Kitobni o'qish: «Рассказы для семейного чтения»

Глава

Утром

Узкая тропинка. Иду, и мокрые от утренней росы травы норовят мазнуть сыростью по голым икрам, зацепиться за край юбки. Резиновые боты блестят, чавкают – я снимаю их, оставляю и дальше передвигаюсь босиком. Травы в тени холодные, а на тех участках, где греет солнце, ласковые, как влажный нос котёнка. Подорожник стелется упруго, одуванчик мягок, а молодая крапива щиплется. О, вылез кустиком дикий щавель, в отличие от садового тёмный и жёсткий. Опускаюсь на корточки. Клубника прячется в поросли молодых берёз, с разбегу не отыщешь. Утреннее затишье разделяю с птичьим гомоном и комариной радостью. А вот и розовая с бока ягода. Трогаю, но не срываю – она морозная, не обласканная солнцем. Улыбаюсь. Мне можно. Стиральная машина включена. Робот-пылесос трудится. Хлебопечке режим задала. В мультиварке томится каша. А я срываю клубнику и отправляю в рот. Блаженство. Ягода кислая, зубы сводит. Смеюсь.

Три дня в деревне

За три дня, на которые нас во время осенних каникул приютили Пушкинские горы, произошло столько событий!

На первых же шагах мне под ноги с радостным воплем:”Наконец-то! Мяу!” бросилась незнакомая беременная кошка. Местных котов мы худо-бедно в морду знали – соседского Друга, скажем, мои сердобольные родственники всё лето подкармливали, а он в благодарность исправно удобрял грядки. Чем мог.

Данную же особу я видела впервые: большая, серая, толстомордая, холёная, явно при хозяевах. Но вот – кто ж поймёт это племя – рожать решила в нашем доме, выбрав меня в акушерки. Я с ужасом отшатнулась от ласкающей мои ноги и громогласно транслирующей свою хорошистость кошки: “Нет, нет! Сгинь, уйди, исчезни! Как там: брысь, брысь!” Не поверила. Меня спас муж – обычное дело в тяжёлых ситуациях – вышел из подвала, и его внушительная в лучах электрической лампочки фигура испугала животное. Она сбежала. Ей и в голову не пришло, что бояться нужно было женщину, а не мужчину, который на самом деле при виде котов и кошек превращался в милашку-всёпростяшку-кормяшкувкусняшкой. М-да. Ночью кошка отомстила не гостеприимному дому. По-кошачьи, как смогла: на веранде нассала в боты, прогрызла мешок с отходами для коровы и попробовала растерзать липучки-мышеловки.

Надеюсь, у неё родились здоровые котята.

Следующим днём у нас сломался унитаз. Перед этим мы чинили унитаз в городе. Кто такие мы? Муж и я в группе поддержки. Без меня никак, не чинится. За неделю двум унитазам вернуть функциональность – думаю, факт стоил того, чтобы о нём упомянуть, мы ж не сантехники по образованию. Провозились шесть часов и силой гипноза пытались заставить прокладки не течь. Детали-то не той системы: что-то финское, что-то китайское, что-то советское, а консенсус всегда был делом тонким.

Дальше – больше. Не затапливалась печь. Тяга пропала. Это ещё раньше унитаза, но муж упрямый, каждый день пытался с тягой совладать. Не поддалась, зараза, пришлось ему на крышу лезть. Я, как обычно, в группе поддержки. Дом у нас двухэтажный, крыша покатая, но есть козырёк, выход на козырёк через окно детской комнаты. На козырьке птица дохлая, но это мелочи. Верхолаз попробовал сперва по кирпичикам забраться, но покатился, да. Никак без лестницы. Длинная складная лестница по козырьку скользила – техника безопасности на нуле, я ж не удержу! Страховкой послужил крепёж из досок на подоконнике и верёвок, одним словом – авось. Единственное, чем помогла, принесла рюкзак и в него канат с кирпичом положила, чтобы трубочист двумя руками за лестницу держался. Полез, а я на улицу побежала – глазею. Что ж вы думаете? Там соты! Весь дымоход упакован твёрдыми как доска сотами, крупными, бумажными. Вот наглёж! Мы кусок сохранили на память. Интересно, эти соты одноразовые или осы-шершни летом там опять поселились бы? А что, летучие мыши каждое лето в одном месте шуршат.

Я вернулась в дом и, уже поднимаясь на второй этаж, услышала грохот на крыше. К счастью, упал только кирпич из открытого рюкзака. Свысока, поэтому громко. А авось-то не подвёл.

Но самое замечательное приключение случилось на третий день. Всё шло размеренным чередом: огородные дела, слизни, яблоки, обед, баня, дело к ночи. На ночь двери запирала обычно я, потому что муж отмахивался: кому надо к нам ночью ломиться? Так вот, скажу я вам, есть такие, кому надо, поэтому призываю со всей ответственностью: запирайте двери на ночь!

Мы с бабушками помылись вечером, а муж поздно, я уже спать легла. Двери он не запер, ведь: кому надо? Спим мы себе, спим, как вдруг в третьем часу ночи некто мужеского полу громыхнул во входную дверь и тут же вломился со словами: “Извините, я ненадолго!”

Чтоб вы понимали, вокруг – непроглядная темень, это ж вам не город, фонарей нема, у нас ко входу лестница наверх ведёт, в доме тоже темно, дверь заедает. И муж, что рядом дрых без задних ног, слёг с радикулитом – корни шиповника из земли тягал. Я спала чутко – материнский инстинкт, что поделаешь. Сама не выскочила – не при параде, но мужу локтём в бок заехала: “Там мужик какой-то пришёл” Соскочил, как в армии при тревоге, о больной спине не вспомнил, так и выбежал в коридор. Честно, я подумала: “А если у гостя нож?” По всему выходило, надо одеваться. Прислушалась: вдруг умный и разумный муж дядьку уже выгнал? Не-е, базарили, гость-то громко, услышала: “Одинокий я человек, поговорить не с кем” Трепался вроде чётко, язык не заплетался, но всё о ерунде: о кошке белой (не наша, значит), о доме зелёном, о том, что через пять минут уйдёт, что жена отослала, что замечательного Вову никто не понимал никогда. Этак он до утра плакаться не устанет. Подождала сорок пять минут и встала одеваться. Мы с мужем люди мирные, но он мирнее, поэтому, сдвинув брови грозно и изготовив возмущение: “Совесть есть?” распахнула двери.

Прямо передо мной на нашей лавке сидел гость. Вова. Лет от сорока до пятидесяти. В одной руке – рюмка, в другой – бутылка водки. Но своё про совесть я сдержала не потому, что смотрел он побитой собакой, а потому что разулся у порога – ботики ровно у порога поставил, а сам босиком и в куртке сидел. Вроде ещё “гость на две минуты”, но порядком осоловевший, того и гляди, допьёт и уснёт на лавке, потому что дальше ноги не удержат.

Я смотрела молча, брови хмурила, и Вова меня понял, кивнул:” Понял. Ша! Ухожу” Допил и ушёл, фонарик только включил. Ступени дались не просто, но справился. Я заперла дверь, а муж оправдывался: “У него мама умерла”

Утром, когда я варила кашу, в запертую дверь затарабанили, громко, настойчиво. Открыла – Вова с выпученными глазами: “Хозяина позови. Срочно” Ответила, что спит ещё. “Я, – завопил, – сам разбужу” и попёр на меня.М-да, не стану утверждать, что в первый раз, но уже давно не встречалась лицом к лицу со страдающим похмельем и оттого одержимым поисками градусов человеком. Вова искал выпить. По всей, как потом оказалось, деревне. Действительно, не соображал, не видел, не слышал. Выпить у нас не было: ни пива, ни спирта. Вова не верил, бросался к пустой красивой бутылке из натюрмортного фонда и к тем пластиковым, что на выброс. “Дайте хоть воды! Простой! Святой не надо” Я и налила. Святой воды: “Пей, пожалуйста” Он выпил, а бес испугался, потому что Вова выскочил из дома и убежал, я даже кружку поставить на стол не успела.

