Kitobni o'qish: «Приходи вчера. Жуткие былички»

© ИП Новожилов Н. В., текст, 2023

© ООО «РОСМЭН», 2023

Благодарности

Автор благодарит за предоставленный материал для быличек жителей деревень Тверской, Ярославской, Московской, Самарской, Брянской, Омской, Ленинградской, Калининградской, Псковской, Иркутской, Нижегородской, Владимирской областей, Мордовии, Карелии, городов Переславля-Залесского, Трубчевска, Нижнего Новгорода, Мышкина, Калязина, Дмитрова, Костромы, Суздаля и многих-многих других. Ваши истории были осмыслены, обработаны и переделаны с уважением и аккуратностью, позволяющей вам сохранить анонимность, но быть услышанными. Спасибо, что помогаете сберечь драгоценную частицу нашего фольклора.

В отечественном фольклоре рассказы очевидца о столкновении с потусторонним миром, которое произошло с ним самим или с его знакомыми, называются быличками. События быличек всегда происходят в современном слушателю мире и призваны предостеречь или заставить задуматься о реальной возможности встречи с пугающим и необъяснимым. Верить этим историям или не верить – выбор за слушателем и читателем, но в любом случае быличка – один из чрезвычайно интересных образчиков нашей культуры, и каждый из нас обязательно хотя бы раз в жизни слышал или даже сам рассказывал ее.

Похороны мух

Мухи вы, мухи, комаровы подруги, пора умирать. Муха муху ешь, а последняя сама себя съешь!»

Запричитали бабы, закачались, завыли. Из-за забора начал им вторить пес Бублик, да дед Тихон его быстро угомонил.

Деревенские детишки загодя навырезали гробики из брюквы, репы да моркови. Хорошо получилось, все похвалили.

– Хоть сам ложись, если бы по размеру был.

Это глупый Матвейка сказал, но его не обсмеяли, только закивали одобрительно: да-да, хоть сам ложись!

Алевтина рогожку накинула, консервной банкой с угольками внутри коптит, как кадилом: «Аллилуйя!» За ней Стася – по тазику лупит скалкой: бом-бом-бом! Больно отдается в голове, в левом виске.

Матвейка под окошко старый лапоть вонючий поднес, перед носом трясет:

– Подай покойничка, подай покойничка!

Бом-бом-бом!

Бухает в ушах, перед глазами лапоть прыгает. Да и не лапоть это вовсе, а огромная черная дыра, колодец, могила. Сырой землей оттуда тянет, гнилой репой. Вонь тяжелая, густая, голову туманит, с ног сбивает.

Отпевает Алевтина – борода из мочала, риза из рогожи, смолой кадит. Один в один отец Леонтий из большого села.

Как бабушку хоронили, бабы выли, колокол гудел – звонарь старался.

Бом-бом-бом!

Наклонилась когда в лоб бабушку поцеловать, в бумажный венчик, а у провалившегося рта мушка ползает, махонькая, крылышки прозрачные. И лицо-то не бабушкино совсем. Нос острый, рот вниз съехал. Какая-то незнакомая старуха, злая старуха, не бабушка.

Бом-бом-бом!

– Целуй скорее!

Глаза зажмурила, ткнула поджатыми губами в бумажку, дыхание задержала, а сама о мушке думаю. Что за мушка? И вдохнула, вдохнула, когда брат в спину ткнул.

А вот теперь лапоть этот страшный меня сожрать хочет, в могилу утащить. Шевелятся в нем мушки – комаровы подружки, у кого крылья повыдерганы, кто кверху лапки сложил.

Свербит в горле, копошится.

Бом-бом-бом!

Муторно. Из нутра рык идет, губы сжимаю, зубы стискиваю.

Уж они с рушником по избе бегали, махали:

– Муха по мухе, летите мух хоронить!

– Не пойду! Не пойду!

Бабушка как начинала голосами кричать, голову накроет половичком, рукой машет: поди прочь, поди.

В каждом гробике – по горстке, наловили детишки. Хоть сам ложись, был бы по росту.

Мушка у рта ползала, а никто не видел, только я.

Бом-бом-бом!

Визжит мушка так, что уши закладывает. Из груди поднимается, вертится, лапками щекочет. Рыкает, икает. Ненавидит Матвейку. Не пойдет в лапоть, не станет.

Что это во рту, мохнатое, комочком?

Сплюнула в лапоть. Матвейка захохотал, на веревочке тянет по пыльной дороге, вприпрыжку бежит за остальными.

Бом-бом-бом!

Все тише, тише… На кладбище пошли.

Смотрю из окошка.

«Муха муху ешь, последняя сама себя съешь!»

В животе заворочалось, лапками зацарапало. Никто не поможет, никто не спасет. Последняя сама себя съешь!

Свет глаза режет, в виске бухает, словно Стася в таз: бом-бом-бом!

«Перестань, мушка, жужжать, пора тебе помирать. Как с белым светом рассталася, нашего тела накусалася».

На день Симеона Столпника, 14 сентября (1 сентября по старому стилю), приходилось в былые времена начало нового года и бабьего лета, первые Осенины. А кроме того, начинаются похороны мух, тараканов, блох и прочей насекомой нечисти, что водилась в крестьянских домах и портила жизнь людям.

Муха в народном представлении связана с нижним, нечистым миром, с распространением болезней, с демонами и колдунами. Недаром Вельзевул зовется Повелителем мух. Через муху насылали порчу. Верят, что нередко одержимость, называемая икоткой, существует в теле испорченного колдуном человека именно в виде мухи.

Шанежка

Каждый год под вечер за четыре дня до Нового года бабушка-соседка оставляла мне на окошке горячую шанежку с рисовой кашей.

У нас с ней была такая традиция. Я один раз как-то обмолвился, и теперь специально для меня она пекла шанежку и ставила снаружи на окно. Снег слегка подтаивал под тарелкой, и шанежка была такой ароматной, такой вкусной, язык проглотишь!

Я съедал ее прямо там же, обжигая пальцы. Бабушка-соседка смотрела на меня из-за занавески, за ее спиной темнела наряженная рождественская ель, и я легонько постукивал в заиндевевшее стекло, благодаря за угощение, и улыбался. Сразу становилось так тепло, так хорошо!

А сегодня шанежки не было, я это сразу увидел, еще издалека.

Бабушка-соседка, отдернув занавеску, смотрела на меня в окно. И наряженной ели за ее спиной не было. Ни шанежки не было, ни ели, ничего…

Все было не так, все было иначе, но я все равно подошел. Сугробы намело дневной метелью, засыпало все тропинки-дорожки.

А бабушка-соседка открыла окно – нараспашку открыла, не испугалась мороза, – и крикнула мне прямо в лицо:

«Я тоже умерла, я теперь тебя не боюсь!»

