Kitobni o'qish: «Перезагрузка»

День первый

1. Я смотрю в окно и кое-что вспоминаю

Из окна мансарды я смотрела на Энск, утонувший в зелени. Конечно, триста квадратов – это совсем не мансарда, но уж так повелось, что верхний этаж старинного дома, принадлежащего до революции губернатору Закревскому, которому я довожусь правнучкой, всегда называли именно так.

Все началось с письма, которое я однажды получила. Не электронного, как можно было бы подумать, а в настоящем бумажном конверте. На мгновение я, Нина, почти пенсионерка, почти блондинка, дама приятной полноты, имеющая на тот момент все проблемы и все радости незамужней женщины, превратилась в гипсовую девушку с веслом – такова моя всегдашняя реакция на опасные, сомнительные или непредсказуемые ситуации, в которые я имею свойство вечно влипать. Почему девушка с веслом? Потому что стою, как парковая скульптура, не в силах произнести ни слова или сбежать. Преодолев свою окаменелость, я прочитала письмо. Его отправила моя двоюродная бабушка, с трудом разыскавшая меня на просторах бывшего СССР. Родственников у меня, кроме взрослого сына, давно живущего своей жизнью на другом континенте, нет, поэтому я рванула в Сибирь, в город Энск – повидать старушку. День моего приезда туда стал точкой отсчета новой жизни.

Луиза Закревская, та самая сестра моей бабушки, умерла, оставив мне не только квартиру и немаленькие сбережения, но и свою колдовскую силу, которую до меня тридцать поколений магов передавали друг другу, как эстафетную палочку, в течение двух с лишним тысяч лет. С тех пор я читаю мысли (буквально – то есть вижу буквы над головой думающего объекта), подержав в руке вещь, знаю, что в данный момент делает ее владелец, общаюсь с домовыми, могу дать в ухо с трех метров, ну, и еще кое-что умею, а два моих путешествия в 1909 год, где я разгуливала в теле моей – тогда еще совсем юной – прабабушки, позволили найти убийцу ее жениха и пролить свет на некоторые семейные тайны.

Но самое удивительное, что со мной случилось в Энске, я встретила Гр-р, лучшего мужчину на свете, и без всякого колдовства – простая баба, и точка – вышла за него замуж, как только получила предложение руки и сердца. Все сказочные истории кончаются свадьбой, но так как моя история – чистая правда, у нас с Гр-р все только начинается. Осталось сказать, почему такое странное имя – Гр-р.

Гр-р – это Григорий Романович Громов, мужчина большой и решительный, по профессии – детектив, владелец адвокатско-детективного бюро «Гром». Любит петь старинные романсы, аккомпанируя себе на фортепиано, при этом его «р» звучит особенно раскатисто. Одним словом, Гр-р…

Мансарда так мансарда, не будем нарушать традицию. После того как убрали стены, делившие «мансарду» на двадцать пеналов, а Гр-р взял на себя функции супервайзера, снабженца, надсмотрщика и ОТК, я получила студию мечты – с десятиметровым стеллажом, куда поместились все мои книги, и с подиумом для рояля – инструмент достался мне по наследству вместе с квадратными метрами. Еще в мансарде появился камин – второй в моем доме (первый – в гостиной, этажом ниже). Перед камином красуется шкура тигра. Шкуру я привезла в подарок Гр-р из одной азиатской страны, откуда я родом. Я ездила туда завершать свои дела перед тем, как окончательно осесть в Энске, и одним из таких дел была отправка контейнера с вещами – книги, мольберт и куча скарба, который накапливается у каждого нормального человека в течение жизни. А еще предстояло позаботиться о Перепетуе – старинной кукле, ростом с пятилетнюю девочку, ей требовался специальный ящик для транспортировки. Перепетуя почти сто лет хранила секрет: внутри нее, в опилках, был спрятан огромный синий бриллиант – ужасно редкий и ценный. Мои паранормальные способности помогли выяснить, что бриллиант принадлежит Володе Шпинделю – другу Гр-р, владельцу ресторана и, как оказалось, моему дальнему родственнику, который – для такого решения были причины – не захотел единолично владеть камнем. Мы продали бриллиант австрийскому аукционному дому «Доротеум» и поделили пополам вырученные деньги. Возможно, и продешевили, как считал Гр-р, но я была на сто процентов уверена, что камень никому не принесет счастья – за ним, я это видела, тянулся кровавый след, и избавиться от бриллианта следовало как можно быстрее.

Громов и Шпиндель дружат с песочницы, то есть всю жизнь, но однажды мужская дружба чуть было не рухнула. Причина, конечно, была в женщине: любовница Гр-р ушла к Шпинделю, и только через пять лет стало известно, кого предпочла Громову дама, а открылось все лишь потому, что Вовка не верил, что я экстрасенс, и потребовал доказательств. Сейчас Шпиндель без подруги, один, с головой ушел в свой ресторанный бизнес, но я знаю, кто ему нужен для счастья. Я вообще могу узнать много чего о людях, если нажму на свою синюю кнопку. Виртуальную, конечно – не хватало магические приспособления таскать в руках. Практичный Громов, как только выяснил, на что я способна, сразу зачислил меня в штат своего адвокатско-детективного бюро – в качестве консультанта-экстрасенса. Два месяца назад нашлось дело, где мои магические умения были применены, а я схлопотала пулю, но если бы не бронежилет, который Гр-р на меня надел, никакое колдовство не спасло бы меня от верной гибели. Как всегда, победил профессионализм – ни магия, ни страсть к детективным расследованиям, гнездящаяся во мне с детства (мой отец был начальником следственного отдела, и я не стала следаком только потому, что литературу любила больше сыска), профи и в подметки не годятся. Но сам Гр-р считает это происшествие дискредитацией своего профессионализма, раз допустил возможность в меня палить – несмотря на свое присутствие рядом и приставленную ко мне охрану.

Теперь Перепетуя сидит на своем стульчике в уголке за роялем. Мольберт я пододвинула к самому окну – полукруглое, от пола до потолка, оно рождает ощущение полета, стоит в него посмотреть. А я смотрю в окно уже, наверное, битый час, пытаясь отделаться от противного металлического привкуса, будто у меня за щекой медная монета. Именно так напоминает о себе моя интуиция – или предчувствие, это кому как нравится.

Но у меня-то все хорошо! Гр-р со мной, и его отношение ко мне не изменилось с тех пор, как мы стали мужем и женой. С того знаменательного события и прошло-то всего два месяца, но если бы что-то было не так, я бы почувствовала.

Сегодня Гр-р проснулся первым и разбудил меня поцелуем, а от его фирменных поцелуев я схожу с ума до сих пор, как и от самого Гр-р – чего уж тут скрывать…

– Тепленькая… Тут тебя возьму, не понесу на шкуру…

Громов обожает затащить меня на шкуру тигра, особенно если горит камин…

– Гринь, а потом еще в душ…

– Обещаю… Потом – в душ… с тобой…

Несмотря на то, что я была замужем и после развода встречалась с мужчинами, с Гр-р я открыла для себя много нового в гендерных отношениях. Секс под душем у меня был только с Гр-р. Хотя почему был? Есть и, надеюсь, будет…

Еще недели три назад, чтобы проводить Гр-р на работу, в его контору, нужно было дойти до входной двери на втором этаже и шлепать по подъезду. Теперь я провожаю Громова до «его» лестницы между спальней и гостиной, и Гришка спускается к себе на первый, на свою «половину», а оттуда – в «Гром». Эта лестница – решение нашей проблемы, вернее, проблемы Гр-р, которому не давала покоя мысль, что он нечто вроде альфонса, раз живет в моей квартире. Еще осенью, когда ремонт у меня только начинался, я попросила Громова найти чертежи старого губернаторского дома и выяснила, что, согласно первоначальному архитектурному замыслу, из моей гостиной в мансарду вела лестница. Ее восстановили. Но по этим же чертежам выходило, что существовала еще одна лестница – из квартиры Громова на второй этаж, и вовсе не там, где ее сделали после войны, при очередном делении старого губернаторского особняка на квартиры. Гр-р собрал со всей области светил-архитекторов и инженеров-строителей, и за две недели лестницу построили – в том виде, как было до революции. Теперь у нас с Громовым общий дом, и радости совместного проживания первой оценила Морковка – моя необыкновенно рыжая кошка. Влюбленная в Гр-р, она быстро разнюхала, куда ведут новые ступеньки, и коротала дни в непосредственной близости от объекта своей страсти. Тюня – так зовут моего домового – тоже освоилась на громовской половине, и частенько я застаю ее там наблюдающей цветение орхидей – Гр-р, по примеру знаменитого Ниро Вульфа, увлекается их разведением. Вообще-то наш домовой – девочка. Я познакомилась с ней, когда она была тенью той самой Луизы Ивановны Закревской – моей двоюродной бабки-колдуньи. Тенью – это и значит тенью, бестелесной субстанцией, проявившимся призраком, наведенной галлюцинацией – или как там колдуны это делают, не знаю, я маг начинающий. Тогда же Тень получила от Луизы свое имя – Тюня. Но сначала Тюня была человеком, Устиньей, Устей. В свое второе путешествие в 1909 год я видела ее, горничную моей прапрабабушки, юную особу с длинной светлой косой. Тюня, по-моему, вполне довольна своим нынешним существованием – выглядит уже не как серая мохнатая рукавица, какой явилась мне первый раз, а как нечто крошечное с ручками и ножками, с глазками-пуговками и длинным узким языком. Зачем ей язык, не знаю, Тюня не говорит и не ест, потому что, по сути, домовой – это сгусток энергии. Зато каждую неделю она меняет цвет. Сегодня Тюня ярко-зеленая – совсем как листва за окном.

2. Еще кое-что обо мне. И о том, зачем женщинам подруги

Вздохнув, я перевожу взгляд с пейзажа, открывающегося из мансардного окна, на чистый холст на мольберте. Не ложится пейзаж на холст – хоть тресни. Со вчерашнего дня мучаюсь. А завтра Ольга придет – и что я ей покажу? Ольга – это мой учитель рисования, как говорит Гр-р. На самом деле, Оля – художник. Мысль учиться живописи у меня появлялась давно, но все как-то не получалось: литературное редактирование, коим я долгие годы зарабатывала на кусок хлеба, не оставляло времени на хобби. Иногда я брала в руки кисти, но каждый раз понимала, что мне не хватает профессиональных знаний. И только поселившись в Энске в квартире Луизы и получив в наследство приличное состояние, я смогла оставить работу и приступить к осуществлению давно вынашиваемой мечты стать живописцем. Громов таким моим планам был рад – подозреваю, что в глубине души он боялся, что я, не имея других занятий, кроме домашних забот и шопинга, начну скучать и лезть в его дела. Конечно, я не перестала быть его консультантом-экстрасенсом, но вот уже два месяца никаких событий, где я могла бы проявить свои паранормальные способности, не случалось. Домашние дела не отнимали много времени – благодаря Вере Захаровне Ручкиной, энергичной тетке, которую привел Гр-р, знакомый с ней много лет. Одно из слабых мест Захаровны – любовь к нравоучениям. Но тут меня спасают девчонки – Тюня с Морковкой, которые к домоправительнице сразу прониклись уважением, тем не менее, признавая мою ступеньку в иерархии существ, обитающих в доме, значительно выше ступеньки Захаровны, не дают ей разгуляться. Стоит Вере завестись на тему «Надо экономить» или «Зачем иметь столько книг – с ума сойдешь, пока все прочитаешь», как на кухне сами собой начинают падать крышки от кастрюль, и наша домоправительница устремляется выяснять причину грохота, забывая, о чем у нас с ней был разговор.

Через три дня после злополучного выстрела из беретты, Громов решил, что я вполне в силах передвигаться самостоятельно, и я отправилась в картинную галерею Энска на поиски потенциального учителя. Я так долго рассматривала образцы современной живописи, что вызвала подозрение у дам-смотрительниц, которые видели подобное внимание к экспонатам этого зала, наверное, впервые. Одна из них даже пристроилась ко мне в кильватер и не спускала с меня глаз. И что противоправного, по их мнению, я могла совершить? Я мысленно нажала на свою синюю кнопку и посмотрела, что крутится в голове дамы. Как оказалось, картинка: маньячного вида мужик, с ножом в одной руке и банкой кислоты в другой, возле «Данаи» Рембрандта. Я повернулась к преследующей меня даме:

– Послушайте, у меня ни ножа, ни кислоты нет. Даже пилка для ногтей дома осталась. А если бы и была – разве то, что вы стережете, равноценно Рембрандту, чтобы я захотела покуситься?… Скажите лучше, как мне найти О. Лукошко?

