Kitobni o'qish: «Правило злых одноклассников»

1. Происходящее в романе не имеет никакого отношения к автору.

2. Любые совпадения действительности с героями, событиями, обстоятельствами и антуражем романа СЛУЧАЙНЫ.

Автор

Глава первая

День начинался обыденно и прозаически – на кухне.

– Стар-р-руха! Давай поцелуемся? – проскрипел попугай тем своим голосом, который Аполлинария при всей ее любви к Барбароссе, амазонскому какаду, терпеть не могла. И вообще… Она предпочитала, чтобы ее называли Алей – несмотря на возраст. Некоторые, когда им столько лет, сколько ей, уже внуков имеют, какая уж тут Аля! Она покосилась на свое отражение в стекле буфета, обидевшись на «старуху», и буркнула:

– Целуйся со своим Гущиным! Как ты его называешь? Эфенди? Господин, то есть. Вот с эфенди Гущиным и целуйся!

Аполлинария еще какое-то время смотрела на хохолок попугая, потом закрыла глаза. В ее воображении немедленно возник Максим Гущин, высокий интересный брюнет, с которым она вот уже три месяца пыталась создать нечто вроде семьи. Одновременно с Гущиным возник еще один брюнет – Продавец бананов, ее тайная страсть. С тех пор как Максим переселился к ней, с Продавцом бананов она не встречалась, считая, что следует хранить верность тому мужчине, с которым делишь кров, хлеб и постель. Продавца бананов звали Андреем, еще весной он перестал торговать овощами и фруктами, но для Аполлинарии навсегда остался Продавцом бананов. Именно так, с большой буквы. «Вот возьму и позвоню Продавцу бананов, – мстительно подумала она, злясь на Гущина, – вот пусть придет». Сердце знакомо сжалось, потом застучало в ритме рэгтайма – учащенно и с синкопами. И Аполлинария принялась мечтать о Продавце бананов.

– Эфенди! – вдруг заорал какаду, сокрушая ее мечты.

Аля вздрогнула и с сожалением перестала обнимать эфемерного Продавца бананов.

– Не шуми! – строго сказала Аполлинария, погрозив какаду пальцем.

Попугай немедленно притворился спящим. Глаза его томно затянулись пленкой. «Может, и вправду заснул?» – подумала Аполлинария, надеясь, что какаду наконец перестанет изводить ее нахальными предложениями. Но Барбаросса встрепенулся, потоптался на своей жердочке, наставил на хозяйку глаз – круглый, темно-коричневый и блестящий, совсем как миндаль в шоколаде, – и заявил:

– Эфенди хор-р-роший!

– Кто спорит? Конечно, хороший! Только в загс меня не ведет. А обещал! И заметь: никто его за язык не тянул, он сам меня замуж позвал! Я не напрашивалась! – Аполлинария возмущенно отодвинула чашку. Пить кофе совершенно расхотелось.

– Благословенны забывающие! – изрек попугай и повис вниз головой, отчего его хохолок уперся в дно клетки.

– …ибо не помнят они собственных ошибок, – продолжила она библейскую фразу и нахмурилась. – Ну да, сама и виновата. Не надо было мечтать!

Беседовать с птицей вошло у Аполлинарии в привычку. Барбаросса, как она подозревала, вовсе не попугай, а реинкарнация какого-то мудреца, уж слишком много этот представитель птичьих знал – и не только для какаду, но и для человека. И, что удивляло ее больше всего, этот попугай частенько вообще оказывался провидцем. Конечно, диалоги с Барбароссой случались у Али без свидетелей. Не хватало, чтобы кто-то услышал! Еще подумают, будто она сошла с ума, если всерьез воспринимает высказывания амазонского какаду!

Попугай, получивший пиратское имя за ярко-желтый, почти оранжевый, хохолок и противный характер, умел нецензурно ругаться по-турецки, безнаказанно вклинивался в человеческую беседу, отпускал провокационные замечания, таскал лучшие куски из тарелок, если его выпускали размять лапы, и вообще вел себя по-хамски, но ему все сходило с рук, вернее, с крыл – какие у попугая руки? А всё потому, что у Аполлинарии, сентиментальной, несмотря на давно не юношеский возраст, Барбаросса появился весной, после страшных и печальных событий, и она считала какаду чем-то вроде бонуса. А еще он напоминал о подруге Лиде… Попугай-то был ее, Лидкин, самолично куплен Лидией на стамбульском базаре! Столько лет Аполлинария с Лидкой вместе, с детского сада, никого ближе у Али не было, а теперь даже надежды на встречу с ней нет…

Аполлинария снова вздохнула. Эх, лишилась она подруги! И обсудить не с кем дурацкую ситуацию, в которой Аля оказалась. Не Зойке же из тринадцатой квартиры рассказывать? С этой Зоей Аля общалась чаще, чем с другими соседями, – раз в месяц, когда та собирала с жильцов дань за мытье подъезда. Зойка, конечно, с интересом бы ее выслушала, а потом пулей понеслась по подъезду, забыв про свою швабру и ревматизм, чтобы болтать направо-налево про то, как цаца и фуфыря Полька (Аля один раз слышала, что Зойка именно так ее называла) желает затащить очередного хахаля в загс. Ну прям спит и видит! А ничего из себя не представляет эта Полька! Чтобы нормальный мужик – и с ней в загс? Обломись, Полька!

Аполлинария немедленно представила, как Зойка приплясывает в своих оранжевых лосинах, размахивая шваброй, и на весь подъезд орет: «Да, да! Полька замуж за Гущина хочет! А накося выкуси! Не возьмет ее следак за себя!»

Ну нет у Али такого человека, с которым можно поговорить по душам! Не к предыдущему же сожителю идти – к этому предателю Шишкину? Или того хуже – к его тощей и самоуверенной мамаше? Перед Аполлинарией замаячил Жорка Шишкин – туманный и расплывчатый. А его физиономия, хоть и воображаемая, хорошо различима! Шишкин страшно рад, что Максим больше не говорит с Алей о женитьбе. Еще немного – и Жорка начнет предлагать в мужья себя! А его маман, Клавдия Макаровна, вообще способна вмиг притащить Аполлинарии чемодан с Жоркиным барахлом – лишь бы сбагрить сыночка!

– Ар-л-ря! Угости птичку! – выкрикнул какаду и исполнил на своем насесте несколько балетных па. Аполлинария рассмотрела и па-де-баск, и па-де-бурре, и па-де-ша, и даже замысловатое па-де-сизо, выписанные попугайскими когтистыми лапами.

У Барбароссы никак не получалось произнести «Аля» правильно. Вместо «л» выходило какое-то неразборчивое французское «р»: то ли Арлря, то ли Арря, то ли Агга. Но вполне может быть, что коварный попугай сознательно коверкал ее имя – чтобы позлить. «Аполлинария» попугай выговаривал без проблем, несмотря на удвоенное «л». Или он так шутит? Кто их поймет, этих какаду…

– А может, ты японец? – Аля просунула в клетку ломтик яблока. Попугай сделал вид, что поглощен разглядыванием яблочного семечка. – Японцам трудно произносить «л». Или ты танцор, а не оратор? Балет в твоем исполнении меня впечатлил!

Барбаросса немедленно бросил яблоко и возмущенно завопил:

– Амбуате! Глиссе! Ассамбле! Батман плие!

Аполлинария шлепнулась на свой любимый кухонный диванчик, не найдя что ответить. Балет! Какаду выдал балетные термины!

…Когда-то, еще до того, как сделаться литературным негром, Аля работала литредактором, и необходимость поглощать пропасть разнообразных текстов сделала из нее почти эрудита. Всяких мудрёных и загадочных словечек из разных областей жизни она знала уйму. С балетом вообще повезло, еще в детстве знакомство с терминологией состоялось. В соседнем подъезде жила девочка, ровесница Аполлинарии, ходившая в балетную школу. При встрече с Алей «балетница» поправляла пуанты, висевшие через плечо, и начинала сыпать красивыми незнакомыми словами, сопровождая их столь же красивыми движениями. Потом, грациозно взмахнув ручкой, «балетница» удалялась, унося розовые пуанты. Аля смотрела, как за пуантами по тротуару волочились розовые ленты. Смотрела до тех пор, пока юная балерина не скрывалась за углом. Потом Аполлинария бежала домой, повторяя про себя все эти «баттю» и «амбуате», чтобы спросить у бабушки, знавшей французский, что в конце концов означают эти вокабулы. Такой сложный способ постижения танцевального искусства намертво вбил в память Аполлинарии кучу балетных дефиниций.

– Надо же… – пробормотала Аля. – Ни разу не ошибся! Все «л» на своих местах!

Она изучающе посмотрела на попугая:

– Раз такой умный, посоветовал бы, что с Гущиным делать!

Тут зазвонил телефон, и совещание с Барбароссой пришлось прервать. Чтобы в тишине, а не под попугайские вопли поговорить с Альбертом Погоновым, издателем и работодателем Али (а именно его фамилия высветилась на экране), Аполлинария выбежала из кухни: какаду, желавший, чтобы слушали только его, начинал орать, как стая свихнувшихся бабуинов, если замечал, что кто-то взял в руки телефон.

– Перова! Ты где? Дома? Сколько тебя ждать, Перова? Манин Сигизмунд вот-вот придет, макет твоей обложки притащит, говорит, закончил! Надо обсудить! А ты болтаешься где-то! – голос издателя вонзился Але в ухо, как шляпная булавка какой-нибудь дамы-убийцы из бульварного романа позапрошлого века.

Аполлинария отвела руку с телефоном. Теперь крики Погонова ввинчивались в стены.

Она представила, как Погонов вопит в мобильник, восседая на своем длинноногом кресле. Аполлинария однажды пыталась на это сооружение взгромоздиться – не вышло. Погонов же взбирался на свой трон с обезьяньей ловкостью и других устройств для сидения не признавал. А все потому, что издатель не желает, чтобы посетители видели, какого он маленького роста.

– Перова, если не появишься через пять минут… Ух, что я сделаю, Перова! – продолжал бушевать Альберт.

Аля едва не выронила телефон. Как она могла забыть про макет? Совсем вылетело из головы…

– Да еду я, еду! В пробке застряла! – соврала Аполлинария, поскорее отключила мобильник, чтобы издатель не услышал Барбароссу, вздумавшего исполнить «Ой, мороз, мороз…», и не догадался, что она еще и не выходила.

Аля носилась по квартире, как любая женщина, которая собирается второпях, но все-таки не очень спешила, так как знала, что Погонов не устроит ей финансовой кары за опоздание. Раскричится по своему обыкновению – это да. Но ругает он Аполлинарию редко, а если и распекает, то по-дружески и в основном за «неумение жить». Она это умение до сих пор так и не освоила, чем давала издателю повод без конца упражняться в ехидстве.

Но от едкой иронии Погонова доставалось всем в издательстве. Взять, например, Сигизмунда. Гениальный дизайнер книжных обложек. И даже художник! Высокий. Темный шатен. Молодой… Вполне мог быть красавцем – снижала впечатление странного вида бороденка. Растительность на физиономии Сигизмунда тянет на мишень для сарказма, но Погонов предпочитает измываться над именем-фамилией дизайнера. А Сигизмунд разве виноват, что он Сигизмунд? Еще и Манин? Имя мама-полька дала. А фамилия отцовская. Фамилия как фамилия! Но Погонов заходился в диком смехе, подскакивая в своем кресле, стоило Сигизмунду перешагнуть порог издателева кабинета.

– Ты все еще Манин? – Погонов прямо-таки кис от смеха. – Не Настин? Не Светин? А давай я тебя с Катей познакомлю! Будешь Катин Сигизмунд! Не хочешь? – издатель взмахивал миниатюрными ручками, хватал со стола надрывающийся телефон, безошибочно вычисляя его среди десятка других звенящих, пищащих и поющих на разные голоса аппаратов, зарытых в распечатки текстов и фотографии, быстро отвечал и снова принимался за дизайнера:

– Как поживаешь, Сигизмунд? Он же Сижизмон, он же Сехисмундо, он же Сиджизмондо, он же Зигмунд и Сигмюндюр!

Аполлинария, и сама имевшая непростое имя, относилась к Сигизмунду с пониманием, звала Зигмусем – уменьшительно и на польский манер, и это «Зигмусь» к дизайнеру приклеилось намертво.

Зигмусь выходки Погонова терпел. Во-первых, вечно погруженный в свои замыслы, он не особенно вникал в то, что не относилось к его творчеству, а во-вторых, Погонова терпели все. Издатель, имея замашки хама, в общем-то был неплохим мужиком, когда касалось дела, гонораров и справедливости.

Аля сердилась и, на правах старинной приятельницы, пыталась Погонова вразумить. Нашел мишень для сарказма, когда самого родители нарекли не менее оригинально – Альберт Вальтерович! А еще и прозвище! Однажды кто-то из верстальщиков брякнул, что Альберт – точь-в-точь Тирион, благородно-безнравственный карлик из «Игры престолов», и с тех пор в издательстве Погонова называли Тирионом, но, конечно, за его спиной.