Наши предки считали, что двадцать седьмого декабря, в один из самых темных дней года, нечистая сила беснуется, близко подходит к избам, скребется в двери и пугает людей.

Колхозная кукуруза

Моему двоюродному брату было тогда четыре года, мне – около двенадцати. Родители отправили меня на лето в деревню к бабушке, которая вообще-то была мне не родная, она приходилась свекровью маминой сестре, моей тете.

С дядей я как-то мало общалась, в основном в их семействе всем заправляли тетя и дядина мать. Когда родился Дениска, тетя как-то сразу сбагрила его свекрови, которая, понятно, во внуке (мальчике!) души не чаяла.

Бабушка сильно баловала Дениску, прощала ему все шалости, и он этим пользовался. Чуть что, бежал ей на меня ябедничать, и мне даже иногда попадало ни за что ни про что. Но в основном мы просто вместе играли, веселились. Дениска был хороший мальчик, миленький, и бегал за мной хвостиком. Конечно, иногда он меня сильно раздражал, но я любила его, готова была защищать, если потребуется, и возилась с ним постоянно за неимением в деревне подружек. Были мальчишки моего возраста, но, понятно, я с ними едва общалась.

Поэтому взрослые совершенно спокойно оставляли Дениску на меня, уезжая надолго, иногда на целый день, и как бы само собой разумеющимся было использовать меня в качестве няньки.

В тот раз мы с Дениской играли за калиткой, а мимо проезжали на велосипедах местные мальчишки. Они сразу начали передо мной хвастаться: оказывается, на колхозном поле недалеко от нашей деревни созрела кукуруза, и местная ребятня повадилась ее воровать.

Дениска немедленно захотел кукурузу, которую ни разу не пробовал, но мальчишки делиться с нами не стали. Наверное, ждали, что я начну упрашивать или что-то в этом роде, но, конечно, не дождались.

Вместо этого мы с Дениской решили сами съездить на колхозное поле. Вернее, решила я, а братик так воодушевился, что бабушка отпустила нас обоих.

Ехать было не так уж далеко, минут десять-пятнадцать на велосипеде. Сначала по бетонке, потом выезжаешь на асфальтированную дорогу, и через некоторое время по обе стороны начинаются колхозные поля. Кукурузное поле лежало по правую руку за рощицей, скорее даже за маленьким леском.

Под горку ехать весело, мы с Дениской песни пели, хохотали. Я раз двадцать оборачивалась, чтобы убедиться, что братик держится крепко за седло и что ему удобно на багажнике. Никто нам не встретился по дороге, и следом никто не ехал, но это было только на руку. Мы же воровать ехали – считай, преступление. Приключение…

Домчали до кукурузного поля, я сняла Дениску с багажника, а велосипед бросила прямо на дороге. Кукурузу рвала только я, Дениска же, вместо того чтобы складывать добычу в пакет, в основном баловался – бегал туда-сюда, ловил каких-то жуков и раз сто спросил, можно ли есть сырую кукурузу. Я не знала точно, но говорила, что нельзя. Даже припугнула, что отравится. По аналогии с зеленой картошкой.

А потом мы отправились домой.

Дорога обратно шла в горку. Брат на багажнике, и так утяжеленном пакетом с кукурузой, казалось, начал перевешивать велосипед. Да он еще бурчал, что я ему не разрешила взять с собой какую-то палку, которую он нашел в леске рядом с полем и с которой никак не желал расставаться.

Я боялась, что он либо себе, либо мне ею глаз выколет. Сначала просила по-хорошему, а потом просто выхватила у него эту палку и зашвырнула далеко в кукурузу. Дениска даже пытался реветь, но быстро передумал.

Ливень начался сразу, стеной. Я мгновенно вымокла до трусов. Мокрые волосы противно залепили лицо, приходилось щуриться, чтобы разглядеть дорогу. Я хотела взять у Дениски его любимую кепочку, чтобы козырек хотя бы глаза защищал от воды, но брат не отдал, а потом еще начал хныкать, будто бы за погоду отвечала я лично. Опять эту палку дурацкую припомнил.

Как только мы поравнялись с автобусной остановкой, я зарулила туда и посадила Дениску на скамейку. Думала, переждем дождь и поедем дальше. Но брат отчего-то решил, что я собираюсь его здесь оставить одного, заплакал, стал меня обнимать и одновременно угрожать, что пожалуется бабушке.

Ливень никак не прекращался, мокрая одежда липла к телу, стало зябко. Мы так могли просидеть до вечера и потом наверняка простыли бы. Я снова посадила Дениску на багажник, кое-как приладила пакет с кукурузой, который братик отказался держать в руках, – потому что слишком мокрый и холодный, – и, стиснув зубы, начала крутить педали.

Дениска ныл: он хочет домой, он устал, он замерз, он промок, он проголодался, далеко ли до дома, не могу ли я ехать быстрее…

– Чтоб тебя леший забрал, заткнись! – взбесилась я.

Дениска от моей неожиданной вспышки ярости замолк, а потом вроде подъем стал не такой крутой, педали закрутились легче. И в какой-то момент ливень резко прекратился. Вернее, мы вынырнули из-за стены дождя, причем стена – это не метафора. Это был удивительный раздел, где с одной стороны продолжался ливень, а с другой – светило солнце и был совершенно сухой асфальт, без единой лужицы. Как в кино или будто декорация какая.

Я сразу приободрилась. Удачно совпало: и педали легко крутить, и дождь прекратился!

– Дениска, видел, какое чудо? Скоро будем! Ты кукурузу не растерял?

Дениска молчал.

Я еще раз спросила, а потом завела руку назад, за спину, и нащупала… пустоту…

Это было настолько неожиданно, что руль, который я держала одной рукой, завихлял из стороны в сторону, и я упала вместе с велосипедом. Одна. Пакет с кукурузой разорвался при падении, початки вывалились на дорогу.

Пакет с кукурузой был. Дениски не было.

Я закричала, вскочила на велосипед, поехала назад, обратно в ливень. Орала, крутила головой, тщетно стараясь разглядеть брата. Когда прекратился ливень, я даже не заметила. Душная волна паники накрыла меня, дышать стало тяжело, в ушах шумело и глухо бухало.

Дениски не было.

Ни на дороге, ни в кустах, ни на остановке, ни рядом с кукурузным полем, ни на обочине, ни в траве, ни в придорожной канаве, куда я провалилась по колено в воду, пытаясь отыскать брата.

Он молчал. Он не откликался ни на просьбы, ни на угрозы.

Пока я металась туда-сюда, с той стороны, откуда мы ехали, появился наконец мужчина, явно местный и не совсем трезвый. И, кстати, вообще не промокший. В нормальном состоянии я бы никогда в жизни не обратилась к нему за помощью, не то что постеснялась бы – поостереглась бы, но тут в истерике буквально вцепилась в него и стала орать, что у меня пропал брат. Загнала мужика в канаву, где он шарил руками по дну, но ничего не нашел, хотя искал очень хорошо, потому что, глядя на совершенно мокрую меня, решил, что мы свалились в воду, я выбралась, а Дениска утонул.

