Kitobni o'qish: «Непокоренные»

«Есть миры во Вселенной, где никогда не было

жизни. Есть миры, испепеленные и разрушенные космическими катастрофами.

Нам, Землянам, повезло:

мы живы, мы сильны, благополучие нашей цивилизации

и нашего вида в наших руках.

Если мы сами не позаботимся о собственном выживании, то кто сделает это

за нас?»

Анатолий Иванович Савин

«Вся земля не стоит даже одной капли

бесполезно пролитой крови».

Александр Васильевич Суворов

Глава 1

«Жизнь! Есть ли во Вселенной что-то более прекрасное?

Карасики живые – и даже сами не знают, как они

прекрасны: плавают себе, никогда ни о чем не задумываясь, блестят на солнце серебряными чешуйками.

Трава живая – и она прекрасна даже под водой, неспешно колышется в пронизанной светом низине.

И я живой. И тоже, вроде бы, неплох… Мама говорит, что в моих глазах целое небо».

Я лежал на деревянном мостке, заглядывая туда, где

плавали карасики, и любовался. Так спокойно, неспешно

и размеренно протекало их существование в прозрачной

воде над желтым песком.

Мои размышления прервал звонкий Нюркин смех.

– Николайка! – вся выпачканная в горячем песке

кричала мне маленькая Нюрка. – Пока ты там валяешься,

они опять «тарзанку» заняли!

К ветке старой ивы, наклонившейся к реке, была

привязана веревка, а к ней толстая палка, чтобы удобнее

держаться. Это и была наша старая добрая «тарзанка»,

которую осадила наша ватага деревенских ребятишек.

Павлушка, разбежавшись, красиво прыгнул с «тарзанки» в речку, окатив нас ледяными брызгами. Нюрка завизжала от восторга, а я подставил каплям лицо и плечи. После

жаркого утра, проведенного в пекле покоса, особенно понимаешь, почему в русских сказках воду называют «живой».

Сегодня воскресенье. Полдень. За утро мы уже досыта наработались на сенокосе и теперь наслаждались заслуженной передышкой. В честь выходного дня работы в

колхозе не много, поэтому все торопились успеть сделать

побольше по собственному хозяйству. Мои отец и дядя

заготавливали сено для наших коров. А после сенокоса

начнѐм крыть новую крышу. Дед уже отправился добывать для неѐ дранку1. «Переменная работа называется отдыхом!» – всегда говорил отец.

Работали всем миром, всей деревней. Мужчины косили сочную траву стройными рядами, выкашивали даже

овраги и опушки в лесу, поскольку скотины у всех было

много. А раскидать или перевернуть граблями траву неподсушенным боком кверху, собрать готовое сено в снопы ходили мы и женщины.

Васятка достал старый платок, бережно завязанный

матерью в узел.

– Мне тут маманя харчей малясь дала… – он развязал тугой узел и достал из платка половину краюхи хлеба, несколько луковиц с длинными зелеными перьями и 4

яйца. – Налетай! Яиц на всех не хватит.

– О! Живѐм! – обрадовался Павлушка и без лишних церемоний схватил яйцо для себя и для младшей

сестренки, Нюрки, которую всегда и всюду таскал за

собой. Они жили беднее всех нас, и возражать против

такого поведения никому и никогда не приходило в

голову. Еще одно яйцо взял выпрыгнувший из воды

Сашка.

– Николайка, будешь? – предложил мне последнее

оставшееся яйцо Васятка.

– Да ну…– фыркнул я. – Терпеть их не могу! Они

пахнут противно.

– Ну как хочешь, – Васятка не спеша поел и растянулся на траве, подставляя и без того обгоревшее лицо

горячему солнцу. – Эх, хорошо летом!

– Да уж, это тебе не в школу идти… Хоть бы она

сгорела за лето, что ли…

– Ну вспомнил! Сегодня еще 22 июня, а ты уже про

школу ладишь. Целых 2 месяца впереди.

– Так все равно идти же придется! – уже раздосадовался я. – Лучше уж на сенокосе всю жизнь проработать,

чем к нашему Петру Владимировичу на один урок попасть… Придумали же наказание для детей! Сами-то

взрослые в школу не ходят…

– Если ты двоешник – это не означает, что школа для

всех наказание, – резонно заметил Сашка и, разбежавшись, снова плюхнулся в воду.

– Эй, бездельники! – раздался голос мальчишки,

прибежавшего из деревни. – Вы чего тут как долго? Вас

уже родители ищут!

– Ладно, пойдѐмте домой. Скоро на вечерний покос

собираться, а дома ещѐ работы полно.

Уже на подходе к деревне мы поняли, что что-то

случилось, пока нас не было. Людей на улице было

больше, чем обычно. Все шли к сельсовету с встревоженными и растерянными лицами. Навстречу нам, уже от

сельсовета, пробежала соседская Маруся, размазывая по

лицу слѐзы. Мы переглянулись и молча, не сговариваясь,

сначала ускорили шаг, а потом и вовсе побежали туда,

куда шли все. Волнение нарастало.

На площадке у сельсовета толпилась, наверное, уже

треть жителей деревни. Раньше на этом месте стояла церковь, у которой люди собирались по всем важным деревенским событиям. Церковь взорвали еще до моего рождения, а место всеобщего сбора осталось. Люди шумно

галдели, ничего было не разобрать. Мы кинулись в толпу.

– Что случилось? Да что случилось? – стали спрашивать мы всех подряд. Никто не обращал на нас внимания.

Коля увидел знакомого и схватил его за рукав.

– Что? Что случилось?

Знакомый обернулся.

– Война! По репродуктору объявили…

Коле показалось, что он не расслышал.

– Война? Да с кем же?

– С немцами. Фашисты идут…

Коля в растерянности выпустил рукав знакомого. Мы

ещѐ не могли понять, чем это грозит нашей стране,

нашим семьям, нам самим. Но каждому поскорее захотелось домой, поближе к своим. Мы как-то незаметно стали

расходиться кто куда.

Я тоже пошел домой. И, кажется, ничего ещѐ не изменилось, и вроде бы то же горячее солнце в небе, и так

же ты идешь домой с речки. Но по лицам идущих рядом

с тобой взрослых понимаешь, что случилось что-то

непоправимое, необратимое и неизбежное, и надвигается

что-то огромное и страшное.

И только маленькая Нюрка неуместно продолжала

смеяться. Она вообще не понимала, что происходит.

Я помню, как рядом со мной ветер – суховей гнал по

пыльной дороге клубочки свежего сена. И девчонка с соседней улицы побежала по деревне с печальной вестью:

«Война!..», и крик ее разносился далеко по уголкам дворов, надолго застревая в головах всех, кто его слышал.

Наверное, до последнего моего дня этот крик будет стоять у меня в ушах.

Так начался первый день нашей войны. Так закончилось наше детство.

* * *

Дома уже знали. Мне не пришлось ничего рассказывать. Мама с порога не дала мне и рта раскрыть:

– Иди за дедом сбегай на делянку!

Я побежал через усадьбы в лес. Дед заготавливал

дранку и ничего еще не знал. Сидя на пеньке, он обычным топориком обрабатывал грубые поленья, превращая

их в гладкие, красивые дранки, которые кидал рядом в

большую груду. Приятно было смотреть на его работу.

Все в селе знали, что наш дед – лучший плотник. «Надо с

любовью свою работу делать, тогда всѐ получится!» –

всегда говорил он. Я встал у берѐзы и стал любоваться.

Дед заметил меня. И хотя его улыбку не было видно

в красивой седой бороде, но я видел, что его голубые

глаза улыбаются.

– Чего? – спросил он меня. – Мать обедать зовет?

– Там это… – вспомнил я, зачем пришел. – Война

началась…

Дед занес было топорик и вдруг замер с поленом в руке. Руки его опустились и бросили вдруг ставшее не нужным полено:

– Крышу, видно, уже не сделаем…

Встал, отряхнулся от стружки и пошѐл домой.

Этот обед стал семейным сбором. Пришли мамин

младший брат с женой и дочкой и соседский дед Митрич,

вечный наш товарищ. Он оказался единственным из нас,

кто лично слышал объявление народного комиссара Вячеслава Молотова по радио.

Когда пришли мы с дедом, все уже сидели за столом,

обедали и обсуждали важное правительственное сообщение. Мать ставила на стол чугун с горячими ароматными

щами. Обе мои младшие сестры прискакали на запах,

подсели к двоюродной сестрѐнке, и детская сторона стола сразу облепила тарелку с вкусным хлебом, который с

утра испекла мама. Соседский дед Митрич сидел у входа

на стуле, отказавшись обедать, и вещал:

– … Так и сказал, я сам слышал: «Сегодня в 4 часа

утра германские войска без объявления войны напали на

нашу страну…» Города на границе бомбят… – он приподнялся, чтобы пожать руку деду.