Внешнего сходства Альберта с этим книжно-киношным персонажем Аполлинария не находила и из любви к справедливости возражала, когда при ней издателя так именовали. Погонов не был карликом в медицинском смысле. С пропорциями у него все нормально, просто ростом не вышел. Сугубо мужских качеств так даже с избытком! Это утверждали ее знакомые бабы, которых издателю удавалось затащить на свой огромный диван. «Поразительно! – говорили они Аполлинарии. – Но тебе-то рассказывать не надо!» Аля пыталась отпираться, объясняла, что это против ее правил – спать с начальником, но бабы не верили: почти ежедневно встречаться с таким любвеобильным мужиком – и ни-ни? Наконец они решили, что когда-то у Погонова с Алей были шуры-муры, но он ее бросил ради более интересных кандидаток, и теперь не стоит обсуждать с Аполлинарией Альбертовы подвиги в постели, чтобы не сыпать ей соль на раны. Но с тех пор как у Погонова появилась Большая Люся, сначала секретарша, а потом любовница, о бабах издателю, страдавшему болезненной тягой ко всему чрезмерному, пришлось забыть: Люся волшебным образом сделала так, что рядом с Альбертом вообще не появлялись незнакомые дамы, могущие вызвать у него сексуальный интерес. Что же касается ума и коварства, этого добра Погонову хватило бы на семь сезонов остросюжетного сериала о буднях издательства. Или на десять… И если посмотреть на Альберта с этой стороны, то да, вылитый Тирион.

– А по попе? А по попе? – прокричал Барбаросса, когда Аполлинария пробегала мимо него в поисках брошенного где-то телефона.

– Это еще за что? – Аля даже остановилась.

– Бр-р-р-решешь!

– Это кто ж тебя таким словам научил? – Аполлинария снова погрозила попугаю пальцем, и на этот раз возмущенно.

– Эфенди! – гордо заявил Барбаросса и повис вниз головой, держась за прутья клетки одной лапой.

Надо Гущину выговор сделать, чтобы следил за словами, подумала Аля. И за руками… Ишь, нашелся любитель по пятой точке шлепать! И как этот попугай умудряется всё слышать и видеть? Даже то, что за стеной…

– А по по-пе? – снова повторил какаду, тщательно выговаривая слоги.

– Да за что? – Аполлинарии пришлось присесть, чтобы вспомнить. – А, ты про то, что я Погонову соврала?

Какаду шумно спустился к кормушке, вытянул шею и принялся вертеть головой влево-вправо, умудряясь одновременно кланяться.

– Врать, бар-р-рышня, гнусно, гнусно, гнусно! – сообщил он чьим-то незнакомым басом, налегая на «р» в «барышне».

– Да ладно! – возмутилась Аля. – А сам притворяешься спящим, когда говорить не хочешь!

– Вынужденная мера, – отчетливо выдал Барбаросса. На этот раз попугай безошибочно воспроизвел интонацию и тембр Гущина.

Глава вторая

Аля захлопнула дверь. Даже в подъезде слышно, как Барбаросса ругается ей вслед по-турецки. Сбегая вниз по ступенькам, она подумала, что какаду ведет себя совсем по-человечески. Почему бы и не послать по известному адресу, если можно сделать это безнаказанно? Аполлинария частенько сворачивала пальцы в кукиш, стоя на ковре какого-нибудь начальника. Но только спрятав руки в карманы! Тайная дуля, конечно, не аргумент, но все-таки это действие приносило саркастическое удовлетворение: фигу тебе, а ты и не подозреваешь! Но как столь тонкие нюансы может уловить птица? Гущин каким-то образом внушил строптивому попугаю, что в обществе нельзя выражаться нецензурно. Теперь какаду, даже когда недоволен поведением людей, не орет «кыч» (в переводе с турецкого «задница») и тому подобные слова. Это удивительно само по себе, означает, что крылатый сквернослов понимает смысл своих высказываний, разделяя брань и прочую лексику, и в очередной раз доказывает наличие у Барбароссы разума. Но стоит какаду остаться в одиночестве, он запретом пренебрегает и кроет выражениями, далекими от литературных, кого хочет, что тоже может служить подтверждением здравомыслия попугая – птица учла возможность репрессий за непослушание…

Примчавшись на такси, Аля оказалась перед приемной издателя раньше Сигизмунда.

– А Зигмуся еще нет! – сообщила огромная Люся, и Аполлинария в очередной раз подумала о пристрастии Погонова ко всему, что имеет циклопические размеры. Комплекс Наполеона… Хотя, если верить слухам, рост Бонапарта вовсе не был низким даже с современной, акселератской, точки зрения. Почти сто семьдесят сантиметров! Это далеко от гнома! Все дело в честолюбии…

– Альберт сказал, вашу книгу издает. Я тоже мечтаю что-нибудь написать, но пока не выходит… – Люся посмотрела в потолок и подперла большое лицо большой ладонью.

Аля представила, как этой ладонью секретарша гладит Погонова по голове, а он приник к Люсиной необъятной груди – почти утонул в ней, видно только лысеющую макушку. Люсина ладонь закрыла и эту часть издательской головы, Погонов пропал совсем, и кажется, будто Люся зачем-то утюжит себе грудь… Понятно, почему связь Тириона с Большой Люсей обожают обсуждать в издательстве. Захватывающая тема: секс карлика и великанши! Любовные утехи такой экзотической пары открывают простор для сплетен, ограниченный только степенью пристойности, принятой в коллективе. У Погонова работали творческие и неудержимые в своих смелых фантазиях личности, а потому о пристойности можно забыть – воображение сотрудников издательства границ не имело, особенно моральных. Альберт Вальтерович сплетни игнорировал и, как подозревала Аполлинария, даже гордился, что всех удивляет его страсть к гренадершам, а Люся, когда к ней приставали с вопросом «Зачем тебе такой гном?», лишь смотрела на дверь кабинета Погонова затуманенными очами и шептала: «Маленькая блоха злее кусает!» Самые ярые выдумщики и сплетники умолкали – любовь обезоруживала.

– Здрасссте!

Приветствие неслышно вошедшего Зигмуся заставило Аполлинарию подпрыгнуть, а Большая Люся высыпала на клавиатуру целую коробку скобок для степлера.

– Ежик – ни головы, ни ножек! – Люся показала Сигизмунду кулак, больше похожий на кочан капусты. – Еще раз так подкрадёшься, убью!

– А при чем тут ёжик? – сказали Зигмусь с Аполлинарией в один голос.

Секретарша оторопело уставилась на них, продолжая показывать Сигизмунду кулак.

Зигмусь задумчиво гладил бороду и смотрел то на Люсин кулак, то на Аполлинарию, и Аля подумала, что у дизайнера мелькнула та же мысль, что и у нее: не дай бог, рассердит Погонов Люсю, и та прихлопнет его ручищей, как мы муху тапком… В издательстве поговаривали, что секретарша отбивает мясо кулаком, когда приглашает на обед Погонова.

– А, это она так ругается! Я догадалась, – засмеялась Аля.

– Да, – с достоинством кивнула Люся, – ругаюсь. А что мне, бодрые пионерские песни петь? Я теперь до вечера из клавы дурацкие железки буду выковыривать! И все из-за тебя, Зигмусь! Плохие слова произношу, даже почти матерюсь!

– Какой же это мат? – Зигмусь пятерней почесал бороду. – Матюги должны быть всем понятные, крепкие, забористые и кудрявые. Чем забористее, тем лучше. Хочешь, научу? – и Зигмусь захихикал, представив, как учит Большую Люсю настоящему мату, с завитушками.

– Я и сама кого хочешь научу! – огрызнулась Люся и принялась жаловаться на испорченную клавиатуру.

Но Зигмусь уже не слышал сетований и упреков Большой Люси, потому что уселся на диванчик для посетителей и отгородился от мира ноутбуком.

Тут на столе секретарши зазвонил телефон, Люся надавила на какую-то кнопку, и голос Погонова, слегка искаженный микрофоном, заполнил приемную:

– Манин Сигизмунд появился? Гони его сюда! А Перовой передай, когда придет, что я ее нетленку на газетной бумаге напечатаю!

– Да я раньше Зигмуся пришла! Люся подтвердит! – Аполлинария постаралась сказать это как можно громче, чтобы издатель услышал.

– Тогда чего вы там ждете? Особого приглашения? Или чтобы я выбежал навстречу с пальмовой ветвью?

– Ага, – сказала Аполлинария, входя в просторный кабинет Погонова. – Уж ты выбежишь! Ты, книжный барон, навечно к своему трону прирос!

Сигизмунд, тащившийся за Алей с раскрытым ноутом в руках, хмыкнул, не отрывая глаз от монитора и потому не замечая листов бумаги, ковром устилающих пол. Дизайнер брел по ним, загребая ногами, как где-нибудь в парке по опавшим листьям.

Сколько бы ни посещала Аполлинария обиталище Тириона, там творился неописуемый беспорядок – СЕЛЯНСКИЙ ХАУС, как говорила Большая Люся, имея в виду вселенский хаос, а также кавардак и бедлам. Ни с одной уборщицей Погонову не удалось найти общий язык. Он требовал, чтобы пол был чистым, но в то же время запрещал трогать разбросанную всюду макулатуру. На предложение сложить пирамиду из бумаги где-нибудь в уголке, если уж это старье так ему необходимо, Погонов только фыркал. Люсе пришлось заниматься кабинетом самой, потому что только она догадалась сначала собирать бумажные листы с пола, потом проходиться мокрой тряпкой по ламинату, а затем снова разбрасывать рукописи, черновики договоров, старые квитанции, образцы бумаги и неудачные иллюстрации, из чего следует, что Тириону до лампочки порядок расположения издательских отходов. Главное, чтобы оно было, это бумажное море. Интересно, что текущие документы издательства – хоть бухгалтерские, хоть юридические – содержались в абсолютном порядке. Аля догадывалась, что Альберт копит макулатурный хлам, чтобы в один прекрасный день отыскать в нем вдруг понадобившийся документ. И такое однажды случилось – когда возникла необходимость найти ведомость столетней давности. Пол в кабинете разбили на квадраты по числу занятых в поиске, сотрудники (Аполлинария и сам Погонов в их числе) опустились на четвереньки и зарылись в бумаги. Але процесс почему-то напомнил игру в морской бой. Альберт через каждые десять секунд выкрикивал: «Первый квадрат! Что у вас? Мимо? Третий квадрат! Как успехи?» И когда Люся, наконец, выпрямилась и помахала найденной бумажкой, Тирион заорал «Есть!» так, будто он потопил последний вражеский фрегат и теперь его ждут почести за морскую викторию.

– Книжный барон… Ну ты скажешь, Перова! – Погонов сдвинул часть бумаг на своем столе в сторону. – Пора завязывать с этим бизнесом, одни убытки. Что приходится издавать? Тебя, нераскрученного автора, да вот это… – и Альберт протянул Аполлинарии пачку исписанных листов.

– А что, сейчас кто-то до сих пор пишет книги шариковой ручкой? – Аля с сомнением разглядывала страницы с фиолетовыми косыми строчками.

– Пишет-пишет! И я это издам, потому что уплачено! За всё! Слава богу, меня не касается, как это будет продаваться! – Погонов скомкал несколько листов и запустил в угол. – А ты, раз схватила рукопись, сама ее и набирай! Заодно отредактируешь…

– Сейчас многие издательства так работают: авторы сами платят за издание, – Аполлинария снова уткнулась в рукопись, в чей-то размашистый и неровный почерк, ворча, что не она схватила это безобразие, а Погонов сам ей всучил. Мало приятного разбирать чужие каракули…

Конечно, можно обидеться на Погонова – что за намеки на убыточность ее романа? Всего триста экземпляров, пробный тираж. Даже если книга останется на полке магазина, издатель потеряет не так уж много. Альберт предлагал ей поставить на книге известную фамилию, ту, под которой Аля в качестве книггера (или писателя-призрака, что более романтично, хотя сути не меняет) работала до сих пор. Вернее, одну из фамилий. Сколько их было, этих фамилий, за время ее литературного рабства? Не меньше десятка. Но ее собственный роман, выросший из ее собственных чувств и переживаний, роман, в котором описаны события, действительно случившиеся с ней, должен носить ее фамилию, как ее ребенок, если бы он был…

– Перова, чего замолчала? Ты что, обиделась? На свой счет приняла? Я ж тебе говорил, издать твой роман – это мой свадебный подарок! – Погонов дотянулся до сидящей напротив Аполлинарии и легонько ткнул ее в бок карандашом. – Скажи лучше, когда свадьба? А то я приглашения жду! Или уже всё? Горшки побили, уцелевшие поделили, спите врозь, и ты опять в поиске?

Аполлинария вздохнула. Вот с кем можно обсудить ее ситуацию! С Погоновым! Они же вроде друзья, Альберт сколько раз сам говорил, что Аля его лучший друг! Но издатель принял ее вздох за нежелание распространяться о личных делах в присутствии дизайнера и переключился на Сигизмунда.

– Ну, как успехи, Семунд, он же Сежижмунду, он же Жигмонд, он же Жесмонд и Зигги!

Зигмусь буркнул что-то вроде «ништяк» и принялся устраивать свой ноутбук перед Погоновым, чтобы издатель мог рассмотреть все подробности дизайнерского детища.

– Вот жил бы ты в Германии, звался бы Зигги! – хохотал Погонов, потирая ладошки.

Аполлинария смеяться не стала, хотя было над чем. Не над Зигги, нет. Зря она посмотрела на крошечные ручки Погонова! Посмотрела – и сразу представила, как Альберт этими коротюсенькими ручками пытается обхватить Большую Люсю, упираясь макушкой ей в диафрагму. Ай-ай-ай, мысленно сказала она себе и даже (совсем, как утром попугаю) погрозила себе пальцем – тоже в мыслях. Картинка с приникшим к Люсе Погоновым пропала.

– И ты бы, Перова, смеялась, если бы знала, как по-чешски Сигизмунд! Зикмундек! По-белорусски вообще бомба! Жыгайла! – заявил издатель и поудобнее устроился перед экраном. – Ну, давай, Жыгайла, поражай! Что у тебя там?

– Два варианта. Как Аполлинария Аркадьевна просила, цветной и черно-белый.

