Kitobni o'qish: «С бору по сосенке»

© Никольская Т. Л., 2025

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом „Скифия“», 2025

* * *

Д. С. Хмельницкий. Портрет Татьяны Никольской,

10 августа 1982. Тувинская экспедиция

Предуведомление

Друзья и знакомые в последнее время стали намекать, что в начале июня мне предстоит отметить круглую дату.

Как известно – книга лучший подарок, поэтому я решила попросить друзей и знакомых помочь мне издать еще один сборник тутти-фрутти или всякой всячины. Поставила ограничение: книга должна быть недорогая, удобного для чтения в транспорте формата. Дополнительное ограничение: она не должна повторять буквально текстов из предыдущих книг, а если захочется вспомнить еще раз тех, о ком писала, то обращусь к вариантам, хранящимся в папках «неопубликованное» или, на худой конец, к журнальным публикациям, сборникам конференций и т. п.

Что получилось?

Расширенные мемуарные очерки о прототипе одного из героев «Козлиной песни» Вагинова – переводчике Иване Алексеевиче Лихачеве и поэтессе, участнице феминистского движения Кари Унксовой. Лекции о диспутах периода «оттепели» и о поэтических кружках и салонах Ленинграда 1960-х. Вариант некролога Володи Эрля – основателя хеленуктизма и моего соавтора по комментариям вагиновской прозы. Воспоминания о моих друзьях – семейной паре Мише и Вике Беломлинских (художнике и писательнице). Заметки о драматургии друга студенческих лет Вани (Ивана Михайловича) Стеблин-Каменского. Воспоминания об иранисте Юрии Ефимовиче Борщевском и его закадычном друге индологе Владимире Гансовиче Эрмане. Несколько коротких рассказов семидесятых годов, из которых явственно «торчат уши» К. Вагинова и Л. Добычина. И завершает сборник статья «Литературный авангард и русский рок», публикующаяся впервые.

За кулисами Театра Эстрады после концерта «Хвост & АукцЫон», 26.04.2004. На фото Алексей Хвостенко, Татьяна Никольская, Владимир Эрль

Грузинский авантюрный роман о Петербурге.
«Квачи Квачантирадзе» Михаила Джавахишвили¹

О жизни Михаила Джавахишвили (1880–1937) можно написать авантюрный роман. Приведу для затравки только один факт. Подобно Ф. М. Достоевскому, Джавахишвили был приговорен за антиправительственную деятельность к смертной казни и в ожидании исполнения приговора провел шесть месяцев в камере смертников. Дело было в 1923 г. – через два года после ликвидации грузинской демократической республики, при власти большевиков, а конкретно Серго Орджоникидзе. Грузинский Союз Писателей написал письмо с просьбой помиловать писателя и С. Орджоникидзе, как ни странно, эту просьбу удовлетворил. Джавахишвили не только избежал смертной казни, но и был освобожден. Более того в этом же году стал членом редколлегии нового толстого грузинского журнала «Мнатоби». Пережитое так подействовало на Джавахишвили, что в течение шести лет он написал свои лучшие произведения, среди них роман о международном авантюристе «Квачи Квачантирадзе» (1923), повесть «Белый воротничок» и роман «Нахлебники Джако» (в русском переводе «Обвал»), который и сегодня в переложении для сцены ставится в грузинских театрах. Последним значительным произведением Джавахишвили был роман «Арсен из Марабды» о грузинском Робин Гуде Арсене Одзелашвили.

Карта на Михаила Джавахишвили, составленная Тифлисским губернским жандармским управлением в 1910 году

Прежде чем говорить о романе «Квачи», обратимся к незаурядной биографии писателя. Происходил Михаил Джавахишвили из крестьянской семьи села Церакви Борчалинского района. Учился в сельской школе, а затем по настоянию отца стал изучать сельское хозяйство в течение восьми лет. В 1893 г. он поступил в агрономическую школу в селе Цинамдзгвари, где встретился с грузинским писателем и общественным деятелем Ильей Чавчавадзе, который посетил эту школу. Илья подарил пытливому подростку несколько своих книг. Михаил уже тогда начал писать стихи и рассказы. После окончания сельскохозяйственной школы Джавахишвили, чтобы исполнить мечту отца о сыне-агрономе, поехал в Ялту, где четыре года (1897–1901) отучился в училище садоводства и виноградарства. В конце концов директор школы сказал ему, что в агрономы Миша не годится, и посоветовал молодому человеку избрать профессию телеграфиста. Тем временем в семье Джавахишвили произошла трагедия. Сестру Джавахишвили Софью пытались похитить, а поскольку девушка и ее мать сопротивлялись и звали на помощь, их убили. А через год умер отец Михаила.

Джавахишвили вернулся в Грузию, телеграфистом не стал, а пошел работать на принадлежавший французской фирме завод (Алавердский), где выучил французский язык.

В 1903 г. Джавахишвили переехал в Тбилиси, где занялся литературной работой. В газете «Цнобис пурцели» был опубликован его первый рассказ под названием «Чинчура». В 1904 г. Джавахишвили стал одним из редакторов газеты «Иверия», основанной Ильей Чавчавадзе, ставшим к этому времени депутатом Государственной думы от Грузии. В этой газете Джавахишвили стал печатать свои рассказы. Уже через два года он становится редактором газеты «Глехи», что в переводе означает «Крестьянин», резко выступающей против политики правительства, – напомню, что это был 1906 г. – время первой русской революции.

Газету закрыли, а редактора отдали под суд. Джавахишвили бежал на запад и до 1909 г. перемещался по таким странам, как Швейцария, Италия, Германия, Англия, Австралия, пока на год не осел в Париже, где посещал лекции в Сорбонне. С 1909 г. Джавахишвили, вернувшийся на родину, издает журнал «Эри» (Нация), в котором выступает за предоставление больших свобод для грузинского народа. «Эри» так же, как в свое время «Глехи», закрыли, на этот раз редактор был посажен в Метехский замок – известную грузинскую тюрьму – где провел год. После освобождения он был выслан в Ростов-на-Дону. В этом городе писатель работал инспектором страхового общества. Как представитель этой организации, он в 1912 г. вернулся в Грузию и отошел от литературной деятельности. Началась Первая мировая война, и Михаил Джавахишвили, уже в качестве представителя Красного креста, оказался в Иране. Во время грузинской независимости Джавахишвили вновь приезжает в Грузию, и в 1921 г. становится членом Национально-демократической партии Грузии, входившей в коалиционное правительство Ноя Жорданиа. Когда 11-я армия большевиков заняла Тбилиси, Джавахишвили помог отступавшей грузинской армии и правительству эвакуироваться из Батуми в Турцию. Сам он, однако, решил остаться в Грузии, в 1921–1922 гг. заведовал финансово-экономическим отделом Комиссариата внешней торговли.

После освобождения из камеры смертников в 1924 г., вновь обратившийся к литературе Джавахишвили был председателем правления Литфонда, членом президиума грузинского Союза писателей, а в 1930-е гг. и членом правления Союза писателей СССР. Несмотря на большой успех его произведений – в 1930-е гг. был издан его четырехтомник, а за «Арсена из Марабды» Джавахишвили даже получил правительственную награду – пролетарская и марксистская критика нападала на писателя за то, что героями его произведений были не честные труженики, а авантюристы и деклассированные элементы. Так же, как и Робакидзе, с которым Джавахишвили подружился в конце 1920-х гг., Джавахишвили был белой вороной в грузинской литературе. Как отмечает историк грузинской литературы Дональд Рейфилд, не было преступлений, в которых бы не обвиняли писателя завистники. Одним из самых нелепых обвинений было то, что невестка писателя работала трамвайным кондуктором в Фессалониках.