– Сам Молотов сказал? – уточнил дед.

– Молотов-Молотов! Вот те крест! А он шутки шутить не будет! Читает, а сам сбивается и будто с трудом

выговаривает… И добавил в конце ещѐ: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

– Конечно, будет! – хмыкнул мамин брат. – Еще мы

не давали наших обижать!

– Садитесь щи хлебать! – позвала нас мать. Я сел к

сестрам и взялся за ложку.

– Наших-то мы, понятно, в обиду не дадим. Финнам вон

всего год назад показали, как наших обстреливать! Но кто

дома останется, если мы на войну уйдем? – отец нахмурился.

– Ну сходим, надаѐм им по шее, да вернемся урожай

убирать! – бахвалился дядя.

– Какая еще война? В самый покос! А работать кто

будет? – мать явно не собирались их отпускать ни на какие другие фронты, кроме покоса и крыши.

– Ну как ты думаешь, есть ли у нас шанс остаться в

тылу, если мне 34, а ему – он кивнул в сторону маминого

брата – 28? – он задумчиво положил ложку.

Мать махнула полотенцем в знак того, что и слышать

ничего об этом не хочет, и ушла в чулан за кашей.

– Сказала – не пущу!

– Да немцы от нас еще драпать будут! – горячился

дядя. – Жаль только, что сына своего не увижу… – его

жена с огромным животом сидела рядом и едва глотала

хлеб вперемешку со слезами.

– Э-эх, молодой ты еще, горячий и бестолковый! –

урезонивал его дед. Сам он знал, что такое война, не по-

наслышке: и в первой мировой воевал, и в гражданской… Никогда его жизнь не баловала.

– Да не переживайте вы! Всѐ мы успеем – и фашистов прогнать, и крышу покрыть!

Я робко подал голос:

– А если не успеем?.. А если не мы фашистов, а они нас?..

Все замолчали и посмотрели на меня.

– А ты чего слушаешь, когда взрослые разговаривают? – крикнула мне мать из чулана. – Ешь быстрее и иди

сено переворачивай! И Нарядку из стада не забудь встретить, когда с сенокоса пойдѐшь.

* * *

Ночью родила жена дяди.

«Сыном» оказалась малышка, которую назвали Любой. «Любовь! – сказал дядя. – Это имя подходит каждой

девчонке! А особенно тем, кто родился в день начала

войны».

– Вот тебе и сын! Опять девка! – смеялись утром дед,

отец и Митрич, когда дядя пришел с благой вестью.

– Ну и что ж, что девка! Папино счастье – дочки! –

дядя делал вид, что никогда и не говорил до этого фразы

навроде «Мне только сына!», «Ну наконец-то и у меня

сын будет!» и теперь страшно гордился дочерьми. – Да

дочки, если хочешь знать, только у настоящих мужиков

рождаются!

– Что ж, выходит, я не мужик, коли у меня два балбеса родились, что ли? – рассмеялся Митрич.

Все хохотали.

– Ну мужик-мужиком, а спор-то ты проиграл…–

напомнил дяде отец.

– Какой ещѐ спор?

– Что если опять девчонка родится – на руках до

сельсовета пройдешь.

– А я от слов своих не отказываюсь! – вспомнил дядя, вскочил на руки и пошел через порог на улицу. Мы

пошли за ним – контролировать. Видя такую процессию,

к нам, хохоча, присоединялись и зеваки на улице, и к магазину мы пришли уже большой толпой.

– Мужик сказал – мужик сделал! – и дядя снова встал на

ноги. – А вот, я помню, ты говорил, что Митрича до Петровны

на плечах донесешь, если я на руках до сельсовета дойду…

* * *

Жаль, но радоваться Любиному рождению пришлось

нам совсем недолго.

Отец оказался прав: уже к вечеру повестки принесли

в каждый двор. И везде, откуда выходил разносчик, раздавался плач.

В нашей семье их оказалось аж три штуки: для отца,

дяди и деда.

Митрич, давний товарищ деда, прошедший с ним не

одну войну, увидел повестку деда и захохотал:

– Иваныч, да неужто и тебя в мужики записали?

– А ты чего ж, меня списал ужо? Чай, удержу винтовку в руке! Повоюем еще! – рассмеялся в ответ и дед.

Отец уже не смеялся.

– Да ошиблись они в военкомате, – сказал он. – Какая ему война в 62 года. – И пошел разбираться, а сосед

ушел утешать разрыдавшуюся сноху, мужа которой тоже

забирали на фронт.

Я тихо подошел к деду:

– Деда, неужели правда пойдешь?

– Да что ты, Николайка, куда мне с молодыми воевать… – улыбнулся дед. – От меня здесь пользы больше будет. А надо быть всегда там, где от тебя больше

пользы.

Отец вернулся из военкомата и сказал, что во всѐм

разобрался и деду не нужно идти на фронт.

– Можешь свою повестку на память себе оставить!

Позднее мы узнали, что у деда, как у крестьянина,

родившегося еще при царе, просто не было документов,

подтверждающих дату рождения, а в военкомате, чтобы

выполнить пришедший «сверху» план, брали всех, кто

подходил по возрасту от 17 до 50. Отец горячо убеждал,

делал упор на то, что дед уже старый и что в семье должен остаться хотя бы один мужчина. В конце концов, в

военкомате пока согласились. В последующие месяцы

войны, когда брать на фронт было уже совсем некого,

возрастную планку расширили, и даже без документов

брали тех, кому было примерно от 14 до 60.

Еще мы узнали, что фашистов ведет Адольф Гитлер.

К 41-му году он уже подчинил своей власти практически

всю Европу. Победа над последней страной – Англией –

означала бы полное господство на западе, но восток попрежнему оставался бы за русскими. Наша крупнейшая в

мире страна, сверхдержава Союз Советских Социалистических Республик, раскинулась на одну шестую часть

суши и объединяла 16 республик. Лакомый кусочек для

политиков. Оставить столько природных, человеческих и

промышленных ресурсов чужой власти Гитлер не хотел.

Тогда он и его союзники пошли на преступление против

человечества: они запланировали полностью истребить

основные народы нашей огромной страны – взрослых,

стариков и детей, а выживших навсегда сделать рабами,

и всѐ, что есть у нас – земли, нефть и леса, заводы и достояния культуры – забрать себе. В оправдание собственной бесчеловечности была придумала целая идеология о том, что одни народы имеют право жить, а другие нет. Просто потому, что у них другой цвет глаз или

родились они не там, где требуется. Фашистам было не

интересно, о чем мы думаем, какая у нас культура и хотим ли мы просто быть. Они сжигали нас в сараях, расстреливали целыми семьями, топили в реках, связывая

одной верѐвкой, чтобы не переводить на нас дорогие патроны… Они издевались над детьми и женщинами, полностью откачивали кровь для переливания своим солдатам из всех, кто был старше лет шести. Это было страшно, очень страшно.

А у нас пока идет сенокос, рождаются долгожданные

малыши, Дмитрий Шостакович еще не написал свою

«Ленинградскую» 7-ю симфонию, Борис Полевой не рассказал «Повесть о настоящем человеке», заключенный

Андрей Туполев не создал свои знаменитые самолеты

«Ту», а у меня впереди – весь мир и голубые дали…

* * *

На следующий день мы все пошли провожать отца и

дядю. Все три мои сестренки – родные и двоюродная –

шли у нас под ногами, держась за руки, и растерянно

вглядывались в лица взрослых. Было грустно, и даже никогда не унывающий дядя сегодня не смеялся. Тетя несла

в тряпицах маленькую розовую Любу.

– Ну, теперь я спокоен! Успел на дочь посмотреть!

Умница, что родилась вовремя! – он поцеловал ее в теплый лобик и обнял всех своих девчонок.

Зато отец прощался так, будто уходил как обычно

на сенокос. Он знал: долгое прощание – лишние слѐзы.

Новобранцев собирали у сельсовета. Здесь уже толпились семьи односельчан и рядами выстроились открытые грузовики, в которых с минуту на минуту увезут

наших близких. Пора было прощаться. Отец посмотрел

на мать.

