на сто дороже, каратов на двадцать ценнее и раз в пятьдесят увереннее в себе.

– Володь, у него точно не было никакой другой жены?

– Всемирный разум утверждает, что нет. А что? Не та?

– По-моему, нет, другая какая-то.

– Они вместе учились в кулинарном училище номер семь в Пятигорске. Поженились на втором курсе, потом он в армию ушел, потом в Москву переехал, потом сын родился… Нет, подожди, сначала сын, а потом в Москву. О разводе ни слова нет, другой жены тоже нет. Да ты смотри сама, чего я тебе декламирую, как чтец-декламатор!

– Адрес есть?

– Еще тебе адрес подай! Где я возьму?

Он еще немного постучал по клавишам у себя в Москве.

– Нашел, готово. Лови.

– Спасибо тебе, Володька, – прочувствованно сказала Маня. – Я твой должник.

– Ты там ничем противозаконным особенно не увлекайся, Манечка. Будешь брать штурмом Измаил, позови меня, я зайду с тыла.

И они попрощались.

…Итак, адрес какой-то жены Толяна есть, но вот что это за жена?

Та, на съемке, была совсем другая!

И почему в интернете, который на самом деле «всевидящее око», нет ни слова о разводе? Или они скрывали?

Только вот кто – они?

Толян с той женой, что приезжала в Москву, или Толян с этой женой, которая на фотографии?

И которая из них настоящая?

Выходит, они обе из Пятигорска? Или только та, страшненькая? Но адрес красотки тоже Пятигорский! Именно его прислал Береговой!..

Маня положила ноги на пуфик, мягкий, как облако над Машуком, и немного полюбовалась своими шлепанцами – хороши!.. Ноги так себе, а шлепанцы прямо игривые!..

Волька подошел и поддал носом один из шлепанцев.

…Когда на улицу голубей гонять? Я еще вчера приметил – там пропасть голубей! И всех до единого нужно разогнать и запугать как следует!

– Нам нужно работать, – объяснила ему Маня. – Мы обещали Анне сделать правильный выбор и начать новую жизнь. Понимаешь, высшие силы, они же тантрические энергии, нас не видят, когда мы не пишем. И значит, мы им не нужны, понимаешь? А если мы не нужны, нас незачем терпеть. Если нас перестанут терпеть, мы пропадем. Соображаешь?..

Высказанная вслух мысль Анны показалась совсем уж дикой и ни с чем не сообразной.

Волька задрал голову и посмотрел на хозяйку.

Она давно заметила, что его башка по форме напоминает глиняный кувшин, обтянутый щетинистой кожей, а глаза без ресниц и бровей словно прорези в щетине.

Очень красивая собака! Нет слов.

Маня повернулась к столу, открыла ноутбук, развернула чистую страницу и замерла.

…Сколько раз она уже все это проделывала – включала, открывала, разворачивала и уставлялась в белое пространство экрана, как замерзающий путник в пургу.

Ничего, ничего не начинало там происходить, за этой белой пеленой.

Слова не шли на ум, а те, что шли, никуда не годились и только портили своей мусорностью чистоту и пустоту. Их приходилось сначала менять местами, потом искать другие, а потом прогонять, уничтожать совсем!

И все начиналось сначала – белое пространство, мусор слов, ненужные, непонятные знаки, которые перестали ее слушаться!..

Вот как объяснить Анне, что она не способна написать ни слова, если она даже себе не может объяснить, что с ней произошло?!

Низко опустив голову и сжав руки, Маня посидела еще немного, а потом написала:

«В Пятигорске.

Мы приехали в Пятигорск и первым делом отправились к источнику „Александра“ по имени императрицы. Водные старожилы говорили, что источник горяч, 38 градусов по Реомюру. Множество источников рассеяно по всем вершинам, окружающим Пятигорск, и чистота и состояние их делают честь заботливости русского правительства. На самой неприступной высоте наставлены щегольские постройки, выложены террасы с насаженными деревьями. Один из павильонов, наверху высочайшей скалы, имеет осьмиугольную форму и снабжен колоннами, которые составляют эолову арфу.

Я справлялась о милом Мишеле, друге детства моем и брата, и мне донесли, что он женится, чему я нимало не поверила. Мне памятна еще петербургская история, когда он из баловства и шалости вздумал свататься к К. С., одновременно соотнесясь с бабушкой и умоляя ее ни за что не разрешать ему жениться!»

Не отрывая рук от клавиатуры и не останавливаясь, Маня писала неизвестно сколько времени – ей показалось пять минут.

Когда она очнулась, оказалось, что день давно перевалил за вторую половину, ее собака громко храпит под кондиционером и написан текст, отношения к которому писательница Покровская явно не имеет.

Некоторое время она сидела в полном оцепенении, ей страшно было даже взглянуть на монитор.

Потом все же подняла глаза и прочитала последнюю фразу, возле которой равномерно мигал курсор.