Может, и не в тему, подумала, что я много что у Бога прошу, требую, а он мне – святой водички. Нет, не зря мы дверь не заперли, муж, по крайней мере, за Вову помолился.

Первая любовь

Максимушка увидел её у соседей на даче. Она сидела на качелях, на которые обычно залезал он, когда прибегал к тёте Оле в гости. Волосы незнакомки переливались на солнце, как глазурь на эскимо. Даже ярче. Носик с веснушками весело морщился на запах жареных котлет с летней кухни. На веснушках сидели очки. И это нравилось. В садике девочка — Максимушка забыл, как её звали — в очках умела читать, писать и выговаривать «р», а дядя Валя, мамин брат, в очках читал вслух длинные стихи — поэтому только умные люди ходили в очках.

Чудо на качелях отличалось от дяди и девочки, она была… женщиной. Именно так. Папа, когда видел красивую тётю, подмигивал и мечтательно тянул: «Какая женщина…»

— Хочешь арбузную конфету? — Максимушка подошёл ближе.

Незнакомка, подняв весёлые глаза, улыбнулась:

— Хочу!

Он помчался домой и принёс свою любимую конфету в зелёной обёртке. Наверно, красавицу привёз сын тёти Оли — высокий такой, взрослый, с бицепсами. Прошлым летом Максимушка помогал ему строить баню, коробку с гвоздями держал.

Вечером, перед сном, мама долго щебетала с папой по телефону. А у Максимушки к папе имелся серьёзный разговор, поэтому когда мама передала трубку, он убежал в дальнюю комнату и спрятался за кровать.

— Папа, — зашипел в трубку, — у соседей такая женщина!

— Гм, какая? - папа удивился.

— Красивая! В очках, и вообще. Хочу подарить ей кольцо или серёжки, но у меня нет, — получилось жалобно, он не любил так, но ведь положение-то отчаянное.

— Сынок, она девочка?

— Нет, папа, — Максимушка обиделся. — Она женщина! Её привёз тёти Олин сын. Вдруг он уже подарил что-нибудь?! Что делать, папа?

— Сразу кольцо не дарят, — голос в трубке неожиданно задрожал; наверно, папа завидовал Максимушке и тоже мечтал посмотреть на незнакомку.

— А что тогда?

— Ну, цветы там, сладости. Рисунок, в конце-концов.

— Мама листы забыла!

Утром Максимушка съел кашу, схватил положенное ему мороженое, надёргал на заднем дворе ромашек с незабудками, и помчался к соседям.

Тётя Оля помахала ему из огорода ручкой, а Максимушка заорал:

— Где женщина?

Тётя Оля испуганно икнула:

— Какая женщина?

— Вчера на качелях…

— А, — заулыбалась соседка, кивнув выглянувшей из окна красавице. — К тебе пришли.

Любимая женщина вышла на крыльцо, и мальчик, обтерев руки о шорты, отважно сопя, преподнёс подарки. Она смутилась, зачем-то оглянулась на маячившего за своей спиной сына тёти Оли и ответила мягким, ласковым голосом:

— Спасибо, Максим.

— М-да, кажется, у меня появился соперник, — весело хмыкнул друг любимой женщины.

Дома Максимушка бросился к книжному шкафу, на нижней полке хранились его рисовальные принадлежности. Он любил рисовать, и папа обещал подарить на шесть лет набор маркеров с планшетом. А мама должна была взять на дачу папку бумаги, потому что не возможно не рисовать. День рождения не скоро, а забытую бумагу папа только на выходных привезёт. Когда это будет! Он должен нарисовать женщину немедленно! Где-то на полке обязательно заныкался чистый лист. Мальчик пыхтел, нервно сбрасывая с полки всё, что попадалось под руку: поломанные карандаши, высохшие краски, пыльные фломастеры, изрисованные листы. В носу щипало, слёзы жгли глаза, губы дрожали. Рисунки человека-паука, чебурашки, самолётов, кота Франта безжалостно разлетались в стороны, наконец, в руках очутилась папка для рисования с последним чистым листом. Максимушка аккуратно перенёс сокровище на стол, налил воду в банку и стал рисовать, смешивая акварель, гуашь, маркеры и цветные карандаши кисточкой, пальцем, даже кулаком. Волосы нарисовал оранжевым — пусть они другие, но ярче оранжевого нет цвета. Глаза — большие, добрые, зелёные, как лето. Улыбку перерисовывал раз за разом, до дыр, и всё-таки расплакался. Ещё добавил ромашек и в уголке кольцо с серёжками.

Вздохнув, прижал рисунок к груди и выбежал во двор. Внутри пело легко и радостно.

Спасение летней романтики

Мама расстелила покрывало и стала выкладывать из корзины еду: бутерброды, орешки, шоколад. Максимушка побежал трогать руками озеро. Папа с двумя бутылками кваса плюхнулся на траву.

— Странно, погода хорошая, а народу мало, — забросив в рот горсть орехов, стал раздеваться. — Ты, как всегда, не купаешься?

Мама боялась холодной воды. А Максимушка не боялся, и от слепней уже не плакал.

— Хорошо-то как! — довольно потянулся папа.

Спешно натиралась мазью от укусов мама. Максимушка, сжимая в кулачке букетик жёлтеньких цветочков, мелких и бесхитростных, с преданной нежностью улыбнулся ей.

Букет поставили посреди пиршественного стола.

Максимушка немного умел плавать, от берега до камышей точно. Нырнув в холодную массу воды, папа уплыл на середину озера, а мама на мостках разглядывала камыши и мельтешащих рыбок.

— Сынок! — позвала барахтающегося у берега Максимушку. — Плыви скорей сюда, стрекозу спасти надо.

Плыть страшно — дна там нет, но он послушался маму, поплыл. На оторванном ивовом листочке кто-то трепыхался, мерцая в солнечных лучах. Стрекоза, изрядно намокнув, пыталась удержаться на листике и высушить крылья. От неумелых движений спасателя шли волны, угрожая потопить утлое судёнышко. Однако, Максимушка, фыркая, отдуваясь и дрыгая ногами, доплыл, подхватил листик и протянул маме. Та аккуратно взяла кораблик и похвалила сына:

— Молодец! Выбирайся сушить стрекозу.

Стрекоза красивая: крылышки, которыми она безостановочно трещала, блестели на воздухе прозрачной дымкой. Мама держала лист на раскрытой ладони и уговаривала летунью не бояться.

Они хотели увидеть взлё

т просохшей стрекозы, но стоило обернуться к выходящему из воды папе, как вертолёт унёсся прочь. На маминой ладошке остался ивовый лист — последнее убежище летней романтики.

Память

– Бабушка, расскажи сказку.

Старая погладила лежащего в кроватке внука по головке:

– Какую тебе? “Как человек-паук Змея-горыныча победил” или “ Как дрон-колобок от бабушки и дедушки улетел”?

– Расскажи про “За стеклом” – ответил малыш и посмотрел на старую голубыми тоскливыми глазами.

Она, продолжая водить скрюченными пальцами по вихрастой макушке, прикрыла блеклые глаза:

– Слушай. Давным-давно в тридевятом царстве в тридесятом государстве жил-был мальчик-принц Петя. Была у него собака Каня.

– Сканер, – хлюпнул носом мальчик.

– Пусть. Хорошо они жили, мёд-пиво пили, манную кашу ели и косточки грызли, но потом собака заболела. Родители принца, король с королевой, увезли Каню за стекло. Они там работали.

– И деда там, – прошептал мальчик, не отрывая взгляда от бабушки.

Та часто-часто закивала головой, промокнув глаза концом халата:

– Собачке хорошо за стеклом, они с дедом гуляют, на охоту ходят, на рыбалку.

– Как это?

Бабушка в который раз терпеливо принялась объяснять внуку, что такое охота, зачем нужно ружьё в лесу и где прячутся зайцы, как выглядят удочка, комары и болотные сапоги, а он слушал, слушал.

– Я тоже хочу.