Общим же стало обвинение писателя в порнографии. На самом деле Джавахишвили переводил на грузинский язык произведения Ги де Мопассана, влиянием которого отмечены некоторые его работы. В конце концов писатель попробовал написать произведение в духе социалистического реализма «Путь женщины», героиня которого большевичка – выходец из буржуазной семьи, влюбляется в верного сталинца, рабочего Зураба. Зураб приказывает героине (действие произведения происходит во время революции 1905 г.) познакомиться и сблизиться с жандармским офицером Авшаровым, а затем убить его как врага пролетариата. Это произведение тоже подверглось критике за обаятельный образ жандарма и приравнивание большевиков к террористам. Берия, который пришел в Грузии к власти в начале 1930-х, в начале покровительствовал Джавахишвили. Его произведение «Арсен из Марабды» было несколько раз переиздано, переложено в пьесу – автором инсценировки, кстати сказать, стал другой писатель Сандро Шаншиашвили. Пьеса с успехом была поставлена в театре Руставели режиссером Сандро Ахметели. Джавахишвили даже провели электричество, что в 1933 г. было в Тбилиси в частных домах редким явлением.

Однако вскоре писатель, не шагающий в ногу со всеми, попал в немилость. Ему не простили похвалу французскому писателю Андре Жиду, который в 1935 г. посетил Советский Союз, побывал в Грузии, а затем написал книгу, где критически отозвался о большевистском режиме. Подвергшиеся репрессиям сторонники Троцкого под давлением следствия дали показания на Джавахишвили как на террориста. Есть сведения, что именно Джавахишвили посоветовал жившему в Германии Григолу Робакидзе не возвращаться в Советский Союз. Когда в 1937 г. в Грузии шла чистка среди писателей и Паоло Яшвили, зная о неминуемом аресте, покончил с собой, Джавахишвили был единственным, кто публично похвалил поэта за мужество. В итоге 26 июля 1937 г. Джавахишвили был исключен из Союза писателей как враг народа, шпион и диверсант и арестован. Единственным писателем, который демонстративно вышел из зала при голосовании, был его друг Геронтий Кикодзе, вместе с которым Джавахишвили основал в 1928 г. литературную группу «Арифиони» и одноименный альманах, целью которых была преемственность культурных традиций прошлого настоящего и будущего. 14 августа 1937 г. Джавахишвили был арестован, а уже в сентябре расстрелян. В середине 1950-х писателя реабилитировали, а его произведения переиздали. Прошло еще немало лет, и в 2012 году был снят фильм «Мигранты Джако» по его роману «Насельники Джако».

Роман «Квачи Квачантирадзе» начал печататься в 1923 г., полностью был опубликован в 1924-м, а на русский язык был переведен лишь через 75 лет. Первоначально книга вышла в журнале «Дружба народов», а затем в 1999-м отдельным изданием. Переводчик книги, грузинский писатель А. Эбаноидзе пишет: «Роман пронизан иронией и игрой. Сам автор появляется в роли страхового агента фирмы „Саламандра“». Эбаноидзе характеризует жанр книги как «лубок, остроумно стилизованный мастером», а саму книгу, как «лукавую и чувствительную». Говоря о круге авторов, создателей образов плутов в мировой литературе, Эбаноидзе называет в первую очередь мопассановского «Милого друга», «Красавца-мужчину» из одноименной пьесы А. Островского, Кречинского из пьесы Сухово-Кобылина «Свадьба Кречинского» и «лифтера парижского отеля по имени Феликс Круль». Я хочу добавить к этому перечню «Хулио Хуренито» Ильи Эренбурга.

Квачи Квачантирадзе, родившийся в Самтреди, в западной Грузии, еще в детстве усвоил наставления отца: выбирать друзей среди богатых, которые могут и в должности продвинуть, и хороший подарок сделать; быть гибким и эластичным. Эти наставления мальчик хорошо усвоил: «С умным он был умным, с солидными держался солидно <…>, с грубыми и задорными был скромен и гибок, со слабыми дерзок, упрям и нагл. С откровенными – вероломен <…>. С дубом был тростником <…>. С тростником – дубом <…>». Там, где дорога была закрыта, Квачи находил вход через ряд извилистых тропинок. Квачи прекрасно знал магическую силу красного словца; ему были известны все способы втереться в доверие к человеку, подчинить его своей воле и обстричь как барана. Он везде становился своим человеком. Дружил со всеми и всюду обнаруживал родственников. Первой аферой Квачи еще в юности стала неоднократная продажа чужого рояля в Кутаиси, где он учился в гимназии. Из Кутаиси он на пароходе «Пушкин» вместе с компанией друзей поехал в Одессу, где чувствовал себя как рыба в воде. Когда Квачи стала грозить опасность, он перебрался в Петербург, где жил в красивом особняке на Васильевском острове, имел много любовниц: в основном хорошо сохранившихся вдов и замужних женщин, снабжавших его деньгами. Постепенно он приближается к Распутину и, благодаря своей любовнице, становится его секретарем. На этой должности он богатеет, выискивает мнимых врагов святого старца, инсценирует покушение на святого старца и самолично убивает мнимого заговорщика, бездомного, которого специально наняли люди Квачи. Это происшествие приобретает широкую известность. Распутин везет своего секретаря ко двору только что вернувшегося из Крыма императора Николая II, и Квачи завоевывает высочайшее доверие. Несмотря на вознесение по служебной лестнице, Квачи соблюдает осторожность и не заводит себе врагов. С едкой иронией Джавахишвили сообщает, что в прессе Квачантирадзе обозначался инициалом «К», что дало повод некоторым путать его с Константином Романовым, но историк и архивариус Чоришвили (фамилия в переводе с грузинского означает «Сплетнев») установил, что за этим инициалом скрывается Квачи. Однако ничто не длится вечно. Распутин на радостях устраивает пир в ресторане «Аркадия», на который приглашает Квачи с двумя его подругами и толпу народа. В ресторане Распутин устраивает дебош, затем едет в публичный дом, где также устраивает дебош. Естественно, что все это становится достоянием желтой прессы. Две дамы, которых Квачи привел в «Аркадию», тайно уезжают за границу, Распутин кается и едет замаливать грехи в Иерусалим. Перед отъездом он приводит Квачи и его подручных на хлыстовское радение, подробно описанное в романе.

После отъезда Распутина Квачи Квачантирадзе преследуют неудачи. Он разоряется в биржевой игре, прежние покровители от него отвернулись. Герой решает все распродать и срочно покинуть Петербург с преданными подручными. Он уезжает с чужим паспортом на имя афганского принца Шейх-Али и чудом избегает разоблачения. Компания меняет маршрут поездки, отправляется в Вену, причем Квачи пересекает границу уже под другим паспортом на имя Багратион-Мухранского. На всякий случай у него есть шесть паспортов на различные фамилии. Из Вены великий комбинатор отправляется в Париж, где задерживается на продолжительное время. Он изучает язык, манеру поведения французов и, конечно же, парижскую моду. Посещает со своими друзьями Лувр, где демонстрирует свое полное невежество. Естественно, знакомится с парижской ночной жизнью, а пообтесавшись, вновь проворачивает аферы. Его друзья, точнее их часть, после успешной поездки решают вернуться в Грузию, завести свое дело и стать добропорядочными гражданами. Квачи, утверждающий, что его родина – весь мир, остается с тремя приближенными за границей. Они колесят по Европе и проворачивают все новые и новые аферы. Так однажды Квачи явился в банк, якобы как представитель французской кинокомпании «Патэ», чтобы снять фильм об ограблении банка, в котором сотрудники будут играть в эпизодах. Получив согласие, Квачи идет в полицию и предупреждает о съемках фильма и погоне за грабителями-киноактерами. В результате афера удалась, и Квачи с подельниками стал обладателем большой суммы денег.