«О. Лукошко» – так подписаны две картины, которые произвели на меня впечатление. Эти работы отличались от остальных в зале: уверенные мазки, сочный, но не кричащий колорит, живопись в стиле alla prima – без предварительных прописок и подмалевка, то, что надо.

Я дождалась, пока смотрительница перестанет удивляться: несколько раз она открывала и закрывала рот и без конца протирала платочком стекла в запотевших очках.

– Идите в дирекцию, – наконец сказала дама. – Там дадут адрес… А вам зачем? – не удержалась она от вопроса.

– Есть дело, – ответила я и зашагала в указанном направлении, оставив теток умирать от любопытства.

Дирекция – кабинет рядом с вешалкой и дремлющей под сенью черных и синих халатов старушкой. Судя по реакции смотрительниц, адрес О. Лукошко мне могли в дирекции и не дать. На этот счет я не беспокоилась – могу узнать у Гр-р, имеющего доступ к ментовским базам данных. Но было интересно, почему это координаты художника – такой уж секрет. Вежливо постучав, я зашла в кабинет. За письменным столом сидела компания – две бабы и два мужика. Компания, несмотря на разгар рабочего дня, культурно отдыхала – батарея бутылок, колбаска, бананы и яблоки. Я спросила, кто может дать мне адрес О. Лукошко. Из-за стола вылезла встрепанная и не очень трезвая тетка. Пересчитав задом все стулья в кабинете, она кое-как добралась до сейфа и достала оттуда папку:

– Ищите сами…

Всем в кабинете очень хотелось, чтобы я поскорее удалилась и не мешала приятно проводить время. Вероятно, поэтому у меня не спросили, кто я и зачем мне О. Лукошко. Я открыла папку. Среди грабительских договоров, заключенных галереей с художниками, был и договор с О.С. Лукошко – Ольгой Степановной. Согласно договору, О. Лукошко не имела права продавать свои работы без ведома галереи, директору коей причиталось 50 % выручки художника, найдись на его работы покупатель. Просто рабство какое-то…

Записав номер сотового Ольги и адрес, я попрощалась и направилась к выходу. Мне никто не ответил – один из мужиков демонстрировал свое умение принять стопарь водки без помощи рук, и остальные с интересом ждали, получится или нет. Уже закрыв дверь, я услышала дружное «ура» – трюк удался.

Ольга жила в Заречье, на другом берегу нашей реки, надо было пройти по мосту. Потом я долго петляла по незнакомым переулкам, пока нашла дом № 15 по улице Профсоюзной. Как и многие старые дома в Энске, это был сруб на каменном фундаменте. Деревянные ворота наглухо закрыты, калитки я не обнаружила, и пришлось позвонить Оле, чтобы впустила меня. Через три минуты ворота открылись, и я кое-как протиснулась в щель между створками. Когда-то большой двор был занят кирпичным особняком, и к дому № 15 теперь примыкал только крошечный пятачок, заросший одуванчиками.

– Вот, пришлось продать почти всю свою землю, – в голосе женщины, открывшей мне ворота, слышалось сожаление. – Я Ольга, здравствуйте…

Пока мы поднимались на крыльцо, я рассматривала Олю: кареглазая, коротко стриженая брюнетка. Наверное, ей хорошо за сорок…

Еще одна одинокая дама – в доме нет и следа присутствия мужчины. Все-таки странный этот Энск – мне попадаются одни незамужние, хотя мужики в городе есть – Энский лесоперерабатывающий комплекс с лесопильным заводом и домостроительным комбинатом работает, поэтому не может обойтись без сильных мужских рук.

Я со своим предложением взять меня в ученицы появилась очень вовремя: похоже, что деньги, вырученные от продажи двора, давно подошли к концу, а картины в Энске не покупают – у Ольги ими завешаны все стены и заставлены все коридоры.

– Думаете, я одна такая? – ответила моим мыслям Ольга. – У нас все художники так живут… то есть все, кто остался, многие уехали.

Я купила у нее прекрасный натюрморт с яблоками, – сразу решив, что свое приобретение пока припрячу, вдруг у кого-нибудь случится день рождения… Если, конечно, захочу с этой картиной расстаться…

– Только не вздумайте делиться с галереей… Зачем вы подписывали эти кабальные договора?

– Так других мест, чтобы выставляться, нет…

Ольга пошла меня провожать, показав заодно, как можно зайти к ней в дом с другой улицы, гораздо удобнее. В тот же вечер мы обо всем договорились, и на следующий день Оля пришла в губернаторский дом на первый урок.

Уже через две недели после нашей первой встречи я поняла, что в лице О. Лукошко получила не только учителя и наставника, но и подругу, чего мне так не хватало в Энске. Громов и семейная жизнь – это прекрасно, но есть моменты, обсуждать которые полагается только женщинам, – крем от морщин, например.

3. Я испытываю муки ревности и выхожу на тропу войны

…Нет, это никуда не годится! Я снова убрала с холста карандашные линии и решила найти для пейзажа другой ракурс, переместившись метра на полтора вдоль окна. Теперь я могла видеть угол нашего дома. И девицу внизу. Ну, может, и не совсем девицу, а бабенку эдак лет тридцати пяти… И что она тут делает? Если учесть, что я видела ее и вчера, торчащую на том же самом месте, это наводит на размышления. Зачем молодой женщине прогуливаться у входа в «Гром»? Не под моими же окнами она дежурит? А в конторе вот уже неделю никого кроме Громова и его секретаря Клавы нет – народ в отпуске.

Я почувствовала, как меня захлестывает волна ревности… Ни одного мужика до Гр-р я не ревновала так отчаянно – к каждой юбке. Подозреваю, что женитьба Громова на мне – это не столько следствие его страстной любви (я самонадеянно не сомневаюсь, что он испытывает ко мне именно это чувство), сколько способ избавить меня от ревности. Понимая, каким адом может стать жизнь с ревнивцем, я запихиваю свою ревность как можно глубже, чтобы Гр-р ни о чем не догадывался, но она все равно выползает и жалит меня в самый неподходящий момент. Громов не дает повода – одни мои фантазии. Но на то она и ревность – повод не нужен…

Я с ненавистью уставилась на бабу… Ну, понятно, что имеем, то и показываем: широкая задница и узкая талия подчеркнуты узенькими фисташковыми брючками. При таком заде грудь редко бывает большой – разве что силиконовая. Ну, повернись… Так: бюстгальтер не носим за ненадобностью – держать нечего… Типичная «груша» – покатые узкие плечики и увесистое седалище. Я водила карандашом по холсту, изображая эту прогуливающуюся бабу: круглый оттопыренный зад, толстенькие ляжки, легкую сутулость, надутые губки и рваную белую челку.

Какого лешего? Я все время забываю, что я маг! Вот и посмотри, Нина, о чем думает эта, с задом… Я нажала на свою синюю кнопку. Мысли у бабы были, как бы поточнее выразиться, недооформленные, с пропусками: «Ну, когда… Когда же… Второй день я тут… Не показывается… Позвонить ему, чтобы вышел?… Нет, нельзя… Надо, чтобы как будто случайно…»

Ах ты, чувырла… Ну, я тебе устрою… И я спросила бабу: «Что, Громова ждешь?» Мысленно, конечно. Задастая завертела головой – ей показалось, что она УСЛЫШАЛА. Мыслей в этот момент у нее никаких – только оторопь. Продолжаю:

– Отвечай, когда спрашивают!

– Да… Жду… – баба произнесла это вслух.

– Можешь и не говорить – подумай просто…

– Как это? – она удивилась.

Еще бы! Думать – это не всякому дано.

– И зачем тебе Громов?

– Чтобы отбить его у ведьмы.

– Думаешь, получится?

– Конечно, она же старая грымза…

– Она его жена!

– Подумаешь, жена! Жена – не стена.

Ну, ты сейчас получишь! Я велела ей стоять на месте, а сама позвонила Гр-р:

– Гринь, ты что делаешь?

– Да так, с бумажками сижу…

– Я сейчас спущусь, пойдем на набережную на полчасика – там сирень цветет…

– Да, моя радость, с удовольствием!

И мы с Громовым вышли из конторы. Блондинка смотрела на нас во все глаза. На пандусе, ведущем от двери «Грома» к улице, я сказала Гр-р, что у меня расстегнулся ремешок босоножки. Я знала, что случится дальше: Громов опустится на одно колено, поставит на другое мою ногу и застегнет ремешок. Я обалдела, когда это случилось впервые. Потом я специально устраивала всякие неполадки с обувью – типа развязавшихся шнурков и незастегивающихся замков, и Гр-р всегда поступал одинаково: опускался на одно колено и ставил мою ногу на другое. Эта сцена способна отрезвить самых зарвавшихся охотниц за Громовым. Ясно как белый день, что мужчина, способный на такой жест, ни на каких других баб даже смотреть не будет.

Я не стала провоцировать Гр-р, чтобы, для усиления впечатления, он меня поцеловал, потому что боялась потерять контроль над собой, как это бывает всегда, когда я с ним целуюсь, – мне еще предстояло сказать этой бабе, устроившей сафари на чужой территории, пару особенно ласковых слов – мысленно, конечно.

Убедившись, что эпизод с застежкой намертво засел в мозгах этой, в брючках, я дала ей команду убираться. Возможно, надо было заставить ее забыть сюда дорогу, но я боялась, что не рассчитаю силы и снесу ей всю память к лешему.

Со злорадством я смотрела, как баба плетется по набережной, ни на кого не глядя.

Соперница была посрамлена, июнь снова упоителен, сирень роскошна, река несла прохладу, Гр-р шел рядом и рассказывал, что он придумал для нашей галереи – выездная сессия в Закарске.

4. Мы с Гр-р строим планы, а я узнаю, что и его жизнь отравлена ревностью

Это была моя идея – частная галерея, арт-салон. Сначала я привела к Громову Ольгу – с ее договором с галереей г. Энска, чтобы выяснить, можно ли изменить ситуацию. Гр-р нашел в договоре слабину, вместе с Ольгой нанес визит в дирекцию галереи, и договор был расторгнут. Теперь, сказал Громов, мы имеем прецедент, и все, кто подписывал подобные документы, могут считать себя свободными от каких бы то ни было обязательств – наверняка все договора составлены одинаково, под копирку.

Тут-то я и выдала:

– А давайте откроем частную галерею – и все художники будут наши!

А что? Художников в Энске множество, и это удивительно, город-то небольшой. Муниципальная галерея и не думает их раскручивать – только денежки отбирает.

Мы собрались вчетвером у нас в мансарде – Гр-р, я, Ольга и Шпиндель. Вовка был приглашен в качестве отрезвляющего начала.

– Не ждите прибыли, – заявил Шпиндель. – В Энске нет спроса на произведения искусства…

– Попробовать-то можно? – я не собиралась отступать. – Займемся рекламой. Интернет опять же… Помещение найдем подходящее!

– Считай, уже нашли – у меня в ресторане, в фойе…

И в этом весь Шпиндель: нет спроса, нет спроса – а какого лешего тогда в твоем ресторане располагаться? Не только же из-за денег, которые ты от нас получишь? Значит, не все так плохо…

– Но договор аренды я сам составлю, – вмешался Громов. – Знаю я тебя, Вовка…

Мы даже тяпнули по рюмашке – чтобы дело двигалось и не скрипело, как несмазанная телега.

Так, можно сказать, совершенно неожиданно я стала владелицей арт-салона «Модерн», а Ольга Лукошко – исполнительным директором.

Сначала фойе Вовкиного ресторана украшали только Олины полотна. Но через пару недель картины было уже некуда вешать – сарафанное радио разнесло по Энску весть о том, что с нашей легкой руки «живопись» разлетается, как горячие пирожки, а комиссия за пособничество в продаже ну просто смешная. Народ понес нам свои холсты. Как бы придирчиво мы их ни отбирали, картин оказалось много, художники все шли и шли, и нам пришлось увеличить штат. Теперь у нас был еще искусствовед (Лиза Уварова, миниатюрное создание, пару лет назад получившее диплом питерского гуманитарного университета), а также экспедитор по вызову Петя Трофимов (брат работавшего у Гр-р в конторе Вити Трофимова), имеющий грузопассажирскую «Газель».

– Давай в следующее воскресенье и провернем, – развивал Гр-р свой план, сидя со мной на лавочке под кустом сирени. – Можно подключить Серегу Устюжанина, чтобы он с местными властями договорился насчет места и оповещения.

Сергей Устюжанин – одноклассник Гр-р и его старинный приятель, живущий в Закарске – городке, расположенном вверх по течению нашей реки, носящей название Карь. Занимаясь поисками убийцы любовницы Устюжанина, я и получила пулю.

– Лучше предварительно съездить, чтобы самим посмотреть. Ты Устюжанину позвони, чтобы нас встретил и к кому надо отвел, а мы с Олей возьмем Петьку и поедем.