– Тебе нельзя. За стекло одна дверь ведёт и открывается она только тому, кому уже пора.

– И тому, кто там работает.

– Правильно. Каня подождёт, и дед тоже, у них времени навалом. Не переживай, я скоро к ним отправлюсь, привет передам.

– Погладь Сканера, пожалуйста, – прошептал, засыпая, мальчик, – и косточку захвати, он любит с жилками.

– Поглажу, и косточку … тоже, – тихо ответила старая и, вздохнув, проворчала. – Придумали, тоже мне, одно кладбище на всех. За стеклом. И никого ведь, редиски, не пускают. А что там на самом деле, бог весть. Дочка молчит — неразглашение у них, видите ли, а то, что мальчик мается … Собаку, и ту по блату … Но от памяти не спрятаться. Бред.

Старая всё качала и качала головой. Ей было не понять, как можно не пойти на кладбище и не поплакать на могиле. Только в интернете - включай себе электронную версию, заказывай оградку, памятник хоть из мрамора, хоть из золота.

А мальчик спал, и снилось ему, что стоял он перед Стеклом, перед яркой, светящейся аркой, которая мигала разноцветными лампочками, как ёлка в Новый год, а сторожила арку их Марья Ивановна, воспитательница детского сада. Марья Ивановна улыбнулась и помахала Пете рукой: “Можно-можно, заходи”

Мальчик вошёл и сразу увидел Сканера, тот нёсся к нему, смешно перебирая лапами, как делал всегда. Пете казалось, что запутается, лап-то четыре, и упадёт, но Сканер добежал и радостно потявкал. Мальчик хотел обнять и погладить друга, но рука прошла насквозь, и ничего у него не получилось.

– Мы бестелесные, – подошёл и пояснил дедушка.

Дедушку Петя почти не помнил, то есть он помнил его запах и крепкую мозолистую ладонь, а лица не помнил, но сейчас знал – это дедушка. Кажется, мальчик спросил, почему – может, не спросил, но точно подумал.

– Потому что мы – память, – ответил дедушка.

– Я соскучился, – опять подумал мальчик. – Ты покажешь мне охоту и рыбалку?

А дедушка полетел. И Петя полетел. А у Сканера не получилось, он носился внизу и просил не оставлять его одного, поэтому они мало полетали. Зато потом бегали по дорожке и по лесу, и никто не ругался. Что-то было ещё, Петя не запомнил, слишком ярко, много, когда от счастья можно взорваться.

Когда мальчик проснулся, бабушка ещё спала. Он тихонько подкрался и смотрел на морщинистое лицо, потом тихонько присел рядом, погладил по седым волосам и вложил в подрагивающие пальцы косточку с жилками.

Пеликанчик Фома, дежурство, лавры популярности и путевые заметки

Летом меня, как большинство школьников времён Советского Союза, посылали отдыхать в пионерский лагерь. Посылали на одну из трёх смен, чтобы за каникулы я на огороде успела потрудиться, книжек заглотить побольше и с родителями пообщаться. Лето — удивительное время, полное событий, пьянящее свободой и воздухом. Я мучительно размышляла: зачем нужен пионерский лагерь, ведь и без него жизнь прекрасна? Свежий воздух есть на даче — в нашем маленьком городке у всех были дачи, подруг вокруг навалом, только успевай облепиховый компот варить, ну, и мытьё пола с посудой в качестве трудового воспитания (нам в школах внушали: без трудовых обязанностей ты не человек)— всегда пожалуйста. Скучала по дому в лагере… Вот! Вот в чём загвоздка! Получается, пионерский лагерь просто необходим, чтобы дети отвыкли от родителей и научились не скучать! В самом деле, рано или поздно птенчик обязан вылететь из гнезда, покинуть отчие пенаты — это знает даже младшая сестра моей подруги. Успокоенная логической связью необходимых действий, я отправилась отвыкать от родителей. Для салажат в области лагерей предлагали два: один — от маминой работы, в глухом сосновом бору, другой — от папиной, на берегу озера в горах. Ну да, существовал такой всемогущий профсоюз, благодаря которому дети сотрудников имели возможность летом жарить свои спинки на солнышке, питаться согласно прописанным здравоохранением нормативам возрастных калорий и получать патриотическое воспитание почти задарма — во всяком случае, так я спустя двадцать лет объяснила своим дочерям наличие социальных льгот во времена былые. С каждым из этих мест летнего отдыха связаны приятные и «так себе» воспоминания.

— Мам, расскажи…

— О чём? — притворяюсь «тормозом», а на самом деле шучу. — Теорему Ферма или Права и обязанности гражданина РФ?

— Ну, мам… Расскажи сказку или о своём детстве.

Естественно, рассказывала, не понимая, зачем: как-то в семь моих лет причинно-следственная связь в голове формировалась нейронами шустрее, нежели в забитой кастрюлями голове матери семейства. Рассказывала о самых взрывных приключениях. Например, о шаровой молнии, от которой пришлось прятаться в деревянном туалете, замирая в испуге и невольном восхищении при созерцании летевшего мимо сверкающего шара. Или о себе десятилетней, попавшей по воле случая в отряд к двенадцати-тринадцатилетним подросткам; они шептались о мальчиках, нарядах, о группах ABBA и Воney M, а я сочиняла стихи, бредила шахматами, мечтала о собаке, надо мной смеялись, не брали в компанию курящих и бегающих на дискотеку. Наверно, ничего не изменилось.

Однако малыши просят подробности. Что ж, слушайте, детишки, мамы вашей ответ помещаю в книжке (да простит меня муза В. Маяковского).

В первые дни смены (я любила вторую смену, самое пекло) практически все дети разбредались по кружкам, организованным в лагере на любой вкус. Мы с моей подружкой Венерой (ладно хихикать, в нашей музыкалке мальчик по имени Король учился) методично их обходили, пытаясь прийти к консенсусу: меня тянуло в артисты, а её — на танцы, меня — на шахматы, а её — петь. Петь я стеснялась, считала свой голос писклявым. В танцевальный нас благополучно приняли — требовалось всего лишь сесть на шпагат, но позже посещать кружок не стали: у Венеры случился интерес с мальчиком, а я предпочитала классический балет, а не попсу. Зато на хоре задержались. Наши вокальные и слуховые данные признали сносными, и мы обе попали во вторые голоса. Не помню ни имени, ни возраста, ни внешности хормейстера — такова участь большинства учителей, если он не мужчина, но светлый след в моей душе и любовь к хоровому пению с её помощью проросли. Именно тогда в моём детском мироощущении появилось щемящее чувство единения в коллективе и его могущества. Эй, дети, вам подобное чувство знакомо? Ну хоть разок мимо пробегало? Ну, когда сердечко трепыхается от сознания величия силы искусства? Если пробежит, хватайте за хвост, на всю жизнь с вами останется.

Наш сборный разновозрастной хор громко, эмоционально выводил звонкими голосами: «Крейсер Аврора» Шаинского-Матусовского, «Оранжевое небо» Певзнера, «Мы желаем счастья вам» Намина-Шаферана, «Бабушка рядышком с дедушкой» Паулса-Резника. Выступили всего-то пару раз за смену, но это не важно, репетиции вдохновляли даже больше. Хитом сезона безальтернативно стал Конкурс инсценированной песни — типовой ежесменный конкурс всех пионерских лагерей. Двенадцать отрядов танцевали, пели и изображали «Арлекино» Пугачёвой, «Зарядку» Высоцкого, «Увезу тебя я в тундру» Кола Бельды, «Мои года — моё богатство» Кикабидзе, «Лесного оленя» из фильма «Ох уж эта Настя!» и неунывающего студента университета из песни Тухманова «Во французской стороне». Победу признали за сочинённой и исполненной шестым отрядом песней «О мамонте». Да-да, за той самой песней, которую мы вместе горланили на огороде при прополке редиски и сборе смородины!

Старый дряхлый мамонт по свету гулял,

Наступил на камень и ногу сломал.

Рассердился мамонт на судьбу такую,

Наступил на камень — поломал другую.