Когда началась Первая мировая война, Квачи нашел убежище в Швейцарии, где получил письмо от Распутина с просьбой вернуться в Россию. По дороге в Россию, в Стокгольме Квачи совершает сомнительные операции, помогая различным разведкам, в том числе обещает знакомым грузинам помочь Германии в войне, поскольку Германия может стать гарантом грузинской независимости, хотя самому Квачи эта идея не нравится. В Петербурге, точнее уже в Петрограде, наш герой становится земгусаром. Он организует общество помощи инвалидам и жертвам войны «Добрый самаритянин». Тем временем военный министр Сухомлинов посылает Квачи в Америку с заказами на вооружение. Квачи в Америку съездил, но привез патроны другого калибра и испорченную технику. Пока это не раскрылось, его награждают чином камер-юнкера. Чтобы получить боевой Георгиевский крест, Квачи по совету Распутина едет на фронт в Эрзерум, где в штабе неделю кутит, а затем участвует в сражении, в последний миг преображается, останавливает отступающих русских солдат и выводит их из окружения. Его ранили и действительно наградили Георгиевскими крестами. Однако, по возвращении в Петроград наш герой попадает под разнос. Сухомлинов недоволен снарядами, а военный прокурор грозит расправой за передачу документов немцам. Распутин, к которому Квачи обращается за советом, помочь не может. Подруга Квачи Елена знакомит его с Пуришкевичем, потом Квачи на квартире Феликса Юсупова участвует в убийстве Распутина, после чего скрывается в домике родителей на Крестовском острове.

Квачи арестовывают и приговаривают к смертной казни за предательство в условиях военного времени. Его заключают в одиночную камеру в Петропавловской крепости. Накануне казни Квачи убегает из крепости, задушив надзирателя, у которого отбирает ключи, и едет к товарищам. Это случается 26 февраля 1917 г., когда происходит февральская революция. Неутомимый Квачи организовывает свою партию Независимых социалистов и дружит с верхушкой временного правительства. У него просят заступничества царские сановники. Когда герой понимает, что скоро победят красные, он пробует убежать за границу. Для начала едет с друзьями в Одессу, где маневрирует между белыми и красными. Из Одессы на пароходе «Пушкин» он едет в Батуми, а оттуда на поезде в Тбилиси, где правит социалистическое правительство во главе с Ноем Жордания. «После разоренных русских городов грузинская столица показалась ему Парижем». Квачи посетил кафе «Химериони», где «застал вечер поэтов, встретивших его рогом с вином, виршами и славословиями. Обласкали друг друга и осыпали величальными тостами». В Тбилиси Квачи занимается торговлей, образует грузинско-английскую компанию, но приходит советская власть, а с ней уплотнение. Квачи сначала оставляют одну комнату, а затем выселяют как нетрудового элемента на вонючий пустырь. За прошлые аферы его арестовывают, помещают в Метехский замок, оттуда он бежит в Турцию. В Стамбуле он поселяется в лучшей гостинице, но визу в Европу ему не дают, а сбережения постепенно тают. В конце концов Квачи знакомится со старухой, которая объясняет ему, что в Стамбуле много бездетных замужних женщин, которые бы хотели иметь ребенка. Таким производителем детей становится за умеренную плату наш герой, пока не знакомится с богатой вдовой, содержательницей высококлассного борделя Лизой-ханум. Он становится управляющим ее заведения, живет в достатке, но скучает по Грузии. На этом роман заканчивается.

Из произведений близких по времени написания с «Квачи Квачантирадзе» в первую очередь хочу отметить роман И. Эренбурга «Хулио Хуренито», вышедший в 1922 г. в Берлине. Герои обоих романов авантюристы с международным размахом, оба имеют своих приближенных, оба циники до мозга костей. Действие «Квачи» и «Хулио» происходит, во всяком случае частично, в одно и то же время – в начале ХХ века, в период Первой мировой войны, временного правительства и Октябрьского переворота. Более того, действие одного из эпизодов обоих романов происходит в Независимой Грузинской республике, куда Хулио с учениками, одним из которых является сам автор – Илья Эренбург, побывавший в Грузии в 1920-м году, о чем впоследствии написал в мемуарной книге «Люди, годы, жизнь», приезжают из голодной России. В «Хулио Хуренито» страна на Кавказе, куда приехал учитель с учениками на съезд народов Востока, не названа, но подразумевается: «Наконец <…> мы приехали. Настали вновь блаженные дни <…>. Кругом всё, даже декреты, <…> носило характер беспечный, сонный, отдохновенный <…>. Я, признаться, совершенно перестал думать о судьбах мира. Ходил в баню, где меня облепляли вонючей грязью, после чего моя животная растительность исчезала и в бассейне отражался почти Нарцисс. Изучал в духанах дивные вина, различные напареули и тальяни, которые пил из большого рога. Слушал унылые сазандари». В воспоминаниях «Люди, годы, жизнь» Эренбург называет своих грузинских друзей, поэтов из группы «Голубые роги» Тициана Табидзе и Паоло Яшвили, которые две недели водили его и О. Мандельштама по духанам, серным баням, читали свои стихи, произносили тосты и беседовали с гостями о поэзии.

М. Джавахишвили в своем романе пишет о тех же поэтах и тоже не называет их имен, но дает понятные посвященным намеки: например, название кафе грузинских поэтов: «В „Химериони“ <Квачи> застал вечер поэтов, встретивших его рогом с вином, виршами и славословиями. Обласкали друг друга и осыпали величальными тостами, улыбаясь светло и открыто <…>. Они тут же экспромтом состряпали с полдюжины строф, продекламировали зычными голосами и до того превознесли Великого Магистра, что тот в восхищении подумал: „Грош цена тебе, Квачико. Учись у этих молодцов искусству лести“. Несколько раз Квачи попытался покинуть златоустов – пройти под аркой сдвинутых рогов, но встать из-за поэтического стола и всплыть на поверхность омута, бурлящего ритмами, рифмами и метафорами, оказалось не так-то просто».

Многие критики, писавшие о «Хулио Хуренито», отмечали, что этот роман сатирически изображает всю современность, будь то французская демократия, Временное правительство или правление большевиков. Федор Степун сказал, что «Хулио Хуренито создан на голом злом отрицании», а Лев Лунц заявил, что «Эренбург смеется над всем и над всеми». Список таких суждений можно продолжить.

В целом то же самое будет справедливо сказать и по отношению к «Квачи Квачантирадзе» Михаила Джавахишвили. Пожалуй, только за одним исключением. Когда Квачи приезжает, точнее возвращается в Грузию периода правления Ноя Жорданиа, он критикует всех: будь то поэты-символисты из группы «Голубые роги», деятели правительства или английские и местные коммерсанты. Единственное, о чем Квачи говорит серьезно, – это судьба Грузии. Герой видит, что в обстановке Первой мировой войны и первых послевоенных лет, на которую наслоилась Гражданская война в распадающейся Российской империи, Грузии, как независимому государству, не устоять. Ей надо прислониться к странам Антанты или хотя бы к Англии. Если же и этого не получится, то для того, чтобы сохранить целостность страны, нужно поднять красный флаг. Джавахишвили пишет, что Квачи, осмелев, стал об этом открыто говорить в Тбилиси, за что многие стали называть его агентом большевиков.