– Чтобы я с ума сошел, думая, куда тебя этот оболтус Петька может завезти? Со мной поедете… Все равно в конторе мертвый сезон. Секретаря оставлю на телефоне на всякий случай, и хватит…

Мертвый сезон – это правда: не было ни тяжб с наследством, ни слежки за неверными супругами, ни похищений, ни других происшествий, которые могли бы занять мозги детектива. В Энске ничего не происходило, и сразу вспоминались классики, изображавшие провинцию как сонное болото.

– Надо Ольге сказать, чтобы собиралась.

– Как вы, женщины, любите все усложнять! Чего там собираться: утром уедем – вечером приедем…

– А вдруг пикник? На природе же не будешь в том, в чем к официальным лицам ходишь… Надо все предусмотреть!

– Пикник – это ты хорошо придумала… Шпинделя возьмем – у него для пикника все, что надо, есть.

– Если Шпинделя брать, ему дама нужна…

– А Ольга, что – не дама?

– Она не для Вовки…

– А для кого? Оля со Шпинделем, по-моему, нормально общаются, сам сколько раз видел в салоне вашем!

– Это же не то…

– А что то?

– Любовь…

– Может, тебе надо было открыть брачное агентство, а не арт-салон, раз ты знаешь, кто кому нужен?

Может, и надо было, подумала я. Но тогда Гр-р неминуемо отдалится, и меня ждет судьба моей бабки Луизы – одиночество с тенью. Или даже полнейшее одиночество, потому что такую тень-Тюню, как была у Луизы, мне взять неоткуда.

Я так задумалась, что не сразу услышала Громова:

– Нина! Мы на самом солнцепеке сидим. Давай другую лавочку найдем!

– Давай лучше поближе к реке подойдем… Ты какой-нибудь спуск знаешь?

И Гр-р повел меня к воде – по мосту на другой берег. По дороге он выспрашивал, кто нужен Шпинделю, но я решила молчать – не время еще ему знать. Пусть Громов сам убедится, что Оля – не для Вовки.

Я, подобрав юбку, бродила босиком по безлюдному песчаному пляжу, бросив босоножки возле сидящего на бревнышке Гр-р, и любовалась нашим домом, который был отсюда хорошо виден. В полукруглом окне мансарды блестело солнце, и окно казалось вырезанным из фольги.

– У нас самый красивый дом в Энске, – сказала я.

– Согласен… Давай я поговорю с ребятами из другого подъезда – выкупим две их квартиры, разместишь там свой салон, и дом будет целиком наш…

Я села рядом с Гр-р на теплое бревно:

– Гринь, ты сегодня просто генератор гениальных идей!

– Это потому, что я все время думаю о тебе…

Громов прижал меня к себе. Я плавилась в его руках – от солнца и от любви. Над водой летали стрекозы с радужными крыльями.

– Еще две минуты – и я за себя не отвечаю… – в голосе Гр-р хрипотца, выдающая желание.

– Открыл Америку… Я за себя уже минут пять не отвечаю!

Титаническим усилием воли я отклеилась от Громова и стала вытряхивать песок из босоножек.

– Дай я… – и Гр-р снова проделал свой фокус с босоножками, подставив мне колено.

– Гриша, а почему ты это делаешь?

– Что? – не понял Громов.

– Ну, вот, ставишь мою ногу себе на колено…

– Тебе неприятно?

– Нет, что ты! Как это может быть неприятно! Я в полном восторге и лопаюсь от гордости…

– А тогда что? Почему ты спросила?

– Я никогда не видела, чтобы так кто-то делал…

– Я много чего делаю не как все… Считай, это способ показать, что ты моя… Чтобы ни у кого не возникло желания даже посмотреть в твою сторону…

Я-то думала, что демон ревности есть только у меня, но, оказывается, он и у Гр-р имеется…

– Пойдем, обед уже, ты проголодался…

– А что у нас на обед?

– Буду тебя окрошкой кормить… Ты такую, наверное, не ел – на кефире.

– Разве бывает окрошка на кефире?

– Еще как бывает! Я тоже много чего делаю не как все. Хотя окрошка на кефире – дежурное блюдо в Азии…

5. Урок рисования превращается в чаепитие, чаепитие – в урок рисования. Я узнаю, что на Гр-р объявлена охота, и забочусь о Шпинделе

Дома Громов позвонил Шпинделю и рассказал о намечающемся пикнике. Перспектива провести день в Закарске была принята ресторатором на ура – мертвый сезон не только в конторе Гр-р. Потом я сообщила о предстоящем мероприятии Ольге, и она перенесла наше завтрашнее занятие на сегодня: «Ты должна рисовать систематически – иначе навыки не сформируются».

Гр-р, слопавший две тарелки окрошки, отправился в контору – возиться с бумагами и звонить Устюжанину в Закарск.

Я еще отходила от его прощальных поцелуев, когда Оля позвонила в дверь.

– Ты чего такая? – спросила она, переступив порог.

– С Громовым целовалась. Теперь полчаса буду не в себе.

– Зато какая хорошенькая стала – с таким выражением лица… Этим выражением ты своего Громова и очаровала. Это ж аксиома – женщина должна выглядеть как можно более глупой, чтобы мужикам нравиться. Они умных не любят… Вот я умная – и что? Одна…

Мы поднялись в мансарду.

– И где твой пейзаж? – когда речь шла о деле, О. Лукошко была строгой и бескомпромиссной.

– Оля, ну никак… Холст до дыр протерла…

– А это у тебя что? – Ольга держала в руках мой набросок задастой бабы. – Так я ж ее знаю! Слушай, тебе удалось показать самое характерное в ней…

– Ага, и это – зад!

– Да нет, конечно… Вульгарность, ограниченность…

– А кто это?

– Ты же рисовала – и не знаешь?

И я рассказала Оле о том, как увидела бабу у себя под окном – уже во второй раз. Я не стала передавать мысленный диалог с задастой блондинкой, но высказала предположение, что она торчала тут ради Громова.

– Это твоя интуиция? Или другие источники информации? – Ольга продолжала рассматривать рисунок.

Наверное, Ольга в курсе моих особых способностей – об этом в Энске не наслышан разве что слепо-глухо-немой. Но мы ни разу не обсуждали с ней мою причастность к колдовскому сословию: я обхожу тему сознательно, а Оля, как мне кажется, присматривается ко мне, чтобы сделать вывод самостоятельно, а не на основании слухов. Пока при Ольге я обходилась без магии. Но чем ближе мы с ней становимся, тем труднее скрывать от нее мои паранормальные умения.

– Другие источники? Это ты о чем? Да у меня в Энске знакомых – одной руки хватит, чтобы перечислить.

– Ой, не прикидывайся! Я давно знаю, что ты мысли читаешь, Шпиндель сказал…

Вот Шпиндель трепло! А еще родственник! Пришлось Олю успокаивать:

– Твои – нет.

– Почему? Не интересно?

– Это очень осложнит жизнь.

– Мою?

– Мою! Думаешь, легко знать, ЧТО и какими словами о тебе думает каждый, с кем ты говоришь, или даже мимо кого проходишь?

– Но когда-нибудь ты же это делаешь?

– Да, в экстренных случаях. Вот как сегодня – с этой, в фисташковых брючках… Хотя сейчас я думаю, что зря с ней обошлась так круто, прогнала – пусть бы себе прогуливалась…

– Правильно ты сделала. И, видно, не все знаешь, раз сомневаешься… Вот ты в курсе, она поспорила, что отобьет у тебя Громова?

– Поспорила? Ерунда какая-то… С кем? И вообще, кто она?

Но прежде чем выслушать ответ Оли, я повела ее на кухню пить чай – не стоя же вести такие важные разговоры. А что тема важная, это почувствовали даже девчонки, Тюня с Морковкой, во время чаепития занявшие наблюдательную позицию на подоконнике.

– Нинка, твой Громов не все баранки стрескал – ну, те, которые в прошлый раз были?

Вчера я угощала Олю баранками собственного производства – по старинному, еще бабушкиному рецепту. Это печенье, только формой напоминающее баранки, делается из особого теста, да еще жарить надо в масле. Гр-р смел баранки за ужином.

– Не переживай, я еще нажарю и завтра на пикник возьму… А сегодня я тебя яблоками в слойке буду кормить…

– Целыми днями, что ли, на кухне торчишь? И все из-за Громова?

Я ответила Ольге почти так же, как когда-то сказала мне одна приятельница – мудрая женщина:

– Ты так говоришь, потому что голову от любви не теряла. Втрескаешься – до донышка, и уже дальше некуда, – тоже будешь на кухне пропадать и глупый вид иметь, когда тот самый мужик тебя поцелует…

– Не смеши мои валенки… Такого мужика еще в проекте нет… И вообще, я сначала думаю, а потом делаю…

А вот мы завтра посмотрим… Или я не экстрасенс?

– Ну, ладно, давай про блондинку рассказывай…

– Ты же в дирекции галереи была? Была. Директора видела?

– Она что, директор галереи?

– Бог с тобой, нет! Директором там некая Валентина Тарасовна Поспелова. А эта, которую ты изобразила (кстати, тебе «пять» за рисунок, хотя мы с тобой еще до эскизов человеческого тела не дошли), – Светлана Гудкова, отчества не знаю. Она в галерее искусствовед.

– Как она в искусствоведы попала? С таким…

– …задом, что ли? Выдающийся, конечно…

– Да не с задом… С таким вкусом. Вернее, с отсутствием вкуса…

– Как попала, не знаю. Но знаю, что они с директрисой подружки – не разлей вода, даже по мужикам вместе таскаются.

– Получается, это их я в кабинете застукала, когда приходила за твоими координатами… Директор мне тогда сама сейф открывала, чтобы папку с договорами достать, а эту Гудкову я и не помню, как и тех двух мужиков, что с ними были.

– Зато она тебя хорошо запомнила. У меня там одна из смотрительниц вроде осведомителя. Так вот, она рассказала, что эта Светлана у всех подряд выспрашивала, кто ты да где ты. А когда мы с твоим Громовым пришли в галерею, как ты выразилась, меня из рабства вызволять, – Гудкова аж чуть со стула не упала: такой мужик – и не ее! Она уже тогда ему глазки строила и всячески перед ним изгибалась – талию свою демонстрировала. Мы с директрисой ругаемся, аж дым коромыслом, а эта Светка так вокруг твоего мужа и вьется. Но он вообще, по-моему, ее не заметил… Потом мне Марго, ну, мой осведомитель, рассказала, что, когда мы ушли – благодаря твоему Грише, на щите, – был скандал. Директриса орала на Светку, мол, вместо помощи в таком трудном деле, она, Светка, готова была прямо в кабинете под Громова лечь. А Светка отвечала – тоже на повышенных тонах, – что ей, Гудковой, ее собственное счастье дороже денег, которые директриса собиралась заработать на О. Лукошко, то есть на мне. Валька совсем разозлилась, обозвала подругу озабоченной дурой и даже матом прошлась, а потом заявила, что ей, Светке, Громова не видать как своих ушей. Вот тогда Гудкова с ней и поспорила, что отобьет Громова у тебя – чего бы ей это ни стоило. А знаешь, что она поставила на кон? Свою квартиру! То есть, если до сентября Громов тебя не бросит и не женится на Светке, ее двушка в новостройке отойдет директрисе. Но зуб на тебя не только у Светки. Директриса тоже объявила тебя своим врагом – из-за арт-салона. Мы же всех художников переманили, и у нее накрылся источник левых доходов. И видно, не слабый источник был, раз даже Светка смогла квартиру купить, хотя она-то, конечно, не инициатор махинаций, а только исполнитель… Что будем делать?

Заметьте, не что ТЫ будешь делать, а что БУДЕМ делать – то есть мы с ней. Я же говорю, теперь у меня есть подруга.

– Пока, наверное, ничего. Но раз такое дело, я могу не стесняться. Как думаешь?

– Мобилизуй все свои возможности и вломи ей как следует.

Знать бы еще, куда эти мои возможности простираются… Не очень-то я их изучаю…

Мы снова поднялись наверх. Кошка с Тюней поскакали за нами – любопытные, но быстро разбежались по своим делам: приемы работы над пейзажем не интересуют ни домовых, ни котов, а о Светке мы больше с Олей не говорили.

Я вышла проводить Ольгу до моста. Преимущество маленьких городов – до всего два шага.

Я уже успела собрать на завтра сумку для пикника и дожаривала баранки, а Громова все не было. Забросив в казан с маслом последнюю партию печенья, я подумала, что неплохо бы позаботиться о паре для Шпинделя – несмотря на то, что он болтун и рассказывает о моих способностях всем подряд. Может, если у Вовки появится подруга, он не будет так доставать окружающих?