О, этот камень, камень на дороге,

Если попадётся — берегите ноги!

Шкура мамонта — что может быть проще? Одеяло, бивни из бумаги, нарисованные глаза, веник вместо хвоста и два мальчика внутри, весело пританцовывающих в четырёх валенках — весь лагерь визжал от восторга, особенно, когда бедняга споткнулся о булыжник и, рухнув, остался лежать на сцене невнятной массой со свёрнутым бивнем и почти отлетевшим приклеенным глазом.

Пеликанчик Фома по свету гулял,

Наступил на камень и ногу сломал.

Рассердился Фома на судьбу такую,

Наступил на камень — поломал другую.

О, этот камень, камень на дороге,

Если попадётся — берегите ноги!

Пеликанчик, мало похожий на ту птицу, которую предполагалось изобразить, но с внушительным клювом то ли из папье-маше, то ли из картона, взвив ноги в кедах и синих хлопчатобумажных штанах, свалился рядом с мамонтом. Зрители сообразили, что пеликанчик стеснялся, может оттого, что кеды ему не положены. Или школьные штаны.

Старый археолог раскопал дорогу,

Раскопал он мамонта, раскопал он Фому.

Закричал от радости, замахал руками.

Жалко старикашку — наступил на камень.

О, этот камень, камень на дороге,

Если попадётся — берегите ноги!

Археолога изображал самый красивый мальчик лагеря Серёжа, о котором вздыхала с беспокойством вся девичья часть смены до тринадцати лет включительно. В момент творческого экстаза дамский любимчик сутулился, поправляя сползающие на нос очки и кепку сторожа Микитыча, ковылял в резиновых сапогах сорок пятого размера, нелепо размахивая лопатой. «Старикашка» «копал» вокруг камня, а камень-то — настоящий (кто и как его только выволок на сцену?), дрыгал руками и ногами в полнейшем восторге и, конечно, свалился прямо на пеликанчика с мамонтом, которые, в свою очередь, попытались отбрыкнуться.

Это фурор! Первое место, три килограмма ирисок плюс дикая популярность до конца смены — пожалуй, я в восторге до сих пор.

Мы потом с дочками много спектаклей ставили, сами сочиняли и инсценировали. Принцессы с куклами неплохо заходили, но и «Шерлок Холмс и Мариарти у водопада» тоже удался.

***

Наш седьмой отряд готовился нести дежурство. Дежурство подразумевалось на трёх точках: на воротах, в столовой и на линейке, но иногда вписывалась дополнительная точка — старые ворота. Понятное дело, имеются новые, парадно впускные-выпускные, красуются на них двое, мальчик и девочка в белых рубашках и алых галстуках — фронтиспис лагеря, для показухи. Стой себе на жаре, всем пионерскую честь отдавай, не отвлекайся. Ладно, коли с красивым мальчиком Серёжей, самой приятно, но в нашем отряде даже отдалённо похожие не водились, все мелкие (на голову ниже!), ни гордого Буревестника с ними, ни систему квадратных уравнений не обсудишь, ни причины ненависти Гитлера к евреям — тоска… Вот-вот, посему вызвались мы с Венеркой (да, с той самой — друзья детства на дороге не валяются) дежурить на старых воротах. На тех, которые от основания лагеря функционировали лет пятнадцать (или пятьдесят) назад и вели в ближайшее село. За давностью времён и профнепригодностью тропа заросла, ворота со всех сторон обступили кусты, молоденькие сосны, но опасность проникновения чужеродного элемента на территорию вожделенного обнесённого забором лагеря осталась, ведь ворота не запирались, потеряв как часть металлических конструкций, так и нужную, по мнению начальства, решётку. Дежурство на сей точке казалось соблазнительным по причине наличия тени, в которой можно укрыться в знойные дневные часы (все четыре от завтрака до обеда), абсолютной удалённости от цивилизации со всех сторон, да кустов белой смородины, щедро раскинувшихся за воротами на бесхозной территории. Однако юные девицы, то есть мы с подругой, не запасшиеся питьём и чтивом, за подобную беспечность поплатились сполна. Мгновенно стало скучно: следить не за кем и не за чем (одни комары, шмели и гусеницы), лагерная шумная жизнь исчезла где-то глубоко в тылу, сельские злоумышленники, похоже, забыли о существовании «партизанской» тропы, мифические проверяющие растворились в зыбучести жаркого воздуха, а о мобильных телефонах только фантасты писали. Осталось спать на травке да языками чесать. Мы пробовали и то, и другое. Спать не хотелось — ну в самом деле, не сорокалетние же старухи, выспались за те положенные девять ночных (даже если минус час-полтора на страшные истории и гримировку зубной пастой), да и муравьёв в траве много, а трепаться не о чем — дружим мы с Венеркой целый век. Лениво перебросились впечатлениями о дискотеке, обругали манку с комочками на завтрак, компот с червяками, обсудили задаваку Алку. Чем ещё заняться? Эх, слетать бы за книгой, но нельзя, нельзя пост покидать, эта аксиома у любого пионера в сердце вечным огнём горит. Попугали друг друга страшными фантазиями, как всех в лагере волки сожрали, а про нас забыли. По очереди на халяву смородину лопали, чтобы пить не хотелось, чем погоняли адреналин по венам — за территорию лагеря выскакивали, — но и сие развлечение затухло, ведь ведро дикой белой смородины не съесть на двоих. Ненадолго заскучали вроде, как вдруг начались странности. В лесу за кустами кто-то пыхтел и ломал ветки, шумно вздыхал и топтался. Конечно, нас предупреждали: лес глухой, волки водятся, воют по ночам (вот откеля наши страшилки родились!). Находились продвинутые в теме, слышавшие и видевшие, как лесник приходил к начальству, предупреждал повысить бдительность; между прочим, с ружьём приходил — Вовка гнал, что с автоматом, но ему верить нельзя, после фиаско в конкурсе врунов он не затормозил, так и лепил небылицы одну за другой. За пределы лагеря детей не выпускали, а сторож обходил несколько раз в день территорию по периметру с овчаркой. Ночью, наверно, тоже. Так что мы гордились своим опасным положением. Теоретически, ведь именно сейчас две худосочные девчонки, которым не покинуть пост, понимали: коли дойдёт до факта отражения нападения, то пока улепётываешь от хищников к лагерю, тебя сто раз съедят — дорога вдоль бора неблизкая, пустынная. А в лесу: хрум-хрум, фух-фух. Большой кто-то, не один, вроде. В общем, можете смеяться, но полезли мы на ворота, на старые, проржавевшие, но ещё крепкие, железные, хоть всем отрядом усаживайся. До земли как до космоса, не допрыгнет волк!

— Давай песни орать, испугается, матёрый, удерёт?

— Давай. Ты начинай.

— А что петь?

— Ну… «Куда уходит детство»?

— Она грустная и не громкая, надо громче что-нибудь.

В лагере целыми днями крутили песни Аллы Пугачёвой, таким образом, репертуар пригодился. Мы заорали «Арлекино», перешли на «Миллион алых роз», закруглились поросячьей темой «Нам не страшен серый волк». Старались, одним словом. В лесу, не иначе от неожиданности, притихло, да и мы выдохлись, глотки не лужёные; с ужасом вглядываясь туда, откуда веяло опасностью, чего-то ждали. Ветки раздвинулись, к нам вышла корова, а за ней — телёнок. Мы ошалело наблюдали за благодарными слушателями.

— Может, подоить? — неожиданно и громко икнув, спросила Венерка.

— Ты умеешь?

— Не-а.

— И я не-а.

— Чё делать станем?

— Не знаю.

— Это не бык?

— Точно корова, телёнок с ней.

— Давай спрыгнем, всё себе отсидела на железках.

Мы спрыгнули. Корове такая вольность пришлась не по душе. Посмотрев задумчиво, поняла, что концерт закончен, и двинула обратно в лес, телёнок разумно поступил так же. Мы молча топтались, вслушиваясь в затихающие вздохи, хруст веток, после взглянули друг на друга и засмеялись:

— Вот так волки!