Хочу заметить, что Джавахишвили передает две тенденции внутри правительства Ноя Жорданиа. Сам президент был готов пойти в ситуации, когда соседние страны Армения и Азербайджан уже заняты большевиками, на добровольное признание советской формы правления с тем условием, что преимущество в Советах будут иметь меньшевики. А министр иностранных дел Ной Рамишвили в свою очередь отрицал возможность советизации Грузии и рассчитывал только на Антанту. История распорядилась по-другому. 24 февраля 1921 Тбилиси был взят частями 11-й армии, в Грузии установилась советская власть, а правительство республики в полном составе эмигрировало во Францию через Константинополь-Стамбул.

В двадцатых годах прошлого века Михаил Джавахишвили был самым популярным грузинским писателем. Успеху его произведений способствовали сочетания: психологизма с закрученной интригой, иронии с сарказмом, философского раздумья с натуралистическими описаниями. Джавахишвили считается основателем жанра авантюрного романа в грузинской литературе, а его роман «Квачи Квачантирадзе» – в русском переводе Александра Эбаноидзе книга носит название «Каналья, или похождения авантюриста Квачи Квачантирадзе» – образцом грузинского авантюрного романа.

Туда о дружбе, обратно о любви
(О диспутах периода оттепели)²

В феврале 1956 г. Хрущев прочел закрытый доклад о культе личности Сталина на XX съезде КПСС. В марте с доклада был снят гриф «секретно», однако для печати он не предназначался. Текст был напечатан в форме брошюрок и разослан по парторганизациям страны. Доклад зачитывался на партсобраниях, на которые приглашались члены комсомольского актива и иногда проверенные беспартийные. Слушателей предупреждали, что конспектировать услышанное нельзя, тем самым добивались обратного эффекта. На многих людей старшего поколения то, что сообщалось в докладе Хрущева о сталинских репрессиях, произвело шок, сравнимый разве со смертью вождя. В то же время родственники вернувшихся из лагерей репрессированных, существование которых скрывалось даже от детей, вздохнули с облегчением. То же можно сказать и о представителях «лженаук» – генетики и кибернетики. Генетик Раиса Львовна Берг рассказывала мне, как учила родившихся вскоре после войны дочерей непослушанию. Если она закрывала глаза, Лиза и Маша должны были их открывать, а если сжимала кулаки, девочки свои кулачки разжимали. Она же дала мне прочесть ходившую в самиздате книгу Жореса Медведева «Биологическая наука и культ личности» – о травле и гибели Николая Вавилова.

Очевидцы вспоминают, что люди начали высказывать свои мысли не только дома, но и в общественных местах, о тяге к диспутам, которые с 1956 г. стали проходить на всех уровнях – в первую очередь в учебных заведениях и библиотеках, а затем и в Домах культуры. Сотрудница Публичной библиотеки Людмила Леонтьева рассказала мне, что в научном зале на Садовой возникла «Свободная трибуна». Читатели могли обсуждать в актовом зале книги и волнующие их проблемы. Конечно, делалось это после подготовки каждого обсуждения сотрудниками библиотеки совместно с комсомольским начальством по заранее оговоренному с читателями графику. Несколько громких диспутов состоялось на филологическом факультете Ленинградского университета. В первую очередь это диспут по роману Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», впервые напечатанному в журнале «Новый мир» в 1956 г., а затем выпущенному отдельным изданием, достать которое было невозможно. Герой романа, изобретатель Лопаткин, хочет внедрить свое изобретение, но сталкивается с бюрократической машиной, во главе которой стоит начальник завода Дроздов. Настойчивого изобретателя оклеветывают и сажают в тюрьму. Только благодаря счастливому стечению обстоятельств, Лопаткина освобождают, его изобретение внедряют, но противник остается ненаказанным. Роман вызвал бурную полемику в прессе и среди читателей, не благодаря своим литературным достоинствам, а по причине открытого изображения разрыва между партийной бюрократией и народом. Против романа выступил Всеволод Кочетов, сочинивший в пику Дудинцеву роман «Братья Ершовы» (1958), в котором автор осуждает явления «оттепели». В защиту В. Дудинцева, с другой стороны, выступил Константин Паустовский, который в газете «Московский литератор» написал, что в романе присутствует нужная народу беспощадная правда. Примерно то же самое говорил на диспуте о романе Дудинцева в более резких выражениях студент матмеха Револьт Пименов, вскоре посаженный за антисоветскую; пропаганду и создание соответствующей организации. Обсуждение на филфаке в переполненной аудитории было закрыто после выступления Р. Пименова, который, по словам его жены Ирэны Вербловской, «познакомился с интересными ему людьми». Отмечу, что желание обзавестись новыми единомышленниками, знакомыми, расширить круг общения было присуще многим, приходившим на диспуты. Диспут о книге Дудинцева остался в памяти многих. Проходили на филфаке и другие обсуждения. Студентка Татьяна Наковник, к примеру, рассказала мне о диспуте по поводу постановки «Идиота» со Смоктуновским в роли князя Мышкина. Он прошел на филфаке в той же 31-й аудитории при большом наплыве студентов, но скандалом не закончился.

В период оттепели диспуты в различных формах проходили не только в институтах, но и в школах, в частности, в моей 319-й, где в шестидесятые годы преподавали Наталья Григорьевна Долинина, педагог и журналист, дочь репрессированного литературоведа Григория Александровича Гуковского и историк Раиса Лазаревна Златогорская. Последняя попробовала внедрить популярную в ее школьные годы форму обучения – политбои. Бралась историческая тема, например, крестьянская реформа, класс делился на две группы. Одна выискивала плюсы реформы, а другая – недостатки. Представители каждой группы произносили заранее приготовленные тезисы, адругая сторона старалась их опровергнуть. Сейчас на полемике такого типа основаны сборники Pro и Contra. Их героями могут быть такие личности, как Петр Чаадаев, Иосиф Бродский или Григорий Распутин. Моя мама преподавала историю, поэтому дома было много учебников разных лет. Поощряемая свободой слова, я готовилась к урокам истории по маминым учебникам, поэтому и отвечала подчас не так, как надо. К примеру, мы проходили партизанское движение и роль Иосипа Броз Тито, который при Хрущеве снова стал другом Советского Союза. Я же прочла о его деятельности по старому учебнику, где лидер Югославии назывался ревизионистом. Бедной Раисе Лазаревне пришлось нелегко.

И Наталья Григорьевна, и Раиса Лазаревна хотели воспитать у старшеклассников умение самостоятельно мыслить, однако, конкретные проявления этого навыка не всегда приходились им по душе. Однажды педсовет решил исключить из школы одну ученицу – клептоманку. Для чего-то администрации понадобилось, чтобы ученики поддержали это решение. Наталья Григорьевна пришла в наш класс, кажется одиннадцатый, с готовым текстом письма-осуждения, буквально в двух словах объяснила ситуацию и попросила проголосовать. К ее удивлению, далеко не все поддержали требование об исключении. Никто из нашего класса этой девочки лично не знал, она училась в десятом или даже девятом, и на слова, прочитанные учительницей, решил не полагаться. Такая же история повторилась еще в нескольких классах. Дирекции школы пришлось устроить общее собрание старшеклассников, выслушать объяснения проштрафившейся ученицы и ее матери. В зале нашлось и несколько общественных защитников. Особенно убедительно выступала одна ученица из параллельного класса. До сих пор помню ее слова о зловещем садике с дурной компанией, куда неминуемо попадет девочка, если ее исключат из школы: «А тучи над садиком уже сгущаются», – эмоционально взывала она к залу в лучших традициях Анатолия Федоровича Кони. Вопрос об исключении был поставлен на голосование. Вопреки желанию учителей, большинство учащихся проголосовало против.