Мужик пытался отправить меня домой за помощью, пока сам будет искать, но я была невменяемая. В итоге он ушел, а я кричала так, что сорвала голос, и снова, и снова бегала по дороге, все еще надеясь, что Дениска просто из вредности спрятался.

Не знаю, через какое время прибежали бабушка, другие люди. Бабушка силой затащила меня в чью-то машину, ничего не говоря, увезла в дом.

Дениску не нашли. Ни живым, ни мертвым.

Приехали тетя, мои родители. Милиционер несколько раз допрашивал меня и строго, и ласково. Всей деревней прочесывали канавы у дороги, кукурузное поле, даже ближайший лес. В соседние деревни ходили. Я истерила, рвалась сама бежать искать.

Никто ни слова мне не говорил, но я понимала, что все думали на меня. Что я что-то сделала с Дениской. Мы же и ругались с ним, и обижался он, бегал жаловаться на меня бабушке. Но ссорились, как все дети, без злости, уже через пару минут забывая про обиды. А теперь пойди докажи. К тому же асфальт высох после ливня, а я нет. Дениска плавать не умел. А тот мужик сразу про канаву рассказал.

В какой-то момент пришла разом постаревшая тетя с почерневшим лицом, схватила меня за плечи, притянула к себе близко-близко и прошипела с ненавистью прямо в лицо:

– Что ты с ним сделала, гадина?

Она наотмашь ударила меня по щеке, настолько сильно и неожиданно, что я отлетела и ударилась скулой об стол, содрав кожу и мгновенно залившись кровью. Было много крика, бабушка оттаскивала тетю от меня, мама пыталась остановить кровь и плакала…

Я не сопротивлялась, будто отупела. Думала: «Пусть мне будет больно, пусть. Пусть я буду уродкой, лишь бы Дениска вернулся. Пусть меня убьют, лишь бы…»

Пришедший врач сделал укол, после которого я провалилась в сон без сновидений, больше похожий на кому. Только так меня смогли увезти домой, в город.

Еще долго потом я постоянно прокручивала в голове этот день с самого начала. Как мы садились на велосипед, как я подсаживала Дениску на багажник, как ехали к этому проклятому кукурузному полю. Как Дениска пел со мной, потом ныл, потом хохотал над моими глупыми шутками, потом опять ныл…

Почему бы нам было не переждать дождь на автобусной остановке? Почему бы не пойти домой пешком, бросив этот идиотский велосипед? Почему бы вообще не строить из себя невесть что, а просто попросить кукурузу у местных мальчишек?

Я рассказывала маме, папе, милиционерам, врачам, к которым меня водили. Я бы и тете рассказала, и бабушке, и всей родне, но мама строго-настрого запретила мне разговаривать с ними. Потом, много лет спустя, она сказала, что все были убеждены: я убила Дениску. Нечаянно или нет. Так ей сказала тетя, прямо обвинила. Поэтому мы перестали общаться с той родней. Мама бросала трубку, если слышала голос кого-то из них. Не знаю, верила ли она мне до конца, но точно собиралась защищать до последнего.

В милиции предположили, что Дениска сам спрыгнул с велосипеда, обидевшись на меня, а когда я уехала без него, запаниковал или решил спрятаться в отместку, сошел с дороги и заблудился, а потом его кто-то украл.

Пропавший без вести…

Спустя какое-то время после возвращения домой я вышла во двор посидеть на скамейке. С раны на скуле уже сняли швы, но видок был тот еще. Кстати, шрам так на всю жизнь и остался.

И вдруг из припаркованной у нашего подъезда машины ко мне метнулась тетя. Очевидно, она давно выжидала момент. Тетя грубо схватила меня за руку и потащила в машину, бессвязно выкрикивая, что я должна найти Дениску, что я виновата, что должна искупить грех. Я сначала опешила, не сопротивлялась, потом тоже закричала… Мне стало очень страшно: я решила, что тетя сейчас меня убьет.

Меня спасли соседки, на счастье в это время гулявшие во дворе со своими детьми. Тетю мою они не знали, про историю с Дениской – тем более. Потом и мама прибежала – ее позвали, она как раз в магазине была, примчалась с авоськой. Отбивала меня от тети этой самой авоськой. Они обе плакали, кричали, тетка то на колени бухалась, то дралась. Ужасно все.

Я не знала, что тетя после безуспешных поисков отправилась к какой-то деревенской ведьме, что ли. Та сказала, что Дениску унес леший и можно еще вернуть, если именно я пойду и буду у лешего просить. Но медлить нельзя, сказала, иначе уже никогда не вернуть. Тетя звонила маме, требовала привезти меня, угрожала, просила. Мама, конечно, наотрез отказалась, и тогда тетя замыслила похищение.

Я бы поехала, если бы знала. Поехала бы, даже если бы пришлось пропасть самой взамен Дениски. Может, он нашелся бы. Хоть как-то. Я до сих пор чувствую свою вину. Ненавижу кукурузу в любом виде.

У Дениски уже могла бы быть своя семья. И тетя не сошла бы с ума. И мои родственники не разделились бы на два враждующих лагеря: считающих меня невольной братоубийцей и верящих в мою невиновность.

Так и живу с этим клеймом. Чтоб меня леший забрал…

В традиционной культуре упоминание нечистой силы равнозначно ее призыванию. Поэтому запрещалось посылать к лешему, особенно ребенка. Сказанное в сердцах и в недобрый час ругательство воспринималось нечистой силой как пожелание-разрешение. Украденный, уведенный лешим человек мог навсегда пропасть, если вовремя не провести определенные ритуалы.

Мягкие ноги

Наташкой ее звали. Младшая дочка тогдашнего печника. Пьяница он был, поколачивал детей без разбору. А потом как-то по пьяной лавочке зимой в канаву упал и вмерз по уши. Его потом прохожий вытащил, да поздно было. Ну, не суть. Короче, папашка ее уже помер к тому времени, когда все случилось. Рыжая такая была эта Наташка, как клоун. Симпотная, да уж сильно привязчивая. Не гордая совсем.

И вот был первый парень на деревне, Сергей Коровин. Серега, Серый. Вообще бабник, то с одной, то с другой. Но красивый. И когда до Наташки очередь дошла, она аж сбрендила от радости. Втюрилась, как кошка.

Серега походил, походил с ней, а потом надоела она ему со своей любовью. Все ж сразу получил, что хотел.

Короче, к другой прилепился, Наташку забыл. Она уж страдала, клянчила, да толку-то. Потом все же выпросила себе свидание.