Выловив подрумянившиеся баранки и разложив их на бумаге, чтобы стекало лишнее масло, я села, закрыла глаза и представила ту даму, которая, я знала, как нельзя лучше подходит Шпинделю. Воображение – главный инструмент мага. С дамой я один раз встречалась – в музее, она помогала искать сведения о моем прадедушке Закревском. Как ее зовут – не знаю, но как она выглядит, запомнила хорошо. Изо всех сил я начала внушать музейной даме, что завтра утром, скажем, в восемь – и это очень важно! – она должна быть возле губернаторского дома, одетая для загородной поездки. С собой иметь купальник – на всякий случай. Ровно в восемь… Ни минутой позже… А сейчас ей надо позвонить своему начальству и выпросить отгул на завтра…

Надеюсь, мы все влезем в громовский ленд ровер, как там его, дефендер…

Сначала на кухню влетела Морковка, а потом Громов. Хорошо, что я уже спрятала в сумку баранки…

– Ты почему здесь? – правая бровь Гр-р взлетела вверх.

– А где надо?

– В постели!

– А собираться кто будет?

– Так Вовка все возьмет…

– А купальник с джинсами? А репелленты?

– Это от комаров что ли? Так тебя потом не поцелуешь никуда!

– И что? Пусть меня комары жрут?

– Не будет там комаров, мы костер разведем, а они дыма боятся.

– А костер в лесу нельзя…

– А мы не в лесу разведем…

– А где?

– Ну, все. Никаких разговоров – марш в койку!

– А в душ?

– Ладно, уговорила. В душ… А потом – в койку!

День второй

1. Я помогаю кое-кому попасть в лапы судьбы

Громов проснулся до звонка будильника и как всегда бесшумно отправился на кухню – ставить чайник. Я отменила будильник, надела свой халатик для завтрака и пошла за Гр-р. Он лежал животом на подоконнике и смотрел во двор через открытое окно.

– Подвинься. Я тоже хочу посмотреть… Ты на что смотришь?

– На росу… Видишь, как блестит?

Романтик…

Мы жевали бутерброды, запивая их кофе, когда пришла Оля – с этюдником в руках и небольшим рюкзаком за плечами. В половине восьмого, как и договаривались. В голубом брючном костюмчике, который очень ей шел. Я посадила Ольгу завтракать, оставила с ней Гр-р, а сама побежала одеваться и заодно посмотреть, где там музейная дама. Она уже была на месте – возле входа в «Гром». Я сосредоточилась, мысленно велела найти квартиру номер два и позвонить в дверь. А главное – выкинуть из головы мысль о фаллоимитаторе, так как он ей больше не понадобится. Когда я встретилась с дамой в музее, эта ее мысль затмевала все остальные. Я убедилась, что женщина движется в указанном направлении, и спряталась у дверей спальни, чтобы выскочить в нужный момент. Раздался звонок.

– Нина, ты еще кого-то ждешь? Я открою! – прокричал Громов, шагая к двери. – Жанна? А как ты…

Вот, оказывается, как ее зовут… Пора.

– Жанна, здравствуйте! Простите, я совсем забыла, что мы договаривались… Проходите, – я провела зомби-Жанну на кухню мимо удивленного Гр-р. – Хотите кофе? Это Жанна. Это Оля. Громов, можно тебя на минуточку…

Гр-р смотрел на меня с подозрением.

– Гринь, давай возьмем Жанну с собой…

– Как она здесь оказалась?

– Пришла Луизины письма читать… наверное… Ну так что? Возьмем?

– А надо?

Я кивнула.

– Сама разговаривай – может, у человека другие планы… А я пошел к машине, вещи укладывать. Вовка уже звонил, спрашивал, чего это мы не едем. Еще какие-нибудь изменения в составе участников будут? А то у Шпинделя всего ведро мяса на шашлык – боюсь, не хватит на всех, если так дальше пойдет…

– Расслабься… Больше никаких сюрпризов, – я обняла Гр-р, чмокнула его в ухо и пошла на кухню.

Тетки мирно трещали о погоде, попивая кофеек.

– Жанна, у нас тут пикник намечается, с шашлыком и прочими удовольствиями. Не составите компанию? – говоря это, я усиленно внушала ей, что отказываться нельзя.

– Ой, мне неудобно… Заявилась ни с того ни с сего, чувствую себя как-то странно, голоса какие-то слышу…

– Вам просто отдохнуть надо. На природе все как рукой снимет.

И мы втроем выплыли из подъезда, но о том, что ожидало сегодня моих спутниц, знала только я. Громов галантно помог девушкам (так он сказал) сесть в джип, я, как всегда, устроилась рядом с ним на переднем сидении, и мы поехали за Шпинделем.

Из машины мы, дамы, выходить не стали – мужики сами набили багажник упаковками с водой, пластиковыми контейнерами со шпинделевскими деликатесами и коробками еще бог знает с чем.

Я очень постаралась, чтобы Вовка сел в джип с нужной стороны – рядом с Жанной. Все. Можно считать, что одно дело сделано: этой паре моя помощь больше не требуется.

В машине Громов провел церемонию знакомства Жанны Олеговны Свиридовой и Владимира Леонидовича Шпинделя почти так же, как это делали наши предки сто лет назад – многословно и нудно. Чтобы посмотреть друг на друга, Жанне и Вовке пришлось развернуться, а так как салон ленд ровера – это не моя мансарда, они оказались буквально нос к носу. Прадедушка Шпинделя в этой ситуации давно бы сделался красным, как маков цвет, но Вовка, видимо, не перенял его способность краснеть по любому поводу. Зато мило зарделась Жанна, став похожей на мою Перепетую, фарфоровое личико которой сияло именно таким нежным розовым румянцем. Шпиндель засмотрелся на щечки Жанны и его понесло. Он задирал Громова, доказывая, что Гришкин джип ни в какое сравнение не идет с его, Шпинделя, порше, хотя даже нам, далеким от мужских игрушек теткам, известно, что это машины с разной философией, и их нельзя сравнивать. Громов кипятился. Еще немного, и он остановил бы джип – привести Вовку в чувство, но я положила руку на бедро Гр-р, чтобы он посмотрел на меня.

– Пусть, – сказала я одними губами.

А дальше мысленно:

– Не видишь, он, как павлин, распускает хвост перед Жанной…

Громов взглянул на Шпинделя в зеркало и засмеялся.

А Вовка уже рассуждал о современном изобразительном искусстве, в котором смыслил столько же, сколько я в какой-нибудь генной инженерии, и разозлил Ольгу. Пришлось вмешаться и сменить тему, а то и до меня, ведьмы, доберется.

– Володя, а в твоем ресторане блюда китайской кухни есть? – я знала, что китайскую кухню Вовка просто ненавидит.

Минут сорок Шпиндель объяснял нам, почему в его ресторане исключительно европейское меню. Когда он перешел на анекдоты (надо признать, анекдоты он рассказывает талантливо), Жанна уже сидела к Шпинделю гораздо ближе, чем к Ольге, и заливалась смехом счастливой женщины, которой не нужен фаллоимитатор.

Громов лихо подрулил к воротам Устюжанина. Они были открыты, и мы, не останавливаясь, влетели во двор. Сергей стоял на крыльце и улыбался. Его седая шевелюра по-прежнему сияла, как серебро, а лицо еще больше загорело. Никогда не видела его улыбающимся – понятно, при каких обстоятельствах познакомились… Оказывается, у него улыбка – зубную пасту рекламировать можно. Не у всякой голливудской звезды такая. Ольге – кранты. Я посмотрела на подругу: она как художник не могла не оценить внешность Сережи. А уж улыбка… Оля втихаря показала мне кулак – я не предупредила ее, что мужик будет ТАКИМ.

Все вылезли из джипа, дам представили Устюжанину, и он сходу начал называть Олю Лелечкой. Шпинделя с Жанной оставили стеречь дом, мы с Громовым и Ольгой пересели во вранглер Сергея – предстояло ехать в мэрию и решать вопрос о выездной сессии.

По дороге Сергей рассказал, что мы выбрали очень удачный момент: в субботу и воскресенье в Закарске будет ярмарка – с изделиями местных умельцев и ремесленников. Ожидается наплыв публики. А так как с некоторых пор состоятельные люди, считая край экологически чистым местом, начали приобретать здесь землю, строить особняки и вывозить сюда на лето семьи, то, возможно, найдутся и покупатели на наши шедевры.

Громов остался дремать в машине, а мы втроем отправились по кабинетам, прихватив наш знаменитый каталог. Этим изданием я гордилась: толстенький, на глянцевой бумаге, качественные репродукции сопровождались описаниями параметров картин и заслуг авторов. Рядом с некоторыми репродукциями стоял маленький, но четкий штампик: «Продано. Возможно изготовление копии или варианта».

Мы на удивление быстро получили все нужные подписи, оформили бумаги и покинули мэрию как участники ежегодной городской ярмарки ремесел и арендаторы торгового места номер восемнадцать. Устюжанин свозил нас на окраину Закарска, на ярмарочную площадь, где вовсю шли работы по обустройству этих самых торговых мест – крытых деревянных загончиков-боксов. Мы побродили среди стружек и запаха пиленых досок.

– А где народ ночует, ярмарка же два дня? Все, что привезли, здесь оставляют? – спросила я Сергея.

– Тут и ночуют со своим товаром… Охрана есть, но спит мало кто – в основном, гуляет народ, в июне ночи короткие. Но вы-то со своими картинами у меня будете… Так надежнее.

– И не мечтай, что я тебя одну отпущу, с тобой поеду, – проворчал Гр-р, хотя у меня и в мыслях не было с ним расставаться.

– Сережа, тебе от нас одно беспокойство, – начала я, но Устюжанин меня остановил:

– Нина, о чем ты говоришь! Такие мелочи – по сравнению с пулей, что тебе досталась…

– Ну, понеслось… Щас расплачусь… Болливуд, блин… – Громов всегда злится, если речь заходит о моей пуле, так как считает эту пулю своим проколом. – Поехали Жанку выручать, а то ее Шпиндель… того…

Опоздал ты, Гриня, Шпиндель Жанну уже… того… В глазах Устюжанина читалась откровенная зависть. Конечно, не о Жанне он думал… Терпение, Серый, ждать уже недолго осталось…

Ворота были закрыты, Сергей долго гудел на всю улицу, потом Громов звонил Вовке на мобильный – вне зоны доступа.

– Не успели… Ах, не одна трава помята, помята девичья краса… – пропел Гр-р.

– Да ладно, тоже мне, полиция нравов… Хорошо людям, и успокойся… – Устюжанин смотрел на Ольгу, явно желая угадать ее реакцию на предполагаемое занятие парочки. – Бывает же такое чувство, взаимное влечение, как будто лавина накрыла… И чего тогда время терять? У нас его не так много осталось, особенно у мужиков…

– Да я не осуждаю никого… Только нечего было надо мной смеяться – типа околдован-очарован, кроме Нинки своей никого не вижу – прости, моя радость, это цитата! – Громов поцеловал меня и продолжил:

– Вот теперь узнает, каково мне…

Ворота, заскрипев, поехали вдоль забора, и Сергей крутанул руль, чтобы развернуться и въехать во двор. Затянувшуюся паузу Шпиндель объяснил тем, что не мог найти пульт от ворот.

Мы с Олей поднялись на второй этаж – переодеться. Я не удержалась и заглянула в комнату Гали – погибшей любовницы Устюжанина. Комната была пуста: ни мебели, ни ковров, ни штор – ничего… Оно и к лучшему – не при новой же подруге выносить вещи той, что была до нее.

Вернувшись к Ольге, в ту самую «гостевую», где два месяца назад мы были с Громовым, я спросила, как ей Устюжанин.

– Не очень-то он переживает из-за потери возлюбленной, улыбается без конца… – о том, что случилось с Галей, Ольга знала. Она уже была в купальнике и натягивала джинсы.

– Хочет жить… Это же понятно… У него еще и дело – звероферма и кожевенное производство – расслабляться некогда. Но это не значит, что он бесчувственный или жестокий… Оля, ну все-таки, он тебе понравился?

– Жаждешь услышать, что я с катушек съехала от обострения либидо, как все вы тут… Не съехала… Лицо, конечно, интересное… Хочу его написать…

– Лучше бы просто сказала: «Хочу его…».

– Даже если и хочу… Это не значит, что я, как Жанна, отдамся через три часа после знакомства…

– У Жанны – надежды затянувшийся недуг, как сказала одна монахиня… Годы о мужике мечтать, чтоб хоть какой-нибудь! А тут вдруг целый Шпиндель… Испугалась, что бесследно растает, вот и…

– Так растает же…

– Не-а…

– А ты-то откуда знаешь? Хотя ты как раз и можешь знать… А что про меня знаешь?