Наталья Григорьевна организовала литературный клуб, в котором первого ноября 1962 г. прошел диспут «О поколениях». В дневнике моего папы от второго ноября есть такая запись: «Вчера <Татьяна> пришла возбужденной с диспута о поколениях. Опять поспорила с Долининой. Причем в „заключительном слове“ <…> она отвечала Долининой, что они, собственно, говорят об одном и том же, но разным словами. А говорила Татьяна, что нужно, вставая, каждый раз думать: «что хорошего, доброго я могу сделать». На диспуте был Володин… говорил, что „здесь выступала умная девочка, но в женщинах я больше люблю слабость… думаю, что это близко к долининским требованиям душевности в отличии от сознательного добра…“»

Мои родители, не говоря уже о бабушке, единодушно хотели, чтобы я больше времени проводила под их присмотром дома, не задерживалась в гостях у подруг, которые им не очень нравились. Папа предложил мне, чтобы не пререкаться, вести полемику в письменной форме, за что я ему благодарна, так как научилась более-менее связно выражать мысли. Одно из писем-ответов отцу я недавно обнаружила в семейном архиве. Я отвечаю на вопрос о том, что такое «нормальная жизнь»: «…диспуты, воскресники, вечера, встречи с интересными людьми – вот то, что должно занимать мою жизнь… Мало самой быть в центре событий, нужно еще привлекать к интересным делам окружающих. Вот сегодня, например, я весь день рассказываю всем о диспуте и это многих заинтересовало, и на следующий диспут, может быть, придет несколько человек, никогда раньше не интересовавшихся такими делами. А один раз попав на диспут, люди пойдут и второй и позовут своих знакомых. Вот что такое нормальная жизнь в моем понимании»³.

Об этом диспуте, состоявшемся во Дворце культуры Ленсовета, я расскажу позже, а пока несколько слов о самом известном диспуте 1956 г. на площади Искусств, по одним сведениям, не состоявшемся, по другим – прошедшем в два этапа 14 и 21 декабря 1961 г. после выставки Пикассо в Эрмитаже. К выставке музей готовил посетителей заранее. В апреле 1956 г. в Эрмитаже открылась выставка «Искусство Франции XII-ХХ вв.», на которой было представлено много импрессионистов. В октябре-ноябре прошла выставка Сезанна. Картины импрессионистов в ограниченном количестве содержались и в постоянной экспозиции. Обязательным критерием выставляемых работ была фигуративность. На организованной И. Эренбургом выставке Пикассо, прибывшей из Парижа в Ленинград через Москву, были представлены абстрактные работы, что вызвало ажиотаж. Билеты на выставку, проходившую с первого по девятнадцатое декабря 1956 г. можно было купить, только простояв в очереди всю ночь. Касса тогда открывалась в восемь часов утра. Билеты из-за наплыва посетителей продавались по сеансам. Диспуты возникали стихийно возле картин, смотрители просили зрителей не шуметь, долго у картин задерживаться не позволяли. Как пишут очевидцы, существовала доска отзывов, которая напоминала пейзаж после битвы. Искусствовед Эра Коробова водила тогда экскурсии по выставке. Она вспоминает, что реплики зрителей часто даже не относились к изображенному на холстах. Ирэна Вербловская вместе с друзьями договорилась с администрацией студенческого зала Публичной библиотеки на Фонтанке о диспуте, который пройдет 15 декабря. Однако, в назначенный час зал, где должно было проходить обсуждение, был закрыт на амбарный замок. Ее компания договорилась собраться через неделю на площади Искусств. Другой посетитель выставки студент Военмеха Юрий Сорокин вспоминает, что увидел в Эрмитаже рукописные объявления о том, что обсуждение состоится 15 декабря в Университете. Пошел компанией на матмех, где по слухам велись переговоры с комитетом комсомола, но там никто ничего не знал. По другим сведениям, из Университета молодежь отправили в студенческий зал Публички. Поскольку там было все закрыто, кто-то предложил пойти на площадь Искусств, где и прошло обсуждение. Народу было немного. Из выступавших Сорокин запомнил скульптора Владимира Неймарка. Через неделю решили собраться снова на площади Искусств и поговорить еще. К этому числу, совпавшему с днем рождения Сталина, власти уже подготовились. У студентов стали проверять документы, задерживать. Почти все утверждали, что оказались на площади случайно. Одни говорили, что покупали билеты в Филармонию, другие собирались в Малый оперный. У кого-то отобрали читательский билет в Публичную библиотеку и сказали, что отдадут позже. У Юрия Сорокина переписали паспортные данные. Через несколько дней к нему домой пришел неизвестный человек и очень вежливо попросил на минутку заехать в райком комсомола. Там со студентом провели беседу двое в штатском. Сорокин сказал, что оказался на площади потому, что хотел купить билет в Большой зал филармонии.

О его участии в неофициальной дискуссии сообщили в Военмех. Юрий повел себя в деканате резко и был отчислен из института. Позднее он посвятил памятному дню 21 декабря 1956 г. стихотворение, в котором с фотографической точностью воспроизвел пейзаж площади Искусств:

 
Сквер – в ночном оцепененье…
Стеклом на ветках ломкий лед.
Холодных ламп ломая излученье,
Венец сияния вкруг них плетет.
 
 
Ночные грифы – латы и секиры, —
покрыты инеем, врата венчают…
За ними – бело-золотистый призрак —
Сквозь театральный снег
Мираж дворца – мерцает…
 
 
Нет ни души…
Брожу один – арабским шейхом
Ночных видений:
Вот – «Бродячая собака»…
Вот – стайки «тихарей» —
Вот милицейское каре, —
Вот крытые фургоны «раковая шейка».
(карета юному адепту Пикассо…)
 
 
Год пятьдесят
Шестой, когда казалось —
Кончилась эпоха мрака…
…да одинокий Гений русский, разгоняя скуку,
Подставил снегу бронзовую руку. ⁴
 

Милицейское каре, точнее маршировку солдат по площади, периодически сменявшуюся проездом поливальных машин – в декабре месяце (!) вспоминает Ирэна Вербловская, которая с друзьями подошла к площади 21 декабря. Пройти на саму площадь было невозможно, хотя какие-то люди на ней находились. Кто-то предложил пойти в Союз художников, где в это время проходило обсуждение очередной выставки. Громко повторяя адрес «Герцена 36», часть собравшихся повернула на Невский. В ЛОСХе студентам охотно предоставили слово, но говорить они стали не о выставленных работах, а о Пикассо, свободе в искусстве. Студентка консерватории Юлия Красовская сказала, что у нас аракчеевский режим, потому что не позволяют обсуждения Пикассо. На следующий день ее арестовали, больше недели продержали за решеткой, а потом отпустили. Рассказывают, что небольшие дискуссии на площади Искусств устраивались и после других эрмитажных выставок, но без последствий.