Лавочка у нас есть прямо у реки Колбасонки, известная. Это сейчас она такая же кривая, как берег: заваливается на один бок и чуть назад, так что надо еще приноровиться, чтобы устроиться поудобнее, не извозившись в трухе и не заполучив занозу в мягкое место. А тогда она была вполне себе удобной и прямой. Днем тут толклись бабы с постирушкой, чесали языками, лузгали семечки. Приходили порыбачить и посмолить махорочкой мужики. Вечером деревенские парочки обжимались.

Вот на этой вот лавочке однажды вечерком Серега с Наташкой и свиделись.

Пошли туда вдвоем, а домой воротился только Серега.

Серый, когда один с реки пришел, все глаза прятал. Говорил, что на берегу Наташку оставил. Мамаша-то ее до последнего его честила, да доказать ничего не могла. Так и не нашли девку. Нет тела – нет дела.

Незнамо что там у них приключилось, только Сергей до зимы на посиделки у Колбасонки не ходил. Деловой заделался, сразу какие-то комсомольские обязательства на себя взял, типа ударник труда, некогда ему. А потом, как улеглось все и подзабылось, повеселел, уже не таким передовиком стал, опять за девками бегать начал.

Да и тихо все было, пока лед совсем на речке не вскрылся и не сошел да не зазеленело по берегам. На майские вечерком потащил Серега очередную зазнобу гулять, да что-то быстренько вернулись они обратно. Девка в три ручья ревет, трясется. Вроде Наташка пропавшая к ним пристала.

Казалось бы, ну радуйтесь, что нашлась. Мамаше ейной сообщите (она к тому времени к родне переехала в поселок). Чего реветь-то.

А Серый, тот молчал, пока его братовья девкины не поколотили. Там вызнали наконец, что только парочка любезничать на траве разложилась у лавочки-то, так слышат: шшшшвык, шшшвык, шшшвык… Крупный кто-то по траве шарится. И прям к лавочке.

А это Наташка. Волосы мокрые лицо облепили, платье влажное, будто только из воды. И сама ползет, руками подтягивается. А ноги вслед волочатся: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

– Сереженька, – шепчет так жалостно, губами синими шлепает. – Можно я с вами немножечко посижу? Мне так одиноко, так одиноко…

А сама подтягивается к ним: шшшшвык, шшшвык, шшшвык…

Подгнившая, мертвенькая. Зазноба Серегина сразу это просекла. А чего не просечь: нос рыбы отъели, глаза белые.

Наташка тогда, год назад, его у лавочки умоляла вернуться, попрекала, в любви вечной клялась. Серега ее в раздражении кулаком и пнул, достала его. Силы только не рассчитал. Наталья-то и упала, а головой приложилась об землю и будто не дышит. Так ему показалось. Запаниковал, оттащил тело да в Колбасонку и кинул. Видать, Наташка все же не мертвая тогда была, только обморочная. Получается, так-таки сердечный дружок и убил ее, утопил.

Сергей-то потом из Башмакино уехал неизвестно куда. Больше не слышали ничего про него особенного. Хотя вроде через год-два дружки его трепались, что прирезали Серегу, какая-то гопота напала, обчистила и бросила в закоулке помирать. Получил-таки свое. А то даже дела тогда не завели. Так оно было или нет, но Наташкино тело так до сих пор и не нашли.

А она, как вода с речки сойдет, приползает к парочкам, которые на лавочке припозднились, или если ребятня вечерком рыбачит. Грустно ей, поди, одной болтаться на дне. Только вот ходить не может, ноги в воде размякли. Так она руками гребет. Кого схватит, так непременно за ногу. И за собой тянет, сильно так. Если не вырвался – сгинул. А если вырвался, то все равно потом ближе к зиме заболеет и помрет.

В народе верили, что умершие не своей смертью – в результате несчастного случая, болезни, убийства или самоубийства, то есть раньше положенного им срока, – становятся заложными покойниками и находятся в этом состоянии до тех пор, пока не выйдет их установленный жизненный срок. Не всегда эти покойники понимают, что умерли, пытаются вернуться к прежней жизни, а когда не получается, злятся на живых и стараются им всячески вредить. Заложных покойников относят к нечистой силе, поскольку нечисть с удовольствием использует их в своих гнусных делах. К заложным покойникам относятся и русалки, которыми становятся утонувшие или утопившиеся девушки.

Исследователь заброшек

Люблю смотреть у бабушки в деревне видео про заброшенные деревни. Может быть, такая заброшка окажется недалеко от нас, и я сам смогу туда съездить.

Любители полазить по брошенным домам в мертвых деревнях называют себя исследователями, в домах только снимают на камеру и, по их словам, никогда ничего из заброшек себе на память не берут принципиально. По-настоящему интересные места стараются не расшифровывать, не давать ни названий, ни координат, чтобы не привлекать черных копателей и прочих мародеров.

Приехал к бабушке после долгого отсутствия и даже убедил родителей не появляться здесь, пока гощу я. Бабушка по-прежнему относилась ко мне как к десятилетнему мальчишке. Где еще меня будут так встречать и лелеять? По вечерам в деревне делать ну абсолютно нечего, так что я заваливался в своей комнате с ноутбуком и смотрел все подряд, пока меня не вырубал сон.

Так вот, заброшки.

Ролик профессионального любителя покинутых деревень, выложенный в сеть два месяца назад, появился у меня в предложке. Куча комментариев и довольно большое количество просмотров – хорошая рекомендация для такого рода видео, так что я начал смотреть.

Буквально на первых кадрах дороги, ведущей к давно заброшенной деревне, я так и подпрыгнул, поняв, что знаю, что будет дальше: вот здесь, у сломанной березы, разбитая дорога делает такую петельку, а за ней – выворотень, его еще с дороги оттащили, когда дерево рухнуло прошлым летом во время урагана.

Наша деревня – бабушкина, в которой вот я прямо сейчас и нахожусь. Не могут же быть такие совпадения! Или могут?

Понятно, что я полностью сосредоточился на том, что происходило на мониторе. Видео было представлено как путешествие в мертвую деревню, так что у меня, кажется, наконец появился шанс самому совершить вылазку в заброшку. Если автор видео проезжал сквозь бабушкину деревню, то, уж конечно, искомое – рядом. Правда, я ни разу не слышал ни от бабушки, ни от местных жителей об оставленных деревнях поблизости. Но они могли не упоминать об этом, потому что тема эта совсем им не интересна.

Однако вопреки моим ожиданиям машина на видео остановилась на знакомой полянке у дома нашего соседа, дяди Паши.

– Деревня вымерла почти десять лет назад, когда ее покинули последние жители, – безапелляционно заявил исследователь, проведя камерой вдоль покосившихся заборов.

Да что ты врешь?! Наша деревня жилая!

Я сначала хотел написать гневный комментарий, а потом передумал. Во-первых, на видео – совершенно точно заброшенная деревня. Просто похожая деревня. Просто похожие дома.