– У тебя подмога остается, – отец хлопнул меня по

плечу. – Вон какой вымахал! – я действительно был высоким и крепким для своих неполных 13 лет. – Не зря ты

на него столько каши переводишь! А сенокос…

– Плевать на сенокос!.. – перебила его мать. – Ты

только вернись живым…

В глазах матери стояли слѐзы, но она не позволила

себе плакать. Кажется, она только сейчас поняла, что

прежняя жизнь может не наступить уже никогда.

– Возьми рушник, – она протянула ему белое полотенце, которое раньше никому не разрешала трогать. –

Никому его не отдавай.

– Это тот самый оберег, который ты к нашей свадьбе

вышивала… на долгую и счастливую жизнь?

Мама кивнула:

– Одной мне он не нужен… – ее подбородок задрожал, она поцеловала отца и отошла в сторону, чтоб ни

одной слезинки ее отец не увидел.

Отец обнял всех по очереди, а потом и меня. Только

сейчас, обнимая его, я заметил в его глазах такую тоску,

будто разом умерло всѐ, что он так любил в жизни.

Наверное, он многое хотел сказать, но не смог. Сказал только:

– Ты старший. Будь мужчиной. – И запрыгнул в кузов грузовика, где уже сидели остальные мирные труженики села, за один день вдруг ставшие солдатами. Помню

их сосредоточенные и печальные лица. Как-то неожиданно машины тронулись, и за ними с воем побежали несколько женщин и детей, не нашедших в себе сил расстаться с мужьями, отцами и сыновьями. Постепенно,

одна за одной, они начинали отставать, и только соседская Маруся провожала тятеньку до тех пор, пока не упала. Машины скрылись в пыли за поворотом.

И наши уехали.

* * *

Дома сразу стало пусто. Чего-то не хватало. Я слонялся по дому, пытаясь заполнить непонятную пустоту,

но скрыться от горестных мыслей было некуда. Еще позавчера всѐ было хорошо, мы шли на сенокос и думали,

как лучше покрыть крышу, а сегодня… Я не заметно взобрался на печь в уютный уголок под дедовой фуфайкой и

уснул.

Ласковое июньское утро проникало в избу лучами

солнышка в щелочки льняных занавесок. Было еще очень

рано и все дети еще спали. Назойливая муха стала всячески будить меня, поползла по моей руке, садилась на щеку. Сквозь сон я начал смутно припоминать, что вчера

случилось что-то неприятное. И вдруг вспомнил: война

началась! Наши ушли… Сон как рукой сняло. Я вскочил.

Внизу, под печкой, мама уже раскладывала какие-то

узлы. Завидев, что я проснулся, мама прошептала, чтобы

не будить моих сестѐр, спавших на полатях:

– Николайка, идем помогать узлы таскать!

– Что это за узлы?

– Тѐтя к нам жить переходит.

– Зачем? – удивился я.

– Ну сам подумай: как она одна справится и с колхозной работой, и с домашним хозяйством, и с двумя дитями? А нас много, всем миром справимся. Вместе и

сподручнее, и веселее.

Несмотря на то, что у тѐти был новорожденный ребенок, работу в колхозе никто не отменял. Моя мать жалела тѐтю и взялась помогать ей. Уходя утром в колхоз,

сначала она работала за себя, а потом и за тѐтю.

Мы быстро перенесли незамысловатое тѐтино хозяйство, перегнали к себе на двор скотину. Рядом с нашей

толстой и бойкой рыжей Нарядкой встала еще одна, чѐрно-белая корова Зорька.

– Эх, восемь девок один я! – смеялся Митрич над дедом.

И правда, теперь дед стал называть наш дом не иначе

как «бабье царство» – ещѐ бы, в единственной нашей

комнате стало две женщины и четыре девчонки. Дед руководил всеми. Его слушались беспрекословно и никогда

не пытались перечить его воле.

Люба оказалась весьма крикливой особой. У неѐ болел

живот, оттого что еѐ мать постоянно плакала, у неѐ пропало

молоко и единственной кормилицей Любы стала наша тощая

коза Белка. Всю ночь напролет мать с тѐтей по очереди ходили по избе и укачивали еѐ на руках, но всѐ было напрасно. В

первую ночь я жалел всех. Во вторую – боролся с желанием

выкинуть Любу в окно. На третью ночь я уже так хотел спать,

что даже ни разу за ночь не проснулся от еѐ крика.

Как-то утром, когда в комнате никого не было, я собирался на работу. Люба неслышно спала в своей зыбке.

Мне стало обидно:

– У-у, спит! А нам все ночи спать не даѐт!

Мне вдруг непреодолимо захотелось разбудить еѐ в

отместку, пока никто не видит. Я быстро подошел, заглянул в зыбку и уже протянул к ней руку…

Я не смог еѐ разбудить. Меня поразило, как она, оказывается, красива, когда спит. Я сразу вспомнил о своих карасиках в речке и недавних размышлениях: надо же, вот кто

оказался ещѐ прекраснее! Я просто расхотел мстить Любе и

простил еѐ неосознанный эгоизм. Она не виновата.

* * *

Почти сразу же после отъезда наших в дома соседей

начали приходить похоронки. В июле плакали у Васятки –

отец… На прошлой неделе у Павлушки – старший брат…

Деревня замерла в ожидании: кто следующий?

Наш дядя вскоре прислал письмо, в котором сообщал, что они с отцом попали на Белорусский фронт, но в

разные воинские части. Дядю взяли в артиллеристы, и

теперь он будет громить фашистов из пушки. «У меня в

душе сейчас одно только стремление уничтожить врага –

там, откуда он пришел!» – писал дядя.

От отца пока не пришло ни одной весточки.

– Это ничего, – успокаивал дед, придумывая все новые и новые теории, почему письма нет. – Дайте мужику хоть до места добраться, расположиться как следует!

И не до вас! Когда ему писать-то из окопа? А доставить

письмо в войну, думаете, легко? Мало ли где затерялось!

Это счастьем хочется поделиться, а в горе каждый

чувствует себя одиноким. Мы старались не говорить об

этом с мамой. Что тут обсуждать? И так понятно, что

каждый из нас ждѐт, каждый день ждѐт: а может, письмо

найдется? Пусть даже не письмо, а хотя бы одно быстрое,

написанное на коленке словечко: «Живой»… В этом мы

были не одиноки: наша почтальон не могла спокойно

пройти по улице, чтобы почти у каждого дома ее не дернули за рукав, не заглянули в глаза – может, забыла занести?.. Может, не успела? Мы верили, мы ждали.

Каждый день мы ходили к репродуктору у сельсовета, чтобы узнать новости с фронта. Но они всегда, всегда

были горькими и неутешительными!

Почти сразу нам объявила войну Финляндия, в союзники к фашистским Германии и Австрии напросились

Испания, Италия, Дания, Норвегия, Румыния, Венгрия,

Словакия, Хорватия. Еще ряд стран, которые почти без

боя были взяты вооруженными силами Германии – вермахтом – теперь помогали фашистам, будучи уверенными в их победе и над СССР, боялись возражать сильнейшему. Даже «нейтральные» страны – Швеция, Швейцария, Португалия – получали огромные доходы от торговли с Германией. Вермахт завоевал Европу быстрее, чем

пару улиц Сталинграда…

В первый месяц войны были захвачены наши Литва,

Белоруссия, Молдавия. К октябрю пали Смоленск, Новгород, Киев. Немцы остановились всего в 7 км от Ленинграда2 и началась страшнейшая осада этого несчастного,

многострадального и мученического города. Разворачивалась битва за нашу столицу – Москву.

Европейская часть нашей родины – СССР3 – уже была поставлена на колени и глотала слѐзы от потерь и боли, но не склонила головы перед жестоким противником.

Она ждала, ждала помощи, которая могла прийти только

от нас. Больше помощи ждать было не у кого.

Уже третьего июля начальник немецкого генерального штаба Франц Гальдер докладывал Гитлеру, что задача

разгрома главных сил русской армии уже выполнена и теперь речь пойдет «не столько о разгроме вооруженных сил

противника, сколько о том, чтобы забрать его промышленные районы и не дать ему возможности, используя гигантскую мощь своей индустрии и неисчерпаемые людские ресурсы, создать новые вооруженные силы».

И здесь удача сопутствовала фашистам. Летом 41 года 80 % заводов СССР оказались в зоне боевых действий

и на оккупированных территориях, и теперь либо были

стерты с лица земли, либо вынуждены были работать на

фашистов. А те оставшиеся 20%, кто еще не был покорен, срочно эвакуировались вглубь страны и пока не

могли наладить производство. У нас не было ни оружия,

ни машин, ни простейших бытовых необходимостей.

Остался лишь один крупный город, оборонные предприятия которого работали на полную катушку, – город

Горький4. И теперь бесчеловечная машина фашистов

разворачивалась в сторону нашей, Горьковской, области.

