Kitobni o'qish: «Правило перевернутой страницы»

1. Происходящее в романе не имеет никакого отношения к автору.

2. Любые совпадения действительности с героями, событиями, обстоятельствами и антуражем романа СЛУЧАЙНЫ.

Автор

Глава первая

Аполлинария терпеть не могла шум в подъезде. Правда, на ее четвертом этаже шумели редко, да и кому там было шуметь? Глафира Петровна, соседка-старушка, померла месяцев шесть назад, или нет, уже семь, и в ее квартире все это время пусто. Наверное, наследники объявились, вздохнула Аполлинария. Вот поселятся какие-нибудь любители диких звуков и вечеринок, переходящих в утренники… Житья не будет! Аполлинария в сердцах махнула тряпкой, которой вытирала телефон. Шум продолжался. Громкие голоса, хорошо различимая брань – а этого она вообще терпеть не могла, – топот и удары чего-то тяжелого о стену. И вся эта музыка почти у ее порога. Аполлинария рывком распахнула дверь, даже не подумав о последствиях. Мало ли, что там, за порогом, могло быть?

– Заноси! – проорал дядька в синем комбинезоне, и группа мужиков, живописно прильнувшая к здоровенному ящику, ввалилась в прихожую, едва не размазав Аполлинарию по стене. Ящик с грохотом опустили на середину прихожей.

– Хозяйка, – пробасил все тот же дядька. – С вас причитается!

– Это за что же? – строго спросила Аполлинария, покрутив тряпкой, как пращей.

– А как в накладной обозначено, холодильник! Вам сегодня первой! Вот тут распишитесь! И давайте уже быстро, а то нам еще в три места!

Аполлинария только открыла рот, чтобы разочаровать мужиков сообщением, что никакой холодильник ниоткуда не ждет, как дверь квартиры напротив открылась, и не очень юная встрепанная девица в едва запахнутом коротком голубом халатике прокричала:

– Куда поперлись? Адреса что ли нет? Сюда несите!

– Ага, твою дивизию! – огрызнулся грузчик в комбинезоне. – Адрес! Хоть бы мелом номер на квартире нарисовали, а то одни палки! Нам ребусы гадать некогда!

И правда: ни на двери Аполлинарии, ни на двери визави не было полноценного номера: вместо цифр «15» и «16» болтались облезлые единицы. Аполлинария, всю жизнь обитая в квартире номер 15, не могла припомнить, когда видела на дверях все цифры. Восстанавливать их было незачем. Кому надо, находил ее и так. А к Глафире, когда она была жива, вообще никто не наведывался, разве что через день сама Аполлинария, так ей номер не нужен, и антиквары. Эти приходили раз в год по вызову, и старушка открывала им дверь заранее.

Девица посмотрела на свою единицу.

– Три этажа прошли, не заметили, что справа номера больше, чем слева! – барышня в неглиже хмыкнула, пожала плечами и исчезла в полумраке коридора.

– Еще учит! – обиделся комбинезон. – Брошу вот…

Но грузчики, не дожидаясь команды бригадира, уже схватились за лямки и поволокли ящик в нужном направлении.

– Мальвина, что там? – прозвенел из глубины шестнадцатой квартиры мальчишеский голос.

– Ничего! – ответила Мальвина. – Холодильник приехал!

– А-а-а… – протянул невидимый мальчишка. – Сейчас выйду…

И дверь со стуком захлопнулась.

Нашлись, значит, родственнички, раздраженно подумала Аполлинария. А пока бабка была жива, носа не показывали! Мальвина, надо же… И Аполлинария, в свою очередь хлопнув дверью, снова принялась за вытирание телефона, злясь, что грузчики успели наследить на полу. Хотя это как раз не важно: предстояла генеральная уборка. Даже и не уборка, а, как сформулировала для себя Аполлинария, зачистка местности. Чтобы этого Георгия (он же Гоша, он же Жора, он же Гога) и духу не осталось! Можно, оказывается, прожить с мужиком восемь лет, не подозревая, что делишь кров с мерзавцем.

Не сказать, что она страстно любила Жорку, но жить с ним было можно: не пьющий, не дурак, с техническим образованием, достаточно воспитанный – во всяком случае, руками из супа мясо не вылавливал… И не урод, каким в его возрасте может стать мужчина. Аполлинария таких видела – с пивным пузом, не поддающейся маскировке лысиной и кривыми ногами. Руки у Жорки, правда, росли из места, на котором сидят, зато она сама в случае чего и молоток могла взять, и пассатижи, и обои наклеить… Да что обои! Кафель положить! Паркет перебрать! Хотя Лидка, ее закадычная подруга, вечно ругалась: «Ты зачем мужику показываешь, что все умеешь? Он так и привыкнет на тебя все дела сваливать! Сядет на шею – будешь потом локти кусать!»

Зато Жора никогда не указывал ей, чем она должна заниматься. Что хотела, то и делала. Хочет «дорогая Лина» (а именно так называл ее сожитель, а вовсе не Алей, как ее звали родители и как она сама предпочитала) весной в Париж? Едет! Нет настроения или времени заниматься ужином? Гога сам сделает себе бутербродик. Желает «дорогая Лина» подрабатывать литературным рабом – пожалуйста! Может с утра до вечера сидеть за своим компом, Жора слова против не скажет. И даже если ей в голову придет мысль создать шедевр под собственной фамилией, ради Бога! Пусть хоть ночи напролет пишет!

Да! Кстати! Ночи! Ночи – большой минус Георгия. Ночи у Аполлинарии, несмотря на присутствие в ее квартире мужчины, были одинокими. Года три уже Жорка не вспоминал о такой супружеской обязанности, как секс. И вообще из спальни переместился на диван в гостиной. Как раз в то время Алю как без пяти минут пенсионерку, обязанную уступить дорогу молодым, попросили из архива, где она честно трудилась последние десять лет, переводя тонны бумажных документов в электронный вид. Она превратила хобби в источник заработка и увязла в болоте литературного рабства. Многочасовое сидение за компьютером не оставляло сил на интимную часть семейной жизни. Желания обнимать мужчину не было. Аполлинария подозревала, что перегорает, описывая чужие любовные страсти, но в глубине души радовалась, что Георгий ее не трогал. Аля, может, и нашла бы в себе силы заняться сексом, если бы Жора подкатил к ней с нескромным предложением, но тот вел целомудренную жизнь на своем диване, и она со спокойной совестью так же целомудренно засыпала на своей постели. Возможно поэтому расставание с сексом прошло для нее совершенно безболезненно. Иногда она, правда, вопросительно посматривала на сожителя, предполагая, что мужик начнет комплексовать по поводу резко случившейся у него импотенции. Вообще-то такое внезапное мужское бессилие подозрительно. У Жорки не было ни стрессов, ни тяжелых болезней, ни вредных привычек, которые могли бы спровоцировать импотенцию. Не было и пресловутого графика: раз в неделю, потом раз в месяц, а затем раз в год. Как отрезало! Но так как никаких переживаний у Жорки Аля не обнаружила, она перестала думать на эту тему, тем более, заводить разговоры, решив для себя, что можно и так, без секса. Достаточно и духовной близости!

Возможно, другие бабы в ее ситуации требовали бы удовлетворения, завели связь на стороне либо вообще изгнали нефункционирующего любовника, но Аполлинария ничего этого (требовать, заводить и изгонять) не умела да и не хотела. Эту сторону своего существования она не обсуждала даже с Лидой, посвященной в мельчайшие всплески Алиного бытия. Аполлинария подсознательно понимала, что в ее отношениях с Жоркой имелась некая напряженность и неправильность, и боялась услышать от подруги правду, чтобы не нарушить шаткое равновесие своей квази-семейной жизни…

И вот вчера, раньше времени вернувшись из издательства с очередным заданием (двести страниц белиберды о безумной страсти, убийствах в старом замке где-то в неопределенном месте Европы и прочей чепухе), она нашла Георгия в дверях с двумя чемоданами. Причем, заметьте, ее, Аполлинарии, чемоданами!

– У мамы решил пожить? – пошутила она, помахав портфелем перед Жоркиным носом. – Клавдии Макаровне привет!

– Да нет, – кисло улыбнулся Жора и уже другим, наглым, тоном добавил:

– К другой женщине ухожу! У нас любовь… Секс!

И отскочил. Побоялся, что стукну, подумала Аполлинария, немедленно впадая в ярость. Вот про секс – это он зря сказал. У него, значит, секс был, а она… Аля размахнулась и стукнула Георгия портфелем. Жорка пригнулся, и удар пришелся по плечу.

– Ну ты и гад! Секс ему, оказывается, нужен! А сам!.. – и она снова огрела сожителя портфелем, стараясь попасть по Жоркиной макушке и не замечая оторвавшейся у портфеля ручки и летящих на пол ключей, помады, кошелька и чего-то еще, вдребезги разбившегося под ногами. Зеркало! Мысль о грядущих годах несчастий прибавила если не сил, то гнева, и Аля, бросив портфель, влепила Жорке пощечину.

– Да! Секс! И она моложе тебя! На десять лет! – все так же нагло выпалил Жорка, пытаясь заслониться от Али чемоданами.

– Хоть на двадцать! Чемоданы мои тут причем? – Аполлинария вырвала из рук сожителя чемоданы, вывалила их содержимое на пол и швырнула в Георгия огромной пластиковой китайской кошелкой, забытой кем-то из его родни. Эта сумища давно мозолила глаза, вечно попадаясь под ноги в прихожей.

– Я хотел уйти без скандала, – Жорка старался не смотреть на Алю, запихивая свою одежду в сумку. – Потом бы позвонил…

– Трус! Подлец! А я ему супчики варила! Рубашки наглаживала! А он по бабам! Да что ты можешь с бабами-то? – Аполлинария надеялась, что напоминание о мужской несостоятельности уязвит подлеца в самое сердце. – Негодяй! Козел! Мерзавец! Выметайся! И не вздумай притащиться, когда твоя молодуха тебя выставит! Кому ты вообще нужен, мухомор! Дезертир!! Импотент!!!

– Нет, ну почему… Я вполне… когда с моей Аленкой… – дезертир и импотент попятился, предусмотрительно прижимая сумку к животу.

– Вот только без грязных подробностей! Развратник!

Пнув напоследок пакет с плавками развратника и удачно наступив на тюбик его крема для бритья, Аля с гордо поднятой головой удалилась на кухню, успев заметить, как белая гусеница из раздавленного тюбика заползает на любимый Жоркин пиджак, раскинувший рукава на полу.

Аполлинария отсиживалась возле микроволновки, слушая, как дезертир топчется в прихожей и что-то бубнит, и вылетела из кухни, только когда за Георгием закрылась дверь. Пустые чемоданы показывали свои разинутые пасти, а на полу валялся испачканный пиджак. Схватив его за рукав, она снова понеслась на кухню, открыла окно и не глядя метнула пиджак вниз, надеясь, что он спланирует на голову этому козлу. Судя по чертыханиям снизу, так и случилось.

– А еще культурный! – прокричала она в окно. – Давай вали на своем драндулете!

Конечно, почти новый, нарядно-красный форд «Фиеста» драндулетом не назовешь, но Аполлинарии хотелось, чтобы Жорке стало обидно. Хотя обидно сейчас как раз ей: обманутая и брошенная на пороге старости… До неприличия одинокая…

Тут в воображении Аполлинарии появилась старенькая Глафира Петровна. Грустно покачивая седыми буклями, она прошелестела: «Хорошо, что я вовремя подарила тебе свою мебель. Будешь, как я, жить на средства от продажи антиквариата…»

Аля вспомнила стаю антикваров, налетавших на бабкино добро, как коршуны, во главе с неким господином Стороженко. Этот хитрый тип всегда хищно поглядывал на консольный столик в Глафириной прихожей. Лакомый кусок – настоящий Томас Чиппендейл, восемнадцатый век, резное красное дерево… Теперь этот шедевр красуется в прихожей Аполлинарии. Она долго упиралась, не желая становиться владелицей старинной мебели, но Глафира пригрозила, что на порог Альку не пустит, если та не возьмет стол: «Не хочу быть неблагодарной! Нанять тебя не могу, от денег ты отказываешься. Остаются подарки…»

За неделю до своей смерти Глафира потребовала, чтобы Аполлинария перенесла к себе два оставшихся «из ценных» пузатых комода на львиных лапах, черный лакированный японский шкафчик с перламутровой инкрустацией и хорошо сохранившееся вольтеровское кресло. Вещи отошли к Але в сопровождении документа, заверенного нотариусом: «Я такая-то передаю в дар такой-то следующие антикварные предметы…» Всё, включая консольный столик, было измерено, описано, и даже прилагались фотографии. Судя по дате, документ этот пролежал у Глафиры не меньше года. Единственное, чего в нем не было, – цены. А ее и быть не могло: антиквариат – такое дело, дорожает год от года.

«Аля, приведи нотариуса. Помру скоро», – заявила старушка, когда Аполлинария с Жоркой перетащили к себе мебель. Глафира Петровна оглядела стены с темными пятнами на обоях от проданных картин, часов, барометров и саксонских тарелок. Если что-то у нее и оставалось, то было спрятано в шкафах и буфете, и что там, Алю не интересовало, подарков от Глафиры она не хотела. И вообще не поверила ее словам – кто может знать, что скоро помрет, если вполне бодр, передвигается на своих двоих и имеет давление, как у космонавта? Ни за каким нотариусом Аля не пошла.

А через неделю Глафиры действительно не стало: Аполлинария нашла соседку на полу, в коридорчике между кухней и туалетом. В кармашке трикотажной кофты старушки лежали деньги и записка: «На похороны». Аполлинария вызвала «скорую», хотя и без врачей ясно: смотреть, говорить и дышать Глафира Петровна уже не будет никогда. Потом приехали полицейские, старушку увезли, а дверь опечатали. «Уплыла квартира», – сказал тогда Жора с большим сожалением и неудовольствием. «Ну и ладно, – ответила ему Аля. – Тебе места мало? Может, кому-то нужнее!» «Простодыра! – обругал ее в ответ Георгий. – Продали бы или сдали… Хорошие деньги! И вообще… Прежде чем народ звать, надо было посмотреть, может, что из ценного осталось».

И как она не разглядела в Жорке мерзавца? Пытаясь найти ответ на этот вопрос, Аполлинария рыдала всю ночь…

* * *

Аля провела тряпкой по резным ящичкам под столешницей, велела себе не раскисать и с головой погрузилась в уборку, усиленно прогоняя мысли о грядущем одиночестве. Это хорошо, что она фрилансер. На работу каждый день таскаться не надо. Захочет – три дня из дому не выйдет! Но живо представив, как она сидит посреди бардака, жалея себя и утопая в депрессии, Аполлинария схватила швабру, решив, что если ей суждено теперь влачить одинокое существование, то пусть уж в чистоте.