Несмотря на день, никто не копошился в огородах, соседки не перекрикивались через забор. Не слышно было никаких привычных деревенских звуков. Хотя вот дом дяди Паши, вот бабушкин дом, вот тут живет вредная баба Света…

У меня сразу нашлось логичное объяснение происходящему на экране, но я все же непроизвольно сжался, когда исследователь, слегка поколебавшись между «домом дяди Паши» и «домом моей бабушки», направился прямиком к «нашей» калитке.

Согласитесь, напряжешься тут, когда на как бы чужом заборе торчит сапог, который для просушки и последующей починки насадил на штакетник твой дедушка, не зная, что буквально через две недели прямо посреди двора его сразит сердечный приступ и ему уже больше никогда не понадобятся сапоги… И ты этот сапог знаешь до мельчайших деталей, до малейших потертостей. Бабушка оставила его на том же самом месте, как некий символ присутствия мужа. Понятно, что я могу отличить чужой сапог на заборе от дедушкиного. Так вот сейчас на мониторе я видел именно дедушкин сапог…

Замка на двери, разумеется, не было. Не помню, чтобы в деревне кто-то запирался. Зато у бабушки был коварный порожек, о который все впервые пришедшие в гости спотыкались. Уж и не знаю, для чего порожек был сделан так неудобно, но бабушка упорно сопротивлялась любым переделкам в доме.

Исследователь тоже споткнулся, я радостно хмыкнул, а потом опять замер.

Это не наш дом, не наш!

Вот печка, любовно вышитый бабушкой рушник, уже изрядно потрепанный временем. Исследователь тоже на него внимание обратил. Потом зашел в большую комнату.

– Вот известная картина, – говорит. – Где-то я ее видел.

Ему сразу сто тысяч комментариев, что это не просто известная картина, а «Незнакомка» Крамского. В советские времена репродукции классических картин массово завозили в сельпо, чтобы народ культурно украшал свои избы. У всех, кажется, висела либо «Незнакомка», либо «Охотники на привале», либо «Девочка с персиками». Иногда как раз репродукции, иногда вырезанные из журнала «Огонек».

Я обернулся на картину великого художника в уже основательно засиженной мухами раме – ее было отлично видно через открытую дверь. Даже полосатые обои, когда-то ярко-салатовые, а теперь изрядно потускневшие (за столько лет салат имел право несколько увянуть), были точь-в-точь как на экране планшета.

Да, обстановка в доме на видео была жутко знакомая, но я уже посмотрел достаточно видео про заброшенные деревенские дома, чтобы сделать вывод: наша собственная домашняя обстановка совсем не оригинальна. Все то же, что у всех. У большинства, точнее.

Но камера выхватывала все больше и больше уникальных деталей именно бабушкиного дома, или, может, это я думал, что уникальных…

Вот мой пластмассовый коник, с незапамятных времен засунутый между рамами. Конь-огонь, как его соседский дед Назар называл. Коник уже выцвел на солнце, а правое заднее колесо погрыз бабушкин щенок Тимка. Я очень любил с ним играть, озорной был пес. Потом, жалко, задрал забредшего на бабушкин участок ежа, заразился от него чумкой и умер.

Рядом с коником лежал скелетированный уже трупик птицы, объеденный муравьями. Бедняга не смогла выбраться, да так и закончила печально свои дни в компании с забытой игрушкой.

У меня опять тревожно засосало под ложечкой. Я встал, дошел до окна и облегченно выдохнул: вот он, коник. Колесо погрызено, но ничего больше между рамами нет.

Ну разумеется, нет!

Да, куча совпадений, начиная с обстановки дома, кончая доро́гой в деревню. Но мало ли однотипных деревень, мало ли погрызенных дворовым щенком пластмассовых игрушек, купленных в том же сельпо, что и репродукции музейных картин…

Подумал, не вытащить ли коня-огня, но не стал.

Бабушка спала в своей комнате, и уж точно отреагировала бы, зайди к ней незнакомый мужик с камерой. Ему бы несладко пришлось.

Но он зашел.

Неприятно было, когда он открыл бабушкин шкаф и выставил на всеобщее обозрение ее платья и парадный костюм, в котором она отправлялась во всякие государственные учреждения и на торжественные мероприятия, приуроченные к майским и подобным им праздникам.

Да что там неприятно, это было возмутительно! Кто ему давал право рыться в чужих вещах?! С каждой минутой все труднее было абстрагироваться и думать, что это чужой дом, чужая деревня. Заброшенная деревня!

– Видите, сюда не добрались мародеры и охотники за цветным металлом. Здесь очень хорошая сохранность. Вещи, техника… прямо заходи и живи, – сообщил исследователь.

Я аж задохнулся от возмущения. Иди ты на фиг! Здесь я живу, бабушка. Ну не хамство ли? Техника ему хорошо сохранилась, ишь.

– Давайте посмотрим следующую комнату…

Здесь я судорожным движением поставил видео на паузу. Сердце колотилось у самого горла, и мне пришлось сглотнуть несколько раз, чтобы начать более-менее спокойно дышать.

Я тихонько вышел из комнаты, стараясь не шуметь и не будить бабушку, и остановился на крыльце, не включая свет, прислушиваясь к ночным деревенским звукам. Было очень темно, собственно, как и должно быть ночью в маленькой деревеньке.

Удобства находились в конце двора, и до деревянного домика нужно было пройти привычным маршрутом мимо грядок с овощами и ягодных кустов. Иногда мне было лень далеко идти, к тому же обязательно промочишь ноги в росе, и я без зазрения совести облегчался в ближайших кустах.

Но сейчас я боялся даже со ступенек крыльца сойти, стоял, слушал и напряженно всматривался в темноту.

Не слишком ли тихо у нас ночью? Даже сверчков не слышно, только под моими ногами чуть скрипнула доска и, кажется, ветер прошелестел по верхушкам деревьев.

Почему-то эта мирная тишина вовсе не внушала спокойствия. Наоборот, из-за нее хотелось постоянно прислушиваться, ожидая чего-то неприятного. В доме однозначно было безопаснее, – по крайней мере, так ощущалось.

Следующая комната, которую собирался показать исследователь, была моя. Та, в которой я сидел и смотрел на планшете видео. Совпадения совпадениями, но мне стало реально страшно.

Я ткнул на «продолжить воспроизведение» и тут же трусливо закрыл глаза. Глупо, знаю. Послышались скрипы, шелест. И наконец слегка разочарованный голос исследователя заброшек произнес:

– Ну, сюда не зайти. Видите, потолок обвалился. Хотя остальная часть дома совершенно целая.

На этом месте я открыл глаза. Конечно, это была моя комната.