Венерка ещё поучающе пальчиком в сторону леса погрозила:

— У страха глаза велики!

***

В любой смене поощрялось стремление проявить себя с творческой стороны. В зрителях недостатка никогда не было, эпоха гаджетов даже Вовке-вруну в пророческом сне не спешила мерещиться, поэтому пионеры не отличались оригинальностью, им, как древнему римскому народу, хотелось хлеба и зрелищ. Театральный кружок не по сердцу пришёлся жаждущей лавр режиссёра амбициозной девочке из нашего отряда. Она подбила близких по духу глупышек на постановку «Бременских музыкантов», столь любимых детворой нашего времени. Естественно, в подобной ерунде мальчики участвовать отказались, посему всю работу провернула девчачья часть нашего отряда.

Проблем не возникло: костюмы сварганили из совместного гардероба, роли распределили, текст — тяп-ляп — сочинили. Я в свои 12 лет комплексами не страдала от слова «вообще», поэтому без сомнений согласилась на роль Трубадура; всем необходимым, на неискушённый режиссёрский взгляд, обладала: короткой стрижкой, хорошей памятью, громким голосом и шортами. Зачинщица театрального действия скромно отвела себе роль Принцессы. Однако проблема возникла там, где не ждали. Трубадур по сценарию не мог не спеть хита хитов девчачьих душ — «Луч солнца золотого», конечно, сладким, нежным тенорком — без этого просто никак, никто не понял бы. Скоро, совсем скоро эти же продажные души поклонятся индийскому «Танцору диско», но Трубадур, как первая любовь, навсегда поселился в наших сердцах.

***

Я, конечно, пела в хоре, абсолютным отсутствием слуха не страдала, но для сольной партии требовался какой-то иной голос — в общем, не было у меня такого. А вот у «мелкой» — невзрачной некрасивой девочки — оказался хоть и тихий, но нужный, да и слух идеальный. Без проблем!Она споёт за ширмой, а Трубадуру останется лишь рот разевать да театрально ручкой свою влюблённость демонстрировать. О, спектакль казался нам шедевром режиссуры! Полные апломба и ожидания заслуженного сногсшибательного успеха, мы намалевали афишу и в нужное время в нужном месте узрели почти пол-лагеря в зрительном зале.

С испугу показалось, костюмы чересчур примитивны: мой состоял из шорт и алой рубашки. Мама упорно стригла меня под мальчика, не желая возиться с длинными волосами дочери, которая, войдя в образ, играла в футбол, скакала по крышам гаражей, пробиралась в подвал и мечтала о профессии каскадёра. Правда, к двенадцати годам подростковая природа брала своё, кой чего уже округлялось, но я упорно притворялась незрячей. Расплата пришла, как водится, неожиданно. Сперва спектакль шёл как по маслу: текст никто не путал, чуть тушевались, но Принцесса с Трубадуром положение спасали — что и говорить, главные герои блистали артистизмом. Вот и петь пора. Отведя правую руку в сторону, я приняла эффектную позу; устремив глаза на окно дворца, открывала рот. Наша Орфеечка за ширмочкой, и без того робкая, тихая, от волнения вовсе лишилась силы гласа, так что даже я в двух шагах не слышала ничегошеньки, а шушукающий непрестанно зал и подавно. Смотрелась глупо: «разевает щука рот, а не слышно, что поёт». Пока одиночное хихиканье не переросло в дружный хохот, начала петь сама: пусть не Зыкина, но слова знала. В наступившей гробовой тишине послышался задумчивый голос мальчика с первого ряда: «А у Трубадура сиськи». Я, конечно, не заслужила подобного комплимента в двенадцать лет, но и того оказалось достаточно для стяжания лавр «голого короля» - народ, по Станиславскому, не поверил. Весь театральный талант, жертвы, издевательства над голосом — ничто, если ты не соответствуешь образу. Больно: детство для меня закончилось, я уже никогда не буду «своим парнем».

***

К тринадцати годам, окончательно смирившись с фактом гендерной принадлежности и переведя мальчишек из стана друзей в стан вредных соседей, я нашла окружающий мир увлекательным и познавательным без своего участия в драках и футболе. В последнее лето детства наш отряд участвовал в двухдневном походе через горный перевал. Пионерский лагерь располагался на берегу одного озера, большого и тёплого, а через перевал находилось другое озеро, чистое, глубокое, холодное. План предполагался следующий: идти пешком, выдвигаться в шесть утра, день и ночь провести на Джасыбае, а следующим утром возвратиться на Сабандыкуль. Поход считался тяжёлым, брали три старших отряда, в младший из которых попала и я. Дурью маяться пионерам не полагалось, так что дежурство распределили на всех: нам, трём подружкам, досталась «блатная» работка — везти хлеб. Кто-то затаривался иными продуктами, кто-то готовил обед на стоянке, а нас ждал грузовик. Не в шесть утра, как некоторых. Пока мы нагло дрыхли, отрядные домики опустели. Только к девяти нас разбудили, повезли на хлебозавод, где мы глазели, как загружают кузов буханками, и сами туда влезли. Шофёр оглядел наши шкодливые физиономии с подозрением, пригрозил пальцем: «Не больше одной буханки на каждую». Потом заехали за бидонами молока и отправились в путь.

Мчались в кузове грузовика, обдуваемые ветром, среди самого вкусного на свете запаха свежеиспечённого хлеба, набивали им рот, смеялись, пели, подставляли лицо встречному времени. Это счастье, это лето и то, что не повторится никогда. Хлеб, правда, в животе разбух, но ничего, не в животе сокровище хранилось. Приехали за час до прибытия лагеря: обед варили, ставили палатки. Дети объявились красно-пыльные, злые, уставшие, голодные, мы с подружками даже немножко застыдились своего лёгкого счастья. Впрочем, вскоре добро улыбнулось каждому: игры, купание, соревнования, костёр и картошка в золе никого не оставили киснуть равнодушно в стороне. Обратный путь нам предстояло преодолеть уже на своих двоих, по закону справедливости на машине с посудой и палатками поехали другие счастливчики.

О! Подобный кошмар домашний избалованный ребёнок типа меня мог лишь из книжки посмаковать, и то посиживая с бутербродом и чайком в креслице. Дорога заняла часов пять по солнечному пеклу (говорили, когда шли до стоянки у озера, было ветрено, а значит, прохладнее), в тех местах в восемь утра уже до тридцати градусов жары доходило. Конечно, у пионервожатых строго: головные уборы, закрытые участки тела, вода, но пот лил ручьём, то, что выглядывало из одежды — пальцы, колени, уши, подбородки — сгорело, вода улетучилась за первый час пути, а на небе — ни намёка на облако, не виднелось и раскидистых деревьев с роскошной тенью, никаких чинар и сосен. Через два часа вышли к маленькому горному озеру — глубокому, прозрачному. Красота неимоверная: вокруг горы, сверху — убийственное пекло, под ногами — магия плотного синего холода. Вожатые разрешили окунуться тому, кто умеет плавать. Ага, плавать ни у кого не получилось, только ошпариться разгорячённой кожей об обалденно ледяную гладь — и вновь в дорогу. Ещё через час — ручей с живительной влагой для счастливчиков с вместительной тарой — и все фишечки закончились.

Последние часа полтора-два дети (и я, я!) двигались на автопилоте: воды нет, тело сгорело, ноги опухли, одно желание вопило изнутри — упасть и лежать! Может, только я такая слабачка, а другие молчат, потому что сильны духом? Уже не важно. Не важно, как выгляжу, сколько вешу, что буду делать с мозолями и облезлой кожей, где плетутся любимые подруги. Надо идти, лагерь уже виднелся с перевала, а двигаться не было сил. Бетонные тумбы ног горели воспоминанием прикосновения холодного горного озера и не желали передвигаться. Горло согласилось на каплю тёплой кипячёной воды — если прикрыть глаза, можно было вообразить, что пьёшь из ручья.