* * *

Вскоре из колхоза отправили на фронт всѐ, что могло ездить и ходить, то есть все исправные трактора и

здоровых лошадей. Остались только несколько старых

слепых кляч, комбайн и пара ржавых тракторов, которые признали непригодными к использованию. Но безо

всяких скидок на трудности колхоз должен был бесперебойно снабжать город и армию сельскохозяйственной

продукцией, а промышленность – сырьем.

Вместо лошадей женщины приспособили запрягать

в плуг колхозных и своих домашних коров. Когда коров

не хватало – в плуг запрягали по 4 и по 6 женщин, что

посильнее. И те тащили его не хуже трактора. Но к осени многих женщин деревни, особенно молодых и бездетных, забрали на заготовку торфа под Балахну. Торф

они копали для того, чтобы солдаты и мирные жители

могли использовать его вместо дров – топить печки, варить кашу.

Матери повезло: в своѐ время отец научил еѐ управлять комбайном, и теперь она стала комбайнѐром.

Впрочем, это не освобождало еѐ от основных обязанностей на ферме. В 4 утра мать вставала и уходила на работу, а тѐтя шла сначала добывать еду для нашего голодного семейства, а потом полоть наш огород. Хвостом

за ней ходили «помощницы» – мои сестры. Они сидели с

Марусей, помогали полоть, мыть, стирать и ухаживать за

животными. Часто от их «помощи» работы тѐте только

прибавлялось… Мне давали поспать ещѐ пару часов –

всѐ-таки каникулы, жалко. Я просыпался сам и шел в

колхоз помогать матери. А дед… Дед успевал всюду.

За работу в колхозе каждый получал «палочки» –

пометку в журнале о выполненных трудоднях. К сожалению, на «палочки» ничего нельзя было ни купить, ни поменять, и труд наш оставался неоплаченным.

Честно признаться, я так наработался за лето, что

был уже вовсе не против школы.

Но 1 сентября новый учебный год для нас не начался. Нашего учителя Петра Владимировича, который преподавал почти все предметы, забрали на фронт, и пока

искали хоть кого-то, кто мог учить нас, начало учѐбы отложили. Можно было бы ходить в школу в районный

центр, но это занимало бы слишком много времени и родители не отпустили нас – кто-то ведь должен был продолжать пропалывать грядки, ухаживать за животными и

собирать урожай на полях вместо ушедших на фронт

колхозников и колхозниц.

Из районного центра приходили новые и новые планы по сдаче сельскохозяйственной продукции, и каждый

следующий был жѐстче предыдущего. Когда, наконец,

страда закончилась, и собранное и просушенное зерно

лежало на колхозном дворе огромной горой, из Горького

приехали грузовики за урожаем.

Председатель дал распоряжение засыпать в машины

почти всѐ, что не было отложено на новый посев весной:

– Колхоз кормит фронт!

Помощник председателя заколебался:

– А что же останется нам? Что мы раздадим людям

за труды? Чем будем кормить детей зимой?

– Сыпь! Власть накормит! Должна накормить…

* * *

Когда из колхоза забрали почти всю скотину, а новый план так и не был выполнен, партработники лично

пошли по дворам забирать животных для нужд фронта.

Вечером пришли и к нам.

Первый, молодцеватый, зашел к нам на двор как к себе:

– Ну что, выгоняем?

Второй мялся в дверях.

– Я сам у себя на дворе хозяин! – ответил дед и зашел в стойло к корове. Нарядка посмотрела на него, будто всѐ понимала.

Дед не торопясь погладил напоследок еѐ рыжую

морду и вывел на улицу.

Вслед за ней выгнали Зорьку, свиней и гусей… На дворе

остались только несколько курей и старая коза Белка. Все

яйца, которые снесут куры, полагалось сдавать государству.

– Знатная корова, знатная! – довольно комментировал партработник, выводя со двора нашу Нарядку. – На,

держи, дед! – сунул он в руки деду бумажку.

– Вроде на рубли не похоже? – усмехнулся дед.

Партработник засмеялся.

– А ты юморист, дед! Это расписка об изъятии – по

ней деньги можно будет получить. Потом. Ну или натурой забрать.

– Когда? Когда «потом» можно? Мы кушать сегодня

хотим.

– Этого пока не знаем. Как война закончится – сразу

вернем!

Второй партработник стоял рядом как нашкодивший

школьник.

– Вернут, Иваныч, вернут… – виновато промямлил

он и поспешно пошел догонять первого.

Дед закрыл дверь опустевшего двора.

– Ну что ж, не привыкать, – сказал он, устало присев на

завалинку. – В коллективизацию, почитай 10 лет назад –

нам и козы не оставили…

* * *

Власть не могла накормить всех голодных. Единственной и непреложной целью всего государства, каждого города, каждой деревеньки и каждой семьи стало

обеспечение всем необходимым солдат, потому что им и

так приходилось туго, а голодный солдат не мог защитить и себя, не то что нашу необъятную Родину. Всѐ для

фронта, всѐ для Победы.

Личные хозяйства давали мизер, которого не могло

хватить до весны. Все, как и в предыдущие годы, рассчитывали на часть колхозного урожая, которая была положена и по нормативам, и по закону совести, но война перечеркнула все планы. Раздавать людям было нечего.

После окончания всех полевых работ в этом году – летней страды и осенней уборки полей от картошки, свѐклы

и прочих овощей, – когда пришло время делить урожай,

оказалось, что неимоверными усилиями всѐ же выполнив

все необходимые поставки государству зерна и овощей,

из собранного урожая не осталось ничего, чем можно

было бы оплатить труд крестьян за последние полгода.

Мы кормили себя сами – всем, что можно было есть.

Летом был огород. К тому же, дети деревни ходили в

лес, собирали всѐ, что было пригодно в пищу. Особенно

радовали нас, едавших сахар только по праздникам, ягоды – земляника, полевая клубника, малинка, потом черника и ближе к осени – брусника. Вкуснотища!

А к осени приходилось всѐ туже и туже завязывать

пояса.

Когда мы докопали картошку на своем огороде и покидали еѐ в большую кучу перед погребом, я схватил несколько картошин, чтобы, как раньше, вместе с мальчишками запечь еѐ в костре. Мать увидела.

– Не трожь картошку! – прикрикнула она. Я отдернул руки. – Вынем на особый случай… – тихо добавила

она.

Я посмотрел на младшую сестру. Тоже хочет картошки, по глазам видно. Но молчит.

– Почему мы не едим картошку? – возмутился я. – У

нас же еѐ много!

– Много? А весной что сажать будешь?

И правда: когда мать отложила на семена необходимое количество картошки и ржи, оказалось, что на еду

остается совсем мало, и нужно постараться «растянуть»

их подольше, а лучше всего до следующего лета. Мы

стали беречь каждую картошину, каждую кружку муки.

И если и ели когда картошку, то вместе с кожурой, чтобы

еѐ было больше – чистить никому даже не приходило в

голову.

Я ел больше всех. Никто столько не ел – ни мама, ни

дед, ни тем более младшие, и за это мне было стыдно. Я

старался есть поменьше, но у меня никак не выходило.

Кушать хотелось всегда, постоянно, день и ночь…

Мы открыли для себя ранее неизведанные продукты.

По совету деда, едавшего в своей жизни и не такое, тѐтя

научилась варить кашу из лебеды. Еѐ же она клала в муку, когда пекла хлеб. Постепенно муки в хлебе становилось все меньше, а лебеды – все больше.

Еще оказалось, что жѐлуди довольно вкусные и,

главное, сытные. А в лепѐшки можно добавлять вообще

всѐ, что угодно – и крапиву, и мѐрзлую картошку.

Осенью, предчувствуя, что зима будет непростой, все

старались максимально заготовить квашеной капусты и

мочѐной антоновки, насушить и засолить грибов, запастись орехами.

– Надо бы заготовить побольше лебеды на зиму, –

сказала мать. Мы пошли за колхозный двор, где летом

было полным-полно лебеды, но оказалось, что кто-то догадался собрать этот урожай раньше нас. Тогда мы

насушили на зиму конского щавеля и подорожника, чтобы печь лепешки, листьев смородины, иван-чая и мать-имачехи, чтобы заваривать из них чай. Ходили копать

гнилые и промерзшие после первых морозов картошки,

оставшиеся после сбора колхозного урожая.

Но с каждой неделей становилось всѐ голоднее и голоднее. А впереди – долгая зима…

Иногда мне становилось страшно: что будет дальше?