Дискуссии на различные, порой весьма расплывчатые, темы проходили и в Домах культуры. Готовились они обычно райкомами комсомола и администрацией клубов. Вход на такие вечера был свободным и, хотя заранее подготовленные ораторы тоже выступали, все же большинство были людьми с улицы, взгляды которых предвидеть администрация не могла. О тематике диспутов можно узнать из газеты «Смена», информировавшей читателей о таких событиях. Например, в феврале 1960 г. в ДК Промкооперации прошел диспут о роли общественной деятельности. Обсуждались тезисы: «Что считать общественной работой. Может ли каждый стать общественником. Что дает общественная работа человеку». В январе 1961 г. в Гатчинском доме культуры прошел диспут о музыкальном вкусе. По сообщению «Смены», «зал буквально бурлил. Говорили о «Мишке», «Ландышах», джазе, эстрадной музыке. Вывод: нужна хорошая качественная музыка. Открыл и закрыл диспут музыковед А. Браиловский».

Я начала интересоваться диспутами с 8-го класса. Первый диспут, на котором я выступала, назывался «Современный стиль. В чем он?». Вечер, точнее два вечера, так как одного не хватило, прошел в переполненном зале – на 500 мест – Выборгского ДК. При регламенте пять минут успело выступить 60 человек – далеко не все желающие. Обсуждали несколько вопросов, причем все с одинаковой активностью. Один из них – в чем внешняя красота, включал споры о том, хорошо ли девушке пользоваться декоративной косметикой. Одна девушка жаловалась, что на танцах скромных и не накрашенных девушек молодые люди игнорируют, а это неправильно. Как писала газета «Смена» в отчете о диспуте: «Другой вопрос касался жизненной цели… Кто-то считал, что главное такую цель иметь и с возрастом не переставать к ней стремиться… Пожалуй, наиболее яростный спор был об абстрактном искусстве и джазе. Студент С. Прокофьев и инженер Д. Козловский доказывали право на будущее абстрактной музыки и джаза. Другая позиция у студента Н. Мышкина из Политехнического института – абстрактная живопись не нужна, так как ничего не выражает. Дискутирует с этим мнением помощник кочегара В. Евсевьев: «Нет, выражает. XX век – век хаоса, бешеного ритма, это и стремится выразить абстрактное искусство. А реализм умер, кончился в прошлом веке». Гулом негодования встретил зал эти слова…» Добавлю от себя, что приведенная цитата – точная реплика диспутов русских футуристов 1912–1913 гг., времен «Пощечины общественному вкусу» и «Ослиного хвоста». Газета «Смена» комментирует эту полемику так: «Молодежь варится в соку своих субъективных и ложных мнений. Надо дать выход на диспутах, но противопоставить компетентные выступления специалистов». Нашла я в отчете и отрывок из своего выступления: «Мы, молодежь, плохо знаем и понимаем современное искусство – говорит ученица 319-й школы Таня Никольская. —

Надо, чтобы еще в школе нас основательно знакомили с различными течениями в современной живописи, музыке и вообще в искусстве». Диспут закончился призывом инженера Генриха Шефа, в дальнейшем писателя, к созданию молодежных клубов: «У каждого есть два-три друга, но хочется мнение более широкого круга, побеседовать, фильм обсудить. – Нужны молодежные клубы»⁵.

Диспут в Выборгском ДК закончился, а для меня началась интересная жизнь, обрастание новыми знакомыми. После диспута подошел молодой человек, представился начинающим критиком. Марк проводил меня домой, потом мы еще раз встретились, и он дал мне копию своей статьи «К дискуссии о критике», в статье Марк отзывался на одну из дискуссий, проводившихся в литературной газете. Дня через два я получила письмо за подписью «Тень». Его автор, студент Академии художеств написал, что тайно следовал за мной и Марком до моего дома, сообщал номер телефона и выражал желание познакомиться. Звали тень – Ананий Харчук. Кажется, мы с Ананием так и не встретились. Я не пропускала ни одного диспута и скоро уже знала в лицо, а то и лично, постоянных спорщиков: студента мореходки Захара, другого студента Сергея Шермана, помощника кочегара и поэта Владимира Евсевьева, медичку Иру Комарову из Шушар.

Часто я ходила на диспуты со своей школьной подругой Валей Терешонок. Последний диспут, на котором я побывала, прошел в ДК Ленсовета на Петроградской стороне. Диспут был посвящен дружбе. Среди вопросов, опубликованных к предстоящему диспуту в газете «Смена», были такие:

 
Кого можно считать другом?
Обязательно ли в дружбе единство взглядов?
Можно ли дружить с плохим человеком?
Любовь без дружбы – любовь?
 

Кто именно выступал на диспуте и что говорилось, я не помню. В этот день, 12 апреля 1961 г., Гагарин полетел в космос, и это событие перебило другие впечатления. Запомнилось только, что после окончания диспута у выхода из ДК на Кировском проспекте осталась компания человек в 25–30. Было темно, многие опаздывали на транспорт – метро тогда еще там не было. Спор о дружбе и любви решено было перенести на воскресенье. Местом встречи назначили Марсово поле. Погода в выходной была неважная. Собралось на Марсовом поле десятка два человек. Говорили не только о любви и дружбе. Казалось ключевым, как сказали бы сейчас, было слово «пошлость», и производные от него. Говорили, что наши чиновники опошляют все хорошее и даже полет Гагарина скоро опошлят. «Уже опошлили!» – воскликнула какая-то рыжая кудрявая девушка. Вскоре спорщики продрогли и разошлись. Договорились собраться на том же месте в следующее воскресенье. Была хорошая погода. Много людей, прогуливающихся по Марсовому полю, останавливались, чтобы послушать дебаты. Пришли и какие-то посторонние, оказавшиеся секретарями райкомов. Один из спорщиков признался, что обзвонил несколько райкомов комсомола и пригласил их прийти, по его словам, для того, чтобы все было законно. Каждый из выступавших говорил о своих проблемах в институте или в семье. В заключение слово взяло какое-то официальное лицо, которое осудило проведение диспута на площади. Нам предложили собираться в ДК Капранова. Позднее я узнала, что в тот погожий апрельский день по Марсову полю гуляли и зарубежные журналисты, которые сфотографировали собравшихся и опубликовали эти снимки на Западе. В журнале «Ковчег», выходившем в Париже в конце 1970-х, была опубликована статья Н. Кононовой (Натальи Шарымовой) «Лицо Петербурга», в которой упоминались наши собрания: «Дело дошло до попытки в 1961 г. проводить дискуссии на Марсовом поле… Пришли и инструкторы райкомов, не надеясь на них, подогнали воронки. Дискуссия, не успев начаться, была закрыта. Задержанным промывали мозги в райкомах комсомола и партии, увещевали, брали на заметку» ⁶.