– Ничего…

– Ну, правда, Нин, скажи!

– Ничего! Живи сама – без предсказателей…

– Вот упертая, и за что тебя Громов любит? Прямо с ума по тебе сходит…

– За то же, что и тебя – Устюжанин.

– Сергей? Прямо так и любит? Он меня не знает, как он может меня любить? – карие глаза Ольги были от удивления круглые, как спелые вишни.

– Как? С первого взгляда и до последнего вздоха…

– Внизу тебя подожду, подумаю… Озадачила ты меня, – Оля застегнула последние пуговки на рубашке и убежала. Ее голубой костюмчик остался на кровати. Я достала из шкафа плечики и аккуратно повесила пиджачок с короткими рукавами и брюки. Еще скажешь мне за Серегу спасибо, подруга…

Во дворе народ изнывал от нетерпения – всем хотелось шашлыка и других гастрономических (и не только) радостей. Ольга уже сидела во вранглере Сергея. Устюжанин ждал, когда я выйду, чтобы закрыть дом, Шпиндель на заднем сидении машины Громова млел рядом с Жанной, а Гр-р стоял у открытой двери своего джипа:

– Решили, что Оле удобнее будет с Серегой, – ему все равно ехать, место показывать…

Ну вот, Лелечка, ты и попалась в лапы судьбы…

Ехали минут двадцать, виляя по просекам и проселкам. Вранглер остановился у песчаной косы, от которой плавно поднимался склон, заросший соснами.

– Ну, вы тут осматривайтесь, а мы чуть дальше проедем, посмотрим, может, там лучше… – и джип Устюжанина унесся, рыкнув мотором.

Ну-ну…

– Громов, давай выгружаться, вон место замечательное – и речка рядом, и солнышко, и тень есть, и ровно… – я начала отстегивать ремень.

– А вдруг Сергей лучше место найдет? – Гр-р уже открывал мне дверь.

– Не найдет… Не за тем он Ольгу увез. Через час приедут, – я говорила вполголоса, надеясь, что сплетник-Шпиндель меня не слышит…

2. Пикник как средство выяснения отношений. Я показываю Громову, на что способна

Началась обычная пикниковая суета с разгрузкой багажника. Жанна под руководством Вовки занялась закусками, сам Шпиндель нанизывал мясо на шампуры, а нам с Громовым досталось идти за дровами.

– Зачем ты все это затеяла? – спросил Гр-р, когда мы углубились в сосны.

– Что?

– Не делай вид, что не поняла… Парни как с цепи сорвались…

– Я тут ни при чем…

– А где ты «при чем»?

– Я только велела Жанне прийти… Я же тебе сказала, что Ольга – не для Шпинделя, не его женщина…

– А Жанна, значит, его?

– Сам не видишь?

– Ну, мужики, ладно… Как говорится, секс без причины – признак мужчины. Но бабы-то почему соглашаются так быстро? Не по восемнадцать же им, взрослые рассудительные тетки… Тоже, скажешь, ты ни при чем? Напустила каких-то феромонов…

– Где бы я их взяла – феромоны эти… Гринь, да Ольга с Жанной столько лет в ожидании этой встречи прожили, что, как только увидели своих мужчин, так все, готовы… А ты решил, что это я заставляю их твоим друзьям отдаваться? Интересно, мне-то зачем?

– Ну, мало ли…

– Хоть одну версию выдай…

Громов долго молчал, обрубая ветки у поваленной сосны:

– Из ревности, чтобы одинокие бабы возле меня не ошивались. Но это глупо – на всех таких баб мужиков не хватит. А ты не глупая… Выходит, незачем. Но все равно – странно…

– Странно то, что мы с тобой давно вне поля зрения компании, а ты меня еще ни разу не поцеловал, не говоря уже о том, чтобы склонить к любви в каких-нибудь кустах…

Громов молча помахивал топориком и на меня не смотрел. Ах так?

И я поволокла свою коробку, в которую собирала сучья поувесистей, назад, к мангалу, оставив Гришку стучать по дереву. Дятел!

Пройдя метров пятьдесят, я поняла, что заблудилась – жертва топографического кретинизма. Ни Громова не вижу, ни машины, ни мангала. Одни сосны, куда ни глянь. Орать из гордости не буду, не дождется… Я села на землю, на толстый пружинящий слой сосновых игл. Кто-нибудь же обратит внимание, что меня нет, пойдут искать, закричат, в конце концов. Я принялась рассматривать происходящее в иглах движение: там сновали малюсенькие клещи-краснотелки, бегали муравьи, мелькали жуки-солдатики… И никому из них не было до меня дела…

– Ты решила снова от меня сбежать? – Громов уже рядом со мной, а я и не слышала, как он подошел, да еще охапку дров притащил, а ничего не хрустнуло, не треснуло у него под ногами. Сыщик…

– И как ты меня нашел?

– Легко. По следу.

Я повернулась в ту сторону, откуда пришла. От моей коробки тянулась по склону борозда, как от плуга. Я встала и стряхнула приставшие иголки:

– Ну, идем, а то народ дрова ждет…

– Вообще-то я здесь, чтобы тебя поцеловать…

– А я думала – вывести меня из чащи…

– Какая чаща? Вон, слышно, как Шпиндель веселится…

Я вцепилась в коробку и пошла на голос.

– А поцеловать? – не отставал Громов.

– В другой раз…

Гр-р не ожидал такого ответа. За все время наших с ним отношений впервые я отказалась с ним целоваться. Он замолчал, я тоже тащила свои сучья, не открывая рта. Вот и пусть… Хотя неизвестно, кому хуже – ему или мне.

Машина Устюжанина уже стояла под соснами рядом с джипом Громова. Шпиндель остался ресторатором и на пикнике – нас ждали два сдвинутых пластиковых столика, накрытых по всем правилам ресторанного этикета. Мужчины занялись мангалом, а я позвала теток к речке. Жанна все еще не верила своему счастью и не могла расстаться с Вовкой, поэтому мы с Ольгой спустились к воде вдвоем. Оля старательно прятала от меня лицо, пока мы раздевались, чтобы позагорать.

– Если бы ты не отворачивалась, я могла бы подумать, что ничего не произошло…

– Это ты виновата…

– Ты тоже решила, что я всему причиной…

– Не бывает, чтобы мужик был материализацией мечты… Не верю я, что мне это не померещилось или случилось без посторонней помощи – твоей, в данном случае… А Сергей… Понимаешь, как только я его увидела, стоило мне подумать, и он делал именно то, что я хотела, вел себя так, как мне когда-то мечталось или снилось. Он даже говорил то, что я желала услышать. И мозг совершенно отключился…

– И правильно… Иногда надо и тело слушать – оно не врет. В отличие от мозгов…

– А ты, значит, ни сном, ни духом…

– Ну, честно, не я, это все вы сами…

– Хочется думать… А чего это твой Громов такой кислый?

– Не стала с ним целоваться.

– Ты? Не стала?

– Обиделась я на него.

– На Громова? Быть не может, чтобы он…

– Может…

– Расскажешь?

– Не сейчас… – я боялась разреветься. – Пойдем, машут уже нам, у Шпинделя шашлык готов.

Вовка упивался, слушая дифирамбы по поводу вкуса, вида, запаха, разнообразия, необычности и оригинальности блюд. Шашлык ушел влет. Жанна восторженно смотрела на Шпинделя, довершая картину его полного счастья. Устюжанин кормил Ольгу со своей тарелки, и оба тащились. И только мы с Громовым были несчастливы в этой компании счастливцев, как ни старались делать вид, что все, как раньше. Видимо, ведя счет комплиментам, Шпиндель не досчитался похвал от нас с Гр-р – а иначе зачем бы ему было пристально на нас смотреть? Конечно, он сделал соответствующие выводы и тут же прокомментировал:

– Гришка, не переживай! Нина только пальчиками щелкнет, и вот она – любовь-морковь, и все опять в шоколаде!

Все-таки есть в Вовке какая-то червоточина: вроде человек как человек, на широкие жесты способен, влюбиться смог, но иногда…

Громов уже вставал, чтобы съездить Вовке по физиономии, но я опередила Гришу – нажала на свою синюю кнопку и засветила Шпинделю в ухо. Никто, кроме Гр-р и самого Вовки, не понял, почему это он вдруг взмахнул руками и оказался под столом. Я не думала, что мысленная оплеуха окажется такой силы, но извиняться не стала. Сам виноват. Когда же улеглась суета по поводу подъема, ощупывания и оглядывания Шпинделя, я вытряхнула из его головы все мысли и взамен вложила одну: «Не смей трогать Нину и Громова!»

Гр-р рвался добавить к моей затрещине что-нибудь более существенное, и поэтому пришлось его обнять – драки только не хватало…

Есть больше никто не хотел, Сергей со Шпинделем пошли покурить, мы с тетками собрали посуду и сложили в коробки. Жанна сказала, сама все вымоет – у Вовки. Громов отнес коробки вместе с разобранными столами и стульями к машине Сергея:

– Пусть Устюжанин этого кретина сам в Энск везет…

До заката, когда мы решили отправляться обратно, еще было время. Шпиндель повел Жанну к реке, и скоро они скрылись за излучиной. Устюжанин с Ольгой поднялись вверх по склону – на пленэр. Сергей тащил Олин этюдник, обнимая ее за талию.

Мы остались одни.

– Куда пойдем? – спросил Громов.

– Мне и тут хорошо. А куда ты хочешь?

– Домой… А Шпинделя – убью…

– Его не переделаешь… Пусть живет…

– Нина, мне иногда бывает трудно тебя понять…

– Я знаю. Женщин вообще тяжело понять, а тебе достался особенно непростой экземпляр – потомственная колдунья. Видел же, кого в жены берешь…

Мы сидели рядышком на топляке, торчащем из песка, и молчали. Над рекой носились стрижи – их норками был усеян глинистый обрыв на противоположном берегу. Я и без синей кнопки знала, о чем думал Громов: он хотел посадить меня в свой джип и уехать по-английски, не попрощавшись.

– Интересно, тут сотка ловит? – спросила я.

– Ну, попробуем… А кому ты хочешь позвонить?

– Устюжанину – сказать, что мы уезжаем и не будем их дожидаться, а Вовку с Жанной придется везти ему.

Связи не было.

– Ну, вот… Придется ждать заката, – Гр-р вздохнул.

– Не придется…

Я подошла к джипу Громова и посмотрела в боковое зеркало – маг может использовать любую отражающую поверхность, чтобы узнать то, что его интересует. Конечно, есть шанс нарваться на сцену, не предназначенную для чужих глаз, – тогда быстренько отвернусь. Но не подсмотреть я не могла – вдруг подруге кайф своим телепатическим сеансом обломаю? Отворачиваться не пришлось – никаких пикантных поз. Ольга делала наброски к портрету Сергея – сказала же, что хочет его написать, вот и пишет… Я попросила ее взять Устюжанина за руку и привести к вранглеру.

– Они, по-моему, недалеко ушли, минут через десять явятся… – я вернулась к Громову.

– Откуда ты знаешь?

– Я Ольге передала свою мысль.

– Да? Передай что-нибудь мне.

– Так я тебе сегодня уже… телепатировала, когда в машине ехали, насчет того, что Шпиндель хвост перед Жанной распускает…

– А я был уверен, что ты мне это сказала, я это слышал…

– Тогда смотри на меня…

Я прижала ладонь Громова к своим губам и начала думать о том, как сильно люблю его. Как безмерно с ним счастлива. Как страдаю от его недоверия ко мне, магу, – будь она проклята, эта колдовская сила, если из-за нее я останусь без моего Гр-р… И еще я думала, что вот-вот расплачусь…

– Нет, моя радость, не надо плакать, – сказал Громов, не замечая, что разговаривает с моими мыслями.

Я поцеловала ладонь Гр-р, закрывающую мне рот, он убрал руку и вернул поцелуй.

– Ты молчала…

– Тем не менее, ты слышал… Ну, все, вон Оля с Сережей…

Они спускались со склона, держась за руки – как было велено. Увидев нас с Громовым, Ольга крикнула:

– Все нормально? А то мне что-то захотелось вернуться – как будто ты меня позвала…

– А я и позвала…

Мы отошли от мужчин – у них свой разговор.

– Оля, мы с Гришей уедем сейчас – из-за Шпинделя, в основном. У Громова настроение совсем фиговое. Нам с ним надо побыть вдвоем…

– Надо, значит, надо…

– Ты, пожалуйста, сотовый у Жанны спроси… Завтра увидимся, дашь мне, – я протянула Ольге пакет со своими баранками, которые так и пролежали в сумке, забытые. – Это вам с Серегой, чай попьете… У тебя же дома есть мужику нечего – пока, во всяком случае…

Я помахала Устюжанину и села в ленд ровер, открытую дверь которого уже держал наготове Гр-р.