Тело требовало очутиться на горизонтальной поверхности, желательно ничком, уткнувшись носом в траву. Наступил предел моих человеческих возможностей, на этом пределе я какое-то время держалась, потому что в голове над физической немощью стучало «НАДО», в тринадцать лет в пионерском лагере, тет-а-тет мира внешнего с миром внутренним. Уже позже, упав в траву за воротами лагеря в ожидании, когда зелень травы, лёгкий ветерок вкупе с прохладой тени вернут меня к жизни, думать не могла, ощущала себя змеёй, сбросившей старую кожу. Мы стали другими. Вернувшись в отряд, напились воды, умылись, переоделись, смазали ожоги, вновь влюбились в простые мгновения бытия, но солнце уже светило по-другому, у воды появился вкус свободной воли, а ожоги … ерунда.

Рождество на планете Зайчики

Ванин страх

Не всегда крепко зажмуренные глаза и почти настоящее оружие под подушкой спасают от кошмара.

Увы, ученик седьмого класса Ваня Петров знал об этом не понаслышке — неискоренимый страх сидел в мозгах: оказаться запертым в салоне автомобиля, где висела неприятная духота, и висела она на замкнутой тишине. Всё это означало одно — никто не поможет. По позвоночнику бежал горячий пот, а сердце колотилось, как после четвёртого круга школьного стадиона — быстро, громко. В окружающей тишине по рёбрам и в горло: пусти, пусти, пусти!

Последние модели Храмиш 2125*, оборудованные внутренним режимом микроклимата с увлажнением, циркуляцией синтетического воздуха и любимого запаха, стали для жителей города отдушиной, спасением в адском пекле летних дней. Для всех, кроме Вани Петрова. Именно Храмишей он боялся — вернее, их внутреннего пространства. Клаустрофобия* звучала приговором для него и его мамы, ведь иного способа передвижения по городу уже двадцать лет не существовало. Один человек — один вид транспорта: с пяти до четырнадцати лет — велосипед или самокат, потом — автомобиль. Ваня мучился: когда садился в машину, режим микроклимата заклинивало. Вот сейчас в Храмише автоматически заблокирована дверь, и солнце превратило металл в жареный пепел, через окна обещая телу будущее куры-гриль. Дышать становилось тяжелее и невозможнее. Воздух вязкий, сухой, вонючий не лез в дыхательные пути, застревал в горле, закупоривал нос — и заполошное испуганное сердце пыталось выпрыгнуть и спрятаться в любой продуваемой щели: пусти, пусти, пусти. «Неужели опять?» — вместе с набухающей кровью веной на виске раздувался ужас. Ваня хватался за дверную ручку, за другую, дёргал, бил кулаком в окно. Под мышками расползлись мокрые пятна, лицо скрылось под потной плёнкой, щиплющей прыщи. На рубашке не осталось сухого места, невыносимо густо накрыло аурой футбольной раздевалки после длительной тренировки.

Он сидел на заднем сидении. Сквозь жар раскалённой изнутри машины, словно через пекло пожара перелез на пустующее место водителя и, всхлипывая, принялся оживлять этот железный бездумный гроб. Руль не крутился, гудок не шёл, аварийка не реагировала, электроника вышла из строя, педаль западала, коробка передач безвольно болталась. Ваня искал кнопку разблокировки, но раскалённый до кипения воздух мешал думать и двигаться. Кондиционер умер, окно не спускалось ни на щель. Это конец. Ваня закричал. Сейчас удушливая жара съест его тело, разум и душу. Все клетки организма, накаченные страхом, взорвались, изрыгнув магму наружу. Ваня сломался: он умер от жары и ужаса. Глупо? Глупо, но как есть. На финальной ноте отчаяния его швырнуло из сна в рассветный полумрак комнаты. Двоюродный брат на диване храпел громко, залихватски. В стену стучали сердитые соседи. Хорошо, что маму не разбудили, после смены на заводе она спала крепко. От крика запекло в горле; сев на кровать, Ваня посмотрел на краснеющее за окном небо. Волосы на голове всё ещё шевелились, а майка пахла унизительным страхом. Повторяющийся раз за разом сон пришёл за месяц до праздника Рождения Нового Мира. В этом году Ваня, наконец, увидит зиму и настоящую ёлку. Ваня уже три года копил деньги на полёт к мечте — с детским кошмаром самому справиться не вышло. Денег всё равно было мало, но двоюродный брат купил им с мамой билеты. Наверно, он очень богатый, его тридцатилетний двоюродный брат, прилетевший в гости из экспедиции на Проксима b*. Брат мог купить себе квартиру или сделать операцию на восстановление волос, которые у него выпали от облучения на той самой планете, но решил отправить единственных своих родственников за мечтой, космолётом до Зайчиков. Красивое название для планеты, правда? Это потому, что только там водятся дымчатые зайчики с чёрными кончиками ушей и розовыми носиками — даже в зоопарке не научились разводить таких. Ваня вздохнул: скоро, совсем скоро — может, страшный сон больше не успеет прийти до отлёта? На Землю давно не приходила зима, даже в Арктику — ряд экологических и климатических катастроф привели планету в печальное состояние вечного лета со слякотным намёком на весну и осень. Кругом стояла жара или, в лучшем случае, дождь — при нём хоть дышалось легче. На Экваторе жили в гидрокостюмах, на полюсах тоже, большие города теснились в средней полосе, где на три месяца в году снимали респираторы. Того, кто помнил зиму и трогал снег, на Земле давно нет в живых. Семьдесят лет назад ушлые космолётчики обнаружили снежную планету Зайчики и шустро её выкупили, пока Мировое правительство не передумало. Планета — чудо, полёт туда по карману лишь очень богатым людям, а на праздник Рождения Нового Мира очередь расписана на десять лет вперёд. Но Ваниному брату дали без очереди, потому что он ветеран космических войн и у него заслуги, даже медаль есть настоящая, не визуальная. Брат не любил ею хвастаться, но Ване показал: красивая, тёмно-синяя с золотыми буквами, из сплава с тем самым металлом — проксимом, который на осваиваемой планете нашли.

Чтобы окончательно прийти в себя, Ваня посмотрел на звёздное небо и в стотысячный раз представил, как это будет. Они с мамой вместе с пятьюдесятью девятью пассажирами взойдут на палубу космолёта. Четырнадцать дней проведут в полёте и выйдут на планете, сплошь укрытой снегом. Белым и пушистым, прохладным и хрустящим. Говорят, его можно есть — все от восторга едят, а некоторое несут в термосе в помещение, там он тает и его пьют! Не верится Ване, хотя очень хочется верить. Они прилетят в первый день двенадцатидневника, ещё никто до них не будет ходить вокруг Рождественской Ели и просить счастья. Их группа первая. Как только артефактные Куранты Нового Мира ударят первый раз, они пойдут со свечами вокруг дерева и будут просить об исполнении Личного Заветного Желания. Ваня попросит об избавлении от повторяющегося ночного ужаса. Не было ещё случая, чтобы желание у кого-то не исполнилось — недаром все туда стремятся, хоть и за бешеные деньги. А потом они отправятся обратно, потому что на следующий день прилетит новая группа. И так двенадцать дней до Ночи Рождества Нового Мира. Последний бой курантов самый могущественный, говорят — свет вокруг, радость и все плачут, а зайчики скачут. Мама сказала, что она тоже будет просить, чтобы Ваня машин не боялся, чтоб уж наверняка, ведь как ему иначе по городу передвигаться? Только Ваня ведь не о машине будет просить, а о снах. Или это одно и то же? Ладно, на месте разберутся.

Путешествие начинается

Большой серебристый космолёт IG-8* восхищал: отполированным боком сиял на солнце, соблазняя изнывающих от жары пассажиров обещанием прохлады и свежего воздуха — это не то, что грузовые или рейсовые звездолёты, ржавые телеги по межзвёздной перевозке.