Я ощущал смутную ответственность за происходящее.

Дед уже совсем… дед! А кроме него кто остался? Женщины да дети? Я же самый взрослый среди детей… Отец

перед отъездом оставил меня за старшего… Мне хотелось что-то сделать – что-то такое, что разом поправит

наши дела! Но я не знал – что.

А из района приходили всѐ новые и новые директивы, сколько мы должны сдать государству…

Как-то раз мы хлебали похлебку из желудей и увидели в окно, что наш местный партработник ходит по дворам и с тоской оглядывается, что бы еще можно было

взять. Брать было нечего.

Проходя мимо нашего дома, он вдруг заслышал нашу

козу, как назло так не вовремя подавшую голос. Глаза его

загорелись. Он решительно открыл нашу калитку и вошел на двор.

– Ну всѐ, забирают нашу Белку… – заметил дед.

Мать решительно встала и вышла на двор.

– Как забирают? – испугался я. – Но ведь если Белку заберут – Люба… погибнет! – я вскочил и побежал за матерью.

Партработник был уже у Белкиного сарая.

– Козу забираем для нужд фронта! – заявил он вышедшей к нему матери.

– Козу не отдаю, – спокойно, но громко ответила мать.

– И не стыдно тебе жадничать, когда все люди отдают последнее для фронта! – укорил еѐ партработник.

– А тебе не стыдно у людей последнее забирать?

– Вера Николавна, ну пойми ты, у меня план! План

горит!..

– У тебя план, а у меня дети!

– Ну что ж, дети… Советская власть накормит… Вот

только план сделаем… – он хотел шагнуть внутрь, но

мать закрыла собой вход в сарай.

– Я сказала: не отдам козу! – угрожающе зашипела мать.

Мужик не стал связываться с «одичавшей бабой»,

плюнул и ушѐл без Белки.

* * *

По дороге потянулись беженцы. Уезжая из родных

мест, они надевали на себя всю одежду, которая только

была, чтобы зимой тоже было что надеть. И сейчас, в ещѐ

теплые осенние дни, смотрелись нелепо в зимних полушалках и душегрейках.

Это была первая волна мигрантов – дома, города и

деревни этих несчастных людей сожгли или эвакуировали, и жить им было больше негде. Они везли свой незамысловатый скарб кто на чѐм мог – сколотив подобие

ручных телег или водрузив большие узлы себе на плечи.

Наперевес узлам у многих женщин на руках сидели малыши. Те дети, кто уже умел ходить, шли сами маленькими ножками в больших ботинках.

Война отняла у них всѐ.

Мы носили под крышу двора старые доски, которые

ещѐ могли пригодиться, а беженцы всѐ тянулись мимо

нас, отворачивая от наших ненарочных взглядов уставшие, суровые лица – будто были в чѐм-то виноваты.

Одна женщина вела за руки двух малышей, крестнакрест обмотанных полушалками. Когда она проходила мимо нас, у неѐ истошно завопил младенец, запелѐнутый тугой гусеничкой, которого она прятала под своим пальто. Женщина отпустила руки детей, чтобы достать младенца, и одна из девочек, помладше, ухватилась за еѐ пальто.

– Ну когда же мы уже придѐм? – уткнулась она в ноги матери. – Я так хочу хлебушка…

– Я уже сто раз просила тебя: не висни на мне! –

прикрикнула на неѐ женщина. На лице девочки отразилось страдание, и она молча отпустила мать.

Я зашѐл во двор и бросил доску.

– Мама, ну почему так? – не выдержал я. – Войны

развязывают мужчины, а страдают женщины и дети!

– Не знаю, сынок… Но хочу, чтобы ты, как мужчина,

помнил об этом всю жизнь.

Поздно ночью, когда все уже спали, в окно тихо постучали. Мне было лень вставать, и я отогнал мысль пойти узнать, кто это. Сквозь сон я услышал:

– Николайка, подвинься, – мать копошилась на печи

рядом со мной. Не открывая глаз, я отодвинулся поближе

к теплой печной трубе и снова провалился в сны.

Утром я открыл глаза и увидел, что рядом со мной

спит какой-то незнакомый, чужой ребенок. Чернявая голова его лежала на моей подушке. Я сразу проснулся, сел

и осмотрел комнату. Внизу, на полу спала молодая

незнакомка и с ней еще один чужой ребенок. Мать уже

встала и замешивала лепѐшки. Я слез с печи и подошел к

матери.

– Тише ты! Перебудишь всех! – шикнула она на меня.

– Кто это? – шѐпотом спросил я, кивнув в сторону

незнакомки. Мать удивленно посмотрела на меня:

– Разве ты не видишь? Это люди! – так же шѐпотом

ответила она.

Поскольку шуметь было нельзя, я взялся помогать

матери печь лепѐшки. Я понял, что вчера ночью к нам на

ночлег попросились беженцы. Мать просто не могла

оставить на улице, на осеннем холоде женщину с двумя

детьми.

Постепенно все просыпались, вставали. Чужая женщина умыла детей и стала собираться. Было видно, что

ей самой в тягость беспокоить своим присутствием чужих людей, но деваться ей было некуда. Она ничего не

просила и ничего не рассказывала. Еѐ лицо не выражало

ничего. Старший, светленький тихий мальчик, будто понимал, что остался единственным мужчиной и защитником у матери и жался к ней поближе. Младший, лет трех,

судя по смуглому лицу, черным волосам и «якутским»

глазам, не был русским. Ручонка его, видимо, от чего-то

пострадавшая, была замотана тряпкой. Несмотря на это,

он единственный из «пришельцев» оказался словоохотлив и улыбался всем самой открытой и дружелюбной

улыбкой, так и не поняв пока, что такое война.

– Ну, давай знакомиться. – Дед сел рядом с детьми. –

Как тебя кличут?

– Я Константин Иванов, – болезненно поморщился

старший и подвинулся поближе к матери. Дед увидел,

что расспросы доставляют ему сплошное мучение, и

оставил его. Кивнул головой женщине:

– Чего-то у тебя младший на Иванова не похож…–

пошутил дед, никогда не отличавшийся церемонностью.

– Это соседский, – спокойно ответила женщина. –

Они только весной и успели к нам в село переехать…

Хотели лучшей жизни… Я его забрала, когда в их дом

бомба попала. Там… и у нас… никто больше… – она замолчала. Я увидел, что от воспоминаний об этом по ее

безэмоциональной щеке потекла такая же безэмоциональная слеза. Мне кажется, она еѐ даже не заметила.

Женщина больше ничего не сказала, но и без единого

слова всем стало понятно, сколько боли и страха они пережили.

А дед будто ничего не заметил. Не стал ни о чѐм расспрашивать. Вместо этого он протянул руку младшему:

– Ну а ты кто?

– А я Мургун Тайбырович Тайахов! – с гордостью

щегольнул именем мальчишка и, сам не зная чему, засмеялся.

Дед крякнул.

– Эк, какой удалой!

Запахло печѐными лепешками. Беленький мальчик и

женщина никак не отреагировали – они уже привыкли,

что праздник бывает только на чужой улице. А чѐрненький забежал в чулан, к печке, и с аппетитом потянул запах:

– Ничего себе! У вас ещѐ и кормят! Нам с Костиком

только дуля и достается! – хохотнул он. – Ну грибы еще

тѐтка в миске варила, когда находила.

– А что ела сама «тѐтка»? – невзначай спросила мать.

– Не знаю, – пожал плечами мальчишка. – Не видел.

Вчера растолокла в кастрюльке траву такую… – он не

мог вспомнить название – то ли лебедь, то ли беда… В

общем, полынь какая-то… или сено, не знаю. И нам в ротики насыпала.

Мать, быстро прикрыв лицо фартуком, отвернулась к

печке и стала доставать лепешки.

– Поначалу-то, когда из дома уходили, и хлеб даже

был, такой кирпичиками, но он так быстро вышел…

– Ну, спасибо вам за ночлег, а мы пойдем дальше, –

прервала его рассказ женщина, взяла мальчонку за руку и

вывела его из чулана.

– Да ты погоди собираться-то. Поешьте сначала. –

Мать вышла в комнату и как ни в чем не бывало поставила на стол блюдо с горячей вареной картошкой.

Беженцы как будто глазам не поверили:

– Это что же, картоха? – спросил черненький мальчишка. А все «свои» сделали вид, что ничего особенного

не происходит. Будто они каждый день картошку кушают.

– Нет-нет, спасибо, мы пойдем! – женщина поспешно

накинула на плечи тужурку. Мать подошла и сняла с неѐ

тужурку.