Часть из диспутантов рассеялась, я никогда их больше не встречала. Другая часть стала ходить в ДК Капранова. В большинстве – молодые женщины, студентки разных институтов. Острота дискуссий была вскоре потеряна. Но мы подружились и решили летом вместе ходить в турпоходы с ночевкой. Мы присоединились к клубу туристов при Выборгском ДК – своих палаток и спальников ни у кого не было, и в первый поход пошли с инструкторами, которые объявили на привале сухой закон. Однако утром, именно у их палатки мы нашли две «бескозырки» от водочных бутылок. Походы продолжились до осени. Надо рассказать о песнях, которые мы пели в походах и в особенности в электричках. В туристском клубе на столе лежала толстая тетрадь, в которой были записаны туристские песни. Заходили люди, часто никому не знакомые, садились за стол и переписывали песни. Из бардов тогда был популярен Борис Полоскин. Его «Таежную» и в особенности песню с припевом «… и липы у Московского вокзала, и чайки у Литейного моста» переписывали охотно. Некоторые популярные песни записи в тетрадь не подлежали, их передавали из уст в уста. В наш постоянный репертуар входила «Кошка черная»: «Амы без дома, без жилья – шатья беспризорная – ах судьба моя, судьба, ты как кошка черная», песня про девушку с острова Пасхи, у которой «украли любовника тигры» – позднее эту песню я слышала в радиопередаче «В нашу гавань заходили корабли». Такие песни прекрасно уживались с «Фонариками» Горбовского и «Москвой кабацкой» С. Есенина. Пели мы и песни неизвестных авторов, актуальные для хрущевской оттепели, например, о том, как «мы догоним США по производству мяса, молока…» на мотив французской песенки «Маленькая Мари», звучавшей тогда с патефонных пластинок. Пели на известный джазовый стандарт песню о мире: «Мы все за мир и мир за нас, а потому мы любим джаз…», «… о Сан-Луи Лос-Анжелос – соединитесь в один колхоз». Были в нашем репертуаре и неизвестные совсем ныне песни про кукурузу: «Наш Никита был, ребята, что чахоточная вошь / кукурузой стал питаться, в три обхвата не возьмешь /… / Для кукурузы, для кукурузы приспособлен организм / без кукурузы, без кукурузы мы не построим коммунизм». Кстати, в студенческие годы я охотно покупала банки консервированной кукурузы за четырнадцать копеек, кукуруза в них мне казалась очень вкусной. Еще существовала песня «Фракция» – об антипартийной группировке Маленкова – Кагановича – Молотова. Из нее помню только часть припева: «Маленков и Каганович – фракция». Эту песню советовали исполнять в поезде, только если несколько купе заняты знакомыми туристами. О песнях туристов в электричке газета «Смена» писала: «Туристские песни в вагоне поезда обычно не отличаются мастерством исполнения. Но беда не только в этом. Подчас молодежь исполняет какие-то пошлые фривольные куплеты. Видимо, это возникает от желания кого-то выделиться. Такое, конечно, не к лицу настоящим туристам»⁷.

Осенью часть нашей уже туристической компании записалась в искусствоведческий кружок, где нам читали лекции об архитектуре Эрмитажа.

И последнее. Многие после диспута о дружбе познакомились и обрели друзей. Две пары из нашего кружка – поженились. Еще несколько лет мы время от времени собирались на днях рождения, однажды у меня встречали Новый год. Так что и любовь, и дружба в результате диспутов возникли.

Кружки и салоны ленинградского Парнаса 1960-х⁸

Татьяна Никольская говорит о другом малоизученном времени – рубеже 1950-1960-х, времени стиляг, «салонов», вышедших из лагерей сталинских зэков, об изустной передаче культуры от поколения к поколению. Это и исследование, и мемуары.

Лев Лурье

Советский поэтический бум, возникший в начале 1960-х годов, был наряду с бумом диспутов неразрывно связан с оттепелью, продолжавшейся, несмотря на вполне серьезные заморозки, около десяти лет, с 1953 года по 1963-й. Или, грубо говоря, от смерти Сталина до снятия Хрущева. Хотя некоторые исследователи считают, что оттепель продолжалась еще семь-восемь лет. Некоторые считают, что окончание оттепели – это ввод войск в Чехословакию и процесс над Синявским и Даниэлем. Так что существуют разные точки зрения на продолжительность оттепели. А про заморозки можно сказать, что были такие заморозки, как, например, встреча Хрущева с интеллигенцией, где он обругал Эренбурга, или постановление Ильичева об усилении идеологической работы, а также указ о тунеядцах, по которому, в частности, пострадали Бродский и многие другие менее известные люди.

Надо сказать, что отличительной чертой оттепели стало вырвавшееся наружу стремление людей говорить, делиться своим мнением, в том числе и поэтическим словом, не только в кругу близких друзей на кухне или в комнате, но и вне дома, в открытом пространстве, в общественных местах. Эта тяга привела к диспутам, особенно часто происходившим после выставок современного искусства. Я специально разговаривала на днях со знакомой, которой 90 лет, и спросила: «А что на вас в тот период наиболее оказало влияние?» Она сказала: «Это выставки. И не только выставка Пикассо 1956 года, про которую все знают, но была и выставка бельгийского искусства, а потом – мексиканского искусства». После каждой из этих выставок происходили импровизированные диспуты, но поскольку такого взрыва, как на выставке Пикассо, не было, они как-то проходили без вмешательства милиции и правоохранительных органов.

Кроме таких диспутов, было еще создание свободной трибуны в научных залах Публичной библиотеки, где читатели могли по предварительной договоренности поговорить. Это было именно в научных залах на Садовой, не в студенческих, так как считалось, что в научных залах люди более ответственные, уж слишком лишнего говорить не будут. Об этом мне рассказала одна из старейших сотрудниц Людмила Леонтьева, библиотекарь: читатели могли по договоренности с библиотекарями назначить, какую книгу они хотели бы обсудить или какие проблемы в этой книге затронуть. Диспуту назначалось число, он подготавливался сотрудниками библиотеки, но, естественно, все это дело курировалось комитетом комсомола. А потом в назначенный день люди могли собраться и обменяться своими мнениями. Естественно, из литературных диспутов самым известным, вошедшим в историю, был диспут о романе Дудинцева «Не хлебом единым» на филфаке университета, который закончился скандалом. Я буквально вчера была на дне рождения знакомой, которой 86 лет, она в то время там училась. На диспуте по книге Дудинцева она не была, но она рассказала мне, что был диспут в актовом зале по спектаклю Товстоногова «Идиот» со Смоктуновским. Очень много было народу, переполненный зал, разные мнения, но все прошло спокойно.

Одним из вестников оттепели стал журнал «Юность», выходивший с 1955 года, сначала под редакцией Валентина Катаева, а с 1961 года – под редакцией Бориса Полевого. Именно в этом журнале печатались произведения новых авторов оттепели. Это Евтушенко, Вознесенский, Рождественский, Белла Ахмадулина – из поэтов, Фазиль Искандер, который, кстати, начинал как поэт, Василий Аксенов. Получилась целая плеяда молодых поэтов и прозаиков оттепели. Я тогда училась в школе, мои родители выписывали журнал «Юность», и могу сказать, что я для себя открыла, можно сказать, влюбилась в Василия Аксенова. Повесть «Звездный билет» на меня произвела очень большое впечатление. Под влиянием этой повести я впервые сама взялась за перо и написала «Повесть о 15-летних циниках», в которой описала нашу школьную компанию, но через год мне эта повесть разонравилась, ияее уничтожила.

Если кто не помнит, в повести «Звездный билет» речь идет о том, что компания юношей и девушек уезжает в Прибалтику, как бы ближе к Западу. И я уговорила своих родителей взять меня с собой в Майори, в Юрмалу, в дом отдыха для родителей с детьми, и там мне очень все понравилось. Выступал там в Дзинтари джаз-оркестр, а тогда джаз был чем-то полузапрещенным. Был только один – Вайнштейна – официальный большой джаз, а вот маленькие коллективы – это особая статья, они боролись за существование и за репертуар, потому что (Фейертаг в воспоминаниях об этом написал) в программе можно было дать только два западных номера, остальное все должно было быть отечественное. А в Юрмале тогда выступал румынский джаз-оркестр под руководством Серджиу Малагамба. Как сейчас помню, я уговорила родителей купить билеты, и мы пошли из Майори в Дзинтари пешком, и на этом концерте мне безумно все понравилось, я была счастлива. И все это благодаря повести Аксенова.