Глава вторая

Вечером Аля, довольная результатами «зачистки», бродила с чашкой чая по квартире. Красота! На окнах гостиной новые портьеры. Эти портьеры хранились для особого случая, и Аполлинария решила, что сегодня как раз такой случай. Она даже кое-где удачно переставила мебель – ту, что смогла двигать своими силами. Осталось вынести на помойку пакеты со следами пребывания сбежавшего сожителя: его старые кроссовки, парочку рубашек… Еще неделю назад Аля собиралась пустить их на тряпки, но теперь твердой рукой сунула в пакет: зачем иметь лишнее напоминание о мерзавце? В мусорный контейнер отправятся и многочисленные баллончики с дезодорантами и мужским парфюмом, и гантели, и ондатровая шапка, и дорогущий шарф от Calvin Klein. Шапку и шарф Жорка бы ни за что не оставил, так как считал их символами респектабельности, но Аполлинария когда-то запрятала вещи в такой угол, где сожитель не догадался посмотреть. А вообще-то Георгий унес все свои пожитки… И как он умудрился запихать их в китайскую сумку? Наверное, давно втихаря вывозил барахлишко к любовнице, и Аполлинария застукала его, когда он собирался совершить заключительный рейс.

Задребезжал старый дверной звонок. Аля открыла дверь, даже не посмотрев в глазок. Так долго нажимать на кнопку могла только Лидка – дрииинннь-дринь-дринь-дриииннннь! – как будто телеграфирует…

– Чего не открываешь? Жду-жду! – Лида заволокла в прихожую две здоровенные дорожные сумки. – Там внизу еще Барбаросса остался. Пойду клетку принесу.

Барбаросса – это попугай какаду, которого Лидка привезла в прошлом году из Турции. Поэтому и назвала птицу в честь османского корсара, в тыща пятьсот каком-то там году наводившего ужас на купцов, бороздивших Средиземное море. Попугай вполне соответствовал своему пиратскому имени – хитрый и злопамятный, он обладал хриплым баритоном и ругался по-турецки. Если судить по интонации, птица явно сквернословила, и Лидка сокрушалась, что не знает перевода. Особенно часто какаду произносил загадочное «кыч», но под рукой не было ни одного турка, который бы мог это расшифровать. Попугайскую голову украшал ярко-оранжевый хохолок, а, как известно, «Барбаросса» означает «рыжебородый».

Попугай, едва увидев Алю, заорал: «Пр-р-ривет, стар-р-руха!»

– От такого же слышу! – обиделась Аполлинария и тренькнула пальцем по прутьям попугайского жилища, хотя, если честно, именно так баб и называют, если им столько же, сколько ей.

– Барбаросса хор-роший, – возразил попугай, повиснув на своей жердочке вниз головой.

– Оставь ты его, он говорит, что думает, никакого такта! – Лида уже достала из сумки свои домашние тапочки. – Ну все, ушла я от Федьки, сил моих больше нет!

Только сейчас Аполлинария заметила под левым глазом подруги свежий синяк.

– Опять? Что вас мир не берет? Дочь вырастили, внук есть, а все не угомонитесь! Ты уже сколько раз уходила?

– Это в последний. Всё. Точка. Будет звонить – меня здесь нет и не было! Назад не вернусь, тем более что… – и Лида замолчала.

Аля сквозь прутья погладила попугаю хохолок, ожидая от Лидки продолжения, но подруга только вздыхала, тыкала пальцем в свой синяк и продолжать явно не желала.

– Ну, пойдем, будешь жить на диване, – Аполлинария тоже вздохнула и покатила одну из сумок в комнату.

– А чего не на раскладушке, как в прошлый раз? – Лида устремилась за ней, подхватив одной рукой сумку, а другой – клетку с Барбароссой, исступленно хлопавшим крыльями.

– Держите меня семеро! – прокричал попугай.

Интересно, он действительно понимает, что говорит, или это просто совпадение, подумала Аполлинария, а вслух сказала:

– Зачем тебе раскладушка? Диван свободен.

– Да? А твой Жорка не даст мне по башке? Он же не любит, когда кто-то валяется на его диване!

– Жорки нет. Вчера ушел.

– Как ушел?

– Не знаешь, как уходят? Ногами…

– Сам?!

– Сначала сам, а потом получил ускорение. Я сказала, чтоб больше не появлялся. Завел молодую…

– Я подозревала, что этим кончится! Не расписанные жили!

– Да, не расписанные! Подумаешь, без штампа в паспорте! Это важно, когда дети. А если детей нет (ну, такая судьба, сказала Аполлинария, правда, про себя, и снова вздохнула), то можно и без штампа. Особенно, если и имущества совместного не нажили.

– Не скажи, штамп все-таки скрепляет…

– Ага, особенно вас с Федором!

– Без штампа Федька бы давно смылся! Он же жадный! Алименты пришлось бы платить… Теперь никаких алиментов, можно разводиться. Но имущество, в отличие от тебя, придется делить, не оставаться же мне с голым задом!

– Какая глупость – развод в вашем возрасте! А если Федор и согласится на развод, не будет он ничего делить! Найдет хорошего адвоката – и дело в шляпе. А ты с голым задом! У меня хоть квартира своя.

– Это правда! У тебя квартира, – Лидка ревниво оглядела стены. А Барбаросса вдруг завопил:

– Квартира без сортира!

– С чего ты взял? – возразила попугаю Аполлинария. – С сортиром! Еще и раздельный! С окном, между прочим, во двор.

Попугай задел Алю за живое. Квартиру свою она любила и ею гордилась – единственная в своем роде. В доме дореволюционной постройки… Первый этаж их подъезда выложен изразцами, лестница сохранила настоящие дубовые перила, кованые, с латунными розами, балясины и белые мраморные ступени. В доме когда-то был лифт, вернее, лифт есть и сейчас, только вот уже много лет его кабина – на приколе рядом с квартирой Аполлинарии. Кабина лифта – клетка из витых золоченых металлических прутьев. Но ее не видно, потому что она закрыта бархатной, когда-то алой, а теперь бурой портьерой и решетчатой дверью-гармошкой. Кое-где на решетке сохранились латунные розы. На одну такую розу Аля всегда вешает пакеты, возвращаясь из супермаркета. Еще решетка украшена огромным замком, ключ от которого, по давней традиции, хранится в верхнем ящике комода Аполлинарии, в большой резной шкатулке, куда несколько поколений родственников Али прятали всякие памятные и милые сердцу вещицы: камешки, привезенные из разных прекрасных мест, открытки с подписью дорогих людей, значки, медали, запонки, зажимы для галстуков, сандаловые веера и прочие штучки. Тяжеленный и замысловатый ключ извлекался из шкатулки всего однажды – в кабину лифта отнесли старое бабушкино кресло. В нем, кроме бабушки, никто никогда не сидел, а когда ее не стало, все почему-то решили, что никому и не нужно там сидеть. Аполлинария, тогда еще совсем ребенок, могла стоять возле кресла часами, испытывая благоговейный ужас, и, чтобы у впечатлительной девочки, не развились странные фобии, кресло спрятали в лифте.

Достопримечательностью своей квартиры Аля считала и удивительной красоты маскароны, уцелевшие на наружных стенах под каждым ее окном, и две мраморные ступени, ведущие из прихожей в гостиную, – с куском дубовых перил и подпиравшими их балясинами. Когда-то ее прихожая была всего лишь частью лестничной клетки, и пол повторял чередование белых и черных плит подъезда. Высокие потолки с лепниной, большая площадь всех помещений, включая кухню, ванную и туалет, эркер в гостиной и балкон спальни, с которого открывался вид на сквер, вызывали завистливое восхищение всех, кто попадал к Аполлинарии впервые. Конечно, не мешало бы сделать ремонт… Но…

От мыслей Алю отвлек голос подруги:

– Не обращай внимания на этого попугая! – Лида пристроила клетку на одном из Глафириных комодов. – Представляешь, никто его специально говорить не учит! Он слушает, слушает, а потом как брякнет! Пусть тут постоит, может, меньше болтать будет.

– Почеши мужу животик! – вдруг прогудела птица голосом Федора.

Аля засмеялась, хотя ей было грустно: дня три Лидка тут покрутится, а потом вернется к своему Федьке, простив ему и фингал, и оскорбления, и очередную юбку. Аполлинария останется одна, и даже попугая у нее нет…

Подруги уже сидели на кухне, и Лидка с аппетитом уминала вчерашние сырники, успевая учить Аполлинарию уму-разуму:

– Ты сама виновата! Надо ж было за мужиком следить! Ты его почту в компе смотрела когда-нибудь? А телефон проверяла? Эсэмэски?

– Ну вот еще! Буду я по чужим телефонам лазить! – фыркнула Аля.

– Ой какие мы гордые! Вот и проворонила! За мужьями же бдить надо в четыре глаза! Нет! В десять!

– Тут хоть в сто глаз бди, если мужик решил уйти, то уйдет.

– Вот и первого своего ты также прошляпила! Тогда хоть оправдание было – молодая, глупая. Как выскочила не глядя, так и развелись.

– Женщину бросать – в любом возрасте подлость. А в пенсионном – тем более.

– Только не хнычь! Как говорится, земля круглая, а задница скользкая, твоему Жорке деваться некуда – вернется!

Аполлинария хотела сказать, что после ухода Георгия чувствует себя так, будто ей что-то ампутировали – руку или ногу. Ее явно стало меньше, хотя она все еще живая. Но Аля не успела даже открыть рот, потому что на стол плюхнулось нечто белое и в перьях.

– Жр-рёте? – с выражением проскрежетал Барбаросса и воткнул клюв в сырник.

– Йог твою поперек! – воспроизвела Лидка свое любимое ругательство. – Вот зараза, опять вылез! Научился крючок на дверце поднимать! Надо в следующий раз проволокой замотать, проволоку он откручивать пока не может. Ладно, пусть пасется, все равно ему гулять надо! Поля, посмотри, окна все закрыты? А то улетит моя штука евро!

Аполлинария отправилась инспектировать окна, а заодно вышла на балкон – подышать весенним воздухом и посмотреть на звезды. Звезды доводилось видеть редко: город большой, ночью не спит. Фонари, реклама, вывески увеселительных заведений и ресторанов освещают небо и затмевают звезды. Световое загрязнение… Аля недавно прочитала, что этот световой смог способен изменять биоритмы живых существ. Может, и на поведение мужиков он влияет? Аля принялась смотреть вверх. Между ее головой и небом будто натянута желтоватая кисея. Аполлинария свесилась с балкона, пытаясь разглядеть конец сквера и перекресток. Нет, не видно. Ни перекрестка, ни упирающегося в него здания, ни магазина на первом этаже, ни, тем более, киоска-лавки-будки на углу, мимо которой она обязательно проходила, держа курс на издательство. Будка или лавка – Аля до сих пор не определилась с названием этого замечательного сооружения – появилась больше года назад. Наскоро сколоченная коробка, втиснутая между выпирающей витриной магазина и бездействующим грузовым лифтом. Если дверь будки открыта, то видны полки с ящиками. В ящиках – овощи и фрукты. Очень удобно, подумала Аполлинария, впервые заглянув внутрь, не надо пять остановок трястись в набитом автобусе. И удивилась, рассмотрев продавца. Два килограмма картошки и три банана она получила не от узбека, грузина или таджика, как ожидалось, потому что именно таковы, в основном, продавцы сельхозпродукции, а из рук симпатичного брюнета вовсе не восточной или кавказской внешности. Брюнет ее заинтриговал. Мужчина ну никак не монтировался со своей фруктово-овощной точкой. Его можно было легко представить за штурвалом самолета, или банковским топ-менеджером в шикарном кабинете, или в полицейском мундире, или в докторском халате… Но не в этой жалкой лавочке среди морковки, винограда, лука и мандаринов. Сколько бы раз ни проходила Аполлинария мимо овощной будки, она не могла ответить на вопрос, что заставило такого интересного, явно образованного и перспективного в плане места под солнцем мужика осесть среди корнеплодов. Убежденная, что инициировать общение всегда должен мужчина, от поедающего ее любопытства она первой начала заговаривать с хозяином лавки, интересуясь видами на урожай, местом произрастания винограда и прочей фигней. Продавец бананов (а именно так Аля его про себя называла) с удовольствием вступал с ней в диалоги. Аполлинария объясняла словоохотливость мужика а) отсутствием наплыва покупателей и б) желанием расширить клиентуру. Ежику понятно, у вежливого и приветливого продавца и товар расходится быстрее.

Еще раз посмотрев в сторону овощного ларька, Аполлинария поплотнее закрыла балконную дверь и почувствовала вдруг некое волнение. «Да неужели?» – удивилась Аля и представила Продавца бананов еще раз, чтобы убедиться, что волнение связано с мыслями о нем. Аполлинарию моментально бросило в жар. «Так, – строго сказала себе Аля. – Еще только поздней любви не хватало! Для полного счастья…» Но дело было сделано: в ее опустошенной душе пускало корни непрошенное чувство. Еще чуть-чуть, еще несколько толчков взволнованного сердца, и проклюнется росток, а там и до пышного цветения недалеко.

Ночь Аполлинария провела, не сомкнув глаз, а на рассвете пронзительно, как в родных джунглях, заорал попугай.

– Тоже мне, петух нашелся… – проворчала Аля. – Будешь так орать, сварю из тебя суп!

И прибавила:

– Говорю тебе, Петр, прежде чем пропоет петух, трижды отречешься от меня…

Почему она вспомнила эту цитату из Библии? Аполлинария не могла объяснить. Наверное, из подсознания… Ее же предали!

Глава третья

Лида ушла на работу рано, нацепив темные очки, хотя закрашенный консилером синяк не очень бросался в глаза. «Ехать от тебя далеко, – сокрушалась подруга. – Теперь за полтора часа придется выходить! А вдруг пробки?» Даже не позавтракала… Опоздания нигде не поощряются, особенно в школе. И особенно в той школе, где Лида работала учителем младших классов. Аполлинария как-то попала к ней на урок в ее первый «А». Зайдя в класс, Аля так перепугалась, оказавшись среди галдящей и подпрыгивающей ребятни, что неожиданно для себя брякнула: «Здравствуйте, человечки!» Человечки дружно засмеялись, и Аполлинария долго потом вспоминала их улыбающиеся рожицы. «Может, тебя в школу устроить? – спросила тогда Лида. – Ты их влюбила в себя моментально, произнеся всего одно слово. Контакт – это главное, а остальному научишься!» Но Аполлинария не захотела ежедневно видеть чужих детей и травить себя мыслью, что никогда не будет своих, и предпочла свободу редакций и издательств, где она была на своем месте – с филологическим образованием, любовью к слову, легким пером и эрудицией. В архив она пошла потому, что начали закрываться газеты и журналы, вытесненные виртуальными СМИ. Но и сидя среди стеллажей с архивными делами, Аполлинария не теряла связи с издательствами, быстро найдя себе нишу. Конечно, быть литературным рабом не престижно, но Аля, совершенно лишенная тщеславия, получала удовольствие от процесса. Ну и пусть на книге не ее фамилия! Частенько это вообще фамилия вымышленного автора, так сказать, проекта. Чему тут завидовать? Она покосилась на компьютер. Две недели – небольшой срок, чтобы нашлепать полноценные двести страниц. Надо было включаться в работу, но хаос в голове и разбитое, как она думала, сердце не давали сесть за компьютер.