– Пока не поедите – никуда не пойдѐте.

Пришлось женщине сесть за стол.

Взрослые ели не спеша… И только блестящие, жадные, голодные глаза сестѐр выдавали, что сегодня и у нас

редкий праздник. Они вместе с черненьким мальчишкой,

как волчата, хватали с блюда горячую картошку, и не

дожидаясь, когда она остынет, ели еѐ прямо с кожурой.

– Куда вы теперь? – спросила женщину мать. Та неопределенно пожала плечами:

– Подальше от границы… Если бы не дети, я бы там

осталась… – Женщина вновь поблагодарила за ночлег и

стала собираться в путь.

Дед снова подсел к черненькому мальчику и пригладил бороду.

– Ну что, товарищ, останешься у нас жить?

«Товарищ» на секунду задумался.

– А топориком поработать дадите? – он уже успел

заметить во дворе дедушкин верстак.

– Дам. Хорошему делу нужно обучаться с детства.

«Товарищ» довольно засопел.

– Ну что ж тогда не пожить-то…

– Как, говоришь, тебя кличут?

– Мургун Тай… – торжественно начал мальчишка.

– Да-да, вспомнил… Алексей тебя зовут. Лѐшкой будешь, – подытожил дед. – Орешкин твоя фамилия. Запомни. Когда в деревне спрашивать будут, чей ты да откудова – скажешь.

Мать, не сказав ни слова, взяла за руку нового едока и

повела отмываться от картошки, будто он всегда жил с нами.

Женщина с благодарностью посмотрела на деда.

– Бог спасѐт…

– Да будет! – отмахнулся дед. – Где семеро прокормятся – там и восьмому найдется.

* * *

Рано похолодало в этом году. Погода, будто сговорившись с фашистами, была немилостива к нам. Всѐ дожди да холод. Дров колхоз не давал. Чтобы согреть избу,

мы собирали в лесу хворост, выкорчѐвывали и распиливали тяжеленные пни.

Как-то раз, когда я возвращался со своей вязанкой по

проулку, мимо нашего дома проходил Павлушка со своей

компанией. За плечом он нес жиденький узелок из грубой мешковины. С этим узлом он ходил по большим

праздникам – на яблочный спас, например, или на родительскую – на кладбище и собирал яблоки, лепешки и

прочие сладости, которые жители деревни давали на помин. В последние дни он наладил «ходить на дОбычу» –

бродить по соседним деревням и спрашивать во всех домах, нет ли у них «лишней» еды. Сейчас он возвращался

«с дОбычи» домой довольный и уставший.

– ЗдорОво, Николайка! – пожали мы руки.

– И что, много тебе дали? – спросил я, кивнув в сторону его мешка.

– Ну, много – не много, а чтоб не помереть с голоду

– хватит. А вот смотри! – он полез куда-то за пазуху и с

гордостью достал огромные колючие носки из темной

шерсти. – Видал? Одна бабка отдала, говорит, сыну вязала, а теперь ей все равно не надо – сын-то на фронте погиб. А я теперь мѐрзнуть больше не буду! А то, может,

брату отдам… – размышлял он. – Завтра снова пойдем.

Айда с нами?

Я брезгливо отвернулся.

– Ну вот еще… Не пойду.

– Ой, посмотрите на него, какая цаца… – поджал губы Павлушка. – Правильно, пусть лучше мамка думает,

как такого лба прокормить! А не твоя это забота! –

наступил он на мои и без того больные «мозоли» и снова

с любовью посмотрел на носки. – Ладно, по очереди с

братом носить будем! – решил, наконец, он, довольно

засунул их обратно за пазуху и пошел домой делиться

добычей с малЫми – братьями и сѐстрами. Для них он

стал настоящим кормильцем.

Я вернулся в избу в смешанных чувствах. Не пошел

в комнату, забрался из сеней на чердак. Здесь был мой

укромный мирок, где я бывал, когда мне хотелось

скрыться от всех. Закопавшись в теплое, пахнущее летними днями сено, я растянулся и глубоко вдохнул его

сытый и солнечный запах. Может, Павлушка и прав…

Он, по крайне мере, не сидит, как я, не ждет у моря погоды, а что-то делает… Есть хотелось страшно…

Неожиданно моя рука нащупала в мягком сене что-то

округлое и твердое. Я достал это. Яйцо! Подклад, который никогда не вынимали из гнезда, где несутся куры,

оставляя «наседкам на потеху», как говорил дед. Иначе

они могут начать нестись в другом, неизвестном хозяйке

месте. От постоянного нагревания наседками яйцо портилось и больше не представляло собой никакой ценности. Оно, видно, закатилось подальше и его не нашли в

сене. Никаких наседок давно здесь нет… И сейчас я

нашел его как привет из прежней сытой жизни.

Я, честное слово, не хотел есть его один. Я знал, что должен отнести его матери. Но мои озябшие, трясущиеся от нетерпения пальцы сами расколупали колючую скорлупу и залили это яйцо в рот. Оно было дрянное, но съев его, я почувствовал сытое и благодарное счастье наполненного чем-то

желудка. Я вспомнил, как ещѐ совсем недавно, летом, говорил

на речке ребятам: не люблю я вареные яйца, пахнут они невкусно… Тогда, в прошлой, довоенной жизни, я никогда б не

подумал, что буду есть сырое тухлое яйцо за счастье.

Счастье – и тут же стыд и раскаяние, что не удержался,

что съел один, не отнѐс матери. Я ударил кулаком ни в чем

не повинное сено и заплакал от бессилия и злобы на самого

себя: я должен был отнести его матери, должен был!

Господи, есть стыдно. Не есть тоже стыдно… Что же

делать мне дальше?

* * *

На следующий день опять шѐл промозглый, осенний

дождик. Утром, выйдя за калитку, я увидел, что по дороге вновь идет Павлушкина компания попрошаек, только

уже к выходу из деревни.

– Ну что, пойдешь с нами на дОбычу сегодня? –

спросил он, поравнявшись со мной.

Я не хотел идти. Но вспомнил вчерашнее съеденное

в одиночку яйцо и стыдоба вновь залила лицо.

– Пойду.

Павлушка обрадовался. Еще бы, самый сильный в

классе с ними пошѐл. И вроде как в подчинение ему.

Павлушка ведь давно ходит, все нужные для добычи

приѐмчики знает…

Мы пошли. Потемневшие осиротелые дома, напитавшиеся дождевой водой за последний месяц, смотрели

на нас чѐрными, пустыми окнами.

Мы вышли из села. Брели по грязной октябрьской

дороге, убитой проехавшими по ней многочисленными телегами и грузовиками, которые отовсюду из области ехали строить линию обороны под Горьким.

Лапти полностью проваливались в холодную жижу.

– Пойдем в соседнее село? – посмотрел на меня Павлушка.

– Нет, давайте подальше… – попросил я. Не хватало

еще, чтоб в соседнем селе меня кто-нибудь узнал. И мы

пошли в деревню, которая была за 6 километров.

По дороге Павлушка давал мне отцовские наставления, как себя следует вести на «работе». У входа в село

он остановился.

– Погоди, – он оценивающе посмотрел на меня. – Ну

и дылда же ты… Кто ж тебе подаст? Хоть Нюрку возьми

с собой. Она поумильней как-то. Еѐ покормить хочется.

И помни: каждая дверь! Ни одну не пропускать! – он сунул мне в руки свою маленькую сестрѐнку и отправился

«на работу». Наша стайка попрошаек вошла в село и рассеялась по разным домам.

Я взял Нюрку за руку и покорно пошел в ближайший

дом. Там, за плетенью, возилась с почерневшими от старости дровами старуха. Я набрался храбрости.

– Извините… Нет ли у Вас покушать… – еле слышно

и скорее утвердительно, чем вопросительно, сказал я.

Старуха подняла голову и посмотрела на Нюрку. Та,

в своей замусоленной полушалке и давно не отмытыми

впавшими щеками, действительно выглядела очень жалостливо.

– До чего проклятая война довела! – покачала головой

бабка и, сетуя на жизнь, ушла в дом. Мы ждали долго, но

она больше не вышла. Тогда мы пошли в следующий дом.

Я постучал в окно. За окном произошло какое-то

движение и, приподняв занавеску, в окно выглянула молодая женщина.

– Ты говори! – ткнул я в спину Нюрку.

– Тѐтенька, дайте поесть… – звонко и жалостливо

пропищала Нюрка.

Занавеска закрылась. Мы стояли и ждали – что

дальше? Уже пора уходить?