Ваня глубоко вздохнул и тут же пожалел о своей опрометчивости — горячий воздух, обжигая, проскользнул в лёгкие. Маску он не надел: во-первых, предвкушая микроклимат салона, во-вторых, не переносил маски, тоже из-за сна, где маска возгоралась от жары прямо на лице. «Всё, — приказал себе, — ты летишь на планету Зайчики, и страха больше не будет, ведь праздник меньше, чем через месяц». Конечно, мама говорила надеть маску, но Ваня уже взрослый, сам решает, что носить. Двоюродный брат, правда, говорит, что он не слушается, потому что у него папы нет. Неужели, действительно, поэтому? Ваня вытер рукавом пот с лица и вздохнул — в его чемодане лежали необходимые зимой вещи: тёплая куртка на меху, вязаная шапка, ботинки меховые на толстой подошве и даже купленные мамой у бабушки возле аэропорта шарф с варежками. Всё вместе — эксклюзивные вещи по цене автомобиля БАС-504* только для путешествующих на планету Зайчики. Сейчас не верилось, что всё это можно будет на себя надеть.

Ваня огляделся вокруг и покрепче сжал мамину руку. Брат проводить их не смог, срочно вызвали на базу, велел Ване следить за мамой, чтобы её никто не обидел. Посадку объявили, досмотр прошли, документы и билеты проверили — значит, вокруг соседи на ближайшие двадцать девять дней. Разные, но у всех в глазах — ожидание, предвкушение, которые не спрятать: ещё бы, они сейчас счастливчики, им завидует весь мир — тот, который не увидит зиму. Лично Ваню так просто распирало от счастья, он даже улыбнулся, хотя думал, что не умеет.

У входа в открытых овальных дверях их встретили две стюардессы: молодые — моложе брата, одинаковые, в юбочках-шортиках и майках-бронежилетах. Корабль внутри сиял белизной. Долгожданный воздух кондиционеров с лёгким морским бризом — как в маминой машине — обдувал разгорячённое лицо. Мама повела в общую каюту, и они заняли места для взлёта. Потом их обещали покормить и провести экскурсию по кораблю. Рядом с Ваней три соседа, он их рассматривал с любопытством. Ближе всех — невероятно толстый мужчина лет сорока — Ваня сразу решил, что мечта у того — кушать много и худеть. Второй сосед — мечтательного вида сухонький дед из серии тайных миллиардеров, этакий современный Скрудж*. Третий сосед ввёл Ваню в ступор: он никогда таких не видел. Это был невысокий щуплый мужчина неопределённого возраста — наверняка, в детстве выглядел бледнокожим рыжеватым пацаном с веснушками по телу, с постоянно искусанными, исцарапанными ногами и руками, с долго заживающими вавками. Мужчину звали Стёпа. На редких засаленных волосах торчал кверху даже не хвостик, а штырёк из волос, смазанных чем-то жирным и закрученных толстыми, тоже рыжими, как и волосы, нитками. Под правым глазом у Стёпы переливался фиолетовый фингал. Одет мужчина был специфически: в мятые шорты-бриджи, в футболку с надписью «Я — герой», жилетку со множеством карманов, на исцарапанных руках болталось два браслета с шипами. Когда уселись в кресла, Стёпа достал из кармана Чупа-Чупс, нервно пальцами и зубами содрал фантик и с видимым облегчением запихнул леденец в рот. «Подозрительный тип, — решил Ваня. — Надо присмотреться» Мечта Стёпы могла оказаться абсолютно не тривиальной: от игрушечной машинки, как у мальчика в песочнице из далёкого детства, до жажды мирового господства. «Надеюсь, Рождественская Ель не все желания исполняет» — вздохнул Ваня.

Для экскурсии их разделили на три группы. Вообще-то Ваня считал себя общительным, хотя некоторые одноклассники его утомляли. Из соседей они сошлись со «Скруджем» — тот оказался довольно словоохотливым, в отличие от Стёпы и Толстого. Толстый говорил исключительно о еде, калориях и диетах, а Стёпа нёс такую чушь, что мама морщилась и шептала Ване на ухо, что её логика просит пощады. В их экскурсионной группе их заинтересовала семья: папа — бизнесмен лет пятидесяти, с брюшком, цепко-алчущим взором, мамаша — красотка с молодыми телесами и квёлым взглядом, поэтому неопределяемого возраста, и милая дочка Маша, его ровесница, чуть полненькая, с нежным цветом лица и веснушками по носу. Ваня ей улыбнулся.

Машины желания

Желаний у Маши накопилось неимоверное количество. Но остановилась она на самом заветном. Никто-никто не знал, что она полетела на зимнюю планету за зайчиком. Мама думала, что её дочь мечтала похудеть. Конечно, мечтала. Ей не нравилось, что мамина подружка называла Машу Щёчкиной, а одноклассницы… Нет, им в общем-то всё равно, но обидно раз за разом слышать, что она тяжёлая для спартакиады, что много булки трескает и что у неё не балетная фигура. Да, Маша любила покушать и зажмуривалась при слове «диета». Мама постоянно сидела на диете, хотя Маша не понимала: если одна диета сменяет другую, то это ведь уже не диета, а рацион, вроде как? По крайней мере, так им в школе объясняли на уроках БЖ (безопасной жизнедеятельности). Когда-нибудь, лет через десять или лучше двадцать, когда влюбится и соберётся замуж (чисто гипотетически), Маша сядет на диету, наверно, но не сейчас — не надо, пожалуйста. Конечно, за мгновение, за желание превратиться в стройняшечку хочется, но зайчика хочется больше. Есть и другие приоритеты в мечтах. Чтобы мама с папой стали ругаться, они ведь раньше ругались, когда Маша в садик ходила. А потом папа стал богатым, а мама красивой, и теперь они почти не разговаривают друг с другом, даже спят в разных кроватях — Маша подглядывала, знает. Ещё хочется, чтобы бабушка выздоровела. И пятёрку по испанскому. И не болеть в каникулы. Да, она много хочет, но все желания не тянут на заветные, сложные очень. В самом деле, скажем, похудеет она, но за месяц отъестся заново — за фигурой следить надо, спортом заниматься, это не для Маши. Или поругаются родители, может, даже поцелуются, а после папа хлопнет себя по лбу: «Я ж на планёрку опаздываю, у меня ж инновационный план горит!», а мама руки к груди прижмёт: «И мне план… моделирования фигуры с фитнес-тренером пора корректировать» — разбегутся по сторонам. С бабушкиным здоровьем тоже не просто. Когда они с мамой навестили её в доме престарелых, Маша спросила: «Баб, ты бы хотела выздороветь совсем-совсем?» Бабушка ответила, что совсем-совсем не получится, сердечко износилось, и поджелудочная железа, и вены, и сосуды, а вот денёк-другой не болеть хорошо бы. Но на денёк-другой тратить желание непродуктивно. Пятёрку по испанскому получать опасно, учительница отнесётся с подозрением и начнёт переспрашивать, и тогда единственная пятёрка окажется в окружении… гм, более низких оценок. Весь класс обхохочется. Так что зайчик — самое лучшее желание.

Собственно говоря, ей пришлось подружиться с Ваней, они оказались на корабле единственными детьми, ещё и ровесниками. Их родители подобрали себе собеседников-спутников. Ванина мама подружилась с пожилой парой с Экватора, с которыми часами обсуждала вязание на спицах, блюда из марсианской спаржи и виды защиты от пылевых бурь. А уж как слушала рассказы деда о подвигах молодости, словно речи сладкие: о том, как участвовал в археологических раскопках и нарыл новые допотопные глиняные таблички Месопотамии, как погружался на дно Марсианской впадины на одиннадцать тысяч метров вглубь, как изучал Курильскую впадину, увеличившуюся от очередного землетрясения* Машины родители тоже не скучали. Её богатый папа нашёл компаньона в игру «Войны в ядре Земли» и просиживал в виртуальном зале сутки напролёт. Мама оккупировала кинозал и рыдала там над любимым сериалом. Ване с Машей ничего не оставалось, как познакомиться, отыграть лимит компьютерных игр, схрумкать по ведёрку воздушной кукурузы, по упаковке чипсов, запить это литром краш-колы и начать разговор.