– Перова, тебе зачем белая обложка? Экономишь? – засмеялся Погонов и шлепнул по очередному пищащему на столе телефону, чтобы отключить звонок.

Аполлинарии пришлось оторваться от рукописи и обойти стол, чтобы увидеть монитор.

– Хотела посмотреть, как Зигмусь в графике работает. Вдруг ты на иллюстрации расщедришься?

– Нет, ну ты, Перова, даешь, – издатель воздел к потолку ручки. – Кто это пробный тираж с картинками делает? Это ж какое удорожание!

– Да мне и самому интересно, – вмешался Зигмусь. – Я штуки три так отрисую, в счет обложки…

– Тогда другое дело! – издатель радостно потер ладошки. – Тогда пять малюй! Обложку, так и быть, цветную сделаем… Про иллюстрации потом сами поговорите. Через три дня чтоб готовы были! Только, Жыгайла, не вздумай меня нарисовать! А то знаю я вас! Дай волю – на весь белый свет ославишь! Одна уже изобразила – вся редакция ржет… Это ж надо было придумать – я в роли убийцы!

– Зато роман влет ушел, – буркнула Аля, – из-за образа главного злодея в том числе…

– Твое счастье, что влет! – Погонов нашарил очередной орущий телефон и отключил его. – Я даже не стал на тебя наезжать, а мог!

Затем издатель сделал Зигмусю пару замечаний – по делу, касательно присутствия дизайнера на подписании тиражного оттиска перед печатанием тиража, чтобы, как заявил Погонов, не кричал потом, что черного цвета перелили.

– А ты, Перова, задержись, – издатель посмотрел на Аполлинарию с высоты своего кресла. – Рукопись, что тебе дал, надо обсудить.

Аля с сожалением проводила глазами уходящего Зигмуся: лучше бы с дизайнером наметила темы иллюстраций, чем выслушивать наставления Тириона! Теперь по телефону придется… Или снова в издательство тащиться…

Разговаривать с издателем о своих проблемах ей расхотелось. Не тот Погонов человек! Не может он женщину понять. Потому что не женщина!

Глава третья

Аполлинария сидела в своем любимом сквере, на своей любимой лавочке, подставив солнцу лицо. На коленях лежала пачка исписанных с двух сторон листов – рукопись, которую Погонов подсунул ей, а она не смогла отвертеться.

Последние теплые денечки… Але видна и ее улица, и ее дом, и даже овощной ларек, где еще весной можно было поговорить с Продавцом бананов. А теперь в лавочке торчит вьетнамец Динь. Когда Аполлинария подходит к киоску, Динь улыбается, демонстрируя ей все свои зубы – большие, частые и странным образом растущие вперед. Вьетнамец и Аля – друзья. С тех самых пор, как Динь работает в овощной лавке вместо Продавца бананов. Аполлинарии нужно дружить с вьетнамцем, чтобы Динь снабжал ее самыми свежими фруктами для Барбароссы, который, перейдя в собственность Али, вдруг сделался необыкновенно привередливым. Но видеть вьетнамца вместо Продавца бананов грустно. А вот Динь просто радуется ей, потому что Аля с ним разговаривает, больше ему и поговорить-то не с кем – все его приятели и родственники во Вьетнаме, а здесь он друзей до сих пор не завел…

Аполлинарии вдруг захотелось услышать Продавца бананов, как он говорит «Ал-ло!» – с ударением на первую «А». От этого «ал-ло» захватывает дух, будто она прыгает с высоченного утеса в океан, летит, летит, а до воды все еще бесконечно далеко…

Она достала из сумки телефон и даже нашла в контактах Продавца бананов, но звонить не стала, а, кое-как справившись с сердцебиением, которое всегда начинается у нее при мысли об этом мужчине, снова сунула мобильник в сумку, на самое дно. Сначала надо разобраться с Гущиным…

Если не думать о том, что Максим позвал ее в загс, но они так и не расписались, все остальное ее устраивало. Как-то сразу получилась жизнь, удовлетворяющая обоих. Гущин закидывал Але на карточку деньги на хозяйство и всегда сам платил за покупки, если они бывали в магазинах вместе. И даже иногда оставлял на консольном столике в прихожей наличные, говоря: «Побалуй себя». И получалось, что Аля могла бы и не работать в издательстве… Но она продолжала сочинять свои и чужие романы, деля время между компьютером и домашними делами: готовила еду, и Макс всегда хвалил ее стряпню. Наводила порядок – и Гущину нравились уют и чистота. А как-то, в свой выходной, он, без просьб со стороны Аполлинарии, отремонтировал и прибил все, что было сломано, расшатано, растеряло винтики, не включалось, не грело, не вращалось или годами ждало своего гвоздя. И теперь в квартире Аполлинарии отсутствовали капающие краны, не скрипели и не повисали на одной петле дверцы буфета, утюг, миксер и кофемолка работали как часы, а старинная полочка, та, что оставила Аполлинарии соседка-старушка Глафира Петровна вместе с кое-какой своей антикварной мебелью, наконец красовалась над консольным столиком в прихожей. Аля с удовольствием стирала и наглаживала любимые рубашки Гущина – бледно-серые или голубые в тонкую карандашную полоску, дорогие и многочисленные. Хорошие рубашки – слабость Максима, она и сама их ему покупала, если встречалось что-нибудь оригинальное, вот недавно с запонками подарила… Возможно, его ненормированный рабочий день, часто до следующего утра, мог кого-то вывести из себя. Но не Аполлинарию. Во-первых, она понимала, что жить со следователем совсем непросто, такая уж у Гущина работа, а во-вторых, ей, привыкшей к одиночеству, для общения вполне достаточно его редких выходных или неожиданных, средь бела дня, поездок на природу, просто вдвоем посидеть на травке. Аля с Максом даже в кино выбирались, но решили, что не стоит тратить время на просмотр ерунды в окружении жующих или уткнувшихся в мобильники людей. Может, просто с фильмами не повезло? С Жоркой Шишкиным было иначе. Никаких кинотеатров, никаких нежных бесед по ночам после секса… А с Гущиным, хотя никого в квартире, кроме попугая нет, они долго шепчутся в постели, обмениваясь взглядами на жизнь, предпочтениями, мечтами и поцелуями…

Аля со вздохом посмотрела на начинающую желтеть березу – жаль, лето прошло…

Она снова начала листать рукопись. Между страниц оказалась визитка: «Габриэлла. Магия. Помощь в критических ситуациях». «Габриэлла» написано и на титульном листе рукописи. Одно имя, фамилии нет. И имя явно вымышленное! Она повертела в руках визитку: готические буквы и красно-оранжевые языки пламени… Эта Габриэлла не поскупилась на визитную карточку: в цвете, на бумаге Touche cover. Это такая особенная бумага, дорогая, с двух сторон покрыта латексом. Будто лепесток розы в руках держишь – прохладный и шелковистый… Аполлинария даже понюхала визитку. Пахнет табаком, как и рукопись. Габриэлла – а дымит, как паровоз! Или кто там за нее писал… И дела у этой помощницы в критических ситуациях вовсе не плохо идут, раз она такие дорогущие визитные каточки может иметь и всякий бред за свой счет издавать. А откуда денежки? Добрые люди платят за приворот и еще бог знает за какие штуки. И Аля представила длинную, плотную и кривую очередь из добрых людей – наподобие той, в которой она стояла однажды в начале девяностых в Москве, чтобы попасть в самый первый «Макдональдс». Габриэлла пользовалась спросом.

– Вот куда надо идти рассказывать о Гущине, к гадалке! – произнесла Аполлинария, уверенная, что проблемы решаются быстрее, если их проговорить. – К гадалке – это как эффект купе: можно все о себе выболтать незнакомому попутчику, и не страшно, что раззвонит. Вышли из поезда – и забыли друг о друге!

Две мамаши, катившие перед собой коляски с невидимыми младенцами, переглянулись и ускорили шаг, чтобы быть подальше от тетки, разговаривающей сама с собой.

Аля усмехнулась:

– Наверное, решили, что я городская сумасшедшая. Хотя никого сейчас не удивишь и не напугаешь бормотанием себе под нос. Сплошь и рядом люди пользуются всякими микрофонами с проводками и без проводков, чтобы не держать мобильники в руках.

– И то, что я редактирую ее рукопись, не помешает сейчас с ней пообщаться, – продолжала рассуждать вслух Аполлинария. – Девяносто процентов авторов, с чьими опусами я имела дело, меня в глаза не видели. Если уж было так необходимо, общались по телефону…

Она нашла на визитке номер сотового, и ей сразу ответили:

– Габриэлла слушает вас!

Женщина старалась говорить низким проникновенным контральто.

– Я хотела бы к вам прийти. Если можно, прямо сейчас, – Аля не надеялась, что получится нанести визит Габриэлле сегодня, вдруг у той очередь из посетителей от двери до дороги?

В телефоне чем-то пошуршали и ответили:

– Да, можно, если попадете ко мне в течение часа. Я принимаю… – и Габриэлла назвала адрес – обычным женским сопрано с визгливыми нотами.

Оказалось, совсем рядом, минут десять ходьбы.

Аполлинария засунула рукопись поглубже в сумку, чтобы Габриэлла не увидела свое творение, еще раз посмотрела на березы, изредка роняющие желтые листья, и отправилась к колдунье – или кем там она себя считает.

Обычная пятиэтажка… Никаких домофонов или кодовых замков на двери. Полутемный подъезд с неистребимым запахом жизнедеятельности многих поколений кошек. Как сказала Габриэлла, квартира на первом этаже, стучать и звонить не надо, не заперто.

Аля, зажав нос, рассматривала номера квартир. Эта Габриэлла со своих гонораров могла бы и расщедриться на лампочку помощнее…

Вдруг дверь справа распахнулась, прямо на Аполлинарию вывалились две тетки и пулей пронеслись к выходу. Судя по тому, как на весь дом хлопнула подъездная дверь, тетки остались визитом к гадалке недовольны. Аполлинарию, успевшую опустить руки и открыть лицо, накрыло густым облаком дешевой парфюмерии – приторно-сладкой смесью сирени и абрикоса. Запах сирени и абрикоса Аля любила, но предпочитала обонять их по отдельности. Цветочно-фруктовый аромат дезодорантов, туалетной воды и еще бог знает какой химии, смешавшись с кошачьим амбре, обернулся такой омерзительной и непереносимой вонью, что Аля влетела в квартиру Габриэллы едва ли не быстрее теток, только что вылетевших оттуда.

Оглядевшись, Аполлинария обнаружила себя в прихожей обычной квартиры – с традиционным шкафом-купе и вытертым ковриком у двери. То, что она попала куда нужно, ясно по остаткам абрикосово-сиреневой отравы в воздухе и по плакату, приклеенному на ведущую в комнату дверь. На постере изображено пламя, а поверх пламени – готические, как на визитке, буквы: «Габриэлла». И строчкой ниже: «Мои пассы дарят счастье!»

– Ну, мне-то твои пассы ни к чему, – проворчала Аля и постучала в дверь, почему-то лишенную ручки, прямо по слову «пассы», удивляясь глупости фразы и что кто-то может этому заявлению поверить.

Тем не менее, в сумрачную комнату, когда дверь открыли изнутри, она вошла, все-таки слегка робея.

Габриэлла вполне соответствовала обывательскому представлению о колдуньях, ворожеях, экстрасенсах и прочих представителях магической шатии-братии: дородная, выше среднего роста дама в экзотическом, до пят, темном одеянии, вся в оборках, воланах и рюшах, увешанная гроздьями кулонов с магическим смыслом. Аля разглядела и рунические знаки, и всевозможные кресты, и длинную низку бус из обсидиана – оберег от порчи, сглаза и даже проклятий, как утверждали разнообразные сайты по оккультизму. Рука гадалки, придерживающая дверь, пока Аполлинария входила в комнату, отягощена браслетами и перстнями всё с теми же чародейскими символами.

– Закрываю дверь на ключ, – гадалка, позвякивая браслетами, жестом показала Але место возле широкого письменного стола, – чтобы никто снаружи помешать не мог… И уже вижу, у тебя трудный случай. Рассказывай!

Аполлинария хмыкнула: какой трудный случай можно увидеть в полумраке? Но сама она все-таки разглядела еще одну дверь за спиной гадалки. Але вдруг сделалось так страшно, как бывает только во сне: и надо бы кричать и бежать, а не можешь ни того, ни другого. Вдруг эта дверь откроется, и из мрака на Аполлинарию накинутся бандиты?! Только зачем? У нее ни денег, ни брильянтов… Разве что взять ее в заложники и взамен требовать от Гущина, чтобы он отпустил какого-нибудь негодяя на свободу, подтасовав улики? Но никто, включая саму Алю, не знал, что сегодня она нанесет визит Габриэлле. Аполлинария разрешила себе выдохнуть и слегка расслабиться. Бандиты за дверью – это, конечно, глупость, а вот к Габриэлле присмотреться надо… Черные, как у оперной Кармен, кудри до плеч и макияж женщины-вамп. И сколько даме лет? Судя по комплекции и манерам, немало. Но точнее определить не получится: окно закрыто плотной шторой, а комната освещена бра в виде грозди винограда и тремя свечами на столе. Пламя всех трех свечек наклонено в сторону выхода, а по ногам дует, из чего Аля сделала вывод, что оконная рама приоткрыта. Вон и портьера покачивается… Сквозняком вынесло почти все следы пребывания пахучих дам.

– Рассказывай! – снова потребовала гадалка, и Аля опять внутренне сжалась. А вдруг Габриэлла мастер всяких психологических штучек? Внедрится в подсознание и будет заставлять какие-нибудь гадости делать… Вон как хитро намекнула на свои паранормальные способности!