«Мишель Лермат джигитовал возле нашей коляски, бешеная скачка вообще была одним из излюбленнейших его развлечений».

Мария Поливанова захлопнула крышку компьютера, вскочила, торопясь и путаясь, кое-как напялила на себя одежду, толкнула в бок собаку и выскочила за дверь.

Ей нужно было срочно попасть в дом Лермонтова.

– Да вы не волнуйтесь, – Даниил сочувственно пожал ей руку. – Сейчас я вам все покажу.

– Мне бы поскорее, – попросила Маня и облизала пересохшие соленые губы. – Если можно.

– Торопитесь на процедуры?

– Нет, нет, – быстро выговорила она, – какие процедуры! Просто мне нужно… как можно быстрее…

– Марина, даже если бы нас уже закрыли на ремонт, я бы все равно вас провел! Я же здесь работаю!

– Какой ремонт? Ах, да, крыша! Мне вчера говорили, что будут переделывать.

– Уже начинаем понемногу. Пойдемте. Только собаку придется оставить, там тесно очень, и вообще нехорошо, когда собака в музее…

– Конечно! – предательски быстро согласилась Маня. – Собака вот тут побудет, в тенечке! Можно привязать ее к забору?

Крохотный домик – даже не совсем домик, а мазанка с небольшой деревянной терраской – словно надвигался на нее.

Отчего-то стало трудно дышать и сильно забилось сердце.

– С той стороны не было забора, и вот та постройка уже занята, в ней жили. Домовладелец Чиляев взял за весь «средний дом», как он писал, сто рублей серебром. Платил Алексей Столыпин, двоюродный брат Лермонтова, который по высочайшему распоряжению сопровождал его в полк. Все звали его Монго и очень любили. Он на самом деле был хороший человек…

Маня смотрела на домик, не отрываясь.

Почему-то вокруг него были навалены громадные связки какой-то сухой жесткой травы или кустарника.

– Тростник, – объявил Даниил. – Как раз на переделку крыши.

Маня задрала голову, приставила ладонь к глазам от нестерпимого солнца и посмотрела на крышу.

– Если хотите, можете посидеть, – экскурсовод показал на охапку и улыбнулся. – Вряд ли на нашем веку крышу будут менять еще раз. А так у вас останется воспоминание о том, что вы сидели на крыше лермонтовского дома.

– Я посижу, – согласилась Маня. – Только потом, можно? Давайте сначала зайдем.

– Ну конечно. Только осторожней, с нашим ростом там… не слишком развернешься. Лермонтов был невысок, а Монго, думаю, тоже все время головой бился!

Маня наклонилась и вошла в крохотную конурку.

С левой стороны под окошком было нечто вроде чайного стола с подносом и самоваром, справа, кажется, бок беленой печки.

– Как тесно, – поразилась она и оглянулась на Даниила. – Неужели они тут и вправду жили? Разве так… можно жить?

– Ну, по современным меркам, должно быть, нельзя, – ответил тот, как показалось Мане, с некоторым раздражением, – но тогда жили. И не жаловались! По пятигорском меркам, это была отменная квартира, чистая и удобная, в несколько комнат. Смотрите, вот тут под стеклом подорожная, которая была выписана Лермонтову и Столыпину для проезда в город.

Маня уткнулась почти носом – в домике был полумрак, а видела она плоховато.

– Тогда так писали его фамилию? Лермантов?

– По-разному тогда писали, и так тоже.

– А Лермат?

Даниил посмотрел на нее:

– Нет, такого написания не было никогда.

…Маня точно знала, что было!.. Было такое написание!..

…Или все же не было?

– Вот здесь квартировал Монго-Столыпин, мы даже шинель раздобыли тех времен и палаш. Да вы заходите, не бойтесь. А вот это офицерский дорожный сундук.

Маня, встиснувшись следом за Даниилом еще в одну крохотную комнатку, жадно оглядывалась по сторонам, словно ожидала чего-то необыкновенного.

Экскурсовод поглядывал на нее с насмешливым удивлением.

– Вы как будто ищете что-то, – сказал он наконец.

– А?.. Нет, нет, просто мне… интересно.

– Я очень рад.

Маня, подвинув его плечом, заглянула за дверь, выкрашенную белой краской.

– Кабинет?

– Ну да. Здесь Михаил Юрьевич писал. Вот за этим самым столом, он сохранился.

– Можно потрогать? – выпалила Маня. – Просто чуть-чуть?

– Потрогайте, – разрешил Даниил.

Она осторожно провела пальцами по выцветшему зеленому сукну, вздохнула и положила ладонь.

Ничего не произошло, только, кажется, голова немного закружилась. Должно быть, от духоты.

– За окном черешня цвела, он по утрам писал и завтракал черешнями. А дальше нечто вроде гостиной. Тут в карты играли и обедали, когда собирались гости, а собирались они каждый день! Молодые офицеры любили общество и жили открыто.

Гостиная тоже оказалась совсем крохотной и на удивление темной.