Чтобы оправдать свою нерадивость в своих же глазах, Аполлинария занялась попугаем.

– Пр-р-ривет, стар-р-руха! – радостно заорал Барбаросса, когда Аля вынула из клетки поилку, чтобы налить свежей воды.

– Повторяешься! – сказала попугаю Аля. – А давай-ка я тебя выпущу!

– Барбаросса хороший, – просипел попугай, осторожно высовывая голову из клетки.

– Хороший, хороший, – Аполлинария подставила птице руку, и Барбаросса, переваливаясь, шагнул к ней на ладонь.

– Ты, оказывается, тяжелый! – удивилась Аля и погладила попугая по хохолку. – Весишь, наверное, целый килограмм!

– Давай поцелуемся! – потребовал Барбаросса и уставился на Аполлинарию немигающим коричневым глазом в голубой обводке.

– Да я с птицами как-то не того… не целовалась… – растерялась Аполлинария.

Ей показалось, что попугай вздохнул и опечалился.

Какое-то время Барбаросса, нахохлившись и молча, сидел на ладони у Али, а потом, цепляясь за рукав толстовки клювом и когтями, забрался на плечо и принялся перебирать ее волосы. Это продолжалось довольно долго, и Аполлинария уже пожалела, что взяла попугая на руки, потому что не знала, как отцепить его от волос.

– Знаешь что, – решила наконец Аля, – пойдем-ка, я тебя чем-нибудь угощу.

Какаду оставил в покое ее волосы, повозился, устраиваясь поудобнее, и Аполлинария вошла на кухню, как классический пират, какой-нибудь Джон Сильвер, с попугаем на плече.

Предложить попугаю оказалось нечего. Хлеб он отверг. Ворча свое любимое «кыч», Барбаросса вразвалку бродил по столу, совал черный клюв то в масленку, то в тарелку с гречкой, пока Аполлинария не догадалась накрошить в блюдце яблоко. Попугай немедленно схватил ломтик яблока лапой, прижал к столу и принялся долбить фрукт, полностью уйдя в трапезу.

Аполлинария ковырялась в тарелке с кашей и думала о Продавце бананов. Приходилось признать, что мужик ей жутко нравится, и ее пристальное внимание к нему вызвано не только любопытством, но и… «Да втюрилась ты, втюрилась! – несколько раз повторила вслух Аля. – Себе-то не ври!» Но вдруг обнаружить себя влюбленной было странно, если не сказать – дико. В ее-то возрасте? В малознакомого мужчину? Что она узнала, пока вышагивала мимо него туда-сюда? Имя? Нет. Предыдущее место работы? Нет. Увлечения? Кое-что. Охота, рыбалка, хотя рыбу не ест. Зачем тогда ловить? Есть кому жарить и употреблять… Значит, имеется семья, жена, возможно, дети. Возраст? Аля никогда не умела определять, сколько человеку лет. Наверное, лет на пятнадцать ее моложе… Господи, помилуй! Этого факта достаточно, чтобы прекратить всякие мысли о мужике, несмотря на то, что теперь она свободная женщина и имеет полное право думать о ком захочет. И не только думать, но и пускаться во все тяжкие. Как говорится, клин клином… Одно НО: Продавца бананов она интересовала исключительно в качестве потребителя фруктов. Ни одного заинтересованного мужского взгляда из овощной будки! Аполлинария когда-то прочитала, что любая женщина может соблазнить любого мужчину, надо только знать КАК. В этом и проблема: ни знаний, ни опыта подобных манипуляций у Али не было. Придется пополнить ряды страдающих от неразделенной любви, вздохнула Аполлинария, подумав, что теперь начнет примерять на себя все известные ей афоризмы о любви. Как там сказал кто-то умный? Раны от любви не бывают смертельными, но никогда не заживают…

Тут в подъезде опять зашумели и застучали – как вчера. Попугай встрепенулся, оторвался от яблока и пролаял: «Гав! Гав! Гав!»

– Молодец! Очень похоже! – похвалила птицу Аполлинария и пошла в прихожую.

– Дверь открывать не будем, – прошептала она увязавшемуся за ней Барбароссе. – В глазок посмотрю.

Из квартиры напротив вытаскивали вчерашний ящик с холодильником. Аполлинария его узнала: слово «Верх» написано с ошибкой – «Верьх». Грузчики другие, но девица прежняя, Мальвина. Все в том же недохалате.

Аля щекой прижалась к двери, чтобы лучше видеть. Холодильник неисправный? Назад в магазин повезли?

Ящик начали спускать со ступенек, для обозрения открылась вся лестничная клетка. Теперь видно, что стоящая на пороге своей квартиры Мальвина пересчитывает деньги. Рядом с ней какой-то грузный пожилой дядька.

– Все правильно, не сомневайтесь! – громко сказал дядька. – Зачем мне вас обманывать?

Девица кивнула и закрыла дверь. Дядька поспешил вниз, пыхтя и спотыкаясь.

Как бы не упал, подумала Аполлинария и еще какое-то время постояла у глазка. В подъезде тихо, потом хлопнула дверь внизу – дядька благополучно преодолел лестницу.

– Как ты думаешь, почему они продали только что купленный холодильник? Новый, даже нераспечатанный? – Аля смотрела, как сытый попугай расхаживает по подоконнику, общипывая листья герани. – Вчера купили, а сегодня уже продали?

– Дур-р-р-раки! – выкрикнул Барбаросса и оторвал очередной листик.

Аля сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела на попугая, обрывающего герань. И даже мысли не было прогнать вредную птицу от горшка с цветком, уже и без того облезлым. Конечно, облезешь, если тебе в горшок бросают окурки! Аля вспомнила Жорку – как ругалась с ним по поводу герани… Гад!

Попугай перепорхнул на стол и потерся хохолком о ладонь Аполлинарии.

– Вр-р-юрилась? – вдруг спросил какаду, невообразимо вывернув голову, чтобы посмотреть Але в глаза.

– Что-что? – не разобрала Аполлинария.

– Втюрилась? – поправил себя попугай, но вопросительную интонацию сохранил, и Аля поняла, надо сто раз подумать, прежде чем что-либо сказать при этой птице.

– Надеюсь, нет, – резко ответила Аполлинария.

Попугай снова бродил по столу в поисках пищи, и отсутствие ее могло стать задачей, требующей немедленного решения. Все то время, что Аля знакома с Барбароссой, клюв его всегда был занят. Попугай либо что-то ел, либо перемалывал веточки, устилавшие дно его клетки, либо болтал. В основном, ел. Понятно, маленькое существо, реактивный обмен, чтобы жить, ест практически без перерыва. Вопрос ЧТО? Она позвонила Лидке, но телефон подруги отключен. На уроке, значит, придется самой. И Аполлинария двинулась в гостиную, к Лидкиным сумарям, надеясь, что Лида попугайский корм привезла с собой. Барбаросса поковылял за Алей, царапая паркет когтями и восклицая «кыч!», потому что никак не мог ее догнать.

– Крыльями бы похлопал, полетал, на таких коротких кривых ножках далеко не уйдешь, – посоветовала Аполлинария попугаю и расстегнула молнию на одной из сумок Лидии. Тряпки, косметика, туфли, еще туфли… Ничего похожего на фураж для Барбароссы. Во второй сумке под слоем белья обнаружился слой денег. Правильнее сказать, Лидкины трусики и лифчик едва прикрывали деньги, которыми набита сумка. Ровные, как кирпичики, пачки стодолларовых купюр. В первый момент Аполлинария даже не удивилась, хотя такой прорвы деньжищ никогда не видела. Она уселась на пол рядом с сумкой и взялась за голову – так легче думать.

– Втюрилась! – убежденно заявил попугай, забираясь к Аполлинарии на колени. – Почеши мужу животик!

– Ага, делать мне больше нечего! – возмутилась Аля. – Тут такое! Твоя хозяйка грабанула банк!

Аполлинария представила подругу в черных колготках, натянутых на голову. Лидка размахивает огромным пистолетом и орет «ложись-кто-дернется-получит-пулю-деньги-сюда». Зрелище слишком фантастическое, никакой банк Лидка не грабила, не способна. Но деньги у нее откуда-то все-таки появились! Доллары. Много долларов. Целая куча долларов! Сколько здесь? Миллион? Больше? Не пересчитывать же!

Она согнала с колен попугая, поднялась и взвесила сумку в руке. Килограммов восемь или девять… И что? Федька столько дал? Никогда не даст, хотя у него-то миллион как раз и может быть… С тех давних пор, как Лидка представила ей Федора в качестве своего жениха, Аля подозревала в нем близость к криминалитету, хотя тогда он носил офицерские погоны. Военный, блин! Получается, подруга каким-то образом заставила своего мужа раскошелиться… Или его обворовала… Тогда понятно, почему Федьке не надо говорить, где его супруга. Но непонятно, почему Лидка ничего про доллары не сказала ей, Аполлинарии. А еще подруга! Вообще-то иметь дома такую кучу денег опасно. Тем более, денег, появившихся нечестным путем. Это же смешно – думать, что училка младших классов может заработать девять кэгэ долларов!

– Ладно, сделаем вид, что мы не в курсе, – Аля застегнула сумку и снова отправилась на кухню. Кормежку птице надо обеспечить, а раскроет ей Лидка свою тайну или не раскроет, это уже дело десятое.

Барбаросса снова брел за Алей, помогая себе клювом. Из предложенных ему деликатесов в виде овсяных хлопьев «Геркулес», пшена и панировочных сухарей попугай выбрал хлопья.

– Ну, поживешь на хлопьях, – проворчала Аполлинария. – Яблоко было последним…

Яблоки… Сердце Али забилось с удвоенной скоростью. Яблоки она купила позавчера, еще в той, прошлой, жизни. «Приходите через пару дней, – сказал Продавец бананов, передавая ей пакет. – Я привезу яблоки с розовой мякотью». Аполлинария вспомнила его видавший виды темно-вишневый джип, стоящий рядом с входом и часто покрытый пылью неведомых дорог, ведущих к источникам фруктов и овощей где-то за городом. А однажды осенью Аполлинария обнаружила, что джип весь исписан номерами телефонов. Цифры рисовали прямо на пыльных дверцах, капоте и крыше.

– Девушки из сквера постарались? – спросила она Продавца бананов, кивнув на джип. – Желают вашего общества?

Все в городе знали, что по дальней аллее сквера днем и ночью прогуливаются барышни легкого поведения. Многолетнее гнездо порока…

Он засмеялся, и Аполлинария отметила открытое «ха-ха-ха» искреннего человека. Она не верила людям, которые зажато хихикали или прыскали в кулак.

– Мне срочно нужен сварщик. Приятель проходил с планшетом, надиктовал номера телефонов с сайта услуг, я записал – уж куда смог. А девушки из сквера… Нет. Я с женщиной могу только по любви.

«Облом, – подумала Аля, вспомнив это «по любви». – Как он меня полюбит-то? Такую…» Какую именно, додумать не получилось, потому что в подъезде опять загрохотали.

Попугай приподнял хохолок, буркнул «кыч» и снова уткнулся в хлопья.

Аполлинария вышла в прихожую и приникла к глазку. На этот раз из квартиры напротив вытащили стиральную машину. Тоже в коробке, запечатанную. То, что это стиралка, Аля узнала из разговора Мальвины с теткой в леопардовых лосинах, покупательницей. «Конец всему! – расстроилась Аполлинария. – У меня соседи – барыги!» Но почти до самого вечера соседская дверь не открывалась. А если и открывалась, то бесшумно, потому что Аля не слышала никаких звуков, углубившись в переживания юной сиротки, попавшей в лапы коварного искусителя. На завязку ушло страниц семь.

Аля повозила под столом ногами в поисках шлепанцев, но не нашла и протопала на кухню босиком, намереваясь сварить кофе – для прилива сил и, как говорила Лидка, для жовиальности. «Вечно твоя хозяйка выпендривается. Нет чтоб просто сказать – для жизнерадостности!» – Аполлинария повернулась к попугаю. Но Барбаросса не пожелал поддерживать беседу, сунул голову под крыло и притворился спящим. Притворился, потому что один его глаз, круглый, блестящий и коричневый, смотрел на Алю.

Глава четвертая

Стрессы и две бессонных ночи обернулись для Аполлинарии глубоким сном. Таким глубоким, что она не слышала, как вернулась Лида. Последнее, что Аля помнила, – как решила прилечь на минутку. Проснулась уже утром, ощущая всетелесную разбитость, потому что спала в одежде. На всю квартиру пахло яичницей с ветчиной.

– Привет! – отсалютовала ножом Лидка. – Не хотела тебя будить, думала, смоюсь тихонько.

– А где мой хохлатый приятель, что-то его не слышно? – вместо приветствия спросила Аля, не зная, как вести себя с Лидкой, имеющей от нее тайны.

– А он купается!

– Он… что?

– Купается. Ну, под душем!

Аполлинария пошла посмотреть, как попугаи принимают душ. Лидка поставила клетку с Барбароссой на дно ванны, направив на попугая воду из душевой насадки. Какаду топтался по клетке, подставлял под струи теплой воды то одно крыло, то другое, вытягивал поочередно лапы и явно тащился.

– Ну что, горе мое, хватит? Вытираемся? – спросила Лида, зашедшая в ванную следом за Алей.

Она перекрыла душ, выволокла из клетки упирающегося и орущего попугая, замотала его в махровое полотенце и сунула Аполлинарии.

– Подержи. Сейчас клетку достану…

Подруги посмотрели, как Барбаросса отряхивается и причесывает клювом перья в чистой клетке.

– Нет ничего смешнее мокрого какаду, – заявила Лида.

– А по-моему, без слез не взглянешь, – возразила Аполлинария. – Бедненький… Худышка! Птеродактиль какой-то, а не попугай!

У мокрого какаду обнаружилась тощая шея и острый, как кинжал, киль. Клюв вдруг сделался непомерно большим: птица такая маленькая, а клюв здоровенный, как у тукана…

– Барбаросса хороший, – вдруг произнес попугай, будто поняв, что речь идет о нем, и захлопал угловатыми крыльями. Во все стороны полетели капли.

– А ты ему еды купила? – Аля вспомнила свои вчерашние проблемы.

– Нет. Ты же его чем-то кормила?

– «Геркулес» он ел и яблоко.

– Достаточно.

– Так это вчера было! И если что осталось, то на донышке!

– Тьфу, – плюнула Лидка. – Не до попугая сейчас. Если честно, забыла я.

Ага, рассердилась Аполлинария, забыла! Про миллион свой она наверняка не забыла!

Клетку с попугаем поставили на кухонный подоконник – на солнышко. Какаду покосился на кормушку, куда Аля высыпала остатки «Геркулеса», и повернулся к хлопьям хвостом. Демонстративно, решила она.