Мы подъехали к губернаторскому дому, когда Энск погрузился в тот дивный час, который бывает между днем и вечером в начале лета. Еще светло, но солнце так низко, что его не видно. Воробьи в кустах уже поделили места ночлега и затихли. Бабочки-бражники висят над разноцветными петуниями, воткнув в них свои хоботки. Все лавочки заняты пенсионерами, ждущими вечерней прохлады. Темнота заставит их разбрестись по домам, наступит время молодых, и до глубокой ночи на набережной будет не протолкнуться. Но сейчас – тишина и оранжевые отсветы на речной глади.

Громов занес на второй этаж сумку и по своей лестнице спустился на первый – проведать контору.

Я успела порыться в холодильнике, соорудить ужин-экспромт, поваляться в ванне и даже нацепить новый пеньюар – нежно-сиреневый и весь в кружевных вставках, а по вороту и по подолу – перышки… Громова все не было. Морковка, окончательно отбившаяся от дома, торчала возле него. Тюня, оставшись без подружки, скучала и потому хвостиком скользила за мной. Я открыла окно в гостиной, легла животом на подоконник – совсем как утром, и мы с Тюней стали смотреть вдаль, на темно-синее небо, на черную реку, в которой отражались фонари набережной.

– Я что-то пропустил? – в голосе Гр-р игривые интонации.

Как он умудряется подкрадываться незаметно? В нем росту почти два метра…

– Пока нет. Но можешь, если не догадаешься потушить свет…

День третий

1. Меня томят предчувствия, а Ольга сомневается

На то, чтобы подготовиться к ярмарке в Закарске, нам оставалось два дня. С самого утра четверга мы втроем – я, Ольга и Лиза – собрались в нашем арт-салоне. Ольгу привез Устюжанин – застрял в Энске… Я бы удивилась, если бы было иначе. Когда к ресторану подъехали мы с Громовым, вранглер Сергея еще стоял у входа. Мужчины сразу укатили в Гришкин «Гром». Ольге хотелось со мной поговорить, но не здесь же – это не салон, а проходной двор какой-то, еще и Шпиндель снует туда-сюда, издалека помахивая ручкой: а вот и я, привет, привет! Я спросила Олю, как они доехали. Оказалось, Вовка и с Сергеем сумел поцапаться. Но Жанна держалась молодцом. Я ей позвонила – надо же выразить человеку благодарность за участие в событиях. И потом, в глубине души я чувствовала себя виноватой перед Жанной – помогла, называется, обрести любовь всей жизни – эгоистичного болтливого козла… Приходится признать, что в некотором отношении фаллоимитатор лучше Шпинделя – гадостей не говорит. Жанна обрадовалась мне вполне искренне. Попросила перезвонить ей на городской. Я записала номер. Знаю я этот номер – Жанна ждала моего звонка в Вовкином «особняке». Ей что, на работу не надо? Оказывается, получив мое мысленное указание выбить у начальства отгул, Жанна так удивилась (она же не знала, зачем ей отгул), что отпросилась до понедельника. То-то Шпиндель слинял так быстро, теперь понятно – к Жанне… Мы с Жанной договорились созвониться, чтобы встретиться на следующей неделе, и она поможет мне разобраться с Луизиным архивом.

Чего это вдруг меня снова посетило нехорошее предчувствие, заявив о себе противным привкусом меди? Даже водички пришлось попить…

Мы провозились в салоне до трех, с небольшим перерывом на обед – Шпиндель, еще до своего отбытия, принес нам, как он выразился, «кое-что для поддержания пролетарских сил» – салат-коктейль из креветок и как-то по-особенному заваренный холодный зеленый чай.

Лизу оставили до конца дня «в лавке» – в салон могли заглянуть как потенциальные покупатели, так и художники, интересующиеся перспективами своих произведений. А нас с Олей ждали дела вне салона. Мы решали, кому звякнуть – Громову или Устюжанину, чтобы один из них заехал за нами, и тут Ольге позвонил Серега: если мы готовы, он закинет нас, куда нужно, а у Громова какие-то дела.

Мы вынесли на улицу запакованные картины, пачку рекламных листов для раздачи публике и буклеты, чтобы, не теряя времени, забросить все Сергею в багажник.

– Ты с Громовым помирилась? – первое, о чем спросила меня подруга, когда мы остались с ней одни.

– Да мы и не ссорились – все дело в непонимании, а это обидно… Он все время думает за меня, сам объясняет мои мысли и поступки – и ошибается, мотивы не угадывает… А нет чтобы спросить…

– Все мужики думают, что кроме них никто ни в чем не разбирается… Твой Громов тоже уверен, что знает тебя лучше, чем ты сама себя знаешь…

– Нет, он хотел бы так думать, но не может, потому что…

– …потому что к тебе рациональный подход применить нельзя. Или Громов тебя любит всю, со всеми твоими колдовскими прибамбасами, или пошел он к черту… Разве не так?

– Так… Мы оба стараемся, но это непросто…

– Шпиндель, когда домой ехали, заявил, что это ты его за столом шандарахнула – издалека… Устюжанин, конечно, полез в бутылку – сказал, ты, Шпиндель, всю жизнь на баб наговариваешь… Что уж Сергей имел в виду, не знаю, но Вовка тоже в долгу не остался, привел пару эпизодов… Я имею дело с Казановой…

– Измени точку зрения. Подумай, сколько лягушек пришлось перецеловать твоему Ивану-царевичу, прежде чем он нашел свою Василису Прекрасную – тебя.

– Да ну тебя… Я же серьезно…

– И я серьезно… Тебе не надо знать, кто у Сергея до тебя был. Перестань об этом думать – все в прошлом. У тебя тоже прошлое есть – как у всех. И что?

Я вспомнила, как безумно ревновала Громова к его прошлому – красотке Соне, которая бросила Гришку ради Шпинделя, а потом вдруг возникла на нашем горизонте – уже как настоящее.

Мы помолчали.

– Я не верю, что это надолго, – сказала Оля. – Как ты там говорила? Надежды затянувшийся недуг… Это же и про меня…

– И про меня. Но я знаю еще вот что:

 
…радуйся, пока тебе дана,
увы, недолгая пора цветенья;
пусть завтра смерть придет, но наслажденья,
что ты вкусишь, не отберет она.
 

– А это кто сказал? Ты?

– Ты что – где мне! Это все она, монашка из Мексики. Триста лет назад… Она много писала о любви.

– Как интересно! Монашка – и о любви… Надо тебя тряхнуть насчет стихов – сдается мне, есть что послушать… А ты Громову что-нибудь читала?

– Как-то не представлялся случай… Он мне пел – это было…

– Почему это – было… А сейчас что – не поет?

– Не поет…

– Почему?

– Так откуда же я знаю?

Я чуть не расплакалась, так мне стало себя жалко – больше не поет мне Громов романсов… И еще этот противный привкус медяшки…

2. Гр-р проявляет настойчивость, я пытаюсь его расколоть и использую рояль не по назначению

Из-за угла вынырнул зеленый вранглер Устюжанина, остановился возле нас, и мы начали укладываться. Похоже, багажник будет забит под крышу…

Говорят, характер мужика можно определить по состоянию багажника его машины. В чистейшем багажнике Сергея лежал пластиковый чемодан с инструментами, домкрат, аккуратно смотанный буксировочный трос, в отдельной коробке – какая-то автомобильная химия. Образцы продукции своей фирмы – альбомы с кусочками кожи и меха, – а также ноутбук Устюжанин возил в салоне. Идеальный порядок. Как у Громова. А вот в багажнике моего бывшего…

Я остановила поток своих воспоминаний. Не к добру перед моим мысленным взором возник бывший муж – лентяй каких мало. Став женой Громова, я перестала вспоминать свое первое замужество, а тут вдруг прошлое напомнило о себе. Зачем? Чтобы я поняла, как эфемерно настоящее? Я что, обречена тянуть за собой груз прошлого, как каторжник – свое ядро?

– Нина, залезай, все уже, – торопила меня Ольга.

Вранглер притормозил у губернаторского дома, прямо у моего подъезда. Оля сказала, что позвонит, но ее лицо уже было обращено к Сергею – вся в ожидании предстоящих ласк. Магом не надо быть – за версту видно. Интересно, что отражалось на моем лице на второй день бурного романа с Громовым? Такое же нетерпеливое ожидание?

Я поднялась на второй этаж, собираясь пошататься по своему дивному прохладному дому, навестить заветные его уголки. Я любила этот дом – не только потому, что здесь жили мои предки. Теперь я делила его с Гр-р, и в доме обитало наше короткое с ним прошлое… В таком романтическом настроении я добралась до мансардного окна и, глядя на заросли сирени и поблескивающую среди кустов реку, опять задумалась о том, почему Гриша перестал мне петь.

– Я видел, как Устюжанин тебя привез, ехал сзади… – голос Гр-р возле моего уха.

Я не слышала, как Громов подошел ко мне, и не успела сделать счастливое лицо…

– Э-э, ну-ка, ну-ка… Что это за настроение? – Гр-р уже обнимал меня, заглядывая в глаза. – А я так старался ночью…

– Ты превзошел себя…

– Если бы не срочное дело, хрен бы я тебя сейчас отпустил…

– А какое дело?

– А почему нет выговора за «хрен»?

– Не смей говорить при мне «хрен».

– Почему?

– Потому… Так какое дело?

– Тебе витрины, подставки, стенды нужны? Картины вы на землю бросите? Поехали, закажем…

Громов отвез меня в столярную мастерскую, где его знакомый мастер весной делал стеллаж для нашей мансарды.

Столяр – здоровенный дядька, до макушки заросший рыжей щетиной. Фуганок, который он вертит в руках, кажется шлифтиком, ну, таким маленьким рубаночком, чтобы снимать особо тонкую стружку. Мастер долго упирается: складные витрины, аж четыре штуки, да все из калиброванной рейки, да все одного размера, причем не стандарт… Надо искать сосну, а лучше кедр, а еще лучше – листвянку, где-то распиливать, а у них, видишь, кроме болгарки, и инструмента нет. Еще клеить – не на шурупы же сажать, красоты не будет… А еще лак – три слоя, не меньше… А сушить когда?…

Гр-р разозлился и выставил меня на улицу – подышать. При мне Громов никогда матом не ругается – ну, иногда скажет «хрен», как сегодня, или «блин», и все, – а тут, видно, такой случай, что без понятной рыжему лексики никак не обойтись. Через пять минут Гр-р вышел:

– В пятницу будет готово, в четыре. Заберем по дороге.

– Так пятница завтра уже… Не успеет…

– Даже если к отъезду витрины не сделает, потом когда-нибудь пригодятся. А Устюжанин гвоздей набьет в ваш пенал…

– А он умеет?

– Должен уметь, но точно не знаю. Я не видел, чтобы он гвозди куда-нибудь забивал… Ты у Ольги спроси… Зато я железно умею гвозди забивать…

Не сомневаюсь… Тут я опять вспомнила своего бывшего – как он забивал гвозди. После долгих, иногда в течение недели, уговоров хватал, наконец, молоток и со всей дури лупил по гвоздю. Если ему удавалось попасть по шляпке, гвоздь влезал в стену по макушку, и надо было выковыривать его из стены. Но чаще удар приходился где-то рядом, и хорошо, если не по пальцу… Штукатурка – это поправимо. Но если по пальцу… Я двое суток потом слушала вопли разъяренного самца гориллы, перемежающиеся внятной нецензурной бранью.

Может, я это уже когда-то и говорила, но Громов, если за что-то берется, то делает это на высшем уровне… Раз обещал гвозди, значит, гвозди будут – сколько надо и в нужных местах…

Мы еще заехали в супермаркет – с пятницы по воскресенье предстояло чем-то питаться в Закарске, не все же Устюжанину, как принимающей стороне, отдуваться.

Дома Гр-р заявил, что ему совершенно не хочется ничего делать – ни собираться, ни вершить конторские дела. Мы потихоньку ковырялись в тарелках, пили чай, болтали, смеялись над Морковкой: чтобы смотреть в глаза Громову, ей пришлось повиснуть на шторе. Тюня очень возмущалась, такой непорядок, но ограничилась легким шлепком по оранжевому кошачьему заду. Морковка так и осталась на шторе – только недовольно мявкнула.

Я подышала в ухо Гр-р – это его кнопка «Пуск». Сейчас он перестанет контролировать себя, и я его буду «раскалывать», как он своих подозреваемых, когда найдет у них слабое место:

– Гринь, а почему ты мне больше не поешь?