Аполлинария уставилась на распластавшееся почти горизонтально пламя свечи. И вместо того, чтобы рассказывать, что привело ее к гадалке, продолжала копаться в своих мыслях:

– Оказывается, видит, что у меня трудный случай. Еще и цену заломит, раз трудный… И на «ты» перешла, чтобы дистанцию сократить! В доверие втирается!

Беспокойство росло. Аля уже жалела, что пришла к гадалке. Вдруг Габриэлла вздумает ее гипнотизировать? Или начнет применять модное нынче нейролингвистическое программирование? Эти «ясновидящие» на всё способны! Может, пока не поздно, следует смыться?

Гадалка, поглядывая на Аполлинарию, устраивалась в своем кресле, похожем на Плетеного человека друидов. Але приходилось читать о таком. Древние друиды сооружали из ивовых ветвей клетку наподобие огромного человека, запирали в ней людей и сжигали, принося в жертву и Плетеного человека, и заключенных в нем узников. У Габриэллы был сидячий вариант Плетеного человека, и вид колдуньи на коленях у человекообразного существа, из которого во все стороны торчат ветки и сучья, добавил ее образу инфернальности, как и предметы, расставленные на столе. Все должно внушать страх. А для чего еще вот эти два человеческих черепа? Повернуты лицом к посетителям… И почему-то один на другом… Тот, что снизу, побольше и с дырой во лбу. Такая аккуратная небольшая дырочка, почти ровный кружок. Наверное, от пули… Череп, что сверху, – поменьше и разрисован зигзагами. Даже не определить, какого цвета линии… Красного? Черного?

Черепа уставились на Аполлинарию, и беспросветная пустота их глазниц будто засасывала, не давая отвести от себя взгляд. Аля все смотрела и смотрела на маленький череп, пока в голове не пронеслось: такой череп мог принадлежать только ребенку! Совсем маленькому! Внутренний голос шептал, что этот – всего-то с два кулака! – череп не может быть настоящим, так как черепа у младенцев находятся в стадии неполного окостенения (однажды Аля редактировала статьи для медицинского журнала, и там про это было), а потому быстро разрушаются, их надо консервировать особым образом, иначе распадутся на дольки, как конструктор Лего. Она видела фотографии реальных черепов… Кошмар просто: зубы в два ряда на каждой челюсти – молочные и будущие постоянные… В чешском Седлеце, в крипте костела Всех святых, в знаменитой костнице с алтарем, люстрами и фамильными гербами из человеческих костей, нет младенческих черепов именно по этой причине – пугают своей странностью.

Но даже и ненастоящий, этот череп не должен фигурировать в качестве атрибута колдуньи, решила Аля.

Глава четвертая

Аполлинария уже открыла рот, чтобы сообщить Габриэлле, что цинично и безнравственно демонстрировать череп младенца. А потом Аля смело и решительно уйдет, унося рукопись! И даже хлопнет дверью, как предыдущие клиентки! Но прорицательница, перехватившая ее взгляд, заговорила:

– Это моя стража. И мои помощники. Ты этого знать не можешь, череп – проводник в другие миры.

– Но это аморально – выставлять на показ детский череп! Вам мало свечей, крестов и хрустальных шаров? – Аля, окончательно разозлившись на себя за очередное влипание в неприятности, встала, намереваясь стучать в дверь, кричать или даже вылезти в окно, если эта ясновидящая Кармен вдруг не захочет ее выпустить.

– Ты говоришь о том, чего не знаешь! – гадалка воздела руки к потолку. Ее браслеты, лязгнув, как кандалы, скользнули к локтям. – Да тебе и не положено знать!

Она слетела со своего трона и схватила Аполлинарию за руку. Ну да, курит, подумала Аля, отворачиваясь от черных волос, пропахших табаком. Она попыталась освободиться, но гадалка только сильней сжала ее запястье. Ага, Габриэлла боится, что посетитель смоется, не заплатив! Аполлинария рванулась снова, но тетка держала ее уже двумя руками. Касаясь Алиного лица своими жесткими локонами и распространяя запах табака, гадалка прошипела ей в ухо:

– Не дергайся, а то… порчу нашлю! Мене! Текел! Фарес!

– Ой, напугали! – Аля продолжала выдираться, но уже без страха. Никакой Габриэлла не маг!

– Не на ту напали, мадам! – Аполлинария засмеялась. – Знаю я про пир Валтасара и про огненные слова на стене. Даже могу перевести… с арамейского…

Габриэлла выругалась и отпустила Алину руку.

– Самая умная? – устало сказала гадалка, возвращаясь на свой друидский престол. – Много ты понимаешь в заклинаниях и черепах! Не садись не в свою калошу! Назвался груздем – в лес не ходи!

Аполлинария, прижимая к себе сумку с рукописью Габриэллы (едва без сумки не ушла! Вот был бы номер!), смотрела, как гадалка поправляет оборки и кудри. Что-то смутно знакомое читалось в ее движениях. А исковерканные пословицы? Еще более знакомы, чем жесты.

– Ну все, – Габриэлла продолжала возиться со своими рюшами и на Алю даже не смотрела. – Никаких тебе ритуалов! Вали давай отсюда! Овощ тебе в помощь!

– А поконкретнее? – спросила Аля, улыбаясь, потому что вдруг вспомнила, кто из ее старых знакомых генерировал такие фразеологические несуразицы.

– Да хрен тебе, а не магические ритуалы! – выдохнула гадалка, и свечи отозвались колебанием пламени.

– Эх, Тыхта, – засмеялась Аполлинария. – Ты всё такая же!

– Постой, постой… – Габриэлла нашарила за спиной выключатель, щелкнула им, и под потолком зажглась внушительная люстра, залив гадалку ярким светом. Она долго смотрела на Алю, потом неуверенно спросила:

– Полька Перова, что ли? Ты Полька Перова?

Аполлинария кивнула.

– Это ж сколько лет прошло? Считай, целая жизнь! – Габриэлла качала головой и гасила свечи, накрывая чайной ложечкой пламя.

Аля разглядывала Габриэллу. Конечно, это она, ее одноклассница Тыхта, то есть Алёнка Яхтина, единственный знакомый Але человек, способный налету дробить перлы народной мудрости и соединять их осколки в произвольном порядке. Выходило смешно. Но для самой Алёнки такой фольклорный коктейль не был эрративом, то есть сознательным искажением. Ничего она специально не придумывала, намеренно изречения не коверкала и совершенно честно удивлялась, когда ей пытались объяснить, что она перевирает пословицы. Алёнка и с афоризмами обходилась таким же образом: из двух-трех разных высказываний конструировала свое. Могла склеить Чехова с Твеном или Дидро с О'Генри. Сейчас таким талантом никого не удивишь: погуглил – и вот тебе сотня переделанных пословиц, можешь за свои шутки выдавать. У Лены Яхтиной, не знавшей интернета в школьные годы, просто был такой дар, особенность речи… Лену никто в школе не называл Леной или Алёнкой. Ее даже и по фамилии не звали. К ней еще с октябрятских времен приклеилось прозвище «Тыхта». Аля хорошо помнила, как все усиленно пялились на новую девочку, которую учительница привела в их второй класс. Приходилось выворачивать шею, чтобы рассмотреть новенькую, потому что ее, большую такую девчонку, посадили за последнюю парту. Рослая, выше всех в классе. Как говорили мамаши, поджидающие учеников с последнего урока, не толстая, но в теле. Неторопливая. И часто вздыхала: «Ыххх… Ыххх». Но если к ней полезть с какими-нибудь глупостями – отнять яблоко или за косичку дернуть, – могла, вздохнув, больно стукнуть. Кулаки имела – один, как два Петькиных, а Петька Рубцов всегда первым стоял на физре, когда класс выстраивали в шеренгу по росту. На уроке как раз читали рассказ Пантелеева про букву «Ты», все носились с тыкорями, тырморками и тыблоками, наперегонки переделывая слова на «я», и Алёнка со своей фамилией оказалась в теме, за что и получила, выражаясь современным языком, погоняло или кликуху: Яхтину быстро переделали в Тыхтину, а потом, как водится, прозвище сократили. Так Ленка, без возражений с ее стороны, стала Тыхтой. К седьмому классу кто-то из одноклассников узнал, что Тыхта – вполне себе нормальное российское географическое название. Есть населенные пункты и пара речек под именем Тыхта. На совпадение сама Тыхта не отреагировала – только плечами пожала. Но когда кто-то из особо въедливых мальчишек со смехом показал пальцем на Ленку и заорал: «Ты, деревня!», – то моментально получил по затылку, и Аленка осталась просто Тыхтой до выпускного вечера.

– Полька, ты всё такая же зануда! Всё ещё надеешься исправить этот мир? – спросила, посмеиваясь, Тыхта.

Раздобревшая, с гусиными лапками у глаз, с клубничным румянцем, постаревшая, но несомненно Тыхта.

– А ты по-прежнему любишь блеснуть афоризмами? По ним тебя и узнала! И где только ты их берешь? А Габриэлла – это от новой фамилии?

– Ну да! По первому мужу я Гаврилова. Отсюда и Габриэлла. Красиво! Не Тыхтой же называться! Мне надо звучное имя, а то клиенты разбегутся.

– А я думала, ты по первому мужу Рубцова… У вас с Петькой такая любовь была в десятом!

– Нет, Рубцов – это второй муж. С первым разошлась, но фамилию оставила – лень было документы менять. А сейчас у меня муж номер пять!

И Габриэлла самодовольно, как показалось Аполлинарии, засмеялась. Але пришлось срочно менять тему, встречных вопросов про замужество она не хотела, поэтому выпалила:

– И давно ты маг и экстрасенс?

– Да лет семнадцать уже. Нет, больше! Двадцать с гаком! Годы бегут! Что написано пером – вылетит, не поймаешь!

Посмеявшись над очередным Тыхтиным перлом (заодно вспомнив Маяковского с его экспромтом «Не плюй в колодец, вылетит – не поймаешь»), и оставив надежду разгадать, каким сложным путем следовала мысль гадалки, Аля спросила:

– И что, ты, правда, маг?

– Длинная история. Я в меде училась, да недоучилась. Перестройка, надо было выживать. На барахолке стояла с кроссовками. А вокруг жизнь, всякие курсы: экстрасенсорики, мантики, психотерапии… Знаешь, что такое мантика?

Аполлинария знала. Мантика – искусство предсказаний. Карты Таро, руны, кофейная гуща, баранья лопатка – то есть все, на чем гадают.

– Вот я, как ненормальная, начала все это посещать… Так что я теперь специалист широкого профиля: и маг, и гадалка, и психотерапевт в одном лице. Уже, наверное, даже и психолог, и психиатр.

– Ну и открыла бы кабинет психологической помощи!

– Открывала, было дело. Одни наркоманы приходили. Вернее, несчастные мамаши или жены их приводили. Редко кто сам. Результат – минимальный. Хороша Машка, да мала чашка! Беспросветно. Подалась в маги.

– Разве лучше быть липовым магом? – удивилась Аля. – Черепа эти… Народ обманываешь…

– Я не обманываю! Я реально помогаю! Говорят же, чем горше правда, тем слаще ложь. Приходится притворяться. Я работаю как личностный психолог, только как бы под прикрытием. Людям нравится участвовать в спектакле.

– Ага, психолог-психотерапевт… Ты зачем меня за руки хватала?

– Боялась, что уйдешь! Наверняка бы во всех соцсетях про меня гадостей наговорила! Мне такая реклама ни к чему. А ты подумала, из-за денег? Ведь подумала?

Признаться, что именно так и подумала, было стыдно, и, чтобы перевести разговор, Аля предложила перебраться в кафе. Колдуньино гнездо – не очень подходящее место для вечера воспоминаний.

Аполлинария смотрела, как Габриэлла превращается в Алёнку-Тыхту: снимает парик, под которым седина в каштановом каре; появляется из ванной без устрашающего макияжа; меняет ведьмин балахон на обычные джинсы, футболку и тренч. И снова надевает цепочки с амулетами и бусы, а запястья украшает браслетами. «Не могу без них, будто и не одета, – объясняет она Аполлинарии, – привыкла за столько лет».

То, что Аля приняла за дверь с бандитами, оказалось дверцей стенного шкафа, где Габриэлла хранила партикулярную одежду и «магические» предметы: свечи, еще один стеклянный шар, еще один череп, бутылочки из цветного стекла, пакетики с травами и ароматические индийские палочки.

Тыхта привела Алю в крошечное заведение с кофемашиной, барной стойкой, холодильником, низкими столиками и еще более низкими диванчиками. Несмотря на минимум обстановки и тесноту, в кафе даже уютно, а витающий над диванчиками кофейный аромат пробуждал смутные желания и неясные мечты, в которых сразу хотелось разобраться. Причем сидя на одном из этих диванчиков.

– Давай сюда, – Тыхта потянула Алю за рукав. – Подальше от входа.

– Тут всегда так? – Аполлинария покрутила головой. – Посетителей нет…

– Нет, конечно, не всегда пусто. Нам просто повезло. А может, это я наколдовала? – у Тыхты-Габриэллы снова тот низкий чарующий голос, какой слышала Аля, когда договаривалась с ней о встрече. Тыхта явно кого-то охмуряла, но не Аполлинарию, потому что с Алей она использовала свое визгливое сопрано.

– Здравствуйте!

Аполлинария обернулась. Ну конечно, вот он, мужчина, на которого, вероятно, и рассчитано контральто! Бармен, чудесным образом возникший за стойкой. Аля голову бы дала на отсечение, что в кафе, когда они пришли, никого не было!

– Здравствуй, Миша! – Тыхта смотрела на бармена, как Барбаросса на спелый гранат, – с вожделением.