– Сварю ему яйцо, – Аполлинария заглянула в холодильник. – Он же будет есть яйцо?

– А я знаю? Мы его всегда кормили зерновой смесью из зоомагазина…

Аля поставила кастрюльку с водой на газ, мысленно обвиняя Лидку в черствости. За этим обвинением последовали эпитеты «скрытная», «хитрая», «обманщица» и парочка других слов, более энергичных, но Аполлинария заставила себя отвлечься от Лидкиных грехов. Освободившееся в мыслях место моментально занял Продавец бананов, и она едва не опустила яйцо мимо кастрюли.

– Иди завтракать, – позвала ее Лида. – Мне сегодня не к первому уроку, мои третьеклашки уже на каникулах.

Но Аполлинария села за стол только после того, как сварила яйцо, остудила его, нарубила и засыпала в кормушку, продолжая представлять Продавца бананов, как он протягивает ей яблоки.

– У тебя новые соседи? – спросила Лида, наливая Аполлинарии какао. – Такие странные…

– Спекулянты… – Аля, помешивая ложечкой какао, рассказала, как соседка продала только что приобретенный холодильник.

– А ты их близко видела? – Лида посмотрела на дверь кухни, будто странные соседи вдруг возникли в дверном проеме. – Я вчера вечером с ними столкнулась. Выходили из квартиры. То ли два парня, то ли две девки, то ли ассорти, парень с девкой, не поймешь, кто из них кто. Одеты одинаково: джинсы, косухи. Оба косматые какие-то. Я ключ в скважину толкаю, а одна… или один… заявляет: «Вроде здесь другая баба живет!» Я, конечно, сразу воспитывать кинулась: «Вас, молодые люди, что, здороваться с соседями не учили?» А они заржали и пошли. И голос у этого… этой… знаешь, такой был… такой…

– …мальчишеский, – подсказала Аполлинария.

– Во-во… Или как у девицы, которая старается говорить грубым голосом. Короче, странные. Надо за ними последить.

– Это как? Хвостом ходить?

– Пока в глазок по очереди будем смотреть.

– Вот ты и смотри, у тебя каникулы. А мне работать надо!

– Ну и работай! Давно бы уже на себя работала, а не на дядю. Издавалась бы… С таким именем, да еще с такой фамилией, как у тебя, и псевдонима не надо. Может, и правильно, что за Жорку не вышла, была бы теперь Шишкина. Аполлинария Шишкина! Смешно! На писателя не тянет. А вот Аполлинария Перова – это да! Вообще как из прошлого века: Аполлинария Аркадьевна Перова. Красиво, не то что у меня! Подумаешь, Лидия Ивановна Илииванова! Фамилия-то какая дурацкая! Хоть бы просто Иливанова! Так нет, ИЛИ Иванова, вечные насмешки: или Петрова? или Сидорова? И зачем я согласилась Федькину фамилию взять? А имя – типичная училка!

Аполлинария, которую назвали в честь бабушки, маминой мамы, и которой всю жизнь внушали, что она должна соответствовать образу этой незаурядной женщины и быть во всем как она, не стала развивать тему. Имя ей, конечно, нравилось: редкое. В каком бы обществе ни оказывалась Аля, других Аполлинарий рядом не было. По пять Ксюш, Ань, Кать, штуки три Светы, но Аполлинария всегда одна. Имя имело и свои минусы. Девять из десяти человек начинали звать ее Полиной, и приходилось объяснять, что Полина и Аполлинария – разные имена. И тогда народ начинал отвязываться, сочиняя укороченные формы: Рина, Лина, Лана, Поля, Ария… А один остряк вообще окрестил ее Поляной и страшно веселился, рассказывая, как вчера лежал на поляне. «Не подумайте, что это наша Аполлинария, – укатывался он. – Поляна – это открытый участок в лесу. Там травка растет, кустики…» И тут же начинал петь: «На солнечной поляночке, дугою выгнув бровь…» Кретин…

Аля посмотрела на подругу, ожидая, что та все-таки расскажет ей о стыренных баксах, но Лида спросила только, не звонил ли Федор:

– Я же сотку отключила, ему осталось сюда звонить.

– А почему ты так уверена, что он будет тебя искать? – закинула удочку Аля.

– Четверть века прожили вместе, привык. Он дома без меня как без рук, ничего не найдет.

– Наташку вызовет из Болгарии, дочь все-таки. Или домоправительницу наймет… молодую…

И Аполлинария замолчала, неожиданно для себя погрузившись в мысли об изгнанном сожителе, которому сейчас гораздо лучше, чем ей, потому что он рядом с любимой женщиной. Но Аля вдруг поймала себя на том, что перестала испытывать горечь предательства и утраты. Это открытие ее поразило, она попыталась найти причину и, покопавшись в себе, не нашла ничего, кроме образа Продавца бананов. И грусти. Но не из-за лет, зря потраченных на Жорку. Она не знала, что делать с любовью, вдруг свалившейся на нее.

– Лидка, как я выгляжу? – неожиданно для себя спросила Аля.

– Хреново, – с готовностью ответила Лида, щедро намазывая маслом кусок батона. – Толстая, помятая, лохматая тетка с несчастным лицом. Конечно, до быдлобабы ты не дотягиваешь, изуродована, как говорится, интеллектом, но…

– Добрая ты, Лидочка, – Аполлинария отвернулась и стала смотреть в окно, из которого был виден кусок голубого неба с белым облаком, похожим на яблоко. Ей теперь что, всюду будут мерещиться фрукты и овощи?

– Но все поправимо! Найдем тебе мужика, сразу помолодеешь! – не унималась Лида.

– Это кто ж на меня позарится, если я толстуха с несчастным лицом?

– Говорю же, найдем!

– А я, может, не хочу!

– Люди добрые, посмотрите на нее! Все хотят, а она не хочет! Седина, вон, на всю голову! И даже в тех местах, о которых не принято говорить! Ну, с сединой, понятно, борешься. Но время-то уходит. Скоро совсем товарный вид потеряешь, дождешься! Что с тобой?

– Втюрилась! Втюрилась! Втюрилась! – вдруг заголосил попугай.

– Что, правда? – удивилась Лида.

– Нашла кого слушать! – нахмурилась Аля. – Безмозглого какаду! И потом… Себе бы поискала! Ты у нас теперь тоже одинокая. И не худенькая, между прочим!

Дивное майское утро, наполненное терпким ароматом распустившейся листвы и щебетом птиц, вдруг утратило краски, запахи и звуки, превратившись в обыденный четверг.

– Ой, времени-то уже, времени! – спохватилась вдруг Лида. – Побегу, а то директриса мне втык сделает, если на педсовет опоздаю!

Закрыв за подругой дверь, Аля возвратилась на кухню. Попугай с видом победителя торчал на своем насесте, а содержимое кормушки было раскидано по подоконнику. Завидев Аполлинарию, какаду отвернулся.

– Так, животный мир, с тобой все ясно, объявил голодовку.

Попугай по-прежнему сидел, уставившись в окно. Его оранжевый хохолок красноречиво топорщился.

Аля покопалась в ящике кухонного стола, нашла маленький висячий замок и пропустила его дужку через прутья клетки, захватив дверцу.

– Самовольные вылеты, выходы и выползы накрылись медным тазом. Будешь отправляться на прогулку по графику, как все зэки… – и она повесила ключик от замка на ручку сахарницы, чтобы Барбаросса его видел, но достать не мог.

– Кыч! – проорал попугай в спину уходящей Але.

Аполлинария заглянула в гостиную. Подруга вполне обжилась: по Глафириному комоду рассыпано содержимое косметички, всякие бабские штучки: пузырьки с духами, патрончики губнушки, спонжики, тюбики, кисточки, баночки и коробочки… На стуле повисла юбка, пара блузок мели рукавами пол, где неприлично раскинулись колготки и халат. Постель свернута в неопрятный ком, обнажая кусок дивана, чтобы было место, где сесть, если Аля вдруг захочет посмотреть телевизор.

– Холера, – выругалась Аполлинария. – Мало того, что ведет себя как шпионка, еще и неряха! Можно подумать, здесь вчера День ВДВ праздновали! Развела бардак!

Она вытащила из-за дивана Лидкину сумку – ту самую, клетчатую. Деньги на месте. Только белья сверху прибавилось. Для маскировки, решила Аля. Значит, вчера вечером или сегодня утром Лидка в сумку заглядывала, но снова Аполлинарии ничего не сказала.

– Ну и сиди со своей тайной! – разозлилась Аля и пинком задвинула сумку за диван. – Мало мне своих проблем, так еще твоего попугая кормить! И про твои миллионы краденые думать!

Но в ситуации с попугаем было и приятное: Аполлинария получила легальный повод прошвырнуться до лавки Продавца бананов. Типичное поведение влюбленной дуры. Можно, конечно, каждый день покупать у него по три картошки или по одному яблоку, и Продавец бананов без возражений взвешивал бы, сколько скажут. Но что бы он подумал? Аля и без того прохаживалась мимо него слишком часто.

Аполлинарию раздирали противоречивые желания. Ей хотелось найти самый темный угол квартиры, забиться в него и не высовываться лет пять, пока глупое сердце не перестанет биться совсем, – и в то же самое время Аля всеми фибрами души стремилась попасть в овощную лавку и увидеть Продавца бананов. Она минут десять просидела в своей комнате, не смея пошевелиться, потому что любое движение означало выбор одного из вариантов. Все решила мысль, что Барбаросса сдохнет, если Аля не принесет ему еды.

Эта мысль заставила ее встать и открыть дверцы шкафа. Банально, усмехнулась Аполлинария, заглядывая в его недра. Ну просто анекдот с бородой: гардероб ломится от тряпок, а надеть нечего. Не голой же идти! Хотя даже если и можно было голой, без одежды бы не пошла – что показывать-то? Обвисший бюст? Или зад, ставший плоским от многочасового сидения за компом?

В конце концов, ее белый жакетик и джинсы вовсе не так уж плохи. Во всяком случае, в них Аля не выглядит, как пожилая дама. А все пройденные ею тесты на установление соответствия между биологическим и психологическим возрастом говорят, что по поведению и мироощущению ей не больше тридцати пяти, а значит, выражение лица соответствующее… А если еще подкраситься, да со свежевымытой головой и удачно уложенными волосами…

– Как я тебе? – спросила Аполлинария у попугая, уходя.

– Кыч! – выкрикнул Барбаросса и повис на своей жердочке вниз головой.

– У кого спрашиваю? У птицы!

Глава пятая

Распахнув дверь подъезда, Аля остановилась. В глаза било солнце. Сквер, до которого рукой подать, вот только улицу перейти, зеленел майской листвой, чистой и блестящей. Уже цвела сирень, лиловой пеной вскипая над кустами. Думать о плохом не хотелось. Но тяжелые мысли, никого не спрашивая, лезли в голову. Гражданский муж (во всяком случае, Аполлинария считала, что муж) сбежал. Если это может утешить, сама выгнала. Но как-то не утешает… Лучшая подруга замыслила что-то и прячется у нее с кучей баксов, явно ей, Лидке, не принадлежащих. Новые соседи превратили свою квартиру в магазин. Прощай, тишина! Попугай устроил голодовку. Это не ее какаду, а Лидкин. Тогда какого черта она, а не Лидка, тащится за попугайской жрачкой? Потому что хочет продефилировать мимо овощного ларька и увидеть Продавца бананов, ответила себе Аля. И эта мысль ее вовсе не окрылила, как можно было бы предположить, допустив, что Аполлинария влюбилась. А всем и каждому известно, что этим влюбленным только и надо, что лицезреть объект своей любви…

– Эй, тетка! – хриплый мужской голос вернул ее в действительность. – Дай десятку!

– Ага, разбежалась! – Аполлинария взглянула на говорившего. Бомж. Сидит прямо на асфальте так близко к подъезду, что ей пришлось обходить его вытянутые ноги, обутые в разные башмаки: на правом – растоптанная, когда-то белая кроссовка, а на левом – совершившая, наверное, кругосветное путешествие и когда-то черная сандалия. Носков на мужике нет, и в переплетении уцелевших ремешков сандалии шевелятся грязные пальцы.

Аля сделала шаг назад. Здоровый мужик. Не только в плане размера, но и вообще… Откормленность и здоровье налицо. Кулачищи, как гири… И брюшко, вон, чуть не на коленях лежит… Возраст мужика не определялся из-за чудовищной патлатости и щетинистости, но под щетиной просматривались вполне упитанные щеки. Аля отвернулась – разглядывать бомжа дальше было противно.

Нельзя сказать, что она никогда не давала денег нищим. Старушкам например совала когда пятьдесят, а когда и сто рублей. Если просили дети, всегда лезла в карман, даже подозревая, что деньги им нужны вовсе не на хлеб, ведь все попытки выяснить, где живет мальчик или девочка, кончались побегом последних. Но здоровым грязным мужикам, пусть и без определенного места жительства, Аполлинария не давала денег никогда.

– Ой-ой-ой! – прогнусавил мужик. – Какие мы гордые! Ну дай десятку!

– А работать не пробовал? – Аполлинарии более внимательно посмотрела на мужчину. Его низко надвинутая бейсболка не давала в подробностях разглядеть лицо. Он поскреб пятерней заросший подбородок и смачно плюнул на асфальт. Цвет рук мужика мало отличался от цвета его ступни.

– Все учат! А нет чтобы десятку человеку дать! Обнищаешь что ли, если дашь? Вдруг ты завтра сама бомжихой станешь? А? Будешь вот, как я, попрошайничать! – и мужик захохотал.

Продолжая смеяться и покачивать головой, он достал откуда-то из-за спины бутылку с пивом и замолчал, присосавшись к стеклянному горлышку.

– Разговаривает еще, – проворчала Аполлинария, сердито тряхнула челкой и зашагала по улице, чувствуя, что день не задался, несмотря на солнце и сирень.

– …тридцать один, тридцать два… – вела она счет шагам, и ни предчувствия, ни бомжи не могли ей в этом помешать.

– Двести, – наконец сказала она себе. – Половина.

Давным-давно расстояние от подъезда до будки с овощами было ею измерено – четыреста шагов. Находясь в ста шагах от Продавца бананов, его уже можно рассмотреть, если он стоит возле своего ларька. Но не сегодня. Сегодня никто не стоял возле киоска. В киоске, кстати, тоже никого. Как там может кто-нибудь быть, если снаружи на двери замок? И без того скверное настроение сделалось гаже на несколько пунктов. Аля повернула голову в сторону проезжей части. Вишневого джипа тоже нет. А с какого перепугу машина будет тут стоять, если ее владелец повесил замок на дверь своей лавки и стерся? На джипе и стерся… И Аля побрела к переходу. Мимо закрытой овощной лавки. Потому что есть ли Продавец бананов на своем рабочем месте, нет ли его, Барбаросса должен получить пищу. «Ведешь себя, как семиклассница, – вздохнула Аполлинария. – Здоровая тетка… Пора бы научиться собой владеть». Но сердце перестало выпрыгивать из груди только через пару кварталов.