– Ты меня не просила, и я решил, тебе не нравится…

– Ты что, с дуба рухнул? Ты так замечательно это делаешь…

– С дуба… э-э-э… рухаю? Нет, как-то иначе надо сказать… Ну, пусть – сваливаюсь. Ты считаешь, что я замечательно сваливаюсь с дуба?

А я думала, что Гр-р себя не помнит, если подышать ему в ухо, – как я, когда он целует меня сзади в шею… Я сплошь покрываюсь гусиной кожей, и абсолютно все волоски на мне встают дыбом, даже брови…

– Смеешься?… Ясно же, что с дуба рухнул – это про то, что только сумасшедший может подумать, что мне не нравится твое пение. Как оно может не нравиться, если ты поешь замечательно… – далее за каждым эпитетом следовал мой поцелуй. – Прекрасно… Изумительно… Потрясающе… Бесподобно… Несравненно…

А я от звуков твоего голоса покрываюсь гусиной кожей, и черт знает что творится с моими волосками…

Этого продолжения Гр-р не услышал. Это я только подумала. Но, может, невзначай телепатировала – иначе с чего бы он вдруг так сжал меня в объятьях? Или все-таки сработала его кнопка «Пуск»?

То, что затем последовало, более всего походило на сцену из жизни крутого борделя – плод буйной фантазии… Эта картина навсегда в моей памяти: Громов, на котором из одежды только мой серебристо-зеленый шелковый шарф, повязанный на чреслах, сидит за роялем и уже часа два подряд знакомит меня со своим репертуаром, а я возлежу на черной крышке «Безендорфера» в своем роскошном леопардовом манто, и под манто у меня, кроме лакированных туфелек, ну ни фига нет – даже стрингов.

Boesendorfer – так написано большими буквами на боку рояля и маленькими – над клавишами. Гр-р говорит, цены этому старинному австрийскому инструменту нет, для монархов делали. Хорошо моя прапрабабушка дочерей воспитывала – такие рояли приобретала… Купила бы она его, зная, что через сто лет на нем буду лежать я?

День четвертый

1. Я убеждаюсь, что суета – это кипучая энергия со знаком минус

Пятница оказалась суматошной, и суматоха началось с самого утра.

Сначала два раза выкипал кофе. Потом потерялась любимая футболка Громова. Нашлась. Куда-то подевались его джинсы, а без них он из дома не выйдет. Нашлись. Но их надо стирать. Я понеслась к стиральной машине и чуть не включила ее, заперев в барабане Морковку. Если бы не Тюня, неизвестно, что стало бы с кошкой: никакого мяуканья из барабана я не слышала. Громов обругал меня злой теткой и унес обалдевшую кошку вниз, на свою половину.

Я обиделась и отправилась плакать в спальню, решив, что никуда не поеду. Примчался Громов, страшно удивился, что я в слезах, и не нашел для меня лучшего утешения, чем душ вдвоем. А к тому времени я уже закончила причесываться и считала, что получилось очень удачно. После душа я снова занималась своей головой, но вышло гораздо хуже, чем в первый раз, хотя Гр-р заявил, что лучше не бывает.

Позвонила Ольга, и мы долго обсуждали, в чем ехать и какую одежду брать с собой.

Гр-р нервничал, носился вокруг меня и строил страшные рожи, так как ждал какого-то звонка. Когда же наконец телефон освободился и зазвонил, а Громов схватил трубку, оказалось, что это Шпиндель. Вовка сообщал, что на своем порше везет Жанну на ярмарку, чтобы мы не удивлялись, когда их завтра там встретим. Гр-р рассвирепел. Чтобы хоть как-то его успокоить, я завлекла его в душ. Потом причесывалась в третий раз. Громов веселился, глядя, как я это делаю. Ему хорошо, он почти лысый, два миллиметра волос не считается…

Я кое-как его выставила, но завершить причесывание не удалось: позвонила Вера Захаровна. Ей нужны инструкции: что делать, что покупать, чем кормить кошку, когда нас ждать и прочее. Я села за комп – ручкой уже не могу писать, разучилась. Набрала текст, распечатала, на видное место повесила – на холодильник. Гр-р сказал, там Вера не увидит. А где увидит? В туалете… Шутки у него такие… Громов выгнал меня из-за компа и засел за него сам – играть в ма-джонг. Нашел время…

Пришлось идти на кухню и жарить картошку – другого способа отвлечь мужика от затягивающего поиска одинаковых картинок нет. Громову все-таки позвонил нужный человек, и Гр-р побежал в контору – на переговоры. Что за переговоры? Много буду знать – скоро состарюсь… Ну и иди. И кошку с собой забирай! И вообще…

Лучший способ бороться со стрессами – физический труд. Я занялась мытьем посуды. Потом досушила утюгом громовские выстиранные «левисы». Потом перешла в спальню – навести порядок после сборов, а то половина моего гардероба возвышается на кровати, как Джомолунгма. Потом все-таки причесалась, нанесла боевую раскраску и влезла в новые белые джинсы – в них меня Гр-р еще не видел. И маечка у меня тоже ничего – с декольте, ему должно понравиться. Так, половина четвертого. Пора ехать за витринами. И где этот мужчина?

Громов явился без четверти четыре. При виде меня задрал свою правую бровь – выше уже некуда:

– Кого охмуряем?

– Тебя.

– А я разве еще не?…

– Не… Недостаточно…

Мы присели на дорожку.

– Твоя сумка с каждым разом все тяжелее. Что ты туда запихиваешь, кроме трусиков?

Мои проблемы я туда запихиваю…

Уходя, я попросила Тюню – мысленно, конечно, – беречь дом. Что-то моя интуиция совсем распоясалась, и во рту ощущался привкус сразу десяти медных дупондиев.

2. Я сравниваю демонов ревности, а Ольга знакомится с доминантными самцами

Устюжанин и Ольга оборвали нам телефоны, томясь во вранглере на кольцевой дороге в ожидании нас, а мы еще только направлялись к столяру.

Из четырех витрин были готовы две. Они сохли в собранном виде, и понадобилось двадцать минут, чтобы их разобрать – иначе не помещались в джип. Громов запретил мне выходить из машины, пока укладывал связанные рейки. Когда мы уже почти подъезжали к месту встречи с Олей и Сергеем, Гр-р объяснил, почему я должна была сидеть и не высовываться:

– Ты вызываешь сексуальные желания.

– Это плохо?

– Хорошо, если это мои желания. Но плохо, если не мои. Мужики на тебя бы пялились…

Однако… Его демон ревности круче моего…

– Гриня, а в Закарске мне тоже сидеть в машине?

– В Закарске выйдешь.

– А почему там можно, а тут нельзя?

– Не знаю… Не спрашивай…

– Вообще-то я хотела хорошо выглядеть, чтобы ты мной гордился.

– Да? – такое объяснение Громову в голову не приходило, он замолчал и обдумывал мои слова до тех пор, пока не остановился за вранглером Сереги.

– Ну, отлегло – не одному мне такие муки… Смотри, вон Устюжанин… Как шмель над цветком, вокруг Ольги вьется, чтобы никому кроме него не досталось…

Оля была в коротком сарафане с открытой спиной, и похоже, она только что выслушала от Устюжанина примерно то же, что я от Громова.

После обычных приветствий Оля повернулась к Сергею и подбоченилась:

– Вы такое видели? Этот собственник всю дорогу меня изводит, что у меня спина голая и коленки видны… Я пообещала, что в следующий раз выйду из дома в парандже…

– Это мысль, – засмеялась я, уперла руки в бока, как Ольга, и посмотрела на Громова. – Я даже знаю место, где ее, паранджу, взять…

– Сдаюсь, – Гр-р притянул меня к себе. – Но учти, женщина, если кто-то подойдет к тебе ближе, чем на метр, я за себя не отвечаю…

– Коллега, я дам вам парабеллум… – Сергей, блеснув улыбкой, тоже обнял свою даму.

Когда мы подъехали к знакомым воротам, было еще светло. Мужчины задержались во дворе, и Громов принялся объяснять Устюжанину, каким образом шестиступенчатая трансмиссия улучшает ходовые характеристики его ленд ровера. Женщинам такие разговоры противопоказаны, и мы с Ольгой отправились на кухню.

– Смотри-ка, – удивилась Оля, – холодильник полный… Интересно, когда это он успел затариться? В среду, когда уезжали, там шаром покати было, а потом мы не расставались…

– У него кто-то хозяйство ведет – только и всего…

– Да, наверное, я не подумала… Давай решать, чем мужиков кормить будем. У меня в этом деле опыта нет: замужем я не была, а приходящие… Фиолетово было, где и что они едят…

– А для Сергея уже хочешь готовить? Предупреждала я тебя…

– Нинка, я вообще себя не узнаю… Чтобы я да для мужика что-то собралась делать? Такого и не упомню!

– Ну, это как раз понятно. У тебя появился доминантный самец… И давай-ка мы пойдем переоденемся, а то наши эти самые альфа-самцы передерутся. Не знаю, как Устюжанин, а Громов точно в глаз Сереге заедет, если тот ненароком взгляд на моем декольте задержит.

– Раз альфа-самец, то один, а их двое…

– Им повезло: их интересы не пересекаются, у каждого своя стая – в виде нас с тобой.

Мы потребовали наши сумки и в сопровождении мужчин поднялись наверх. Сергей повел Ольгу в свою спальню, а мы с Гр-р отправились в уже знакомые «гостевые апартаменты», снабженные ванной комнатой. Раскладывая в ванной перед зеркалом косметику, я спросила Громова:

– Вот интересно, у Сергея в доме бильярд есть?

Нет. Но есть бассейн. И баня. Какая-какая… Русская, с вениками… Ну и что – нет купальника… Завтра купим.

– А сегодня сойдет и так… – Гр-р довольно ухмыльнулся.

– Как – так? Ты на что намекаешь? А Устюжанин?

– Размечталась… Не воображай, что пойдешь в баню с Серегой. А со мной можно и так…

Поняв, что про баню – это не шутка, и баня – пункт предусмотренных развлечений, я стала смывать косметику. Вы видели, во что превращается в бане губная помада? Даже самая что ни на есть стойкая? И чтобы меня Гр-р такой увидел?

Сумасшедшая пятница продолжалась. Мы с Ольгой в темпе занялись едой, а Устюжанин повел Гришку топить баню – в другое крыло дома. Через час мужики заявили, что у них все готово. У нас тоже было все готово. После долгих препирательств решили, что сначала в баню идут дамы. Это была большая ошибка мужчин, потому что лучше, чем баня, места для женской беседы нет. Истомленные ожиданием мужики скреблись под дверью, а мы по очереди говорили «сейчас-сейчас-выходим-выходим» и продолжали болтать. Только когда Громов проорал, что они с Серым собираются брать парилку штурмом, мы завернулись в простыни и выползли. Собрав свои одежки, мы снова поднялись наверх – привести себя в порядок, пока мужики плещутся в бассейне – в бане им без нас, видите ли, не интересно, а вот завтра… Открыв дверь устюжаниновской спальни, Ольга задержалась на пороге и предложила мужиков пугнуть – типа подойдем, а они голые в бассейне… Что будут делать?

– Да ничего. Вылезут как ни в чем не бывало, нас же и обратят в бегство… Причем мы с воплями будем убегать, когда они покажутся из воды только по пояс…

– Думаешь? Да они у нас не наглые, будут стесняться…

Ольга была готова привести свой план в исполнение немедленно.

– Они не наглые, но нашу реакцию просчитают. Мы свалим первые…

На самом деле все будет не так: свалит одна Ольга, а я, как всегда, превращусь в девушку с веслом и застыну перед голыми мужиками на неопределенное время. И что подумает Громов?

Мы разошлись по комнатам, договорившись все-таки придумать какой-нибудь розыгрыш. Вот пусть Ольга и думает, а мне, кроме дурацкой игры в бутылочку, никакие хохмы в голову не лезли. Я знала, почему. Из-за привкуса медяков – моих гадких предчувствий.

Я достала фен и принялась укладывать волосы – в четвертый раз за эту шальную пятницу, которая все никак не закончится. Когда я спустилась на кухню, Оля уже была там и пыталась определить, остыл ли плов. Плов – это был сюрприз. Она не верила, что его можно приготовить так быстро – за час. Но тут, как известно, все дело в посуде. А таковая у Сереги была – настоящий восточный казан, и размер самый подходящий. Кое-какие секреты знать, конечно, надо – но я все-таки из Азии. Казан, обмотанный фольгой и закутанный старой курткой Сергея, не подвел, сохранил тепло.

– Ну и как тут не растолстеть, если плов на ночь трескать?