– Мне как обычно. Только продублируй, я с подругой, – контральто гадалки звучало, как виолончель.

– Надеюсь, ты ничего не имеешь против кофе? – Габриэлла повернулась к Аполлинарии. Голос гадалки оставался завораживающе низким. – Михаил просто волшебник! Такого кофе по-венски, как у него, в нашем городе не найти!

Бармен, молодой, стройный и смазливый, типичный метросексуал, который интересуется исключительно своей особой, улыбнулся, чтобы показать идеально ровные белые зубы, и занялся кофемашиной. Аля услышала, как зажужжал капучинатор.

«И чего Тыхта в этом Мише нашла? В Корее таких называют «мужчина-цветок». Еще и в сыновья ей годится!» – осуждающе подумала Аля и тут же одернула себя: Продавец бананов почти годился в сыновья самой Аполлинарии, но это не мешало ей желать его и отдаваться ему со всей отпущенной на ее долю страстью.

Плотоядные взгляды, которыми Тыхта награждала бармена, оставались, как показалось Аполлинарии, только взглядами без последствий, и это положение вполне устраивало Габриэллу. Однажды при виде дерущихся алкашей, не поделивших бутылку, Тыхта выдала: «Лучше быть в шоке от увиденного, чем в заднице от происходящего!» Тогда, в школьные годы, Аля нашла афоризм глупым. И только теперь поняла, каково это – быть в заднице от происходящего. Живя с одним мужчиной и постоянно думая о другом, как раз и оказываешься в огромной заднице. Кыч! Как сказал бы какаду Барбаросса, будь он рядом.

Глава пятая

Одноклассники, особенно если не виделись много лет, вываливают друг на друга все известные им сведения о других одноклассниках. Так как Аполлинария принципиально не регистрировалась ни в каких социальных сетях, ей и рассказывать-то было нечего – два-три эпизода, впечатления от случайных встреч. Пришлось слушать Тыхту, которая, сидя напротив, замолчала лишь раз, когда бармен принес заказ: действительно отменный кофе и горку птифуров в оригинальной вазе.

– Спасибо, дорогой! – голос Тыхты звучал уже, как бас-саксофон. Но она не позволила себе прикоснуться к официанту, что утвердило предположение Аполлинарии об отсутствии романа. Если бы отношения были не платоническими, Тыхта обязательно накрыла своей ладонью пальцы бармена.

– Без энтузиазма общаешься! – сказала вдруг Тыхта. – Погрязла в своих мыслях!

Аля сделала вид, что увлечена птифурами.

– Давай уже колись, – нависла над ней Тыхта. – Для чего-то же ты ко мне пришла?

Аполлинария подумала, что вот момент, когда можно предъявить Габриэлле рукопись, и не раскрывать настоящей цели визита, но Тыхта без паузы продолжила:

– Меня без причины не посещают! Думаешь, к гадалкам только брачный неликвид таскается, какие-нибудь старые девы, чтобы наконец выскочить замуж и – хоп! – сразу молодая жена? Или дуры наведываются за приворотом? Ошибаешься! Видела, две женщины от меня уходили? В дверях должна была их встретить…

Аля вспомнила, как в Тыхтином подъезде ее накрыло смесью сирени и абрикоса. Да, были две тетки, летели сломя голову…

– Они хотели какого-то мальчика найти. Убеждали меня, что их родственник. А фото нет, и имени не знают… Ну, я и выставила этих дамочек! Велела обратиться в полицию, потому что врали, замышляли что-то. Но я это к тому говорю, что опыт у меня, в людях разбираюсь. И молчать умею. Как, впрочем, и Миша, если ты думаешь, что он подслушивает.

Аполлинария сначала именно так и подумала. Она покосилась на Мишину спину. Бармен выгружал чашки из посудомоечной машины, с головой уйдя в процесс. Габриэлла, наверное, права насчет официанта. Кому захочется посещать место, где секреты транслируются направо-налево, как тайна царя Мидаса, выболтанная тростником? Начни бармен шантажировать посетителей их тайнами или разглашать чужие секреты, его моментально вычислили бы и навесили звездюлей (а следов побоев на барменской физиономии нет), да и заведению с кофемашиной тоже бы досталось.

Габриэлла пересела на Алин диванчик, притиснув ее к окну. «Ну вот, теперь в непосредственном контакте… Фиг уйдешь!» – и Аля вцепилась в кофейную чашку, хотя кофе в ней уже не было.

– Миша! – позвала Габриэлла, – повтори нам кофе! – и Аполлинария снова удивилась мгновенному превращению гадалкиного сопрано в контральто.

Официант (гарсон, бармен, бариста и даже хозяин – это всё о нём) бесшумно убрал пустые чашки, через пару минут также беззвучно вернул их на столик, но уже с кофе, и испарился.

– Ну ладно, – Габриэлла пододвинула к себе кофе, звякнула ложечка, и невидимый официант кашлянул, обозначив свою готовность немедленно материализоваться. – Я понимаю, тебе трудно рассказывать, ты же интроверт, причем эмоционального типа. Из тех, кто упорно сдерживает свои страсти. Но страсти могут внезапно проявиться, и это приведет к изумляющему тебя поступку, который будет иметь последствия… Я думаю, так и случилось, и ты не можешь определиться с дальнейшей стратегией.

Про сдерживание страстей и изумивший ее саму поступок было сказано так точно, что Аполлинарии осталось кивнуть и посвятить Тыхту в подробности своей, с некоторых пор бурной, жизни. Она говорила и говорила, не отрывая глаз от вазочки с птифурами, – и одновременно слушала себя, как если бы сидела за соседним столиком. Але казалось, что рассказ ее беспорядочен и нелогичен (и как Тыхта во всем этом разберется?), но остановиться она не могла, хотя и старалась избегать подробностей. Про тот самый изумляющий ее до сих пор поступок (сама позвала мужчину на свидание!) Аля умолчала, хотя об отношениях с Продавцом бананов, конечно же, рассказала. По сути, только о нём и говорила…

– Да какая ты Максиму любовница, когда его рубашки гладишь! – усмехнулась Тыхта, когда слова у Али наконец иссякли. – Как только утюг в руки взяла, всё! Не любовница! Можешь считать себя его женой. А по поводу его молчания насчет загса… Тебе туда надо? Вот и спроси его, почему он тянет. Наша самая большая ошибка – не узнав истинного мотива, объяснять по-своему поведение людей. Может, у Гущина есть причина откладывать вашу свадьбу? Что ты вообще о нем знаешь?

– Почти ничего… Я стесняюсь спрашивать, – Аля посмотрела вверх, на светлое еще небо и зажигающиеся фонари. – А вдруг он раздумал?

Они с Габриэллой уже шли в сторону дома Аполлинарии. Им оказалось по пути, и Аля удивлялась, что, живя так близко друг от друга, они никогда не встречались.

– Я фаталистка, уверена, что все предопределено, – засмеялась Тыхта. – Пока звезды в нужную комбинацию не сложились, мы и не столкнулись! А насчет «раздумал – не раздумал»… Спроси прямо! Сразу будет ясно. И с любовником решай, с тем, настоящим любовником! Должна понимать: реже видишь – больше любишь. Увязнешь! Наверняка представляешь его чаще, чем Максима.

Аля кивнула, и ее сердце подскочило куда-то к горлу, намереваясь покинуть тесноту грудной клетки. Сердце Аполлинарии вообще выкидывало коленца, стоило ей лишь подумать о Продавце бананов.

– Бесплатный сыр не вырубишь топором! – браслеты Тыхты звякнули от ее энергичного жеста. – Ты и сама знаешь, что у этого твоего романа с бесфамильным продавцом бананов никакой перспективы. Ты же не собираешься уводить мужчину из семьи?

Аполлинария так яростно замахала руками, что бредущий им навстречу старикан резво, как кузнечик, отпрыгнул в сторону.

Габриэлла позвенела браслетами, поправляя воротник:

– Хорошо, хорошо, я поняла, это против твоих принципов: на чужом несчастье своего счастья не построишь и тому подобное… Я права?

– Да, – Аля произнесла это совсем буднично, будто речь вовсе не о ее убеждениях, а просто ей предложили тарелку супа, и она согласилась его съесть.

Кстати о принципах… Аля оглянулась: как там старик? Он стоял, четко очерченный светом фонаря, прижимая к животу пакет. От козырька кепки на его лицо падает тень, и вместо лица темное пятно. Дыра вместо лица. И эта дыра смотрела на них.

– Тот старик, ну, что испугался…

– И что там со стариком? – Габриэлла тоже взглянула. Мельком, через плечо. – Ну, стоит. И?…

– Символ одиночества…

– Полька, в тебе романтизма, как обезьян в джунглях, никак не выветрится… – Тыхта покрепче взяла Аполлинарию под руку. – Не переживай! Никакой дед не одинокий. Женщины дольше мужиков живут. На одного такого старичка по статистике аж три старухи приходятся! Даже если он вдруг вдовец и без детей, ну, бывает, то какая-нибудь сердобольная старушка, вроде тебя, его обязательно опекает.

И Габриэлла захохотала своим высоким сопрано, и смех ее был как тонкие ледяные иголочки, покалывал и холодил. Аля поежилась и подумала, что до сих пор не определилась, как ей к Тыхте обращаться. Вальяжность у нее, да, прежняя, и привычка перевирать пословицы осталась. Но она теперь взрослая женщина, какая Тыхта? Леной или Алёнкой вообще никто никогда не звал, и ей не идет. Алёнка… Алёнка – девочка на шоколадке, а не эта тетка! Тогда Габриэлла? Напыщенно, но придется…

– Можешь называть меня Габи. С ударением на первый слог. Это придумал мой третий муж, и с его легкой руки я для близких Габи, – вдруг сказала гадалка Тыхта.

– А как ты узнала, что я… – Аполлинария не стала продолжать. Наверное, Габриэлла все-таки ясновидящая…

– Нет, я не экстрасенс, не телепат. Никаких сверхспособностей, только психология, логика и наблюдательность. Тебя, например, выдает лицо.

– Надеюсь, не все могут читать по лицам, как ты! – Аля была готова обидеться. Только на что?

– Твой третий муж, наверное, увлекался футболом? – ехидно спросила Аполлинария. Она и не подозревала, что могла быть настолько злорадной. Оказывается, какое удовольствие – сбивать спесь с самоуверенного человека!

– Увлекался. Из-за этого я с ним и разошлась, кроме футбола знать ничего не хотел. Но тебе-то откуда это известно? В соцсетях моей биографии нет, никаких сведений о личной жизни, – в голосе Габриэллы удивление, недоумение, замешательство и даже испуг.

– Никаких сверхспособностей! – Аля очень похоже изобразила интонацию Тыхты. – Только… работа редактором и хорошая память!

– При чем здесь твоя работа? Где-то написано про моего третьего мужа? – Тыхта нервничала.

И чувство юмора у нее отсутствует, подумала Аля. Но подумала уже без злорадства.

– Не знаю, может, где-то и про него есть, – усмехнулась она. – Но я читала про испанского футболиста Габриэля Фернандеса Аренаса, среди фанатов футбола известного как Габи. Муж назвал тебя, как футболиста! Наверное, любимого…

– Блин… Вот идиот! А я-то думала, на него снизошло озарение! Нет, сколько волка ни корми, рыбку из пруда не вытащишь!

– Не расстраивайся! «Габи» – это уменьшительное от «Габриэль». Так и мальчиков можно звать, и девочек.

Решили, что Аполлинария будет называть Габриэллу «Габи» (конечно, не в присутствии третьих лиц), раз Тыхта к этому имени уже привыкла, а Габи позвонит завтра – узнать, как дела у Али. На том и разошлись, тепло попрощавшись на углу у сквера.

Аполлинария едва не вприпрыжку понеслась к своему дому, по привычке отсалютовав закрытой на замок овощной лавочке, хотя там не было не только Продавца бананов, но и вообще никого – даже нынешний работник прилавка, вьетнамец Динь, куда-то смылся.

Габриэлла шла домой не торопясь, обдумывая встречу с Аполлинарией. Полька всегда была фантазерка и книжный червяк, такой и осталась. Умудрилась влюбиться на старости лет! Габи по себе знала, как это – увлечься человеком, который намного моложе. У него, как у хорошего кота, круглый год март, а ты уже старая кляча, и вместо того чтобы пахать, в борозде лежишь… Короче, хороши зубы к обеду!

Глава шестая

В подъезде стоял запах сирени и абрикоса. Едва уловимый, но узнаваемый и тошнотворный. Ну вот, подумала Аля, поднимаясь к себе на четвертый этаж, дожили до обонятельных галлюцинаций… Откуда здесь взяться такому букету?

А дома ее встретил злющий Барбаросса. Он немузыкально орал и, как показалось Аполлинарии, даже плевался, пока не был выпущен из клетки.

– Ну ладно, не сердись, вот тебе яблочко! – Аля подставила попугаю блюдце. – Извини, что пришлось долго сидеть одному. Угощайся.

– Чудовище! – выкрикнул какаду, пнул блюдце и демонстративно продефилировал на другой конец стола.

– От чудовища слышу! – Аполлинария устало махнула рукой. Препираться с попугаем не хотелось, хотя она чувствовала себя слегка виноватой – пропала на целый день, оставив какаду без компании.

Барбаросса промаршировал назад, к блюдцу.

– Чудовище с зелеными глазами! – изрек какаду и зарылся клювом в свое жабо из перьев.

Чудовище – это не о ней, хотя глаза у Аполлинарии зеленые. Так Шекспир назвал ревность – чудовище с зелеными глазами. Попугай снова блеснул эрудицией. В его интонации угадывался коварный Яго в исполнении артиста Андрея Попова. Аля смотрела этот старый фильм давным-давно, но Попов в роли Яго незабываем!