Непонятно, что именно произошло, то ли дерево упало, то ли ураган какой пронесся, но обвалился чердак прямо над моей комнатой. Удивительно, насколько все в доме отлично сохранилось, и внезапно такое…

Под рухнувшими досками и бревнами перекрытий виднелись части мебели, моей мебели: решетчатая спинка старой, с панцирной сеткой, кровати (дед называл ее койкой), часть столика и поваленное набок кресло со стесанными ножками. И под креслом валялась, вся в пыли и штукатурке, моя кроссовка.

Я посмотрел на свои ноги. Вот они, мои кроссовки. Бабушка очень ругалась, что я ленюсь их снимать после улицы, и заставляла тщательно вытирать при входе ноги о влажную тряпку. Я вытирал. Я и сейчас по инерции вытер, хотя даже с крыльца не спускался.

Глаза сильно защипало. В детстве я часто плакал от сильных эмоций или бессилия и дико этого стеснялся. Поэтому даже сейчас, хотя никто не узнал бы, изо всех сил напрягся, чтобы не зареветь. Хотелось заорать, но страшно было разбудить бабушку.

Просто было страшно.

Захлопнул ноутбук, прошел в большую комнату и, не включая свет, осмотрел хорошо знакомые предметы обстановки, все эти вещицы, шкафы, салфеточки, выцветшие картинки и фотографии. Представлял, как все выглядит, если шарить по стенам фонариком, – так обычно даже днем делал, заходя в исследуемый дом, автор видео. Изменится ли дом тогда, станет ли чьим-то другим?

Включил свет и осмотрелся, как в последний раз, стараясь запомнить хорошенько, будто прощаясь. Вспоминал какие-то детали, зажмурив глаза, а потом проверял – на том ли они месте или нет. Хорошо я все помню. Все привычное, на своих местах. В доме у бабушки никогда не было страшно или тревожно, никакой мистики. Просто обычный деревенский дом.

Я потом вернулся к себе, досмотрел видео до конца. Про наш двор, про дяди-Пашин сарай, на который он приколотил ради смеха табличку с черепом и перекрещенными костями «Не влезай – убьет!».

Но перед глазами все было будто в тумане. Рухнувший потолок в комнате, кроссовка, коник с погрызенным колесом…

Комментарий под видео я оставлять не стал, но написал владельцу канала в личку. Так, мол, и так, не деревня ли это Ча́сомы, в которой я в данный момент проживаю? И координаты прибавил, чтобы уж точно было.

Он потом выложил видео другой своей поездки, активно отвечал на комментарии под роликами, но мое письмо так и не открыл и не прочитал.

Я первый раз задумался, откуда бабушка регулярно берет свежие продукты, не те, что привожу я. Мне даже нет нужды ездить в местное сельпо в соседнее село, бабушка каждый раз руками машет: «Не утруждайся, отдыхай, все есть!» И действительно все есть.

Раньше, в моем детстве, раз в неделю – иногда чаще, иногда реже – приезжал грузовик с необходимыми товарами: хлебом, молоком, сахаром, мукой, макаронами, колбасой и разными конфетами. Могли по заказу привезти что-то определенное, даже мебель или вот репродукции картин. Но за все время моего пребывания у бабушки такой грузовик ни разу ни приезжал. Я как-то не задумывался, а теперь удивился. Откуда свежий хлеб? Откуда молочные продукты, если крупный скот, ни коров, ни коз, никто в деревне не держит? И печет бабушка регулярно всякие пирожки да булки, как всегда пекла мне маленькому. Ладно, мясо – я лично привез ей с хорошим запасом, хотя в основном сам ем, бабушка клюет как птичка, говорит, зубы уже не те – мясо грызть.

О каких глупостях я думаю! Конечно, на видео – чужая, заброшенная деревня. Чужой сапог, чужая кроссовка, чужой коник. А я живой. В живой деревне. У живой бабушки. Дядя Паша, сосед, – вполне себе живой.

Я боюсь возвращаться домой, в город. Хочу, чтобы и дальше здесь все было живым.

По народным представлениям, бывает, что души людей, умерших внезапной смертью, не понимают, что мертвы, и пытаются существовать так же, как и при жизни.

За стеной

Рассказывал мне парень, сокурсник. Когда он в родительской квартире жил, часто слышал, как сумасшедшая бабушка-соседка по вечерам шлепает ладонью по стене. Как раз там, где у него кровать стояла. Только, конечно, со своей стороны. Не каждый день, но с завидной регулярностью, и делала это довольно громко. Звонко так. Парень даже привык к этим шлепкам и ради прикола пару раз перестукивался с ней. Где стукнет – с той стороны бабка шлепнет. Развлекался так. Подросток, ему это казалось забавным. Нашел как-то в интернете азбуку Морзе и простучал «привет». Неизвестно, почему ему пришло в голову внести хоть какой-то смысл в эту игру. А представлялось все именно как игра.

И тут из-за стены ему в ответ, представляешь, бабка прошлепала: «Выпусти меня отсюда». Парень, понятно, обалдел от этого, и так его проняло, что решил больше не издеваться над больной женщиной. Все ладони ведь отобьет.

На самом деле неприятно резануло его. Он не мог уже перестать слышать, что она теперь все время шлепала ему: «Выпусти меня!» И место ведь всегда выбирала прямо рядом с ухом.

Но все равно это воспринималось как некая развлекуха, пока однажды он не узнал, что между стеной соседской квартиры и его стеной проходит что-то типа вентиляционной трубы или технического шкафа. И кто оттуда ему шлепал?.. Там человек не поместится, разве что ребенок. Совсем маленький ребенок.

А ведь бабка, оказывается, тоже жаловалась на шлепки в стену, но ей никто не верил, конечно. Она же сумасшедшая, реальность неадекватно воспринимает.

А вот каково быть этим самым, кто с той стороны шлепал?

3 декабря (20 ноября по старому стилю), день Прокла и Проклы, называют Проклинатели нечисти. «На Прокла проклинай нечисть», – говорят в народе, чтобы она подольше не вылезала из своего мира и не баламутила жизнь человеку. Ведь, по поверью, темные силы зимой, прежде всего ночью, пытались попасть в дом через трубу, вентиляционные отверстия, окно или дверь, если оставляли их открытыми и не осеняли крестным знамением.

Дом у железной дороги

У моей подруги детства Нюты Богдановой дедушка работал бригадиром железнодорожных путей. Нюта рассказывала, что он следит, чтобы поезд не сошел с рельсов и не погибло из-за этого множество народу.

Его маленький, но очень уютный домик, в котором Нюта проводила каждое лето, стоял рядом с железной дорогой, отгороженный от нее только невысоким забором. Нютина мама говорила, что бабушка с дедушкой живут «на будке», а Нютин дедушка иногда называл свое жилище «казармой».

С другой стороны домика, сразу за палисадником и огородиком, буйно плодоносящим благодаря стараниям Нютиной бабушки, начинался лес. И по ту сторону железки тоже был лес. Настоящий, там даже волки и медведи водились. И будто бы одной суровой зимой волки даже подходили к самому дому, не боясь ни запаха железной дороги, ни проносящихся поездов.