За стеной раздался шум открываемой из комнаты в

сени двери и долгие шаги. Наконец, входная дверь открылась и молодая женщина, кутаясь в платок, высунулась наполовину и протянула нам немного квашеной капусты в старом берестяном туеске.

– Просящему дано будет… Простите, ребят, но

больше дать нечего…

От стыда мне хотелось провалиться сквозь землю.

– Бог спасѐт. – Я еле повернул язык, чтобы поблагодарить. Господи, стыдобища какая… Никогда в жизни

мне больше не было так стыдно…

Я спрятал за пазуху туесок. «Каждая дверь… Каждая

дверь…» – проговаривая про себя Павлушкино наставление, я пошел к следующей избе, волоча за собой Нюрку.

Мы ходили, побирались… Кто подал через плетень

такого же хлеба, как мы дома ели, с лебедой и соломой,

кто по ложке пшенной каши, сваренной на воде. И вдруг

одна женщина с почерневшим от слез лицом вынесла

краюху настоящего хлеба. Настоящего! Не из лебеды и

мерзлой картошки, а из хорошей ржаной муки!

– Помяните моего сына. Он свежий, вчера пекла… –

сказала она и ушла назад в дом.

Взяв краюху, которая согревала озябшие руки домашним теплом, я понял, что больше не смогу заставить

себя ходить по дворам. Да и хватит мне добычи на сегодня. Я поделился хлебом с Нюркой и пошѐл домой. Совесть успокаивало только то, что сейчас я накормлю добытым хлебом своих.

Дома мать перешивала дырявые штаны средней

сестры, чтобы отдать их носить младшей. Я снова

набрался храбрости, подошѐл к столу и начал выкладывать добычу на стол. Мать застыла с шитьѐм в руках.

Моя младшая сестренка тихонько подошла, встала рядом

с ней и смотрела на хлеб.

– Откуда это? – строго спросила мать, когда я выложил последнюю краюху.

– Раздобыл, – сказал я заготовленное заранее слово.

– Ты что, попрошайничать ходил? – она отложила

шитьѐ и угрожающе встала.

– Я… только с Павлушкой…

– У Павлушки в семье и до войны есть нечего было! –

громко отрезала мать. – Концы с концами свести не могли –

ртов больше, чем добытчиков! А сейчас и вовсе…

– Я … только… – я не мог вставить и слова.

– Ты понимаешь, что люди вам, может быть, последнее отдают?.. Потому что отказать не могут! Не смей с

Павлушкой больше ходить!

– Помрем ведь с голода… – попытался возразить я.

– Значит, судьба у нас такая! – совсем раскричалась

мать. – А чтоб больше я не слышала, что мой сын милостыньку просит!

Да, у мамы непростой нрав, но на детей она никогда

не кричала, поэтому слова еѐ произвели на меня впечатле-

43

ние. Я стоял, уставившись в пол и не знал, как вести себя

дальше. Мать, похоже, тоже не могла решить, как поступить с моей добычей. Положение спас Алѐша. Ему было

всѐ равно, каким он добыт способом и за что меня ругает

мать. Он просто схватил кусок хлеба и убежал на печку.

– Мааам… попросила сестренка, воспользовавшись

нашей паузой. – А можно я тоже хлеба возьму?

– И я тоже! – спрыгнула с печи вторая. – Мне тоже

можно?

Мать молча вышла в чулан. Я раздал добычу сѐстрам

и сам не стал есть. И мать не стала. И дед тоже не стал.

* * *

В колхозе дела складывались тоже неважно. Посчитав остатки хлеба по амбарам, помощник председателя

пришѐл в ужас. Едва хватало только на весенний посев.

– Ведь говорил же, не надо было весь хлеб ссыпать! –

с отчаянием в голосе пенял он председателю. Тот задумчиво гладил жидкую бородѐнку.

– Что ж, надо было сразу «к стеночке» идти?

– Оно-то к стеночке, могѐт быть, и лучше было б,

чем медленно с голоду всем миром помирать!

Председатель молчал.

– Как я людям скажу, что дать им нечего? Как я им в

глаза смотреть потом буду? Чем детей накормить? – кричал помощник. – Всѐ одно теперь всем пропадать! В городе хоть карточки на хлеб дают, а у нас что? Э-эх, сгинем!..

– Где ты слыхал, что хлеб дают? – укоризненно попытался образумить его председатель. – Всем одинаково

голодно.

– Как не так! Одинаково! – усмехнулся помощник. –

Самолично мне кум рассказывал, из города пришед, что

его зять там хлеб получает на 92-м заводе! Наш хлеб!..

Я стоял за амбаром и слушал.

* * *

Следующим утром дед в сарае чинил прошлогодние

салазки для моих сестер. Ловко заколачивал тонкие полоски дерева между дощечек, так что ни один гвоздь ему

не требовался.

– Дед, – тихо, но уверенно позвал я.

– Чего тебе? – дед поднял голову.

– Я в город поеду. На завод. Работать.

Дед отвернулся и молча продолжил работу.

Я стоял в дверях и терпеливо ждал ответа.

– Езжай. Чего тебе за материну юбку держаться, –

наконец, сказал дед.

Видя, что больше он ничего говорить не собирается,

я вышел и остановился за стеной, прислушиваясь, что

происходит за моей спиной. Дед еще пару раз ударил молотком по дощечкам, и работа его затихла. Я подсмотрел

в дырочку в стене: что делает дед? Он нашарил в кармане

какую-то бумажку, посмотрел на неѐ и о чем-то задумался. Я разглядел, что это была его повестка, которую он

оставлял себе на память.

Мать восприняла мою идею без энтузиазма.

– А как не возьмут? Пропадешь ты в этом городе! –

начала было отговаривать она.

– Авось не пропаду… Не возьмут – вернусь к Казанской.

– Тебе только-только 13 исполнилось! А там с 14 берут! – Оказывается, она тоже знала про завод и молчала!

– Не возьмут тебя!

– Ну ты же сама говорила, что я старше выгляжу!

– Этих заводских не обманешь! Метрику попросят!

– Авось не попросят…

– Всѐ «авось» да «авось»! Так дела не делаются!

Тогда я выложил последний аргумент:

– Мне дед разрешил…

Мать замолчала. Спорить с дедом не стала.

Вечером, когда стемнело и все собрались в комнате,

мать стала хлопотать, собирая меня в дорогу. Открыла

наш большой деревянный сундук, залезла на печь и в чуланы, доставая припрятанные тѐплые вещи из своих сокровищниц. Нашла, наверное, все рубахи и штаны, которые были в доме ещѐ со времен бабушки. Мелкий народец наш развеселился, стал примерять разложенные вещи, влезая по пояс в огромные валенки, натягивая платки

и шапки и волоча за собой длинные полы душегрейки.

Зато я никак не мог подобрать подходящей фуфайки на

зиму. Мои прошлогодние вещи были безнадежно малы, а

отцовские – непомерно велики.

Мама вновь открыла сундук, складывая на место

разбросанные вещи. Душа еѐ, видно, была неспокойна.

– Где он жить будет? – с какой-то укоризной спросила она деда.

Дед не спеша повернулся ко мне, будто это не мама,

а я спросил, и с расстановкой стал давать указания:

– В Горьком, недалеко от 92-го завода, родственники

живут. У них и остановишься.

– Какие еще родственники? – удивилась мать.

– Близкие. Скажешь, что ты внук Петра Иваныча, шурина Ивана Дмитрича, который в Лукоянове раньше жил.

Я мысленно несколько раз повторил эту шифровку,

чтобы ничего не забыть.

Мать задумалась, вспоминая богатые родственные

связи.

– Не помню никакого Ивана Дмитрича.

– Да ну как же, это ж тот самый, который деверь кумы Куфаечки – удивился еѐ непонятливости дед. Мать

поняла, что шансов вспомнить этого самого Ивана Дмитрича стало еще меньше и целиком положилась на дедушкину память.

– И кто там рядом с заводом сейчас живет? – недоверчиво уточнила она.

– Тѐтка, – лаконично ответил дед.

– Понятно, – вздохнула мать. – Если не найдешь, где

заночевать, – она убедительно посмотрела на меня, –

просись к добрым людям в крайнюю избу. Авось не откажут… – наставления еѐ все сыпались и сыпались. – Когда тебя не возьмут, с завода выйдешь – сразу домой чеши, по городу смотри не блуди там!

– Возьмут меня.

Мама не слушала.

– Как он добираться до города будет? – она снова посмотрела на деда. – 220 километров! Не заблудился бы!

Дед опять повернулся ко мне:

– Наши деревенские бабы собираются идти под

Горький окопы копать. Вот с ними и иди.