– Ты и про Шекспира знаешь? Отелло! Хочешь сказать, тебя мучает ревность?

Она помолчала, вспоминая нужное место из фильма.

– Как там было? А, вот! Берегитесь ревности, начальник. Чудовище с зелеными глазами над жертвой издевается.

– Начальник… Эфенди… – какаду мечтательно посмотрел на потолок и занялся яблоками.

– Ты, что ли, жертва? В Гущина влюбился? Или все-таки в меня? – она, улыбаясь, смотрела на попугая, ожидая ответа, но Барбаросса продолжал молча уписывать яблочные ломтики. Попугай, а ведет себя, как капризная красотка! Но Але есть чем заняться и без этого венецианского мавра в перьях: эфенди Гущин вот-вот придет, а где ужин?

Как говорила Аполлинарии бабушка, если любишь человека, хочется, чтобы он ел. Наверное, Аля любит Максима больше, чем Андрея, потому что Продавца бананов она никогда не хотела накормить…

Эта мысль стрелой пронзила когнитивную систему Аполлинарии, и модель мира, центром которой был Продавец бананов, пошатнулась. Сердце свои позиции сдавать не желало, сопротивлялось и билось так яростно, что Але пришлось сесть и прижать руки к груди. Сердце вибрировало, трепетало, пульсировало. Трепыхалось в ладони, как колибри, если бы можно было эту птичку поймать. Сквозь вдруг хлынувшие слезы Аля увидела Продавца бананов – стоит, опираясь плечом на дверной косяк. Столько раз она любовалась этой его позой в дверях овощной лавочки! Аполлинария встала, чтобы подойти к нему и прикоснуться – понимала, что мечта, греза, химера, игра воображения, но сердце…

– Алечка, что случилось?

Максим… Обнимает ее.

– Пуще прежнего стар-р-руха вздурилась! – заорал Барбаросса откуда-то из-под потолка.

– А в суп? Я не посмотрю, что ты в курсе сказок Пушкина! – засмеялся Гущин, продолжая прижимать Аполлинарию к себе.

Попугай, вопя «Охр-р-ренеть!», плюхнулся на стол, стуча когтями, прошествовал в клетку и захлопнул за собой дверцу.

Они долго стояли посреди кухни – Аля, уткнувшись в рубашку Макса, уже без слез, а Гущин – прижимая Аполлинарию к себе и целуя ее в макушку. От Алиных волос пахло травой, может, какими-то цветами, в этом Максим совсем не разбирался, но пахло, нет, благоухало! – до того здорово, что он закрыл глаза и вознамерился стоять так вечность.

– Ужин готов, – наконец выдохнула Аля, чмокнула Макса в щеку и побежала умываться.

– Но ты расскажешь мне, в чем причина? Кто-то обидел? – свои вопросы Гущин прокричал уже в темноту коридора. Ответом ему было еле слышное журчание воды из ванной.

– Батман тандю, – вдруг сказал попугай.

– Что-что? – не понял Максим, думая совсем о другом.

– Жете, – добавил какаду, самодовольно посмотрел на оторопевшего следователя и пояснил:

– В стор-р-рону.

Аполлинария, умытая, уже спокойная, но так и не придумавшая, каким манером начать разговор с Максом, нашла Гущина возле попугая.

– Беседуете?

– Что-то он такое произнес, я даже не понял… По-моему, не по-русски… – Максим постучал по клетке. – Повтори, пожалуйста…

Но какаду не желал ничего повторять, моментально сделав вид, что спит.

– Ты что-нибудь запомнил? Хоть одно слово? – Аля из-под челки бросила взгляд на Макса и провела рукой по своим волосам. Как всякая женщина, она наделена интуицией и догадалась, что Гущину было приятно ее целовать, и он не прочь повторить это снова.

– Ага, – Максим усиленно дышал носом, надеясь снова почувствовать запах травы. Но пахло котлетами, тостами и свежезаваренным чаем. – Кажется, жете… А сначала было что-то про Бэтмена…

– Нет, не про Бэтмена! Скорее всего, Барбаросса сказал «батман». С утра у него разговоры про балет. Батман – это такое движение в балете, можно сказать, упражнение для красивой линии ног…

Аля встала в первую балетную позицию, опираясь на руку Макса.

– Батманы разные бывают. Ну вот, смотри: это батман тандю…

Она постаралась вытянуть ногу и поставить на носок, как когда-то показывала ей ученица балетной школы.

– Жете! – скомандовал попугай. – Жете! В стор-р-рону!

– Жете – это мах, – Аполлинария засмеялась. – Ну, махать ногами я не буду! Еще снесу тут что-нибудь!

Ужин прошел в молчании.

Аля понимала, что разговор необходим, и прикидывала, как объяснить свои слезы, не называя реальной причины. Плакала-то она из-за Продавца бананов, потому что смертельно скучает по его глазам, рукам и всему остальному! Гущин не давал ей повода проливать слёзы. Разве что в загс ее не ведет… Самой Аполлинарии этот пресловутый штамп в паспорте, по большому счету, и не нужен. Просто интересно, почему Макс замуж ее позвал, а теперь живет так, будто о своих словах забыл? Может, готовится от нее сбежать? Но непохоже, чтобы он, что называется, навострил лыжи… Можно, конечно, устроить мыльную оперу и задать Гущину все эти неудобные вопросы. Но тогда он подумает, что Аля лила слезы из-за загса, что она меркантильная и ей во что бы то ни стало надо замуж, и в ход пошли такие методы, как давление и вымогательство, а настоящий мужик под давлением не женится! В итоге – полнейшая дискредитация ее личности…

Макс ждал, что Аполлинария начнет говорить первая. Для слез должен быть мотив. Аля не из тех баб, что живут по принципу: заплачь – и будет тебе все, что захочешь! Она не демонстрирует свою слабость, рыдая на публике. Не ревела, даже когда весной попала в передрягу. Имела полное право рыдать, а ни единой слезинки! Гущин не хотел показаться навязчивым или давить на нее, настаивая на объяснениях. Того времени, что он с Алей, вполне хватило, чтобы оценить и ее уравновешенность, и рассудительность, и благоразумие. Аполлинария расскажет всё сама. Но, как любая женщина, она способна и на импульсивные поступки. Особенно, если случаются форс-мажорные обстоятельства – у него как раз такие… И не посвятить в них Алю не получится – о чем бы ни шел разговор…

Попугай же, совершающий вечерний променад, абсолютно не тяготился напряженной атмосферой: бодро вышагивал по столу, заглядывал в тарелки и время от времени бормотал: «Батман тандю! В сторону!» При этом он останавливался и вытягивал то правую, то левую лапу в нужном направлении. Жете, то есть мах, Барбаросса игнорировал.

Аполлинария домывала посуду, когда зазвонил ее телефон. Незнакомый номер. Она ненавидела подобные анонимные звонки, и первой мыслью было – плюнуть и не брать трубку. Но телефон звонил и звонил. Уже и Гущин смотрит на нее с интересом! Действительно, поведение, наводящее на мысли… Нормальные люди, если у них чистая совесть, отвечают на звонки. Оставив Макса отвлекать попугая, она выбежала в коридор.

– Алё! – незнакомый мужской голос. – Это мадам Перова?

– Да, – Аля растерялась. В голову полезли всякие неприятные и нелепые мысли. Она вернулась на кухню – к Гущину за поддержкой. Макс уже засунул попугая в клетку, накрыл полотенцем, чтобы птица сидела тихо, и внимательно смотрел на Алю.

– Мне сказали, вы старинные вещи имеете, – голос дребезжал, как консервные банки, привязанные к кошачьему хвосту.

– А вы кто? И откуда у вас мой телефон? – Аполлинария рассердилась. Тут не обошлось без старого знакомого! Антиквар! Как его? Стороженко! Хитрый лис, а не антиквар! Самому не удалось к ней залезть, теперь подсылает всяких своих сомнительных знакомых.

– Ой, прошу пардону! Не представился! Простите, простите! Павский, Валентин Валентинович!

– И?…

– Да я вот антиквар и старинной мебелью интересуюсь… А Фима Стороженко – знаете его? – посоветовал к вам обратиться, говорил, у вас кое-что имеется…

У Аполлинарии на самом деле кое-что имелось… Она знала этого Стороженко, и за чем он охотится, тоже знала. За ее консольным столиком! Это же настоящий Томас Чиппендейл, легендарный мебельщик из Англии! Он творил почти триста лет назад, его вещей в мире – раз-два и обчелся, а у нее есть!

– А ваш Фима не говорил, что я не собираюсь ничего продавать? Ни ему, ни кому-нибудь еще!

– Это только вопрос цены, мадам! – сказано твердо, как будто даже другим человеком. – Я готов дать много и…

– Не продается! Ни за какие деньги! И не звоните мне! – Аля швырнула телефон на стол.

– Алечка, чего хотел этот мужик? – Гущин взял ее за руку. – Я слышал, как он… бренчал. Как испорченный шуруповерт…

– Теперь на одну проблему больше…

– Если очистить проблему от эмоций, останется просто ситуация. А на ситуацию можно посмотреть со стороны, – Максим усадил Алю на кухонный диванчик и устроился рядом. – Обсудим ситуацию?

– Этот мужик хотел моего чиппендейла купить. Не он один. Весной антиквар ко мне приставал. В прихожей столик стоит, вот на него антиквар и нацелился! Красное дерево. На резных ножках. Каждая ножка кончается птичьей лапой, держащей шар. Ящички в два ряда, – она махнула рукой в сторону прихожей.

– А ты?…

– А я продавать не собираюсь!

– И что, действительно дорогая вещь?

– На «Сотбисе» я могла бы за него выручить миллиона три баксов… Или даже больше, потому что столик изумительно сохранился! Ни царапины! И страшно редкий! Стулья Чиппендейла часто попадаются, а консоль моя вообще, может, одна в мире!

– Застрахована?

– Нет. Потому что оценкой официально я не занималась. Да если бы и хотела – денег нет ни на экспертизу, ни чтоб за страховку заплатить. Это очень дорого.

– Хотя бы дверь давай поменяем, а столик я в спальню перенесу…

И Гущин немедленно приступил к выполнению плана – второй его части, которая касалась консольного столика. С одной стороны, хорошо, думала Аля, плетясь в спальню, мужчина сказал – мужчина сделал. Она и сама давно подумывала чиппендейла из прихожей убрать, да все как-то руки не доходили. С другой стороны, консольный столик только у стенки стоять и может, конструкция у него такая, и теперь придется всю мебель в спальне передвигать!

Но оказалось, чиппендейл легко поместился в простенке между окнами спальни, и ничего не надо специально переставлять.

– Отправь-ка мне координаты этих любителей старины, – Макс ткнул в свой телефон. – Попробую в нашей базе твоего антиквара найти. Может, грешки за ним какие-нибудь…

– Антиквара я только по фамилии знаю, и что он Фима. Его так этот назвал… Ну, который звонил, Павский… А телефон этого Павского надо? Я сохранила, не стерла.

– Симка наверняка левая, телефон не зарегистрирован. Ну, на всякий случай и его скинь. А еще какие у тебя проблемы? Ты сказала, на одну больше. Значит, еще есть?

Ну вот, подумала Аля, сейчас всё и выясним!

Глава седьмая

Аполлинария так и не смогла уснуть. Вертелась в постели и слушала, как старинные часы, еще бабушкины, с резным корпусом из мореного дуба, отбивали часы и четверти. Пять надтреснутых «Бам-м-м-м!» совпали с явлением жидкой лужицы света на стене, противоположной окну… Утро уже, а сна ни в одном глазу! Макс тоже ночью ворочался, но не просыпался, только бормотал во сне. Аля разобрала лишь «Мочить ее надо…» Кого? Гадюку, внятно сказал Гущин, навалился на Алю – неподъемный, как рояль, и умолк.

– Надеюсь, гадюка, которую надо мочить, все-таки не я, – прошептала Аля, выползая из-под Макса.

Мысли никак не хотели складываться в вывод или инструкцию к действию, расползались, разлетались и разбегались. Как в песне: мои мысли – мои скакуны… Табун без вожака, напуганный степным пожаром, – вот на что похожи ее мысли! Она решила все обдумать с самого начала, свернулась калачиком, уткнулась Гущину в бок и неожиданно провалилась в сон – черный, душный, тяжелый и бесконечный.

Как Макс вставал, собирался на работу и уходил, Аполлинария не слышала. Проснулась она от телефонного звонка. За окном хмурый день, прохожие с зонтиками и редкие желтые листья на мокром асфальте – как кляксы, светлые кляксы на темном фоне. Такое тоже случается, когда кляксы желтые на черном, сказала себе Аля и провела пальцем по экрану мобильника.

– Алло!

– Привет! Ты что, из Заполярья к сотке бежишь? За двумя зайцами погонишься, рубль потеряешь! – Тыхта захихикала.

В Аполлинарию снова будто вонзились ледяные иголочки.

– Габи! Доброе утро!

– Какое утро?! Везет некоторым – спят до обеда!

Аля уже шла на кухню – мимо бабушкиных часов, которые показывали (кошмар!) начало первого.

– Так, засоня. Слушай мою команду: через полчаса приходишь к Мишке в кафе. Заодно позавтракаешь там! Или пообедаешь! – Габриэлла снова засмеялась, рассыпав ледяные иглы, и отключилась.

Барбаросса молча сидел в своей клетке и играл хохолком, поглядывая на Алю черно-коричневым глазом. Максим снабдил попугая едой – в кормушке не только зерновая смесь, но и морковка, и стебли сельдерея, и даже полпочатка кукурузы. И где только Гущин кукурузу раздобыл? Вчера вроде без нее пришел…

– Твой эфенди о тебе заботится! – Аля оглядела кухню и потрогала едва теплый чайник. – Надеюсь, сам он тоже позавтракал.