– От плова не толстеют, как ни странно. Вот если ты одна казан умнешь и будешь так поступать каждый вечер – тогда может быть… А на четверых – не страшно… И потом, ты же с мужиком спишь, калории тратишь…

– Я не сплю. Рада бы уснуть, но он мне спать не дает…

– Тем более…

И тут на кухню явились наши не наглые и стеснительные мужчины – голые, если не считать полотенец. Мужикам, значит, себя демонстрировать можно… Типа – что позволено Юпитеру… Что с них взять – альфа-самцы. Мы с Олей похлопали накрашенными ресницами и отправили самцов одеваться.

Вместе с пловом кончился завод – причем у всех, даже разговаривать никто не мог. Мы побросали тарелки в мойку и кое-как поднялись наверх. Громов еще нашел силы вслух пожелать народу спокойной ночи, а я только молча махнула рукой, ругая себя, что накрасилась, и теперь нужно тратить время, чтобы убрать макияж.

Я оставила свет только в ванной, чтобы Громов мог уже лечь и заснуть, и потихоньку занималась своими делами, думая только о том, что вот сейчас, наконец, растянусь на этой широченной постели рядом с Гр-р и закрою глаза. И все. Провал. Сон.

А хрен, как говорит Громов.

– Что это ты на себя надела? Вот новости… Никогда никаких пижам! Чтобы я этой гадости на тебе больше не видел!

День пятый

1. Я прихожу к выводу, что помешательства на одном пункте могут быть бесконечно разнообразны, а мы с Олей показываем чудеса коммерции

«Принимающая сторона» поднялась, едва рассвело, вместе с птицами. Сквозь сон я сначала услышала тоненькое Ольгино хихиканье, сопровождаемое баском Сереги и дробью удаляющихся шагов, а потом крещендо – птичий хор. Прямо «Болеро» Равеля, подумала я. И проснулась окончательно. Пижама, стянутая с меня ночью твердой мужской рукой, валялась на полу. Все равно надену… И я потихоньку сползла с кровати.

– Сказал же, чтобы я не видел на тебе этой гадости!

И как только Гр-р ухитряется притворяться? Я была уверена, что он спит, минуты три на него смотрела…

– Гришка, я умоюсь – и сразу переоденусь…

– Сказал – нет!

– Не взяла я халат, мне что, голой тут мелькать?

– Во! Классно! Никакого сравнения с этим… с этой… И, пожалуйста, сними побыстрее, пока я не встал… – в интонации угадывалась серьезность намерений.

Ну дела! У Гр-р бзик насчет пижам…

Я бросила в Громова пижаму и демонстративно прошествовала в ванную в чем мать родила.

Может, он хотел, чтобы я сняла пижаму и вернулась в постель? Но тогда бы он не дал мне уйти. Или пижама для него – какой-нибудь привет из прошлого? Я боролась с соблазном нажать на свою синюю кнопку и узнать, что у Гр-р в мыслях, но ни на какие кнопки давить не стала. Обещала же: не буду Гришкины мысли читать – и сдержу слово.

Когда я вышла – по-прежнему в, так сказать, первозданном виде, одетый Громов стоял у окна и даже не обернулся на звук открываемой двери.

– Ты думаешь, я читала твои мысли и теперь знаю о тебе то, что по какой-то причине мне знать не следует? – я прижалась к спине Гр-р. – Нет, Гриша, не читала… Такой умный и дальновидный мужчина… Вся беда в том, что очень недоверчивый. Но я буду любить тебя, как любила, даже если мне придется отказаться от пижам до конца своих дней…

Самый веский мой аргумент сейчас – моя нагота. Хотела бы я посмотреть на мужика, который пустится опровергать доказательные рассуждения голой бабы…

На кухне Гр-р выглядел уже вполне довольным жизнью.

– Привет! – сказала Ольга, вспархивая с колен Устюжанина. – А мы уже собрались без вас ехать… Времени-то – ого-го!

– Лелечка, наливай кофе, раз все в сборе… – Сергей снял салфетку с тарелки с бутербродами, а Ольга пошла к плите за кофейником.

Вот это да, подумала я, три дня, и Ольгу не узнать – выполняет команды. Чудеса дрессуры! Кто бы мог подумать?

– Не все в сборе… – черные брови Гр-р сошлись на переносице. – Еще Шпинделя нет, тоже собирался. Обязательно все испортит…

– Да пусть приезжает, жалко что ли… Не обращай внимания… – Устюжанин смотрел не на Громова, а на Ольгу. – Трепло… Всегда таким был. Ты вспомни: ссорились, дрались и мирились с ним перманентно…

– Это у него гены такие, – влезла я, надеясь превратить тему Шпинделя в фарс.

– Вот-вот, расскажи о его генах, – Гр-р уже вставал из-за стола. – Серега, пойдем, надо инструменты взять… И гвозди… Девчонки, пять минут на сборы…

– Он всегда такой суровый? – Ольга налила себе вторую чашку.

– Нет, конечно. Это Вовка виноват.

– А что там с его генами?

– Так у нас с ним общая прапрабабушка, – не буду же я рассказывать, что узнала о прадедушке Шпинделя в 1909 году.

– Ха, родственник!

Конечно, нам следовало поторопиться – два часа до открытия ярмарки. Мы в темпе завершили завтрак, схватили свои сумки и расселись по джипам.

Мужики с трудом нашли место недалеко от входа, чтобы припарковаться. Оставив Громова с машинами, мы втроем пошли изучать обстановку.

Три четверти торговых мест на ярмарочной площади было уже занято. Представитель мэрии, патлатый мужичок с нависшим над джинсами пузом (именно такие животы тетки любят называть курганом над павшим героем) долго искал нас в списке, нашел и поставил жирную «птицу» в строке «Арт-салон «Модерн токинг»». Откуда «Токинг»? Так «Модерн» же! Как же «Модерн» без «Токинга»? Логика железная, если учесть, что официальная бумажка с нашим названием у составителей списка была.

Бокс номер восемнадцать оказался занят – две нахальные девицы выстраивали на небольшом столике батарею из бутылочек с лаком. У входа красовалась пока не прибитая вывеска: «Нейл-студия». Какого лешего?

Устюжанин сказал, сам разберется, а мы должны его ждать. Отсутствовал он не больше пяти минут и вернулся в сопровождении мужика, того самого, с животом поверх штанов. Пузатый размахивал списком и кричал, что такого не может быть, чтобы оплаченный пенал – и вдруг занят.

– Вот, смотрите сами… – Сергей театральным жестом указал на девиц и снова повернулся к распорядителю:

– И здесь одно из двух: либо эти дамы – самозванки и захватили торговое место по собственной инициативе, либо вы пустили их сюда за взятку. В понедельник я встречаюсь с мэром, вот и расскажу, что тут случилось, а он уж сам решит, что с вами делать…

Я нажала на свою синюю кнопку – интересно же, как выкрутится пузатый…

– Девушки, предъявите документы, – чиновник навис над столиком с разноцветными пузырьками, а в голове его билась одна мысль: «Только бы девки не начали права качать, молча бы ушли… А я их – в сороковой…»

Девицы, с беспокойством переглядываясь, полезли в сумочки. Мужик сгреб документы и повел маникюрш за собой – подальше от нас. Но я все равно узнала, сколько они заплатили пузатому.

– Милейший, вы и мебель заберите! – вдогонку удаляющейся троице сказал Устюжанин.

– Конечно, конечно, прямо сейчас и заберем… – пискнул пузатый и развернул девиц в нашу сторону. Они уже были в курсе про бокс номер сорок, поэтому быстренько очистили нашу территорию и, не теряя времени, устремились на новое место.

Я не успела вовремя ткнуть синюю кнопку, и, каюсь, захватила кусок мыслей Устюжанина. Оказывается, они с Громовым суетятся сейчас вокруг нас исключительно из любви, и если бы не эта вдруг случившаяся с ними небывалая любовь, не потакали бы нашим капризам. Типа – бабы решили поиграть в бизнесвумен, пусть тешатся, а не выйдет у них ни черта. Затем все мысли Сергея сосредоточились на Оле, и ее образы – в разных ракурсах и разной степени одетости – сменяли друг друга, как в калейдоскопе. Через пару секунд Устюжанин мысленно совсем раздел Ольгу, и я устыдилась. Поделом мне: если без спроса заглядывать людям в головы, легко нарвешься на такое, что заставит покраснеть.

Меня оставили караулить пустой бокс – вдруг еще претенденты найдутся? – а Сергей с Ольгой отправились за картинами, буклетами, рейками и гвоздями – нашим всем.

Я рассматривала ярмарочную площадь. Торговые места расположены были рядами, еще и по периметру тянулись. Наш бокс на узкой стороне площади, недалеко от входа. Если все места заполнятся, зевакам и за три часа ярмарку не обойти, но мимо нас ни одна собака не проскочит. А кто у нас соседи? Так… Справа – артель глухонемых, изготовители губных гармошек и трещоток. Слева – семейная пара с баклажками меда. Утверждают, что есть мед уже и этого года, и вроде не врут… Как-то наша живопись не в теме – между трещотками и продуктами пчеловодства, но деваться некуда.

Пришли Гриша с Сергеем, нагруженные, как ослики моей родины, – непомерно. А зачем двадцать раз ходить? Образец мужской логики… Мужики моментально собрали витрины и набили в стенки гвоздей. Все, сказали они. Сейчас Оля придет – она машины стережет, плохо стоят, выпирают. А у мужчин дела. И они на связи – если что… Если – что? Ну, мало ли… Гр-р чмокнул меня в щеку и сказал на ухо, что будет безумно скучать.

Как я понимаю, они устранились, чтобы посмотреть, выйдет у нас или нет.

Прибежала Оля с пачкой наших рекламных листовок. За полчаса до официального открытия ярмарки мы все распаковали и расставили-развесили.

Торговых мест всем желающим не хватило – а может, просто дорого за аренду платить, – и вдоль рядов прогуливались торговцы вразнос. У одного такого коробейника еще до открытия ярмарки я купила две небольшие скамейки, а то сидели бы мы с Ольгой на земле. Оставалось ждать.

Скоро нахлынули покупатели. Они торопились приобрести всего побольше за маленькие деньги. Но это были не наши покупатели… Наши начали подтягиваться к обеду – состоятельные граждане, о которых говорил Устюжанин. Но сначала нас посетило какое-то Закарское руководство. В каких чинах оно было, нам не сказали, но судя по шкафообразным хмурым ребятам, занимавшим при этом руководстве позиции ладей в начале шахматной партии, чины были не маленькие. Самому, на мой взгляд, главному дядьке я быстренько внушила мысль, что каждый приличный кабинет должен быть украшен как минимум тремя, а то и четырьмя картинами. Дядька приобрел семь. Причем к своему удивлению рассчитался налом – тоже моя работа. Оля только успевала записывать, что мы продали, и ставить штампики в контрольном экземпляре каталога.

Свита большого чиновника решила не отставать – мне даже напрягаться не пришлось, и четверо мужчин купили по одной картине, а представительная дама – аж две. И по примеру своего шефа они все тут же аккуратно расплатились.

Потом косяком пошли владельцы заводов, газет, пароходов. Все получали от меня четкую установку без картины не уходить, и ни один не сорвался с крючка.

Скоро купюрами разного достоинства наши с Олей сумки были забиты по ручки, не закрывались, и деньги стало некуда складывать. Я позвонила Громову:

– Ты мне нужен…

– Уже раздеваюсь и лечу, моя радость…

– Маньяк… Сумку мне принеси побольше!

– Ты что, по ярмарке гуляешь?

– Нет, работаем мы. Деньги в наши ридикюли не влезают!

– ??

Громов ничего не сказал, но даже в его молчании ощущалось безмерное удивление. Через десять минут наши мужчины были в боксе номер восемнадцать. Они еще успели насладиться зрелищем виртуозной продажи последних шести полотен. Надо ли говорить, что всем покупателям картин я давала задание – мысленно, конечно! – найти нас в Энске и приобрести что-нибудь еще.

Я спросила Гр-р, видел ли он Вовку. Нет – и счастлив. Я достала мобильник и позвонила Шпинделю. Громов стоял рядом, и его правая бровь совершенно недвусмысленно демонстрировала неодобрение. Оказалось, Вовка еще не выезжал из Энска, только собирается. Я попросила его привезти все оставшиеся в ресторане картины.

– Так хорошо пошло? – вопрос типичного предпринимателя.

– Что мне за это будет? – вопрос типичного Шпинделя.

– Я не стану испытывать на тебе приемы восточных единоборств… – в свой ответ я постаралась вложить весь сарказм, отпущенный мне Богом.

– Годится! – радость в голосе ресторатора.

Сарказм он не уловил и думает, что теперь сможет говорить мне гадости безнаказанно… Щас…