– Зато прохладно, – заметил Даниил, когда Маня спросила, отчего темно. – Совсем не так, как на улице. И стол ломберный тоже подлинный, за ним как раз игроки собрались. А в шкафу книги, которые он здесь написал, на Кавказе.

Шкаф, под стать комнате, тоже был весь темный, и корешки немногочисленных книг темные.

Все темное!..

И всего как-то очень… мало!..

Мало мебели, мало книг, мало вещей. Света мало!..

– Видите ли, – проговорил Даниил у нее за плечом, – современному человеку, особенно невежественному, кажется, что предки, их обычаи, нравы и образ жизни – пустые слова. Ну, то есть все жили точно так же, как теперь, только во времена варваров ходили в шкурах, в семибоярщину носили шапки до потолка, ну а уж потом французские платья с лентами!.. И писали не в телефонах, а на бересте, и все это происходило от дикости.

– Да, да, – машинально согласилась невежественная Маня.

– Но ведь люди на самом деле жили иначе!.. Вот, например, честь дамы требовала немедленной защиты, если была оскорблена. Просто плюнуть обидчику в лицо, или дать в глаз, или не заметить оскорбления было хуже смерти. Как это объяснить современному человеку?

– Не знаю, – призналась Маня и оглянулась по сторонам. – А там что?

– Выход на террасу. Но он закрыт. Мы группам почти никогда не открываем, боимся, что пол провалится. Пойдемте.

Даниил нашарил на связке длинный ключ, вложил в скважину, повернул, дверь нехотя распахнулась. С улицы пахнуло зноем и цветами.

Маня вытянула шею и шагнула на террасу.

– Мишель, вам несдобровать. Вы все проситесь на истории!

– Видите ли, милая Мари, мои истории происходят исключительно из опасения вам наскучить. Хорош бы я был, если б жил как наш добропорядочный друг доктор?

– Чем же не угодил вам милейший Александр Христофорович? Вы ведь, кажется, пользуетесь его расположением!

Мишель слегка улыбнулся – горячность Мари ему нравилась.

– Это он пользуется моим расположением и очень гордится моим обществом. Он ведь всерьез ставит меня чуть ли не выше покойного Пушкина, – проговорил он, наперед зная, что она непременно рассердится, и предвкушая внушение, которое она ему сделает.

Чтобы как можно лучше разглядеть, как мила будет Мари в гневе, он отошел к перилам террасы и стал так, чтобы она обернулась к нему и солнечный свет упал ей прямо на лицо.

Но она молчала, а ему так хотелось ее посердить немного, и именно на свой счет!

Он знал, что нравится ей, и знал, что опекать его стало для нее важным занятием, и она, словно бабушка Елизавета Алексеевна, готова журить его за каждую шалость и вместе с тем оправдывать любое безумство!..

…Впрочем, какие здесь, в тихом Пятигорске, безумства!

Всего десять дней назад он был в деле. Его отряд у реки встретил засаду горцев, вот там было горячо и безумно. Там, у шумливого взхломаченного горного потока в зарослях, он принял бой и… чувствовал, что живет, и живет не зря!..

А здесь он и впрямь напоминает себе «милейшего доктора» Христофорыча, который никогда не умел унять разгулявшихся молодых офицеров и только умоляюще повторял:

– Господа, господа, прошу вас, тише, тише!.. Неужто не надоест вам шалить, как школярам?

Мари все молчала, и Мишель заговорил вновь:

– Давеча опять марал бумагу, хотел вам показать, да не помню, куда задевал. То ли Монго утянул вместе с кисетом, то ли в печку бросил по оплошности.

Уж тут-то она должна разгорячиться!

Так оно и вышло. Ну, наконец-то!..

– Мишель, для чего вы бросаетесь своими стихами? Почему, позвольте спросить, не умеете ценить их, как ценим мы, ваши… – она запнулась на секунду, – почитатели?..

– Мари, вы удивляете меня. Мои так называемые почитатели ни на волос не увеличивают моего мнения о том, что я пишу. А мнение мое такое – стихи мои плохи и вряд ли когда-нибудь станут отменно хороши. По крайней мере, настолько, что жаль было бы пустить бумагу, на которой они написаны, на раскуривание трубки!

Он прекрасно знал цену своим стихам, и знал, что иногда они на самом деле смешны и слабы, особенно когда вдохновлены очередным увлечением, но большинство хорошо и заслуживает всеобщего восхищения и рукоплесканий.

Но отказать себе в удовольствии заставить Мари убеждать его в том, что он поэт, а не бумагомаратель, никак не мог.

– Ну вот что, Михаил Юрьевич, – пылающим взглядом она смотрела ему прямо в лицо и четко, словно по букве, выговаривала слова, – талантом пренебрегать никак не можно, даже в том случае, если это ваш собственный талант! Вы разбрасываете его, словно вам нет до него никакого дела, а между тем после потери Пушкина народ России…