– Чипсы, икра, шампанское! – отчеканил попугай и с деловым видом принялся чистить перья на хвосте.

– Ну ты хватил! У нас ни того, ни другого, ни третьего, – Аля посмотрела в окно. – С этой стороны тоже дождь!

– Всемирный потоп! – сочувственно произнес Барбаросса и снова занялся своими перьями.

На кухонном столе Аполлинария нашла записку от Гущина, прижатую сахарницей, листок из его ежедневника: «Не стал тебя будить – ты спала так сладко! Позвони, как проснешься. Люблю. Целую».

Почерк у Максима ровный и разборчивый, буквы с уголками, не круглые, и между ними нет разрывов. Любой графолог, доведись ему рассматривать такие литеры, скажет, что писавший отличается пытливым умом, склонен к анализу и размышлениям, не очень верит прописным истинам и имеет на всё собственное суждение.

Аля еще раз посмотрела на записку. Между словами Макс оставляет совершенно одинаковое расстояние – признак надежности в отношениях, если верить тем же графологам. А она за столько лет сидения за компом вообще писать разучилась!

Аполлинария вспомнила свои каракули. Тут не графолог нужен, а криптолог, потому что ее вензеля больше смахивают на тайнопись или шифр, чем на обычное письмо… «Кодекс Серафини» понятнее, чем ее писанина! Есть такая рукописная книга, загадка для дешифровщиков. Ее автор (сумасшедший, по мнению Али) пока еще жив, но не соглашается раскодировать свое сочинение. В книге множество картинок, изображающих какую-то шизофреническую параллельную жизнь, эти иллюстрации снабжены комментариями, которые невозможно прочитать, потому что Серафини для придуманного им языка использовал вымышленную же азбуку – одновременно и индийское письмо деванагари (буквочки, свисающие, как виноград, с горизонтальной черты), и грузинское мхедрули, из кружочков, запятых и расположенного по горизонтали «З», и армянское кхароштхи, похожее на грузинское, как два яблока с одного дерева. Изобретать рукописный шифр – зачем? В современном мире такая тайнопись нужна только террористам, сутенерам и наркоторговцам. Этим деятелям телефоном пользоваться нельзя – запеленгуют и поймают.

Все еще держа листок в руке, она позвонила Максиму. Говорить следовало быстро и по существу – почти как дайджест.

– Только встала. Ухожу на встречу с одноклассницей. Когда вернусь, не могу сказать… Люблю. Целую.

Два последних слова – их ритуал. Церемония. Обряд. Или пароль. Тот самый шифр – знак узнавания. И не при свидетелях – Аля с Гущиным оказались старомодно сдержанными и не проявляли своих чувств в чьем-то присутствии.

– Понял. Аналогично…

И это означало наличие ушей вокруг Макса.

И еще это означало, что ее сейчас накроет воспоминаниями о Продавце бананов, который тоже произносил «Аналогично», если его мог кто-то услышать.

Аполлинария уже шла через сквер, под зонтом, ежась от ветра и залетающих под зонт капель, вдыхая запах мокрой листвы, а в ушах всё звучал голос Гущина: «Аналогично…». Убеждающий, обнадеживающий, вселяющий уверенность и успокаивающий голос. Как раз то, чего Але всегда не хватало, – чтобы кто-то вселял уверенность и успокаивал… «Аналогично» Продавца бананов, наоборот, заставляло Аполлинарию волноваться. Наверное поэтому она и выбрала Макса. А раз так, пора перестать думать о Продавце бананов! Вот сейчас ей удалось почти с ровным ритмом сердца пройти мимо его лавочки! Завидев Алю, Динь размахивал руками и зазывал ее криком «Garnet! Garnet!», то есть гранат, но она не остановилась, чтобы купить гранаты Барбароссе. Потому что, если бы она остановилась, то обязательно на миг закрыла бы глаза и представила, что вместо вьетнамца гранат ей вкладывает в руку Продавец бананов. И сердце ее неминуемо понеслось бы галопом…

Мишино кафе… Аля наконец прочитала вывеску: Coffee, Cake and Kisses. То есть «Кофе, Кекс и Поцелуи». Почему-то на английском – франшиза, что ли? В кафе она влетела красная, с мыслями о Продавце бананов и сердцем, выпрыгивающим из груди.

– За тобой кто-то гнался? – Габи приглашающе качнула рукой, и браслеты звякнули.

Бармен заскользил к их столику с кофе и пирожными.

– Никто за мной не гнался! – Аля схватила чашку. – Мммм… Какой запах!

– А почему тогда ты такая встрепанная? Секрет? Шило в мешке посеешь, потом фиг пожнешь! – Габи наблюдала, как пустеет чашка Аполлинарии. – Ну давай, не томи, рассказывай! Есть новости?

Аля кивнула, с сожалением посмотрела на дно своей чашки и с завистью – на кофе Габриэллы.

– Миша! – Габи произнесла имя бармена своим впечатляюще низким контральто и повернулась в сторону мужчины.

Красавчик, изучивший интонации постоянных клиентов, как собственную барную стойку, материализовался возле Аполлинарии с новой порцией кофе, сделал шаг назад и превратился в неясную тень. Аля, оглядывая сумрак кафе, подумала: да, чтобы оправдать название кафе, нужны потемки… Какие же Kisses, если светло? Аполлинария вздохнула, надеясь, что приглушенное освещение и дождливый серый день за окном скроет ее лицо от всевидящей Тыхты, и не придется говорить о своих слезах из-за Продавца бананов.

– Если Гущин на мне все-таки женится, я буду его третьей женой, – Аля, чтобы не смотреть на Габриэллу, занялась изучением пирожных. С кремом – фууу! А вот крошечная слоеная корзиночка с фруктами – самое оно…

– Да хоть десятой! – Тыхта тоже выбрала себе пирожное – французское, шарик «Шу». – Ты ж не вместе с ними будешь жить!

– Изумительный десерт… Да, не вместе. Гарем – не мой вариант! Но…

– Многодетный отец? – перебила ее Тыхта. – Бывшие жёны донимают? Требуют содержания, как разведенки миллионеров?

– От первой жены детей нет. Она вышла замуж за какого-то грека и свалила в Афины. Или в Ахарнес… Или в Ираклион… Давно уже.

– Значит, дело во второй жене, – Габриэлла позвенела браслетами, ожидая продолжения. – Ты чего молчишь?

– Ем…

– Укороти трапезы, если хочешь продлить свою жизнь! Не помню, кто сказал.

– Бенджамин Франклин сказал.

– Ну, Бенджамин так Бенджамин… Я еще одно возьму, вот это, шоколадное. И всё! А ты давай рассказывай!

Аполлинария пожала плечами: она тоже не прочь повторить, вон еще корзинка, и в ней, похоже, клубника!

– Вторая жена… – Аля замялась. – Гущин говорит, бес его попутал. Пять лет назад женился на молоденькой. Ей сейчас двадцать четыре всего.

– И кто ж ему девочку отдал? Старый греховодник! Седина в бороду, а черт понес, не помазавши колес! – гадалка засмеялась, будто насыпала льдинок в хрустальный бокал. Бармен что-то уронил на каменный пол, и звякнуло громче Тыхтиных браслетов. Металлическое что-то, может, нож…

– Слушает нас Мишка, – прошептала Аля.

– Ну и пусть слушает! – беспечно заявила Габи. – Он тут много чего слышит! Но пока молчит…

И Габриэлла со значением посмотрела в сторону барной стойки, где в полумраке шелестел, шуршал, шуровал и шебаршил Миша.

Аполлинария все-таки откусила от облюбованной корзиночки – с клубникой! – добрую половину.

– Никто никому никого не отдавал. Лиза сирота. В детском доме выросла, – Аполлинария доела пирожное и замолчала, прокручивая в памяти разговор с Гущиным, чтобы не забыть какую-нибудь нужную подробность.

– Ну, понятно. Эта девица решила, что брак с Гущиным – шанс получить всё и сразу: квартиру, машину, социальный статус… И вертеть мужиком можно, раз молодая. А он? – Габриэлла выудила из вазочки еще одно французское пирожное, на этот раз с марципаном.

– Макс ее пожалел. Бродила по супермаркету… Хорошенькая, в слезах… Голодная… Гущин начал выспрашивать, она сказала, что на работе попала под сокращение, идти некуда, с подружками, тоже детдомовками, снимала квартиру, но подружки стали мужиков водить, пьянки-гулянки, а она не такая, она – ни-ни… Участвовать не захотела, вот и ушла. Максим решил, Лиза честная, гордая, просто у нее черная полоса. Ну, Гущин ее к себе и притащил. Думал, недельку поживет, найдет работу и свалит… Сам не заметил, как в постели с ней оказался – недели не прошло. Она моментально забеременела. Он, как честный человек, женился, и сын, Степка, родился в полноценной семье. Но совместная жизнь не получилась.

– С такими девочками из детского дома, вроде этой Лизы, очень сложно. Они ж ничего в обычной жизни не понимают! Даже как чай по-настоящему заварить, не знают. Для них загадка, как кефир в магазине выглядит, потому что они этот кефир, если и видели, то в стакане! – Тыхта для убедительности постучала чашкой по столу. – Особенно никудышные хозяйки получаются из тех, кто попал в подобное воспитательное учреждение рано и пробыл в нем долго. У них в голове плотно сидит, что им все должны. Бывают исключения, но редко. Детям нужна семья, чтобы научиться социальным ролям…

– Макс насчет нерадивости Лизы не распространялся. Рассказывал только, что без конца истерики устраивала, даже и без повода, на пустом месте…

– Это тоже типичное поведение детдомовца: не умеют они конструктивно из конфликтов выходить, – Габриэлла вздохнула. – Но любить и истеричку можно, и неумеху…

– Может, сначала и любил… Но, видимо, действительно не знал, как с ней, Лизой, надо. Наверное, нельзя было все ее прихоти кидаться исполнять, колечки покупать, туфельки, шоколадки… Не работала, не училась… По подружкам начала таскаться, едва Степку в детский сад отдали. Максим себя винил, что мало ею занимался. У него, сама знаешь, какая работа, дома почти не бывает. А Елизавета требовала внимания! Капризничала… Макс стал подозревать, что Лиза с ним только потому, что он ее обеспечивает. Ну вот, кончилось тем, что Гущин застукал супругу с любовником и подал на развод.

– ДНК-тест на установление генетического родства он догадался сделать?

– Да. Степка – сын Гущина. Макс алименты платит… И однушку свою сыну оставил. Это за год до нашей встречи случилось.

– И где он жил до тебя? Квартиру снимал?

– Ему малосемейку дали…

– Так следаку твоему прямая выгода на тебе жениться! Сразу и жилищные проблемы решит, и кухарку с прачкой получит, и любовницу! Всё в одном… э-э-э… стакане с голубой каемочкой! И почему он тянет?

– Они пропали…

– Кто пропал? Стаканы?

– Какие стаканы? Лиза с мальчиком! Два месяца назад или чуть больше. У нас с Гущиным почти тогда всё и началось…

Глава восьмая

– Чудеса в решете! – удивилась Габриэлла. – Дыр много, а вылезть негде! Лизе зачем пропадать? Хату получила, денежки капают, любовников хоть каждый день менять можно!

– Так-то оно так… Макс начал беспокоиться, когда увидел, что со счета, куда отправлялись алименты, с июня не снимают деньги. Он все время мне повторял, что из-за своей службы не мог регулярно видеть сына, только от случая к случаю, и даже воскресный папа из него не получился. Так вот, Гущин забеспокоился, начал звонить – абонент недоступен. Пошел по своему старому адресу, надеясь застать Лизу, но никого не нашел. Только засохший филодендрон, Лизино любимое растение. Лиза с ним носилась, и вот так бросить, чтоб зачах, не могла. Если она со Степкой к кому-то уезжала, так Гущину телефон обрывала, чтобы цветок поливал… Сейчас в квартире все как обычно, дежурный беспорядок, и, если бы не мумифицированный филодендрон, никаких причин для беспокойства. А вообще Лиза без конца с ребенком у каких-то подружек пропадала, поэтому Максим сначала не очень волновался. Но время шло, Елизавета со Степкой не появлялись. Макс, как он сам говорит, возбудил дело, его коллеги занялись расследованием, но, опять же по словам Максима, дело продвигается плохо. Какие уж тут разговоры о свадьбе, когда ребенок пропал… Я вообще теперь себя виноватой чувствую, потому что не вовремя Гущину подвернулась, и он, когда ему надо было бы плотно поисками заняться, на меня отвлекался…

– Можно подумать, ты стрелочник!

– Какой стрелочник?

– Тот, который всегда виноват! А что касается Гущина, так ежу понятно, что он отвлекался! Медовый месяц, установление диапазона приемлемости в сексе…

– Ну, нам не по шестнадцать…

– Тут в самую точку! – смех гадалки снова прошелся холодными иголочками по коже Аполлинарии. – Не одни лапти черт сплел, пока вас свел!

– Габи, давай серьезно!

– А если серьезно, у Гущина, значит, ключи имеются от Лизиных апартаментов?

– А что такого? Мало ли… Все-таки его сын там теперь живет.

– Ну, допустим. Но я бы начала подозревать!

После этих слов Тыхты и Аполлинария начала подозревать, что не только из-за Степки Максим сохранил ключи от квартиры, которая ему теперь не принадлежит. Внезапно Аля осознала, что дико ревнует Гущина к этой его бывшей – юной и, возможно – нет, обязательно! – прекрасной особе… Пр-р-ривет, зеленоглазое чудовище, как сказал бы Нострадамус Барбаросса.