Из поэтов больше всего мне понравился, произвел впечатление Евтушенко. А у Евтушенко, как я потом уже осознала, уже не в школьные годы, а позже, один из основных приемов был в том, что он следовал пушкинской формуле: «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей». Если тогда в обществе официальная парадигма была зафиксирована в известной песне «Сегодня парень любит джаз, а завтра родину продаст; сегодня парень в бороде, а завтра где? – в НКВДе», то Евтушенко в своих публицистических стихах говорил о том, что можно следовать моде, можно любить джаз и в то же время оставаться хорошим гражданином, человеком, производственником. Я помню, у него было стихотворение «Нигилист», которое я тогда выучила наизусть. Речь там шла об одном человеке, которого называли нигилистом, поскольку он оспаривал Герасимова, художника, и утверждал Пикассо. Потом с этим молодым человеком произошел несчастный случай, и финал такой:

 
Его дневник прочёл я.
Он светел был и чист.
Не понял я: при чём тут
Прозванье «нигилист».
 

Позднее, когда в прессе ругались, как может женщина, девушка ходить в шортах по городу, Евтушенко написал стихотворение, которое начиналось с такой строчки: «Девчонка в шортиках идет по Риге…» Дальше эта девчонка днем учится, вечером работает, хорошая девушка, но имеет право ходить в шортиках. Причем надо сказать, что это стихотворение про девчонку в шортиках появлялось часто в газетах – в газете «Известия», чуть ли не в газете «Правда». И когда Брежнев объявил детант (разрядку международной напряженности), то в какой-то газете напечатали стихотворение Евтушенко, в котором были такие строки:

 
И не шпионка, не расистка,
Обыкновенная туристка
Идет по улицам Москвы.
 

Потом, надо все-таки отдать должное, он написал и «Бабий яр», и «Наследники Сталина», что тоже было в газетах.

А потом мне больше понравился Вознесенский – тем, что он придавал большое внимание фонетике стиха, звукописи. И, кроме того, я уже тогда начала заниматься авангардом, а Вознесенский был лично знаком с Крученых, и о нем он тоже написал. А я в конце концов пришла к тому, что мне понравилась Белла Ахмадулина, и до сих пор нравится, потому что у нее как раз декларативности мало, ее стихи заволакивают, как облако, и погружают в себя.

Я только поступила в университет и на каникулы поехала в Новосибирск, в гости к подруге в Академгородок, где работала ее мама. Там были в основном ученые, физики, в том числе физик Полетаев, который начал дискуссию про физиков и лириков, и много других интересных людей. Там я услышала, что есть такая игра: часть тела – допустим, нос, поэт – Пушкин и фрукт – яблоко. И Евтушенко, Вознесенский, Рождественский – это были три поэта, три типичных ассоциации. Но в Новосибирском академгородке на третьем месте стоял не Рождественский, а Илья Фоняков, потому что он был из тех мест. Так что триаду – Евтушенко, Вознесенский, Фоняков – я тоже слышала.

Вознесенский, Евтушенко, Рождественский выступали в Москве перед огромнейшими аудиториями. Такой был интерес к поэзии. В Политехническом институте, даже на стадионе в Лужниках, были поэзоконцерты, как во времена Игоря Северянина.

В Ленинграде, насколько мне известно, на стадионе поэты не выступали, но очень много поэтов – членов Союза писателей выступало на всяких больших эстрадах. Говорю о том, где сама бывала: в актовом зале на Невском Союза писателей ВТО (Всесоюзное театральное общество, сейчас СТД – Союз театральных деятелей), где вход был свободный, и зал заполнялся до предела. Иногда бывала Ольга Берггольц, но не часто, а вот поэты – члены Союза писателей (такие, как, например, танкист такой был обгорелый Сергей Орлов, Владимир Торопыгин, Михаил Дудин, Надежда Полякова) выступали часто. Любое живое слово, хоть чуть-чуть отличающееся от официоза, очень тепло приветствовалось бурными аплодисментами. Например, на ура встречали стихотворение Вячеслава Кузнецова, начинавшееся заявлением:

 
Родила! Хоть мужа не имела,
Чудного мальчишку родила…
 

И тут же гром аплодисментов.

Или, например, у Надежды Поляковой было стихотворение, всегда пользовавшееся большим успехом, написанное на основе газетной информации о том, что один молодой человек украл трамвай в трампарке, чтобы прокатить свою девушку и объясниться ей в любви. Она сама говорила, откуда взята идея этого стихотворения, оно заканчивалось строчкой:

 
Когда трамвай крадут любя,
Ведь это очень здорово.
 

И это тоже публике очень нравилось.

Надо сказать, что молодые поэты, которые не были членами Союза писателей, в основном клубились по литературным объединениям, которых было очень много в городе, – и при Союзе писателей, и почти что при каждом Доме культуры, и в каждом институте. А в 1954 году был первый общегородской вечер студенческой поэзии в актовом зале Педагогического института.

Из литературных объединений больше всего написано о наиболее тогда известном – это литобъединение Горного института под руководством Глеба Семенова. В него входили Владимир Британишский, очень популярный тогда поэт, там начинал Александр Городницкий, Яков Гордин, Андрей Битов, который там как поэт был. Еще Олег Тарутин, юмористический поэт, помню его такие строчки:

 
Свинобатька бросил свиноматку
И унес к другой свою свинину,
Позабыв совсем про свиносына
И про свинодочку тоже…
 

Этому литературному объединению, которое дало впоследствии многих очень известных поэтов, удалось на базе Горного института выпустить два сборника. Первый сборник вышел тиражом в 300 экземпляров – для такого студенческого объединения неплохо, – а второй вышел в 1957 году тиражом в 500 экземпляров. Но этот второй сборник очень не понравился парткому института, в частности, стихотворение Лидии Гладкой, которое было отзвуком на венгерские события 1956 года. Партком приговорил сборник к уничтожению. И в буквальном смысле во дворе института весь тираж – хотя, конечно, какие-то экземпляры авторы успели припрятать – был сожжен по приказу парткома. Глеб Семенов был снят с руководства, в 1958 году было закрыто само литературное объединение. Так же удобнее. Если нет литературного объединения, то и хлопот не будет.

Хорошо известно в городе было литературное объединение «Голос юности» при Доме культуры профобразования, возглавляемое Давидом Яковлевичем Даром, а затем – его учеником Алексеем Ельяновым. «Голос юности» находился на Софьи Перовской (сейчас – Малая Конюшенная), дом 3. Туда приходили Виктор Соснора, Александр Кушнер, Дмитрий Бобышев, Олег Охапкин, Константин Кузьминский. Несколько объединений существовало при Союзе писателей, причем там были очень интересные секции по переводу для молодых переводчиков с различных языков. Например, был сектор по переводу английской литературы, им руководил до своей смерти Лев Васильевич Хвостенко, отец легендарного певца, поэта, драматурга Алексея Хвостенко. После его смерти сектором руководил Иван Алексеевич Лихачев (о котором потом подробнее будем говорить), Эльга Львовна Линецкая и другие. Как правило, все очень высококвалифицированные, интеллигентные.