Никакой станции или там платформы поблизости от домика не было. Местный поезд останавливался, насколько я понимаю сейчас, по требованию, буквально на минуту, чтобы высадить или забрать пассажиров. Называлось это «остановочный пункт».

А в остальное время поезда пролетали мимо, и в сумерках мелькающие вагоны со светящимися квадратиками окон, где, как на экране, виднелись пассажиры, даже не подозревавшие о чьем-то присутствии, выглядели таинственно и волшебно. К шуму поездов и стуку колес довольно быстро привыкаешь, да и направление это было не самым ходовым, поэтому поезда можно было наблюдать только несколько раз в день, ночью же жизнь вообще замирала.

Чтобы добраться до настоящей станции, нужно было пройти приличное расстояние вдоль рельсов. Во всяком случае, нам с Нютой казалось, что это очень далеко и долго.

Сейчас уже Нютины дедушка с бабушкой умерли, домик их заколотили. Как-то пару лет назад я проезжала мимо на поезде и с грустью увидела остатки забора, то есть даже не остатки, а пару покосившихся гнилых досок с петлей для калитки, прохудившуюся крышу и тусклые грязные окошки, в которые уже никто никогда не будет с замиранием сердца наблюдать за жизнью пассажиров.

В то лето, когда я упросила родителей отпустить меня пожить вместе с Нютой у ее бабушки с дедушкой, все было иначе.

Нютин дедушка встретил нас на станции, и всю дорогу до домика Нюта рассказывала мне, как надо себя вести, чтобы не попасть под поезд, не повредить рельсы, не пропасть в лесу, не отравиться ядовитыми ягодами и избежать прочих замечательных опасностей, которые нас могли подстерегать. Ее дедушка пыхтел, увешанный нашими сумками, и только посмеивался над Нютиным учительским тоном. В моем детстве все было проще, само собой разумелось, что особо цацкаться с тобой никто не будет и чем раньше ты примешь на себя ответственность, тем лучше.

Домик у железной дороги мне сразу понравился. И Нютины бабушка с дедушкой – тоже. Места в комнатках было мало, поэтому нам стелили железную кровать, на которой мы с Нютой спали валетом. На стене для тепла висел гобеленовый коврик с изображением мультяшной сценки. Медведь с вытянутой мордой и круглыми ушами, сидя на пеньке, играл на гармошке, а два веселых зайца отплясывали, помахивая платочками.

Больше всего мне запомнилось, как дедушка брал нас с собой на работу: он обходил пути на своем участке. Мы понятия не имели, что именно он делал, но было интересно.

Мы целыми днями качались на качелях, собирали малину и ежевику, ловили бабочек и играли в куколок, сделанных из одуванчиков. Ели бабушкино варенье, помогали ей в саду и на огороде. Висли на заборе и махали проезжавшим мимо составам. Иногда машинисты специально гудели нам, и тогда Нютин дедушка говорил бабушке, кивая на нас: «Так это ж потому как начальство приехало!»

В непогодицу бабушка ставила нам на проигрывателе пластинки: «Бременских музыкантов», «Приключения Буратино», «Незнайку». А вечером мы играли в лото и смотрели телевизор, если из-за грозы не отключалось электричество. Без электричества, по нашему с Нютой мнению, было даже лучше. Бабушка зажигала повсюду свечи, дедушка приносил керосинку, и все казалось каким-то сказочным. Нам с Нютой и дела не было до оханья бабушки из-за потекшего холодильника.

В один из таких ненастных дней, когда периодически начинал моросить противный дождик, а тропинки между грядками раскисли и наполнились водой, мы с Нютой, нацепив бабушкины резиновые сапоги, в которые она натолкала газет, чтобы не сваливались с наших маленьких ног, отправились с ведерками собирать малину. Кусты росли сразу от забора и до самого леса. И рядом с ними на размокшей земле мы заметили следы от мужских сапог, которые шли из леса до забора, а потом возвращались обратно. Следы были свежие и точно не принадлежали Нютиному дедушке.

Почему-то дедушка очень заинтересовался этими следами, пошел проверять сам, и после его возвращения бабушка быстро загнала нас с Нютой на крылечко, поручив перебирать сначала ягоды, потом яблоки, потом огурцы, а потом и вовсе отправила в дом под предлогом плохой погоды. Мол, от гуляния насморк будет, а так мы полезным делом займемся. Вы́сыпала на стол пакет гречки, чтобы мы перебрали зерно от мусора, а затем разрешила смотреть телевизор без перерыва.

Так продолжалось несколько дней, пока не выглянуло солнце. Мы опять начали пропадать на улице, разве что за забор в лес нам ходить больше не разрешалось. Дедушка сказал, новые правила, и этого нам было достаточно. Мы тогда решили, что это какое-то новое распоряжение для работников железной дороги, а такие распоряжения выполнялись неукоснительно и без лишних вопросов. Да мы и не задавали никаких вопросов, наслаждаясь отдыхом до самого отъезда.

Больше я к Нютиным дедушке с бабушкой не ездила. Мои родители вскорости сами купили дачу, и теперь уже Нюта приезжала ко мне в гости, с удовольствием помогая облагораживать участок и радуясь, что правила поведения, установленные моими родителями, такие пустячные.

И только потом, много позже, я узнала от Нюты, а она, в свою очередь, от дедушки, что за история произошла с теми следами за забором.

Дедушка очень серьезно отнесся к нашей находке. Он нес ответственность за свой участок и, конечно, за нас с Нютой. То, что рядом ошивается неизвестный с непонятными намерениями, настораживало. Ночью поезда не ходят, но бродить по путям все равно небезопасно – можно ноги переломать, да к тому же густой лес кругом, мало ли что. Если бы незнакомцу требовалась помощь, он получил бы ее сразу, постучав в дом смотрителя. Знакомые тем более зашли бы не церемонясь.

Значит, тот, кто приходил, не хотел быть обнаруженным. Про маньяков тогда особо не думали, а вот порча железнодорожного имущества и грабеж – это было более реально и серьезно.

Однако то, что обнаружил Нютин дедушка, было совсем уж странным. Вот человек в сапогах пришел со стороны леса, бо́льшую часть пути проделав, очевидно, по траве. Остановился у забора лицом к домику там, где разрослась сирень.

Дедушка встал на это место, прямо на следы, и увидел перед собой окно комнатки, где все собирались по вечерам и днем в плохую погоду, смотрели телевизор, играли в настольные игры, читали. Здесь Нютина бабушка накрывала стол, когда приезжали гости. Хотя на всех окнах висели занавески, их редко задергивали с той стороны, которая выходила во двор, на огороды и лес.