– И что Гущин?

Аполлинарии показалось, что вопрос задали браслеты, звоном заглушившие голос Тыхты.

– Что-что… Ему теперь не до женитьбы на мне. Надо выяснить, что с Лизой, а главное – где мальчик.

– Ты говорила, ребенок в детский сад ходил?

– Да. Гущин там был. Ему сказали, что мать забрала Степана из садика. Ну, то есть насовсем забрала, с документами. Почти два месяца назад.

– Поликлиника еще есть…

– Максим узнавал. Лизе выдали медицинскую и прививочные карты ребенка. Она даже указала в регистратуре новый адрес – типа переезжает. Но по этому новому адресу ее нет и никогда не было.

Габриэлла молча отвернулась к окну. Дождь перестал, но солнце так и не выглянуло. Прохожие старательно обходили лужи, все еще держа в руках зонтики – уже свернутые.

– Противная погода, – наконец сказала Тыхта. – Лето тю-тю…

Возле них немедленно возник бармен – с подносом на растопыренных пальцах левой руки. А на подносе – две пузатые коньячные рюмки, на треть заполненные темной жидкостью.

– Пятьдесят грамм будешь? – спросила Тыхта.

Аполлинария отказалась.

– А я с твоего разрешения…

И Миша в полупоклоне поставил перед Габриэллой коньяк. Тыхта приложилась к рюмке и, как показалось Але, сделала это с удовольствием. Обычных лимонных кружков в качестве закуски не было. Ну-ну, подумала Аля, бармен в курсе новых веяний. Теперь считается, что лимон после коньяка – моветон, так как цитрусовые из-за их резкого вкуса и запаха портят коньячную гамму.

– И нечего на меня осуждающе смотреть! – гадалка протянула руку за второй рюмкой. – Это погода действует. Вот он, – Габи показала на Мишу, и ее браслеты как-то особенно нежно зазвенели, – он знает! Он всё знает!

И Тыхта посмотрела на бармена – призывно и томно. Миша ухмыльнулся и исчез вместе с подносом.

Женщины помолчали.

Аля вспоминала, как Макс долго рассказывал ей про Лизу и про то, что он предпринимал, чтобы найти бывшую жену и маленького Степу. А самой Аполлинарии на пересказ (вместе с пирожными) хватило двадцати минут… И это странно, потому что она ничего не забыла и выложила Тыхте всё. И еще более странно, что, несмотря на чудовище с зелеными глазами, она верит Гущину.

Габриэлла сосредоточенно перебирала браслеты, и между ее бровями обозначилась резкая вертикальная складка – признак глубокой задумчивости. С таким лицом ничего хорошего гадалка не скажет…

– Две версии, – Габи оставила в покое браслеты и взяла Аполлинарию за руку. – Если Лиза из тех девушек, что с тяжелой судьбой, но легкого поведения, то вполне могла удрать куда-нибудь подальше от Гущина с его нравоучениями, чтобы не доставал и не воспитывал. И тогда ее не найти.

– Во-первых, Гущин не считал Лизу проституткой, хоть любовник и имелся, – возразила Аля и высвободила руку из цепких лапок Тыхты. – Во-вторых, не стала бы она Степку от Макса тайно увозить. Зачем ей лишаться финансовой и моральной поддержки? Максим любит сына и всегда готов помочь… В-третьих, не забывай про деньги. Она давно карточкой не пользовалась. Даже если бы у Лизы появился новый источник дохода, хоть раз за это время она бы деньги сняла. Гущин в банк спецзапрос отправлял – Лиза даже в Личный кабинет не заходила, чтобы узнать, поступили деньги или нет. И наконец: вот ты бы куда-то уезжала, одежду бы бросила? Между прочим, хорошую одежду, Максим на Лизе не экономил! А еще же и Степка! И ноутбук ее дома остался.

– Ну ладно, считай, уговорила! Хотя я убеждена: из девки завалящей не выйдет бабы настоящей! Тогда версия вторая. Лиза только вид сделала, что смылась, чтобы Гущину досадить. Рассказал ей, наверное, что нашел тебя и жениться хочет. Это угроза Лизиному благополучию. Вот она и отсиживается где-нибудь, наблюдая, как Макс мечется в поисках сына… А вдруг Лиза таким образом захотела Гущина вернуть?

– Не рассказывал он ей ничего, не успел. Но даже если бы и рассказал, и она прячется… В этом случае деньги ей тем более нужны, и вещи нужны тоже, – Аля пыталась поставить себя на место Лизы. Сама она точно бы захотела вернуть Гущина. – Кто ее с ребенком кормить-одевать все это время согласится? И не верится, что девчонка могла такой план изобрести…

– Ты чересчур лестного мнения о людях! Девчонка на пакость не способна? – браслеты Габриэллы возмущенно зазвенели. – Ошибаешься! Бабы вообще на многое горазды! Вот взять меня… – Тыхта захихикала, и Аполлинария опять почувствовала ледяные иголочки на коже. – Мой третий муж, когда от меня уходил, наш «Панасоник» уволок к новой жене и, удод, не заметил, что пульт от телевизора отсутствует. А это я пульт стащила! И из вредности каждый вечер в кустах под окнами его крали сидела и каналы переключала. Вот краля злилась! А он! Квартира на первом этаже, и в моих кустах хорошо слышно, как он матерился, особенно, когда футбол показывали.

– И чем кончилось? Тебя не поймали?

– Кто бы меня ловил? Говорю же, удод! Мне иногда кажется, что он нет-нет да и прикладывался к козьему копытцу! Знаешь, как в сказке? Удод превращается в козла.

– Там разве удод в козлика превращался? – Аля старалась не смеяться, но после того, как за своей стойкой хрюкнул Миша, расхохоталась.

– Чего ржете? Смешно дураку, что нос на боку… Козел удоду друг, товарищ и брат! Потому что оба идиоты! Короче, ни о чем этот дурень не догадался. Через месяц осады он новый телевизор своей лахудре купил… А «Панасоник» мне принес. И три пульта в придачу! С такой, знаешь, честной рожей явился… Типа – возвращаю, потому что я благородный, и ничего твоего мне не надо! Я спросила, ящик работает? И этот дуралей гордо отвечает: «А как же!»

Аполлинария представила Тыхту, сидящую в кустах, и снова рассмеялась:

– Ты же психолог!

– И что? Психолог, что ли, не человек? Имею право на проявление чувств! Я же не использую тяжелую артиллерию, как некоторые, не пишу заявления в полицию, что бывший преследует, избивает и вообще изнасиловал только что… Знаешь, сколько я слышала всякого – и от баб, и от мужиков! Мне, кстати, один из бывших мужей – четвертый! – тоже отомстил, на сайте знакомств выложил номер моего телефона и приписку сделал: «Бесплатный секс в любое время». Я сначала не поняла, почему мне разные мужики круглосуточно звонят – и все с гнусными предложениями. Один особенно домогался, как оказалось, из тюрьмы названивал! Потом, конечно, я разобралась…

Они еще поговорили на тему коварства, и Аполлинария почему-то принялась убеждать Тыхту, что Гущин мстить никому не станет и на подлость не способен.

– А, – энергично махнула рукой Габриэлла, и ее браслеты зазвякали с удвоенной силой. – Ты так говоришь, потому что вы с Гущиным уже замешали свои феромоны в один компот… В народе это называется «найти свою половинку».

Аполлинария не поняла про компот из феромонов, но уточнять не стала и решила спросить как-нибудь в другой раз. Но тут же обозвала себя прокрастинатором – любителем всё откладывать «на потом». С некоторых пор (и она даже знает – с каких! С тех самых, когда у нее появился попугай) Аля стала замечать, что, стоит ей расслабиться – совсем чуть-чуть! – и вместо сочинения романов она надолго зависает за просмотром дурацких роликов на Ютубе или часами беседует с Барбароссой. Причем мысль о необходимости заняться делом никуда не исчезает, отравляя жизнь, потому что в договоре с издательством стоит определенная дата. Работать все равно приходится, но по ночам, в сжатые до минимума сроки и совсем без энтузиазма.

Еще немного поискав связь между какаду и ее стремлением забыть о делах, она неожиданно для себя вдруг сказала:

– Габи, твоя рукопись у меня. Я буду ее редактировать.

– Ну и замечательно! – Габриэлла совсем не удивилась, захлопала в ладоши, и ее браслеты сошли с ума, вызвякивая какой-то марш. – С рукописью можешь не торопиться, подождет. Давай сначала Лизу с мальчиком найдем, чтобы твой Макс с легким сердцем на тебе женился.

– Тогда надо рассматривать не два варианта, а гораздо больше…

И Аполлинария начала перебирать эти варианты… Пока в уме, про себя, потому что кое-какие из гипотез могли бросить тень на Макса. Тыхта терпеливо ждала, поигрывая браслетами.

– А что если эта Лиза оказалась последней тварью и ребенка продала? Бездетным кому-нибудь… Или на органы! Бывают же такие случаи? – Алю даже передернуло от своего предположения.

– Ну, ты уж и загнула! Не совсем же пропащая девица! Всякое, конечно, бывает, но ты же сама говорила, Лиза мальчика любила.

– Не на органы, ладно… Но богатым иностранцам! За большие деньги!

– Думаешь, так просто ребенка вывезти за пределы нашей с тобой родины? Тайными тропами, что ли, по фальшивому паспорту? Где Лиза могла подходящих людей найти, чтобы такое дельце обтяпать? Тогда уж сам Гущин Лизу и пришил, чтоб не мешала ему с тобой ячейку общества создавать, – и Тыхта снова льдисто захихикала. – Но тогда он должен знать, где мальчик!

– Бред какой! – рассердилась Аля.

Но это было то самое предположение, которое она от себя гнала: Максим сам замешан в этом двойном исчезновении…

– Конечно, бред. Но не больше, чем идея с продажей ребенка на органы, – Габриэлла откуда-то из-за спины достала нетбук. Вполне приличный, совсем новый, с двенадцатидюймовым монитором. – Вот что я подумала… Наверняка твой Гущин каждый день в бюро регистрации несчастных случаев звонит, или как там оно называется… Такая контора, куда стекается информация из больниц, моргов и изоляторов временного содержания. И там, в этой конторе, ему ежедневно дают от ворот поворот, то есть Лизы нет ни в больницах, ни в моргах, ни в обезьянниках. Мы пойдем другим путем. По кривой дороге – не с топором, а то комара впереди не видать!

И пока Аполлинария пыталась найти смысл в Тыхтиной декларации о невидимом на кривой дороге комаре, гадалка оживила свой комп и развернула его так, чтобы монитор был виден и ей, и Але.

– Веб-сёрфингом займемся. Полазим по соцсетям. Не может быть, чтобы Лиза Гущина нигде не засветилась, раз у нее компьютер был. Этот молодняк в сетях живет… А я везде зарегистрирована по необходимости. И не только из-за рекламы! Думаешь, как я с ролью ясновидящей справляюсь? Мне сначала звонят, чтобы на сеанс записаться, номер определяется… Один человечек (есть у меня такой) пробивает по номеру имя-фамилию, а, зная фамилию, человека найти в «Фейсбуке», «ВКонтакте» или в «Одноклассниках» – раз плюнуть. И там, если покопаться, можно такое узнать!..

– Теперь понятно, откуда чудеса парапсихологии берутся. А меня вот ни в каких сетях нельзя найти!

– С теми, кто в соцсетях не светится, у меня другие схемы работы. Но в интернете и про тебя сведения есть, не будь наивной, – пробурчала Тыхта. И уже другим, деловым, тоном добавила:

– Мы Лизу ищем? Или еще на отвлеченные темы поговорим?

После часа сидения за компом, голова к голове, они выяснили: Лиза Гущина, которую они искали (были и другие Лизы Гущины, целая куча этих Лиз, и Габриэлла ругала Алю, что та не потребовала у Макса фото его бывшей жены с ребенком, тогда бы быстрее отсеивали лишних), нашлась только в «Одноклассниках».

– Тут, в основном, взрослые тусуются, вроде нас с тобой, молодежь на других сайтах предпочитает общаться, – Габриэлла подвигала пальцем по тачпаду, укрупняя изображение. – Давай суммируем, что нам стало известно.

– Мало, – вздохнула Аля. – Последняя запись о том, что их со Степкой ожидают большие приятные перемены. Таким образом она создала интригу для посетителей своей странички и вызвала в их рядах оживление. Все наперебой бросились высказывать предположения о выгодном грядущем замужестве. Это случилось в июне. Совпадает с тем временем, когда Гущин начал ее искать. Еще мы узнали фамилии и имена Лизиных подружек. Может, и не подружек, но с этими девицами она контактировала чаще других. И имя ее бойфренда. По крайней мере, она сама написала: «В отношениях с Дмитрием Февральским».

– Все правильно. Плюс номер и адрес детского дома, откуда она и все эти ее «друзья», включая Диму. Если судить по фамилии, он вообще подкидыш, родители неизвестны, и записали его по месяцу, когда нашли – в феврале. Значит, Февральский… И он, вроде тебя, в сети не светится. Зарегистрировался год назад и больше на сайте не появлялся. Может, конечно, просто из «Одноклассников» ушел, надо поискать. Какой-то нетипичный юноша… с точки зрения статистики.

– Это как? – удивилась Аля.

– А так. Сейчас этому Диме двадцать семь. А по статистике, мальчики из детских домов редко без приключений дотягивают до этого возраста. Они уже или лет семь как в тюрьме, или наркоманы и в могиле, или спились и живут на помойке. Вот с этого нетипичного Димы завтра и начнем…