По закону подлости, из двух известных Аполлинарии зоомагазинов не работал ни один. Ну, вот такой день! Аля вспомнила, что в соседнем супермаркете есть отдел продуктов для домашних животных, и поплелась туда, удивляясь, что разрыв с Жоркой, неожиданный, болезненный и обидный, не оглушил ее так, как замок на двери будки с овощами.

Покопавшись в нарядных коробках с разнообразными зерновыми смесями для птиц, Аполлинария выбрала VitaLife Australian. Во-первых, потому, что написано «австралийский», а Лидкин попугай родом из Австралии, хотя приобретен на турецком базаре, а во-вторых, на картинке – вылитый Барбаросса, желтохохлый какаду. «Мало тебе будет шестьсот грамм, жрешь беспрерывно, – ворчала Аля. – Придется две коробки брать, и попробуй только свою клювастую рожу от этого дорогущего корма отворотить!» Она еще пошаталась среди длинных рядов снеди – уже для людей. Им с Лидой тоже надо что-то есть, но, как пить дать, Лидка в магазин зайти не догадается…

Нагрузившись кульками и свертками, Аля двинулась в сторону дома. Предстояло снова шагать мимо овощной лавки. Можно, конечно, сделать крюк и пройти через сквер. Но представив, как она бредет с набитыми пакетами мимо раскрашенных и нарядно-оголенных жриц любви, занявших все лавочки на аллее, Аполлинария решила: лучше замок на двери Продавца бананов, чем насмешливые взгляды нахальных девиц.

Она злилась, что настроение испорчено, поэтому шла, не поднимая глаз от асфальта, и едва не растеряла пакеты, налетев на спину Продавца бананов. Он стоял рядом со своим киоском и высматривал что-то в конце улицы.

После ахов, охов, «простите» и «здас-с-сте», Аля замолчала. Как она и ожидала, с ее сердцем случилась какая-то немыслимая судорога. Одно дело беседовать с мужчиной, думая о том, что заставило его стать продавцом бананов, и совсем другое – находиться возле него, осознавая свои к нему чувства. Аполлинария молчала и разглядывала ворот футболки Продавца бананов, понимая, что сказать какие-то слова надо. Полосатенькая такая футболочка, полоски синие, сиреневые, бордовые… Воротничок… Расстегнутые пуговки… И глаз не оторвать от треугольника смуглой кожи в вороте футболки! Надо же, уже успел загореть, подумала Аля, подняла глаза и встретила взгляд Продавца бананов. Оказывается, кареглазый он, этот Продавец бананов… Как Барбаросса, почему-то вспомнила она попугая.

Эта мысль оказалась спасительной, так как заставила Аполлинарию хихикнуть. Иначе неизвестно, куда привело бы ее разглядывание загорелой и волосатой мужской груди. Не всей, конечно, но и того, что на виду, хватило, чтобы почти сойти с ума.

Продавец бананов засмеялся вместе с ней.

– А я вас ждал, – заявил он. – Даже смотрел в сторону вашего дома. Вы же в том старинном доме живете?

– Да, – из горла вырвался несуразный писк. Пришлось откашляться, и дальше Аполлинария говорила уже нормально:

– Да. На четвертом этаже…

«Зачем я это сказала? Будто приглашаю!» – с ужасом подумала она, и тем не менее продолжила:

– Вон мой балкон, отсюда видно…

– А я для вас яблоки оставил, – Продавец бананов нырнул в своей ларек и тут же возник перед Аполлинарией с пакетом яблок. – Два кило.

– Замечательно! – обрадовалась она. – А то у меня попугай голодный!

Потом они еще потрепались – о попугаях. Продавец бананов показал Аполлинарии крупный гранат:

– Возьмите, ваш какаду будет рад! А вообще попугаям можно давать любые овощи, кроме сельдерея и баклажан. А еще скормите ему корень одуванчика, полезно.

Пока он рассуждал о здоровом питании какаду, Аля достала из сумки деньги – давно припасенные монеты. И давно заготовленным жестом. Довелось ей как-то читать одну занятную книгу по психоанализу, где описывались жесты женщин и подсознательная реакция мужчин на эти жесты. Так вот, засовывание дамой своей руки в карман, сумку, муфту или рукав воспринимается мужчиной как аналог полового акта и должно по идее вызывать у него вполне определенные желания. А протянутые на ладони монеты к тому же демонстрируют ту часть запястий, где щупают пульс, и, как утверждалось все в той же книге, это весьма эротичная часть женского тела, рождающая у мужчин всякие любовные фантазии.

Аля еще ломала голову над тем, не зря ли она проделывала все эти жесты, потому что не представляла, как узнать, что творится в ответ на них в подсознании Продавца бананов, когда набежали две бабки, потребовали редис, и опыт с психоанализом пришлось прервать. Не ждать же, пока продавец разберется с привередливыми старухами! Будь продавцом Аполлинария, она наверняка раскричалась бы, мол, нечего лезть в ящик и выковыривать лучшие экземпляры, другим тогда что останется? Продавец бананов разрешил бабкам именно ковыряться, думала Аля, удаляясь от него. А еще она думала, что никогда не сможет вызвать у Продавца бананов гендерный интерес. Женатый… Моложе… Как там сказала о ней Лидка? Толстая, с несчастным лицом… Ну все, взрастила комплекс!

Но существовала и другая сторона медали. Аполлинария не представляла, ЗАЧЕМ ей так хотелось, чтобы у Продавца бананов пробуждался гендерный интерес к ней. Перспективы-то никакой! Так, мимолетный роман, если вдруг случится… Для него мимолетный. А она-то увязнет в воспоминаниях до конца дней! И Аполлинария в десятый раз напомнила себе о ранах от неразделенной любви, которые не смертельны, но и не заживают никогда. И еще о том, что нельзя брать чужое…

Бомжа возле крыльца уже не было. Вместо него на асфальте красовалась бумажка с сальными пятнами, помятая одноразовая тарелка и бутылка из-под пива. Налетевший ветерок потащил бумажку за угол.

– Свинья! Вот натравлю на тебя дворника, будешь знать! – пробурчала Аполлинария. В этот момент она была далека от толерантности. Человеком нужно оставаться, даже если ты бомж!

Только сейчас Аля почувствовала, как оттянули ей руки все эти кульки и мешки. А предстояло еще взобраться на четвертый этаж!

Кое-как дотащившись до своей двери, Аполлинария повесила пакеты на металлическую загогулину, торчащую из решетки лифта. «Дурацкая кошелка, – ворчала она, перетряхивая замшевые карманы внутри и снаружи сумки. – Сто лет надо ключи искать!»

– Лучше бы я никогда не нашла эти ключи! – громко сказала Аполлинария, войдя в прихожую и щелкнув выключателем. На роскошных мраморных ступеньках ее прихожей лицом вниз валялась блондинка. Как брошенная на пол тряпичная кукла. Мертвая. Ну не может живой человек лежать, так неестественно вывернув ноги! И не шевелясь! А еще лужа крови на белом мраморе! Приличная лужа, черная в полумраке прихожей…

Бабушкины часы, висящие в прихожей, оглушительно бамкнули три раза. В долгих паузах между «бам-м-м» слышалось шипение. Часы умолкли, и тишина набилась в уши, как вата.

Аполлинария вскрикнула, попятилась, спиной вперед вышла из квартиры, прикрыла дверь и затрясшимися вдруг руками достала из кармана мобильник. Надо звонить в скорую… Или в полицию? Нет, в скорую! Вдруг блондинка еще жива? Аля вспомнила окровавленный мрамор, остекленевший немигающий глаз блондинки (только его и видно под спутанными волосами), ее несуразно подвернутую ногу в розовой туфле – и решила звонить сразу в полицию, хотя больше всего на свете ей хотелось помчаться назад к овощной будке и ткнуться носом в полосатую футболку, в тот самый треугольник загорелого мужского торса. И почему мы думаем, что тот, в кого мы влюблены, и есть наша защита – причем от всех неприятностей?

– Какая скорая? Уж пусть сразу полиция! Как туда звонить-то? Сто два, кажется, – голос Аполлинарии разнесся по пустому подъезду, отскакивая от стен, усиливаясь, меняя тональность и превращаясь в рыдание где-то в районе первого этажа.

– Идиотка… – обругала себя шепотом Аля, – нечего было орать!

Она кое-как набрала нужные цифры.

Ей сразу ответили, и Аполлинария пожалела, что не подумала заранее, что говорить. Это же звучит весьма странно – я нашла у себя в квартире труп блондинки!

Но женский голос в трубке по-деловому спокоен:

– Назовите адрес и свою фамилию. Никуда не отлучайтесь. Опергруппа выехала. Ждите.

Наверное, привычны ко всякому, не удивляются, подумала Аполлинария и стала ждать, опустившись на ступеньку и пытаясь унять дрожь.

Минут через десять в подъезде послышались мужские голоса. Она свесилась с перил – посмотреть, кто идет. Трое в штатском.

– Блин, кажется, на самый верх лезть! – отчетливо сказал один гулким басом.

– Ага, а не надо было пельменей столько трескать, – отозвался другой, баритоном. – Вот нам с Шурой что первый этаж, что четвертый – все едино.

Мужчины дружно захохотали.

– Ну, вот и блондинка, – усмехнулся баритон. – Только живая!

Говоривший выше остальных, отметила Аля автоматически, кареглазый брюнет, совсем как Продавец бананов, но, конечно, не такой красивый. И у нее внутри что-то тихонько тренькнуло, как жук-щелкунчик, которого слегка сжали пальцами. У Аполлинарии всегда что-то тренькало внутри, если рядом оказывался симпатичный брюнет. Лидка утверждала, это нормальная реакция женщин на их тип мужчин. «Вот от белобрысых ты же не вздрагиваешь? – смеялась подруга. – На Кавказ бы тебе или в Турцию! Там этих брюнетов!..» Аля представила толпу брюнетов, как две капли воды похожих на Продавца бананов. Но что делать с такой оравой брюнетов, придумать не успела. Все испортил этот высокий кареглазый, помахав перед Алей удостоверением. Конечно, она не разобрала, что там написано. Видимо, брюнет знал, что граждане не успевают прочитать его имя и фамилию за те секунды, что он размахивает удостоверением, поэтому сказал:

– Максим Михайлович Гущин, старший следователь прокуратуры.

Гущин, повторила про себя Аля. Ему подходит фамилия, такая темная волна волос падает на лоб. Густых, слегка вьющихся волос…

– Квартира пятнадцать нужна. Это которая? – гулкий бас принадлежал дядьке с чемоданом в руках и в красной бейсболке. Здоровый, как шкаф, подумала Аля, и брюшко солидное… Чем-то на сегодняшнего бомжа похож. Может, из-за бейсболки?

– Вот, – показала Аля на свою дверь. И спросила:

– А вы криминалист или судебный медик?

– А вам бы как хотелось? – громоподобно захохотал дядька, и Аполлинария в очередной раз подивилось способности людей привыкать к безобразиям жизни. Труп рядом, а они шутят. Ржут даже. А сама? Не орет же от ужаса? И даже про брюнетов думает. Хотя что может быть ужаснее окровавленного трупа! И где? В ее собственном доме!

– Разойдись! – на передний план выдвинулся третий мужчина, совсем, как показалось Але, юный. Он размахивал откуда-то взявшимся пистолетом. – Сначала я!

И исчез за ее дверью. Оперативник, подумала она. И даже догадалась, как его зовут, – Саша. А почему с пистолетом-то? Ответ в голове Али возник мгновенно: вдруг убийца еще там, в ее квартире! Ей стало не по себе: некто, лишивший жизни блондинку, мог бы то же самое сделать и с ней, Аполлинарией Перовой. Причем легко – она даже не подумала, что бандит мог прятаться в ее ванной или гостиной, когда обнаружила труп.

– Давайте заходите! – оперативник Саша вышел к ним на площадку. – А я за понятыми. Кто тут у вас вменяемый?

Вопрос относился к Аполлинарии, но ответил на него следователь:

– С улицы приведи. По соседям потом пройдешь, вдруг свидетели найдутся.

Ага, свидетели, грустно подумала Аля. Днем жильцы в ее подъезде никогда не бывают дома. Вот разве что в квартире № 16…

Глава шестая

– Вы действительно не знаете эту девушку? – в десятый раз спрашивал Гущин, пятерней убирая со лба волосы.

– Я ее не знаю! – твердо отвечала Аполлинария. – Не видела никогда!

То же самое она сказала бы и сто раз – даже после того, как блондинку повернули лицом вверх и показали ей. Сначала с заклеенным скотчем ртом, а потом без скотча. Аля еще подумала, что девица наверняка не вылезала из всяких салонов красоты – вон какие ухоженные ногти! А волосы, а макияж! Только в крови…

Они со следователем сидели на кухне в компании попугая. Барбаросса пару раз проскрипел «кыч» и теперь угрюмо топтался на своей жердочке, как показалось Аполлинарии, втянув голову в плечи. Аля, конечно, сомневалась, есть ли плечи у попугаев, но Барбаросса выглядел именно так. Накормить его Аля не могла: пакеты с едой висели на решетке лифта, и Аполлинария не решилась их принести. Еще раз перешагивать через мертвую? Нет уж…

– Вы сказали, что открыли дверь ключом? – Гущин смотрел на Алю вполне доброжелательно. Во всяком случае, ей хотелось думать, что доброжелательно.

– Да. Вот ключ. Дверь была закрыта, как всегда. В подъезде никого. Правда, когда я уходила…

Следователь раскрыл толстенный ежедневник, полистал, нашел чистую страницу и щелкнул авторучкой. Не пользуется диктофоном, отметила Аля. А вот интересно, почему?

– Когда вы вышли из дома? – Гущин покусывал кончик авторучки в ожидании ответа, и Аполлинария удивилась, до чего белые и ровные у следователя зубы.

– В начале первого… Минут десять или пятнадцать… – Аполлинария подумала, что теперь, наверное, будет записывать когда и что делала… Вдруг пригодится? Если, конечно, она будет на свободе…

– Кто мог видеть, когда вы покинули квартиру?

– Из нормальных свидетелей – никто…

Аля и сама понимала, что выдала нечто нелепое и невразумительное, но других слов у нее не нашлось. Гущин неопределенно хмыкнул.

– А ненормальные свидетели?

– Ну, вот попугай… И еще бомж возле подъезда сидел… Денег просил. Отталкивающе грязен. И отталкивающе весел.

Аполлинария попыталась вспомнить, как выглядел бомж, разволновалась и кроме собственных ощущений воспроизвести ничего не смогла.

– Да! У него обувь разная!

– Бомжи не отличаются богатством гардероба. Попробуем найти грязного и веселого человека в разных башмаках и бейсболке. Но с другой стороны, если бы у вас побывал бомж, он бы первым делом полез в холодильник, потом перерыл все кругом и унес с собой половину вашей квартиры, – успокоил ее Гущин и покосился на безмолвного и неподвижного попугая.

– Скажите, а кто, кроме вас, живет в этой квартире?