Легко было представить, что в темноте через освещенное окно, как на экране телевизора, видно абсолютно все, что творится в гостиной. Теоретически сюда мог забрести какой-нибудь охотник или турист, посмотреть и решить, что обитателей избушки не стоит беспокоить. Можно было бы на этих умозаключениях остановиться, если бы следы сапог, удалявшиеся обратно в лес, не переходили в отпечатки медвежьих лап. Вот только что человек в сапогах шел, и сразу медведь…

– Ну мы его прижучим! – пообещал дедушка обеспокоенной супруге.

С наступлением темноты дедушка взял мощный фонарь, с которым всегда отправлялся на обход вверенного ему участка, и затаился в засаде. Хотелось курить, но он терпел, глубоко вдыхая влажный воздух, смешанный с дымком от растопленной печки.

Иногда со стороны железки доносилась настолько привычная вонь креозота, что уже не выделялась носом среди других запахов.

Нютин дедушка пропустил момент, когда незнакомец подошел к забору. Он увидел какого-то человека в телогрейке, несуразно широкого, когда тот уже наблюдал из-за кустов через светящееся окошко, что делается в доме. Точно так же мы рассматривали пассажиров пролетавших мимо поездов. Только в этом было нечто другое. Жуткое и явно недоброе.

Вот мы с Нютой сидим голова к голове, разрисовываем раскраску. Вот громко расхохотались над какой-то шуткой, которую отпустила бабушка. Вот она что-то вспомнила и задернула занавески.

Человек проворчал что-то, развернулся и пошел, переваливаясь с ноги на ногу, к лесу. Там, где тропинка начинала виться между деревьями, он нагнулся и стал стягивать что-то с ног.

Ага, вот и попался! Дедушка собирался взять его с поличным, поэтому выскочил из укрытия, на ходу включив фонарь. Первое, что дедушка увидел в ярком луче света, были сапоги, которые подозрительный наблюдатель держал в руках, упрятанных в шерстяные варежки. Погодите-ка, он что, снимал сапоги? Нютин дедушка переместил луч фонаря незнакомцу на ноги, а там… Вместо человеческих ступней он увидел самые настоящие медвежьи лапы! Мохнатые, с кривыми когтями. Что за фокусы? Что за маскарад?

Незнакомец недовольно заворчал, дедушка инстинктивно посветил ему в лицо, и… Это было вовсе не лицо. Длинная звериная морда, поросшая бурым мехом, с маленькими глазками, блеснувшими в свете фонаря, черным кожаным носом. Существо сгорбилось и попыталось прикрыть морду сапогами.

Дедушка не нашел ничего умнее, как зычно крикнуть:

– Кто таков? Отвечай, а то стрелять буду!

Про стрелять – это он так, интуитивно сказал, потому что никакого ружья у него не было. Но жуткий незнакомец дедушке поверил. Отшвырнул сапоги, пал на четвереньки и бросился в лес, с шумом ломая кусты.

Возможно, это был розыгрыш. Кто-то нацепил маску, варежки, чтобы припугнуть семью железнодорожника. Оставим вопрос, зачем это делать. Только вот человек, даже если будет очень долго тренироваться, не сможет бегать на четвереньках по-звериному. Не то строение тела. Тем более ломиться в сумерках сквозь кусты в лес.

Нютин дедушка, конечно, не стал его преследовать, да и невозможно это было. Только сапоги подобрал и домой поспешил. Но Нютина бабушка сразу попросила эти сапоги выкинуть за забор. Они страшно воняли зверем, будто долгое время валялись где-нибудь в берлоге, хотя внешне выглядели совершенно обыкновенно.

Утром дедушка первым делом пошел осматривать место встречи с незнакомцем, надеясь вычислить шутника и как следует наказать. То, что это не простой прохожий, не грабитель и не беглый преступник, сомнений не возникало. Пришедший по делу сразу бы себя обозначил, как уже говорилось. А ни один из злоумышленников не стал бы надевать маскарадный костюм, и пустые угрозы его не остановили бы, не заставили обратиться в бегство.

Дедушка гнал от себя тревожные догадки, выходившие за границы реального мира, и пытался сосредоточиться на более прозаических вещах: как будет писать докладную, как этого шута горохового пропесочат на собрании и лишат премии в назидание другим.

В грязи хорошо отпечатались подошвы сапог, следующие от забора к лесу. Дедушка нашел и свои собственные следы. Вот здесь шутник топтался, снял сапоги… А дальше было странное: пошли только медвежьи следы, которые ни с чьими не спутаешь. Совершенно очевидно, что это передвигался зверь: прыгал на передние лапы, отталкивался задними. Лапами, а не руками-ногами. Вот на поломанных кустах застрял клочок медвежьей шерсти.

Ни один шутник не станет в темноте передвигаться на четвереньках, к тому же прыжками, да еще в лесу, не разбирая дороги. Главное, что и незачем далеко убегать в таком виде, никто ведь не преследовал. Переоденься в ближайших кустах да и возвращайся тихонько к железной дороге, к протоптанной дорожке. А мчаться в медвежьем прикиде, с маской на голове неудобно – не видно же ничего. Эдак покалечиться можно!

Дедушка довольно далеко зашел по следам в лес, а потом вспомнил, как при свете фонаря влажно блеснули глаза на медвежьей морде незнакомца, как шевельнулся в пасти язык. А смрад звериный – его-то ни с чем не спутаешь. И дедушка решительно повернул назад. Ничего не объясняя бабушке, развел костер по ту сторону рельсов и сжег сапоги. Докладную, разумеется, писать не стал. Зато взял за привычку делать обход вокруг домика, как стемнеет.

Но больше никто их с бабушкой не беспокоил.

В славянском фольклоре оборотнем становится после смерти вероотступник или умершее некрещеным дитя, колдун или ведьма с помощью нечистой силы, а иногда и про́клятый злым ведуном человек. Знающиеся с нечистой силой могут оборачиваться по своему желанию любой вещью – хоть колесом от телеги, хоть стогом сена, а также животными – свиньей, кошкой, коровой. У каждого вида оборотней есть свое название: волкодлак превращается в волка, берендей – в медведя, жабалака – в жабу, кошкалачень – в кошку. А вот те, кого насильно оборотили, или принявшие другой облик уже после смерти вынуждены существовать в обличье животного, чаще всего волка или медведя, пока их не расколдует или не успокоит сильный колдун. Укушенный или убитый оборотнем человек не становится таким же, но раны, нанесенные оборотнем, редко заживают без помощи какого-нибудь опытного знахаря. Чаще всего колдун превращает человека в животное на какой-то определенный срок (бывало – навсегда), при этом оборотни сохраняют человеческое сознание и чувства. Оборотень ведет себя как дикое животное, рыщет по лесу, дерет коров и овец, но иногда приходит к своему дому, надеясь, что когда-нибудь его переворотит обратно более сильный колдун.