— Тебе зачем на планету? — первым поинтересовался Ваня.

— Папа повёз, ну, и нас с мамой захватил.

— А я мечтал, давно. У тебя какое желание?

Маша помолчала, надув щёки и нахмурив брови.

— Это секрет. Никому не скажешь?

— Зуб даю. Что я, веролом, что ли?

— Зайчика хочу, — получилось тихо, и голос дрогнул.

— Которые на планете?

Не в силах ответить, Маша кивнула, Ваня тоже помолчал, только нос сильно сморщил. Смешной у него нос, как у музейного белого дядьки из мрамора, только Маше сейчас не смешно, вопрос жизни и смерти.

— Их же нельзя вывозить… — покачал Ваня головой.

— Я знаю, — губы отчаянно задрожали, — но ведь это заветное желание, а они исполняются!

Ваня взглянул на неё с завистью:

— У тебя глаза сверкают.

— Я смотрела репортаж и передачу, да ты, наверно, тоже смотрел, их каждый год в декабре показывают — зайчики такие… уси-пуси, — Маша с силой сжала ладони и прижала к груди, почти как мама, когда погружалась в свои сериалы.

— Понимаю, — Ваня вздохнул. — Моё желание тоже практически невыполнимое. Никому не расскажешь?

— Я молчок, то есть могила, — она смутилась, не зная, как уверить друга в своей благонадёжности. — Умею хранить тайны. О том, что Светка Одинцова приёмная, до сих пор никому не рассказала! Ой!

Маша с испугом воззрилась на Ваню, а тот махнул рукой:

— Всё равно, если уж исполнится, то можно не скрывать, — и он рассказал, как боится Храмишей и что ему снятся кошмары.

Стёпа и его мысли

Внутри космолёт представлял собой комплекс из четырёх отсеков. Первый отсек — служебный, с каютами для команды, кухней, кабиной для пилотов и подсобным помещением. Второй и третий — с круглым помещением кают-компании и расположенными по окружности каютами для пассажиров. В четвёртом отсеке располагались развлекательные помещения: библиотека, спортзал, кинозал, виртуальный зал, оранжерея. Стёпа сидел в третьей кают-компании и вместе с остальными слушал, как мальчонка рассказывал о планете Зайчики. Интересный такой мальчонка, грамотный, Википедии начитался, интернет прошерстил, «Галактику и путешествия Лузера» Тимоти Галлилео* почти наизусть цитировал. Народ вокруг заслушался. Толстый рыбьи глаза пузырил, а у самого подбородок в крошках, уже за пятое ведёрко кукурузы взялся. Дед с длинным носом и козлиной бородкой позабыл свою мантру, не шептал, только носом туда-сюда водил. Мамаши улыбались: обе дуры набитые, одна своим маникюром любовалась, а мыслями, небось, себе вечную молодость нарисовала, другая смотрела на сыночка так, словно он единственный распрекрасный «прынц» на свете. Баскетболист с бизнесменом глаза не мозолили, опять на деньги в визуалке рубились — и хорошо, а то бы Стёпа остатки зубов искрошил от раздражения. Ещё девчонка-переросток тут, сидела, спинку выпрямить пыталась, глаза прикрыла, рукой водила, будто гладила по шёрстке кого-то невидимого.

Жалко ли их Стёпе? Нет. Его никто никогда не жалел, и он не обязан. Всё будет так, как решено давным-давно. А решено… ладно, пока секрет. Думать тоже нельзя — мало ли, вдруг кто-то умел мысли читать. Когда-то, когда он ещё в школе учился, все его мысли угадывали отчим и Жирдяй из класса, оба смеялись, что они у него на лице написаны. Враньё, ничего у него на лице не написано, Стёпа смотрел. Потом он прочитал книгу о силе мысли — не помнил автора, Сергеев, что ли*– научный труд, между прочим, и уверился, что есть люди, которые считывают всё из твоих мозгов. Стёпа дёрнул нервно ногой, пододвинул рюкзак поближе и достал Чупа-Чупс из кармана. Мальчик Ваня продолжал:

— Планету Зайчики открыли семьдесят два года назад. На Земле тогда температура воздуха не опускалась ниже нуля градусов по Цельсию, ведь всем известно, что в результате ослабления магнитного поля на Земле произошла крупная инверсия, и оба полюса находятся теперь совсем не в тех местах, где находились век назад. Из-за космических дыр планета подверглась геомагнитным ударам, в результате которых произошли техногенные катастрофы, и Земля лишилась холода. Новая планета со стабильной температурой воздуха минус двадцать семь градусов находилась на расстоянии двадцати трёх световых лет от Земли и имела вес в четыре целых восемь десятых септиллионов тонн, а диаметр девять тысяч километров. В те годы уже велись разработки скоростного квантового реактора, так что пятьдесят лет назад появился СКР-01*, благодаря которому наше путешествие до планеты Зайчики занимает всего четырнадцать дней. Низкая гравитация позволяет туристам ощущать при движении необыкновенную лёгкость и эйфорию чувств.

— Эх, — мечтательно потянулся Толстый, — стану лёгким-лёгким…

— Глупо в таком случае мечтать много жрать и не толстеть, — не удержался от язвительного замечания Стёпа.

Однако Толстый не обиделся, похоже, в его необъятной фигуре не находилось места для уныния и мстительности. «Если, конечно, его на заставить голодать» — прищурился Стёпа.

— Не скажи, домой-то возвращаться надо, — зачмокал тот, — а там торт «Наполеон в космосе», «Бонжур» со свиными колбасками, паштет из яиц марсианских страусят. Я собираюсь на следующий год на Марс полететь — говорят, там всё дёшево и прямо с грядок или ферм. Сметанка — м-м, ложку держит, а у яиц — желток оранжевый. Не, в натуре — оранжевый!

«Скрудж» — как обозвал про себя вредного старикана Стёпа — захихикал неприятно, скрипуче:

— Это ненаучно, жирок куда-то придётся складывать, не растворится же он в пространстве. Представь, ты ешь и не толстеешь — Рождественская Ель твоё желание исполнила: значит, у тебя в животе образовалась бездонная бочка!

— Плевать, каким образом Ель исполнит желание, пусть сама толстеет, мне до лампочки. — Толстый фыркнул (небось нарисовал в уме картинку), но тут же тревожно зыркнул на собеседников. — Только чур, это моё желание, чтоб никто не повторял!

Стёпа хохотнул:

— Тут таких жиртрестов больше нет.

Толстый успокоился, потянулся за новым шаром с мороженным.

— Смеёшься? — «Скрудж» повёл носом. — А у самого какое желание?

— Так я тебе и сказал!

— А я скажу, — улыбнулась старушка, — не вижу причины скрывать, не жадничаю и мне не стыдно: хочу умереть с мужем в один день. Мы шестьдесят лет вместе, и я боюсь остаться одна. У сестры муж умер, она через год сошла с ума, хотя никто её не обворовывал и не стукал по голове.

— Ужасно, — закивали головами мамаши детей.

— Ради такого смехотворного желания вы летите на Зайчики? — разочарованно протянул «Скрудж», словно подарил своё желание, а им не воспользовались.

Старушка виновато пожала плечами.

— А если ваш драгоценный муж, — не сдержал усмешку Стёпа, — загадает помереть позже вас, то чьё желание сбудется?

— Нет! — вскинулась бабушка. — Мы договорились…

— Я тоже могу сказать! — крикнула мама Маши. — И мне не стыдно! Хочу красоту и молодость! На все годы, сколько проживу.

— Бабы, что с них взять, — брезгливо сморщился «Скрудж». — И всё же, Стёпа, какое у тебя желание?

— Никакое, — щербато ухмыльнулся. — Я лечу просто так, полюбоваться на глупых людей, верующих в сопливую сказочку о Рождестве и волшебной ели.

Все с изумлением на него посмотрели, а Стёпа прикрыл глаза: «Пусть думают, что угодно, вряд ли кто из них получит чудо».