– Сейчас никто. А, нет, еще подруга! Временно.

– У нее есть ключ?

– Да.

И Гущин выспросил все о Лидке – вплоть до причины ее появления у Аполлинарии и телефона Федора.

– У кого еще имеется ключ? – карие глаза в упор смотрели на Алю. Совсем даже не доброжелательно. «А как, – спросила она себя. – С подозрением? Неужели он думает, это я толкнула блондинку? Да так, что девица вписалась виском в латунную розу над ступенькой?»

Аполлинария боялась, что следователь прочтет ее мысль, так как была уверена, все ее мысли отражаются у нее на лице. Лидка тоже всегда требовала, чтобы Аля следила за своим лицом. А как следить? Вечно отворачиваться или дебильно улыбаться? Она предпочла не отворачиваться, но и улыбаться не стала.

– Ключ есть у бывшего гражданского мужа. Мы расстались… Недавно… Я не… То есть, он оставил ключ у себя. Где Жорка… э-э-э… Георгий Шишкин сейчас, не знаю, а его телефон… – и Аля продиктовала Гущину номер.

– Вы вышли из дома… И куда направились?

– Ходила по магазинам. Искала корм попугаю… Долго, потому что зоомагазины оказались на замке… Пришлось тащиться в супермаркет…

– Хорошо, если бы вас вспомнил кто-то из продавцов.

Это замечание следователя повергло Аполлинарию в ужас. Сегодня она прошла мимо десятка торговцев и не запомнила ни одного продавца или кассира! Кроме…

– Продавец бананов! На углу его киоск. Он подтвердит, что я шла не из дома в город, а наоборот, домой, с пакетами. Наверное, в половине третьего… или без двадцати.

– Фамилия?

– Моя? – удивилась Аполлинария. – Перова.

– Этого продавца бананов. Ваши данные я уже записал. Он что, кроме бананов ничего не продает?

– Продает. Овощи-фрукты… Продавец и продавец! Откуда я знаю его фамилию? – Аля чувствовала, что краснеет. Зачем она сказала «Продавец бананов»? Теперь Гущин сразу поймет, что она не просто так таскается в овощную лавку! Предположил же следак, что Аля знает фамилию Продавца бананов! А зачем обычному человеку интересоваться фамилиями продавцов в ларьках? А вот если голову от любви снесло, как ей, то…

Гущин снова что-то написал в ежедневнике.

– Где, вы говорите, этот киоск?

– На углу, вон там, – и Аля махнула рукой, показывая направление.

Следователь как-то странно посмотрел на нее, снова хмыкнул и даже, как ей показалось, снисходительно ухмыльнулся.

– Подозреваете меня? – Аполлинария готова была разрыдаться, представив мрачные застенки, в которых ей, наверное, суждено провести десятки лет. – А что надо сделать, чтобы вы меня не подозревали?

– Ничего, – вздохнул следак. – Презумпция невиновности… Слыхали? Вы не обязаны доказывать свою непричастность.

Аля кивнула. Подозреваемый или обвиняемый невиновен, пока не доказано обратное.

– Тогда спрошу иначе, – Аполлинария, несмотря на драматизм ситуации, не без удовольствия рассматривала волнистую шевелюру брюнета-следователя. – Почему под подозрением я?

– Потому что у вас есть ключ от этой квартиры. В первую очередь я подозреваю всех, у кого есть ваши ключи, потому что дверь не взломали и не пользовались отмычкой. Замок открыли родным ключом, впихнули девушку и снова повернули в замке ключ. Скорее всего, убийство было случайным – ее толкнули слишком сильно. Споткнулась о ступеньки и…

– Да, похоже! – пробасил из прихожей эксперт. Он так и не снял свою красную бейсболку, только повернул ее козырьком назад. – Одна рана на виске, и эта рана оказалась смертельной.

– А зачем ее надо было впихивать в мою квартиру? – не унималась Аполлинария. – И быстро убегать?

– Это нам предстоит выяснить. У вас есть запасные ключи?

Аля долго рылась в ящике стола, наконец нашла ключ и протянула Гущину.

– Вот.

– Хорошо. Этот оставьте себе, на нем следов убийцы нет. О нем, скорее всего, не знали… А ваш мы возьмем на экспертизу. Вдруг кто-то дубликат сделал?

Криминалист, пыхтя, уселся на табурет, водрузил на стол свой чемоданчик, раскрыл его, и Аля увидела, что носят с собой на место преступления эксперты. Скальпели, пинцеты, шприцы, лупа, пипетки, баночки-скляночки (пустые и с разнообразным содержимым), предметные стекла, фотоаппарат, фонарик, линейка, рулетка, во множестве полиэтиленовые пакеты разных размеров и пачка конвертов – это понятно. Но зачем здоровый кусок пластилина, с которым работают скульпторы? Зачем молоток, зубило, надфили, отвертки и плоскогубцы? А еще всякие штучки, названия которых Аполлинария просто не знала…

– Это что! – загоготал толстяк. – У меня еще и кисточки есть! И магнитики! И тряпочки всякие! Показать?

– Олег Анатольевич, кончай резвиться! Ключ изымай! – поторопил эксперта Гущин.

Аполлинария, чувствуя себя так, будто ее застукали за каким-то неприличным делом (а нечего было совать нос в экспертов чемодан!), посмотрела, как ее ключ упаковывают в маленький прозрачный пакетик и степлером (тоже из чемодана, откуда-то со дна) пришпиливают к пакету ярлык.

Тут на кухню ввалился оперативник:

– Мадам! – ухмыльнулся он, посмотрев сначала на Гущина, а потом на Аполлинарию. – Телефон городской у вас где?

– В прихожей, – растерянно сказала Аля. У нее не было привычки разгуливать с трубкой по квартире или бросать ее где попало. У-у, Лидка-неряха…

– Нету, – сердито буркнул оперативник.

– На кнопку нажмите, сзади на базе. Поиск…

– Нажимали уже. Молчит.

– Ну, я тогда не знаю… – пожала плечами Аля.

– Во, блин, опять со своего звонить! – и оперативник полез в карман.

– Антоха, – послышалось уже из коридора. – Приезжайте!

– А давайте-ка мы посмотрим, может, у вас кроме телефона что-нибудь пропало? – и Гущин встал, давая понять Аполлинарии, что и ей следует оторваться от табурета и выйти в прихожую.

– Только старайтесь ничего не трогать, – предупредил ее следователь. – Эксперт еще поработает…

Ага, не трогать, подумала Аля, тут вообще все ею перетрогано… Она осторожно перешагнула связанные мертвые руки, такие же белые, как мрамор, на котором лежали. По мрамору тянулась жирная синяя линия – руки обводили маркером. Но абрис не совпадал с положением рук и больше напоминал пририсованное к телу крыло. Девушку двигали, чтобы показать Аполлинарии. Теперь, значит, скоро увезут, догадалась Аля. И двух теток-понятых, топтавшихся в ее прихожей, уже отпустили. Это были не ее соседи. Хоть тут повезло – фальшиво-сочувственные расспросы начнутся не сразу.

Аполлинария старалась как можно более внимательно смотреть вокруг. В ее спальне (и одновременно кабинете, она же там работает, это пришлось объяснить следователю) все так, как было, когда она утром собиралась уходить. Комп на месте – ее главное сокровище, потому что рабочий инструмент и хранилище. И когда она научится держать информацию на независимом носителе? Вот стащили бы компьютер…

Она даже заглянула в туалет и ванную – тоже никаких следов пребывания чужих. Если не считать попугайское перышко, которое приклеилось к стенке ванны.

– Ваш попугай и в ванную залетает? – удивился Гущин, неотступно следовавший за Алей.

– Это попугай подруги, мыла она его здесь сегодня, – объяснила Аполлинария, чувствуя угрызения совести: по ее вине Барбаросса терпит муки голода.

Аля резко повернулась и налетела на следователя, стоящего у нее за спиной. Надо же, подумала она, какой день: дважды налететь на мужиков! Эк ее угораздило!

– Пардон, – Аполлинария сделала шаг назад. – Я не ожидала, что вы так близко.

Гущин широко улыбнулся и что-то ответил, но Аля не разобрала что, а переспрашивать не стала, думая, как ей вести себя в гостиной.

– Это вещи Лиды, ну, подруги, – сказала Аполлинария, войдя туда со следователем. – Извините, беспорядок, она еще не совсем устроилась.

– А я бы подумал, что-то искали… – Гущин разглядывал Глафирин комод. – Старинный?

– Да. У меня есть антикварные вещи…

– Угу, я понял, – кивнул следователь.

– …но они все на месте, – и Аполлинария искоса взглянула на Лидкину сумку. Ей показалось, что клетчатый угол баула нагло вылезает из-за дивана.

Но нет, сумку никто не трогал с тех пор, как Аля задвинула ее за диван. Не хватало еще, чтобы баксы пропали. Конечно, она не виновата, если и пропадут, но это чревато последствиями гораздо более нехорошими, чем труп незнакомки. Хозяин денег может потребовать их назад. Какой дурак поверит, что доллары у Лидки украли? И подругам не поздоровится. С трупом же как-нибудь все разрешится, вон следак какой интеллигентный, не будет он вешать убийство на Алю только потому, что она здесь живет…

– Вроде всё цело, – сказала Аполлинария, потоптавшись возле телевизора.

– В ящиках вы не смотрите? Деньги, драгоценности? – следователь не столько спрашивал, сколько констатировал факт: Аполлинария не заглядывала в шкафы и не лазила в комоды.

– Нет у меня никаких ценностей-драгоценностей в комодах, вот и не смотрю. Так, пара-тройка статуэток, но они на месте, вон, на полке. И потом, вы же велели не трогать!

Гущин не успел ответить, а может, как показалось Але, и не собирался ей отвечать.

– Михалыч! – проорал юный оперативник.

Надо же так вопить, раздраженно подумала Аля. В квартире тихо, даже Барбароссы не слышно, а этот орет, как рассвирепевший какаду…

Следователь вышел в прихожую. Аполлинария потащилась за ним, поборов искушение заглянуть в Лидкину сумку. Двое мужчин в синей форме упаковывали блондинку в черный пластик.

– Я с ребятами поеду, – заявил громогласный опер.

– Давай, Шура, – махнул рукой Гущин. – И начинай читать заявления на пропавших. Вдруг это одна из них…

Аля посмотрела, как труп укладывают на носилки. Толстый эксперт в красной бейсболке что-то делал с замком на ее двери.

– А я думала, это сплетни, будто у нас девушки пропадают. Выходит, не сплетни? – повернулась она к Гущину.

– Пропадают, находятся, снова пропадают… В городе больше двух миллионов, всякое бывает, – уклончиво ответил следователь и запустил пятерню в волосы. – Имею к вам еще пару вопросов…

И Аля снова оказалась на кухне, напротив Гущина.

Барбаросса спал, положив клюв на грудь и задернув пленкой глаза.

– Знаете, мне надо попугая накормить, целый день не ел, – Аполлинария встала. – Можно я пакеты заберу, они остались на решетке лифта?

– Да я сам, сидите, – и Гущин быстро вышел из кухни, чем необыкновенно удивил Алю. Чего ради следаку таскать ее продукты?

Аполлинария пристроила пакеты возле плиты, нашла гранат и пачку с попугайским кормом, заполнила кормушку и принялась смотреть, как оживший Барбаросса выковыривает зерна из разломленного граната. Следователь молча наблюдал за ней.

– Втюрилась! – неожиданно произнес попугай, оторвавшись от граната. – Почеши мужу животик!

– Так он у вас говорящий! – засмеялся Гущин. – Всегда мечтал с попугаем поговорить!

– Пр-ривет! – проскрипел какаду и принялся часто-часто кланяться.

– Привет! А как его зовут?

– Барбаросса, – Аля мысленно поставила Гущину пятерку. Лида всегда так делала, если одобряла чей-то поступок, а Аполлинарии всегда нравилось, если человек при знакомстве с домашними животными спрашивал, как их зовут. Следователь сразу сделался привлекательнее в глазах Али. Хотя, если честно, он и так был вполне на уровне…

– Как жизнь, Барбаросса? – Гущин слегка постучал по клетке, и Аля должна была признать, что рука у него ничуть не хуже, чем у Продавца бананов, тех же прекрасных пропорций. В руке чувствовалась сила и одновременно нежность. Надо, надо к следователю присмотреться…

– Хр-реново! – отчетливо произнес попугай, как всегда нарушив ход мыслей Аполлинарии.

– Не очень-то ты разговорчивый, – Гущин попытался просунуть палец сквозь прутья клетки. – Хотя обстановку обрисовал верно.

– Вообще-то он болтливый, – заступилась за Барбароссу Аля. – Только сейчас голодный, вот и сердится. Еще и укусить может!

Гущин выдернул палец из решетки.

Аполлинария, помолчав, спросила:

– Теперь вы, наверное, меня на допрос вызовите? Подписка о невыезде и всё такое… Или сразу задержите?

Следователь опять засмеялся. Не так заразительно, как Продавец бананов, но тоже ничего.

– Нет. Не вызову. И в изолятор не повезу. Насмотрелись ментовских сериалов! Ха-ха! Все гораздо проще. Вот ваш чек из супермаркета, где вы покупали корм попугаю. Случилось это, – и Гущин посмотрел на длинную бумажную ленту, – в двенадцать часов двадцать две минуты. Олег Анатольевич определил, что девушка умерла между двенадцатью и часом дня. Вы бы не успели убить блондинку и доехать до супермаркета или, наоборот, вернуться из магазина, чтобы толкнуть блондинку в свою квартиру. И продавца бананов теперь разыскивать нет надобности.

И тут Гущин как-то неопределенно кашлянул. И хитро (без сомнений, хитро!) посмотрел на покрасневшую Аполлинарию.

Она чувствовала, что выглядит глупо. Как матрешка с алыми нарисованными щеками… Еще и вздрогнула при упоминании о Продавце бананов. Хорошо, если следователь не заметит этого вздрагивания и красных щек… А если заметит, то может объяснить ее волнением из-за трупа!

– Вот мой телефон, – и следователь протянул Але визитку. – Если вдруг что-то увидите, услышите, покажется… и так далее, сразу звоните. Если у меня возникнут вопросы, я позвоню.

– Максим Михайлович, – сказала она, посмотрев на визитку, потому что запомнила только фамилию и как всегда пропустила мимо ушей имя человека, когда его назвали в первый раз. – Можно…

– Просто Максим. Или Макс. Как вам удобнее, – перебил ее Гущин.

– Угу… Максим… – кивнула Аля. – Тогда я Аполлинария!

– Да-да, я знаю.

– Так вот. Я хотела спросить, можно тут убрать? Или вам зачем-нибудь это надо? – Аполлинария махнула рукой в сторону прихожей. – И еще. Замок в двери останется? Или вы его заберете?

– Могу дать вам телефончик специальной клининговой службы, но ребята придут, в лучшем случае, завтра, клиентов у них много. Хотите, я вам помогу? Вдвоем мы быстро все уберем.

– Нет, что вы! Я сама!

Аполлинария немедленно пожалела, что отказалась от помощи Гущина. Но не говорить же, что передумала! И так она выглядит в его глазах как дура. Вернее, как подозреваемая дура…

– Ну, как хотите… – Максим напоследок щелкнул по клетке. Барбаросса недовольно поднял хохолок и отвернулся. Гущин вздохнул и сказал:

– Кровь полейте кока-колой, не будет похоже на кровь и легче отмоется. Ну и замок… Останется в двери, но вы срочно должны его поменять.

Закрывая за следователем дверь, Аля думала, хорошо это или плохо, что Гущин нашел чек из супермаркета. С одной стороны, конечно, хорошо, и у нее железное алиби: она не успела бы кокнуть блондинку, даже если бы помчалась домой из супермаркета на такси. С другой стороны, не очень-то и хорошо, что следак обыскивал Алины пакеты. Не доверяет! Именно по этой причине он и вызвался принести их собственноручно. А она-то думала, что из сострадания, желая ей помочь! Так ведь помог, и она теперь почти не под подозрением, ключи только остались! Но вдруг выяснится, что эксперт ошибся, и девушку убили позже? Тогда она снова – подозреваемый номер один… Пытаясь привести мысли в порядок, Аполлинария, совсем как Лидка, произнесла «Йог твою поперек!» и сразу вспомнила подругу. И где ее черти целый день носят?

Глава седьмая

Аполлинария уже давно сидела на кухне, глядя, как Барбаросса самозабвенно вонзает клюв в гранат. Иногда он бросал свое занятие и прохаживался по клетке, повторяя: «Птичку жалко!»

– Чего тебя жалеть? – удивилась Аля. – На всем готовом! Никаких проблем!

Надо бы заставить себя встать и заняться уборкой, но сил ни на какие уборки у нее не осталось. Слишком много волнений за каких-то неполных три дня, а тихо лежащая гостья, взявшаяся невесть откуда в ее прихожей, вообще доконала!

Аля попробовала позвонить Лиде, но телефон подруги по-прежнему не отвечал. Отключила, вспомнила Аполлинария, назвала Лидку заразой и вышла в прихожую. Кока-колы у нее никогда не было, и следовало определиться: вылезти из квартиры за кока-колой и резиновыми перчатками, – еще не хватало возиться в чужой крови голыми руками, а предыдущая пара перчаток, желтенькие такие, ей нравились, пришли в негодность при зачистке, – или смывать следы чужого преступления каким-нибудь «Фэйри», надев на руки полиэтиленовые пакеты. Неожиданно зазвонил мобильник, испугав Алю так, будто у нее над ухом прогремел выстрел.

– Лина, – голос Жорки. – Не бросай трубку. Пожалуйста!

Аполлинария и не собиралась. Она даже слегка обрадовалась предателю-сожителю.

– Я нечаянно унес ключи от твоей квартиры! Должен вернуть. Когда?

– Никогда! – всхлипнула Аля и все-таки отключилась. Нет, не тот Жорка человек, которому хотелось бы поплакаться в жилетку. Она посмотрела на сожителево барахло, все еще занимавшее угол прихожей. «Ни слышать не желаю, ни видеть»… – сказала она вслух и вернулась на кухню, решив полить окровавленные мраморные ступени и латунную розу перекисью водорода. На дне кухонного шкафа, в коробке, изображавшей аптечку, Аля нашла бутылочку с перекисью и – о радость! – упаковку медицинских перчаток. Вылив содержимое пузырька на кровавое пятно, Аля посмотрела, как перекись выедает на нем дорожки. Одного пузырька явно мало. Но делать нечего, приводить ступеньки в порядок за Алю никто не будет, и она отправилась за ведром с водой, а когда уже домывала пол (стиснув зубы и борясь с подступающей тошнотой), услышала, как в двери поворачивается ключ. Оказывается, в мире нет ничего страшнее щелчка замка и скрипа открываемой двери! Аля заорала так, что Барбаросса в панике забегал по клетке, пытаясь взлететь и с грохотом ударяясь о прутья.

– С ума сошла? – спросила, входя, Лида. – Ты чего вопишь?

– Завопишь тут… – Аполлинарии пришлось некоторое время посидеть на полу, где она оказалась неожиданно для себя.

– Я в душ, – сказала она Лидке, поднимаясь. – Потом все расскажу.

Выйдя же из ванной в своем любимом махровом халате (по нежно-зеленому фону разбросаны ромашки), Аля нашла подругу на кухне. В совершеннейшем оцепенении та сидела, не отрываясь глядя на визитку Гущина.

– К тебе следователь приходил? – еле выговорила Лида, бледная, как упакованная в черный полиэтилен блондинка. – Зачем?

Вот Лидка зараза, снова подумала Аполлинария, отбирая у нее визитку. Наверняка уже сбегала проверила, целы ли денежки, а теперь беспокоится, не баксы ли Гущин ищет. Стащила Лидия Ивановна доллары, точно… Свистнула! Но спрашивать напрямую о сумке в сине-красную клетку Аля все равно не стала. Интересно, как Лидка поведет себя дальше, хотя Аполлинария почему-то была уверена, что труп блондинки и деньги Лиды никак не связаны. Если бы блондинку засунули в квартиру Аполлинарии из-за денег, их бы искали. А у нее ничего не пытались найти…

– Ур-ра! – неожиданно произнес попугай. – Дер-рябнем?

А только что спал, удивилась Аполлинария, сидел, зарывшись в свои перья, и его глаза задергивались пленкой, как у любой спящей птицы.

По мере того как Аля рассказывала о трупе в своей квартире, к Лидке возвращался прежний цвет лица. Она уже была вполне в своей тарелке, когда Аля рассказала ей и о нахальном бомже.

– Я хочу на него посмотреть!

– Зачем? – Аполлинария представила этого грязного наглого мужика и дернула плечом. Противно, до чего может опуститься человек.

– Хочу и все! – отрезала Лидка и замолчала. И молчала довольно долго, уставившись в чашку.

– Знаешь что, – наконец изрекла она, – давай выйдем, погуляем. Тебе надо проветриться! Сегодня, наверное, к тебе уже никто не залезет. Снаряд два раза в одну воронку не попадает! А завтра с утра найдем, кто тебе замок сменит. Расслабься!

И Аполлинария покорно поплелась собираться, удивляясь, что согласилась гулять на ночь глядя, хотя такие прогулки ей вовсе не свойственны, и предчувствуя, что ее квартира – именно та уникальная воронка, в которую снаряд попадает дважды.

Аля вполуха слушала трескотню Лидки, пока они шли к лавке Продавца бананов. Сердце Аполлинарии билось со скоростью, прямо пропорциональной близости овощного киоска, – чем ближе, тем быстрее… Откуда сердцебиение, если Аля вовсе не рассчитывала увидеть Продавца бананов?

Будка, как ожидалось, оказалась закрытой. Дверь квартиры Аполлинарии, наоборот, была открыта, когда они вернулись. Не настежь, а так, сантиметров на пятнадцать… И за дверью не просматривалось ничего – один мрак. Лидка снова побелела и едва не ринулась внутрь.

– Нет, – удержала ее Аля. – Нельзя! Вдруг ОН там!

– Кто? – прошептала Лида.

– Кто-кто… Убийца!

Аполлинария снова удивилась – на этот раз тому, что не чувствует ни страха, ни беспокойства. Какое-то тупое безразличие… Наверное, есть у человека предел, за которым теряется чувствительность.

Аля нашла в телефоне номер Гущина, который предусмотрительно занесла в список контактов, и спокойно рассказала ему про открытую дверь.

– В квартиру не заходите. Дверь не трогайте. Лучше, если вы спуститесь на этаж ниже, – следователь помолчал и бодро произнес:

– Не волнуйтесь. Сейчас буду.

Приехал он не один, а все с той же компанией: оперативником Сашей-Шурой и экспертом в бейсболке. Криминалист заполнил подъезд ворчливым басом, рассказывая о прерванном ужине и втыке, который он схлопочет от жены:

– Тебе, Михалыч, хорошо, или вот Шурке. Вы не женатые! Вам все равно, когда домой приходить. А у меня семья!

Вместо того чтобы беспокоиться о том, что на этот раз случилось в ее квартире, или, на худой конец, прислушиваться к тому, тренькает ли что-то у нее внутри – брюнет-то вот он, рядом! – Аполлинария думала, как бы узнать, почему толстый эксперт не расстается со своей бейсболкой ни днем ни ночью? Или все-таки снимает ее, когда спит? Она попыталась представить эксперта без бейсболки, но у нее ничего не вышло. Еще и Лидия мешала – без конца хватала за руку. Потом у Али случилось дежавю – когда оперативник Шура отстранил всех с возгласом «Разойдись!» и, размахивая пистолетом, нырнул в темную квартиру. Аполлинарии вдруг показалось, что она видит кошмарный сон и никак не может проснуться. В разных романах Аля тысячу раз читала такое описание страха и даже предположить не могла, что когда-нибудь сама станет овеществлением этого банального образа.

Из щели в дверном проеме вместе со светом полился собачий лай. На лестницу выскочил Шура:

– Никого! Только собака. Я не понял, где!

– Это попугай, – сказала Аполлинария. – Притворяется собакой. Реагирует на шум…

Они с Лидой зашли в квартиру последними. Лидка каким-то не своим голосом ойкнула и сползла по стенке вниз, увидев груду курток на полу в прихожей: кто-то устроил в доме Аполлинарии обыск.

– Как вы думаете, что искали? – чему-то улыбаясь, спросил Гущин.

Аполлинария помогла Лиде встать и ответила:

– Если и искали, то что-то большое: из шкафов все повыкидывали, постель разворошили… А комоды не тронули, и кухонные дверцы все закрыты. Если бы золото искали, первым делом вывернули бы комод. Все же знают, народ ценности хранит под бельем! Или в крупе… Или в горшках с цветами… А деньги – в книгах! У меня комоды даже не тронули. И книги, вон, ровно стоят.

Але пришлось держать Лидку за руку – подруга все рвалась к своей клетчатой сумке.

– Шура, давай еще раз по соседям, может, теперь кто-нибудь что-нибудь слышал, – повернулся следователь к оперативнику, прилипшему к клетке с попугаем.

Шура вздохнул. Он хотел посмотреть, как лает птица, а какаду не желал раскрывать клюв и молчал, совершенно игнорируя заигрывания оперативника.

В конце концов молодой человек оставил строптивого попугая и вышел из квартиры. За ним, ворча, потопал эксперт в красной бейсболке. Следователь хитро, как снова показалось Але, посмотрел на нее, и у Аполлинарии что-то все-таки тихонько тренькнуло внутри.

– Почему вы не поменяли замок? Я же вам сказал, это надо было немедленно сделать! А вы, – взгляд карих глаз уперся в Лиду. – Вы Илииванова? Давайте побеседуем.

Аполлинария поняла, что ей следует удалиться. Только бы Лидка не проговорилась про свои миллионы, вот геморрой будет, подумала Аля и прошагала в гостиную. Доллары она нашла там, где видела их в последний раз, за диваном, в клетчатой сумке, что подтверждает отсутствие связи между трупом и деньгами, украденными Лидой. Никто, кроме нее и Аполлинарии не знал, где спрятаны баксы. Аля вернулась на кухню.

– Извините, – она слегка постучала по дверному косяку. – Максим, может, вы прерветесь? Чаю выпьете?

Лидка уставилась на нее совершенно белыми от страха глазами.

– Чаю? С удовольствием! – Гущин провел рукой по своей шевелюре. – Если честно, я вообще сегодня только завтракал…

– Подключайся, – скомандовала Аля подруге. – Вот, разогрей в микроволновке… Что ты, как неживая, твое ВСЁ на месте…

Она специально сделала упор на слово «ВСЁ», но Лидка продолжала сидеть, как истукан, даже не моргая.

– Это же труп искали, да? – спросила Аполлинария следователя, одновременно отбирая у Лиды голубцы и засовывая их в микроволновку.

– Возможно, тот, кто впихнул к вам блондинку, не знал, что она теперь труп, – ответил Максим. – Во всяком случае, приходили явно за ней. Поэтому и искали в шкафах, думали, она спряталась.

– А если бы мы не ушли, обнаружили бы нас с Лидой… – и Аполлинария оглядела кухню. В состоянии, противоположном дежавю. Бывает такое, она читала, называется жемавю, когда ты в привычной обстановке, а чувствуешь, что никогда в этом месте не был и видишь все вокруг впервые.

– Я сейчас, – вдруг прошептала Лидка и засеменила из кухни.

Ну всё! Вот потянется за ней следак, испугалась Аля, и застукает с баксами… Но Максим за Лидкой не последовал, даже и не посмотрел в ее сторону, а снова принялся совать в клетку Барбароссы пальцы. Попугай расценил действия следователя как приглашение к беседе и просипел:

– Барбаросса хор-роший!

– Еще какой! – обрадовался Гущин. – Давай скажи что-нибудь!

– Фистик кафа! Кыч! – завопил попугай, повиснув вниз головой.

– И что это значит? – удивился Максим.

– Я думаю, это он ругается. Нецензурно. По-турецки. Только перевод не знаю.

Гущин засмеялся. Пока он смеялся и требовал от Барбароссы выдать что-нибудь понятное и литературное, вернулась Лидка, и по ее лицу видно, что она вполне довольна жизнью.

– Максим Михалыч, может, по коньячку? – Лида стрельнула в следователя глазками.

– Я ж при исполнении, еще и за рулем, я пас… – Гущин наконец посмотрел на Лидку. И взгляд у него был оценивающий. И даже сравнивающий, потому что следователь немедленно взглянул и на Аполлинарию. Но она не стала думать, чем может кончиться этот суд Париса, так как была заранее уверена, конкуренции с подругой ей не выдержать. Умная девушка всегда заводит подружку-дурнушку, чтобы красоваться на ее фоне. Такой дурнушкой для создания правильного окружения Аля считала себя, но все равно дружила с Лидкой – любила ее, дуру… Аполлинария вздохнула: менять жизнь надо было раньше.

Следователь с аппетитом поглощал еду – без напускной скромности, но и без хамской жадности. Аполлинария подкладывала ему в тарелку салат и пододвигала нарезанный язык, жалея, что Жорка накануне своего ухода слопал очень удачную испанскую копченую колбасу. Знала бы, не дала!

Выпущенный на свободу Барбаросса с удовольствием прохаживался по столу, заглядывал в тарелки, но, не находя там ничего для себя интересного, скрипел привычное «кыч» и слегка кусал людей за пальцы. Гущина поведение какаду страшно забавляло. Максим даже попытался записать попугая на диктофон, но вредная птица отказалась беседовать. Барбаросса никогда не говорит, если сам этого не захочет. А наличие диктофона у следователя поставило Аполлинарию в тупик: зачем, имея диктофон, пользоваться допотопным ежедневником?

Глава восьмая

Проводив Гущина, Аля позвала Лидку:

– Иди, поможешь мне!

Стоя посреди прихожей с охапкой курток и пальто, Аполлинария смотрела, как Лида собирает разбросанные по полу вешалки. Аля вовсе не злилась на подругу. Даже не сердилась. Чего сердиться, если мотивы Лидкиного поступка неизвестны? Аполлинарии обидно – это да. Она на собственном опыте знала: самые глубокие обиды наносят незаслуженно, часто ненамеренно и всегда – самые близкие люди. А Лидка – не семи пядей во лбу, она сначала делает, а потом думает.

– Значит, ты знаешь про баксы, – наконец произнесла Лида. – И когда ты узнала?

– Вчера. Корм пошла искать Барбароссе. Вот и…

Аполлинарии пришлось снова бросить куртки на пол, потом брать их по одной, встряхивать, вешать на плечики и передавать Лиде, чтобы та возвращала их в шкаф.

– А чего молчала? – Лидка упорно не поворачивалась к Але лицом.

– А ты? Ты-то как раз и должна была рассказать! Сразу, как явилась сюда со своими чертовыми долларами! – Аполлинария фыркнула и убежала в спальню, чтобы при Лидке не расплакаться от обиды. Но Лида пошла за ней и, глядя, как Аля наводит порядок в шифоньере, ответила:

– Тебе только расскажи! Ты же мозг выпилишь своим «честно-нечестно, правильно-неправильно»!

– Значит, все-таки уперла! А красть нельзя! Как ты в школе работаешь, чему детей учишь? Должна сеять прекрасное, доброе, вечное, а сама… Воровка!

– Во! Понеслось! Вот об этом я и говорю! Ты своей правильностью кого хочешь задолбаешь! От тебя поэтому и мужики бегут! Святые – это в церкви хорошо, на иконках, а чтоб под боком?! Кому понравится вечная укоризна во взгляде!

Неприятно, но правда, подумала Аля. Она подозревала, что излишне строга не только к себе, но и к окружающим.

Уже глубокой ночью разговор перешел из плоскости взаимообид в русло далеких от эмоций обсуждений, как и хотелось Аполлинарии, не любившей выяснять отношения.

– И все-таки, – спросила Аля, – откуда миллион долларов?

– Там не миллион, – вздохнула Лида, – а девятьсот девяносто две тысячи. И еще сколько-то сотен… Я торопилась и плохо сосчитала.

– Ну и откуда?

– Стечение обстоятельств! Таких сумок у нас с Федькой две. Совершенно одинаковые! Мы с ними в отпуск ездим… Ездили… – Лидка потрогала синяк под глазом и вздохнула. – Короче… Поскандалили, Федор заперся в кабинете, а я ношусь по хате, собирая свои вещи… Как попало напихала тряпки в две сумки – в клетчатую и черную. Ну, ты видела. Еще и попугая с собой взяла! Ну вот, я клетку с Барбароссой вниз отнесла, рядом с консьержкой поставила. Вернулась и сразу клетчатую сумку схватила. Потом-то вспомнила, что обе сумки в коридоре у одной стены кинула. А тогда я и не удивилась, что второй, ну, черной, рядом нет. Повернулась, а она у другой стены! Наверное, пока я попугая относила, Федька вышел и свою клетчатую сумку в коридоре бросил. То есть, деньги вынес, думая, что я ушла… А я – ну честно! – вторую сумку даже не заметила! И доллары обнаружила, уже когда в такси ехала! Хотела кофточку достать, холодно показалось… Замок – вжик! – открыла! А там!.. Ну и сижу… Сумку на коленях держу… Не возвращаться же! Сам виноват!

– Правильно говорят, дуракам везет! Захоти ты специально лимон стянуть, попалась бы! А так как ты болванка и дура набитая, все получилось просто блеск: схватила, убежала и поехала! А надо было вернуться и деньги отдать!

Аля посмотрела на Лидку, сидевшую с ногами на кровати. Всем своим видом подруга демонстрировала, что не желает расставаться ни с одним долларом из клетчатой сумки.

Аполлинария поймала себя на мысли, что, свались на нее саму столько зеленых американских бумажек, она, наверное, тоже захотела бы их присвоить, наплевав на моральные принципы. Кто виноват, что жизненные блага измеряются деньгами, а этих денег вечно недостает? Конечно, соблазнительно в одно мгновение превратиться в человека, все мыслимые желания которого осуществимы… Взять ее, Алю… Да она бы тут же рванула в кругосветное путешествие, ни в чем себе не отказывая!

В голове Аполлинарии замельтешили картины прекрасных иностранных городов: сказочные розовые дворцы, площади с роскошными фонтанами, чистенькие узкие улочки, поворачивающие куда им вздумается… Она даже увидела себя на какой-то солнечной террасе, под ногами плещется изумрудное море, а рядом… А рядом Продавец бананов! Сердце явно брало верх над разумом, а это, по твердому убеждению Али, просто недопустимо.

…Аполлинария была еще совсем маленькой девочкой, когда придумала, как она устроена. У нее внутри есть сердце – крошечный хорошенький домик. В этом домике живет крошечная хорошенькая добрая девочка – Душа. А в голове обитает Разум. Как он выглядит? Об этом Аля думать боялась, чтобы не вообразить Разум каким-нибудь чудовищем, но точно знала, что Разум всем заправляет. Он командует девочкой-Душой, живущей в домике-сердечке, чтобы она по доброте своей не натворила каких-нибудь глупостей. И прежде чем сделать что-то, Душа советуется с Разумом и всегда поступает по его велению. Повзрослев, Аля не перестала думать, что внутри нее живет маленькая девочка, похожая сразу на все ее, Аполлинарии, детские фотографии, а Разум по-прежнему повелевает… Хотя бы потому, что он сверху – сантиметров на тридцать выше сердца! – и ему видней…

Аполлинария нахмурилась и, повинуясь указаниям Разума, сказала:

– Ты подумала о последствиях? Такая большая сумма налом только у бандитов бывает! Твой Федька чем занимается?

– Ты разве не знаешь? Столько лет знакомы! Типография у него! – запальчиво выкрикнула Лидка.

– Не смеши меня! Типография! Визитки раз в месяц печатает! Откуда у него миллион? Так много заработать можно а) на наркотиках, б) продавая оружие, и в) на проституции, особенно детской. Я думаю, и миллион не его, не Федьки. Твой муж – только курьер. И если он не принесет в определенный час определенным людям деньги, то, скорее всего, расстанется с жизнью. Но предварительно сдаст тебя, а заодно и меня. Он же знает, где ты ошиваешься, когда от него с фонарем под глазом уходишь!

– Зря ты волну поднимаешь. Никто же пока не пришел?

– Еще одно доказательство, что удача дураков любит. И особенно дур! То, что деньги до сих пор у тебя, скорее всего означает, что Федьки твоего нет в живых. Не сдал он тебя, кретинку…

Лида закрыла лицо руками. Сквозь пальцы хлынули слезы. Аполлинария никогда не видела, чтобы Лидка плакала вот так – ручьями. Аля и сама недавно рыдала, можно даже сказать, уливалась слезами, но чтобы вот так…

– Чего делать-то? – причитала Лидка сквозь потоки слез. – Обрадовалась! Кучу денег наконец-то отхватила, думала, заживу! Ой, дура я, дура!

– Есть немного, – вздохнула Аля и повела Лидку умываться.

– Кыч! – заорал вслед попугай.

– Захлопни клюв! – рассердилась Аполлинария. – Ругается он еще! Не видишь, беда у нас!

– Ключ! – произнес Барбаросса голосом Гущина и засмеялся, совсем как следователь:

– Ха-ха-ха! Ох-ха-ха!

– Обновил репертуар? – всхлипнула Лида. – Я же говорила, он подслушивает, а потом выдает… невпопад…

Но Аполлинария не сомневалась, все, сказанное Барбароссой, имеет смысл. Плотное трехдневное общение с разговорчивым попугаем убедило ее в наличии у какаду недюжинного интеллекта. Барбаросса явно намекал на следователя, и в этом был смысл. Некрасивую и опасную ситуацию с долларами может разрулить только Гущин, никаких других следователей, да и вообще мужчин, которым можно доверять, среди знакомых Аполлинарии не было. Еще и о ключе стоило подумать.

– Лида, полицейские забрали у тебя ключ? – спросила Аля у вернувшейся из ванной подруги.

– Забрали, – в голосе присмиревшей Лидки еще слышались слезы. – А на фига?

– Узнать, не снимали ли с ключа слепок, чтобы сделать дубликат. Дверь открыли родным ключом.

– Ну, узнают. И что?

– Начнут искать того, кто сделал копию ключа.

– Значит, в школу ко мне заявятся, если на моем экземпляре что-нибудь найдут?

– Может, и не только в школу! Может, к твоей парикмахерше! А может, и Федора начнут искать! Вдруг это твой Федька тебя таким образом предупреждает, мол, деньги отдай, а не то будешь, как она! И девицу в моей квартире грохнул!

– Да ну, глупость какая! По физиономии мне Федька способен дать, а чтобы девицу грохнуть! – возмутилась Лида. – Я догадывалась, что муж с криминалом как-то связан, но он всегда нас с Наташкой от своих дел отодвигал как можно дальше, ни во что не посвящал! Бывало, пропадал неделями, потом являлся как ни в чем не бывало. У меня истерика, а он бац в глаз! А я к тебе… И…

Тут на лестнице послышались шаги, голоса, Лида замолчала и побежала в прихожую – смотреть в глазок, начисто забыв о своих проблемах. Аполлинария пошла за ней, ругая неуемное Лидкино любопытство. Барбаросса поковылял за Алей.

– Осторожней, под ноги не залезь, – сказала она попугаю, и какаду взлетел ей на плечо.

– Вот голову на отсечение даю, – проворчала Аполлинария. – Он все понимает!

– Тише вы! – прошипела Лидка, прилипнув к глазку.

Але пришлось стоять под дверью, превратившись в слух.

Слышно, как открылась дверь напротив. Слышно, как кто-то хихикал. Девица, однако, пьяная в хлам, подумала Аполлинария, смех такой… беспричинный. И еще слышно, как кто-то бубнит грубым голосом, слов не разобрать… Дверь захлопнулась – и тишина.

– Гости у соседей, – шмыгнула носом Лидка. – Сейчас они устроят… продолжение банкета.

– Почему ты так решила? – удивилась Аля.

– Почему, почему… Пришлая девица уже готовая, ее парень тащил, на гориллу похожий. У Мальвины пакет в руках, явно с какой-то едой. И что-то она про чекушку говорила, я не разобрала, но «Чекушка, чекушка!» – это отчетливо. Сопляки они все. Какие варианты? Только вечеринка! Или ты думаешь, они по бутеру заточат – и баиньки?

Аполлинарии дела не было до того, устроят ли ее соседи вечеринку или ограничатся поеданием бутербродов, лишь бы не шумели. И вообще, ей самой уже давно пора баиньки. Надо последовать примеру попугая. Молодец, забрался в клетку и устраивается на ночлег, раскачиваясь на жердочке. Уже и глаза его закрываются пленкой…

– Лида, давай разбегаться, – вздохнула Аполлинария.

– Ага, – Лидка опять всхлипнула. – Разбегаться! А что мне делать-то?

– Задала бы себе этот вопрос, когда деньги обнаружила!

– Ой, не начинай меня воспитывать! Поздно уже! Давай я Федьке позвоню, а то что-то за него волнуюсь, – и Лида полезла в карман за мобильником.

– Не вздумай! Вдруг его сотка у каких-нибудь бандитов! Запеленгуют, сейчас это умеют! Моментально прибегут! Завтра пойдешь купишь симку без регистрации, тогда и будешь звонить. Сейчас надо решить, как ты с долларами поступишь. Ты же понимаешь, это случайность, что деньги не нашел тот, кто блондинку приволок. И крупно повезло, что хозяин денег не явился!

– Тогда давай мы их спрячем!

– Интересно, куда это мы их спрячем? Паркет вскроем? На антресоли запихнем? Там чемодан с бабушкиными платьями… Туда?

– Да, ты права. Везде найдут! А я их в банк положу! Счет открою и…

– Сумасшедшая! Кто ж тебя в покое оставит, если ты такую кучу денег притащишь? Прямо в банке будешь хмурым дядькам рассказывать, откуда у тебя сумка зеленых президентов!

– А я в десять банков пойду!

– Хоть в сто! Не поможет. Вычислят! И границу со своей клетчатой сумкой не перебежишь – повяжут на таможне.

– Тогда завтра пойду тратить! Золото-бриллианты… Дом куплю!

– Золото-бриллианты тоже в бабушкин чемодан спрячем? А дом ты не сможешь купить! Все равно придется объяснять источник происхождения таких денег. А если, не дай Бог, какая-нибудь меченая купюра попадется? Или вообще фальшивая? Сядешь ты, Лидка, а я пожизненно буду тебе передачи таскать! Когда отсижу свое за соучастие…

Лида опять разревелась, размазывая по лицу слезы и громко сморкаясь в кухонное полотенце.

– Я знаю, чего ты хочешь! Рассказать о деньгах этому следователю, Гущину этому! – наконец заявила Лидка. – Как будто ты законопослушная гражданка! А он за это перестанет тебя подозревать! Он же тебя подозревает? Лучше бы ты ему отдалась! Глядишь, он бы и подобрел! Я же видела, он не прочь с тобой…

– Совсем сбрендила! – возмутилась Аля. – Не собираюсь я никому ни о чем рассказывать! Если бы хотела, давно бы рассказала. Ты, кстати, тоже под подозрением! Можешь сама под Гущина лечь, чтобы он тебя подозревать перестал. Только ему все равно придется рассказать – хотя бы о пропавшем Федоре! Ты же не будешь отрицать, что с твоим мужем что-то случилось? Когда это было, чтобы ты от него ушла, а он назавтра за тобой не прибежал?

Лидка хлюпала носом, скручивая в тугой жгут полотенце.

– И что? Прощайте, денежки? – подруга умоляюще посмотрела на Аполлинарию. Глаза Лиды почти утонули в распухших веках.

– Пойдешь утром в банк…

– Ты же сама сказала, счет нельзя открывать!

– А я и не говорила, что пойдешь счет открывать! Арендуешь банковскую ячейку.

– Пять! В разных банках! Они же маленькие! Я в кино видела…

– Есть и большие. Шестьдесят на двадцать пять и на сорок четыре тебя устроит?

– В сантиметрах?

– В сантиметрах…

Лида, растопырив пальцы, прикинула размер сейфа на столешнице:

– В такой влезет… Но это, наверное, дорого?

– Нашла о чем переживать! С твоей-то кучей денег! И потом, спокойствие дороже. Хотя какое теперь спокойствие? В любой момент тебя, а заодно и меня, могут схватить и начать пытать, чтобы узнать, где деньги. Подозреваю, за нами уже ведется слежка, и стоит тебе выйти из дома со своей клетчатой сумкой, как тут же…

– Не пугай меня, и без того паршиво! Значит, я выйду из дома переодетая и загримированная! Где здесь ближайший банк?