Мать захлопнула сундук, посидела на нѐм с минуту в

раздумьях, вновь открыла и достала бекешу, которую

отец надевал только на праздники, тряхнула еѐ и накинула мне на плечи.

– Не возьму, – решительно отказался я от дорогого

подарка. – Отец сам вернется.

– Конечно, вернется! А пока ты поносишь.

– Мам… Да что ты, будто в Якутию меня готовишь…

– Держи, сказала! Впереди зима, да неизвестно ещѐ,

где спать придется!

Убеждая себя, что никакой дурной приметы в том,

что я заберу себе любимую вещь отца, не будет, я взял

бекешу.

Хуже всего дело обстояло с обувью. С сожалением я

обнаружил, что мои прекрасные ботинки, купленные в

прошлом году отцом на базаре, тоже стали малы за лето.

– Придѐтся отдать, – с сокрушением сказала мать.

– Ты погоди пока отдавать, – резонно заметил дед. –

Неизвестно еще, на сколько война затянется…

Мать припрятала мои боты подальше в чулан и достала старые отцовские ботинки, но они уже никуда не

годились.

– Каши просят! – прокомментировал дед. – Надо новые покупать! В дырявых ботинках далеко не уйдешь.

Это стало самой большой проблемой в моих сборах.

В магазине – пустые полки. Обуви, мыла, тканей и прочих непродовольственных товаров в деревне не было вообще. Тот, кто был половчее, наладил обмен с городскими: «им – картошку, себе – всего понемножку». Остальные обходились чем могли или пытались раздобыть необходимое на воскресном базаре.

В воскресенье дед достал из подпола жестяную баночку из-под чая, в которой хранил все свои сбережения,

и пошел на базар.

Базар пустовал. У самого входа, там, где раньше роилось больше всего продавцов и покупателей, стояли

всего несколько озябших человек. С начала войны цены

на рынках области выросли в 13 раз. Никто уже не мог

купить ставшие безумно дорогими товары, да и продавать стало нечего. Торговля встала.

У одного из продавцов дед заметил несколько пар

ботинок. Повертел в руках пару, примерно подходящую

мне по размеру.

– Почем ботинки?

– 1600.

Деду показалось, что он ослышался.

– Сколько??

– 1650. Еще раз переспросишь – будет 1700…

– Да как же так, сынки? Весной же они стоили 90

рублей? – едва смог выговорить он. – Мне внука в город

собрать надо…

– Проваливай, не задерживай очередь! – грубо ответил мужик, хотя кроме деда никто ботинками не интересовался. Дед отошел.

Вернувшись домой, он достал свой старый добрый

ножик, пошел нарезал лыка и за один вечер по старинке

сплѐл для меня лапти. Лапти вышли что надо – удобные,

прочные и аккуратные.

В этих лаптях через день я стоял в компании женщин, которые отправлялись копать окопы на линии обороны под Горьким.

* * *

Никогда и никуда, кроме соседних деревень, не ездил я

раньше. Даже мама никогда не была в городе. Наверное, поэтому мой отъезд стал для нашей семьи таким событием.

Мама приготовила особенное блюдо – мармелад из

свеклы. Он был почти такой же сладкий, как сахар, по

кусочку которого до войны мы получали по праздникам.

– Налетай, пролетариат! – раздала она перед выходом всем детям. Мне выбрала самый большой кусочек. Я

завернул его в газету и спрятал в карман – съем в дороге.

Я не хотел, чтоб меня провожали, будто на фронт, но

мои увязались за мной всем хороводом. Только дед

остался дома. Вышел на порог, пожал мне руку:

– Ну, бывай!

Я шѐл и оглядывался назад, на свой дом. Видел, как

дед вышел в одной рубахе на холодную дорогу и встал

посередине. Он стоял и смотрел на меня, оставаясь всѐ

дальше и дальше.

Так же, как несколько месяцев назад у сельсовета выстраивались грузовики, теперь нестройными рядами здесь

стояли телеги. К ним подходили отъезжающие женщины

и бросали в обоз узлы с незамысловатыми вещами и одеялами – все-таки ехали «на окопы» на всю зиму.

Я заметил, что к телеге подошла соседская Нина, которой зимой нужно будет родить. Она тоже шла копать

окопы.

– Не пущу! Куда ты пойдешь! – истошно отговаривала еѐ мать, хватая ее за фуфайку. – Загубишь себя, бестолковая!

– Перестаньте, мама! – тихо и с достоинством сказала Нина. – Стыдно! – и бросила вещи в телегу.

И я тоже бросил свой узел к Нининому.

– Ну, ждѐм тебя к Казанской! – обняла меня мать. Я

удивился, что она так легко отпускает меня, даже

немножко обидно было.

Только спустя много времени я смог понять еѐ. Я понял, что на самом деле она не хотела, боялась отпускать

своего теперь единственного, еще маленького мужчину в

большое плавание, но всей душою желала, чтобы я выбрал лучший для себя путь, и ради этого была готова

жертвовать своим спокойствием.

– Не ждите… – улыбнулся я. – Теперь только в отпуск приеду!

Как отец, я расцеловался со всеми нашими по очереди. Все вокруг прощались, как тогда. Но я заметил, что в

этот раз те, кто позволял себе много эмоций, порядком

раздражали окружающих. У каждого хватало своего креста, и все старались терпеть молча, не нагнетать и без того тяжѐлую обстановку. Все устали от слѐз. Наверное,

поэтому многие недовольно посматривали на голосящую

бабу, севшую в первую телегу.

– Да почему именно на наш город антихрист идет? –

завывала баба и не ждала ответа. – Почему именно нам

такая судьбинушка горькая досталась!

– Какое имя у города – такая и судьбинушка, – недовольно отрезал возничий и подстегнул лошадь. Та дернула головой и поспешно тронулась. – А город у нас –

Горький…

Я поспешно вскочил на краешек своей телеги и порадовался, что баба едет не с нами.

– Смотри там, если устроишься, пиши нам каждую

неделю! – наказала мать вдогонку. Обоз пошел, а мои

сѐстры с Алѐшей скакали рядом и радостно махали руками. Они не понимали, что я не вернусь домой вечером, и

завтра не вернусь, и вообще… Я махнул им в ответ и отвернулся. Только проехав мост, на повороте большого

пути я позволил себе в последний раз посмотреть назад,

на деревню, на большие здания колхоза, стоявшие с

краю, и хоровод печальных ив вдоль дороги…

220 километров – путь не близкий. Лошади шли не

торопясь. Но шаг за шагом складывались в вѐрсты, и наш

обоз становился ближе к Горькому. Хмурая осенняя изморось иногда принималась посыпать нашу тихую процессию. Каждый думал о своѐм, но все одинаково были

подавлены и напуганы, что так далеко от линии фронта

нужно строить окопы. Неужели немцы скоро будут и

здесь? Что будет с нами? Все ждали и боялись одновременно, что уже через несколько недель танки фашистов

смогут по-хозяйски разъезжать по улицам Горького.

На ночлег мы расположились прямо рядом с дорогой: кто на телегах, а кому не хватило места – на уже

начинающей промерзать ночами земле. В первый раз я

мысленно поблагодарил мать за отцовскую бекешу. Завернувшись в неѐ с головой и ногами, спать среди поля

было вполне терпимо. В темноте светились огоньки

дальней деревни, и я представил, что деревня эта – моя.

Во-он тот огонек зажег мой дед… И сейчас этот огонѐк

мерцает, указывая одиноким путникам дорогу. Ночью

все путники одиноки…

Я достал из кармана свой кусок свекольного мармелада. Ел его медленно-медленно, как только мог, и вспоминал дом. Вкусно… Что-то мои сейчас делают? Наверно, тоже спать ложатся. Алѐша мою подушку наверняка

занял. Сестрѐнки у деда сказку просят. А мамка уже скучает по мне… Я тоже скучаю по тебе, мама!

Ночью где-то рядом с нами жутко выли голодные

волки, но подойти к обозу не решились. На всякий случай я подполз спать под самую телегу и спрятал ноги под

доски.

На следующее утро обоз продолжил свой путь и к

вечеру добрался до пункта назначения – до Шонихи. Сюда со всей области стекались женщины и подростки, чтобы строить оборонительную линию.

Проезжая по деревне, мы видели, что работа уже кипела. И даже сейчас, в самом еѐ начале, масштаб еѐ впечатлял: эти женщины, девчонки и скоро бабушки слабыми, но трудолюбивыми, уже натруженными руками копали ров намного выше своего роста, и конца ему не было видно в сгущающихся сумерках. Это были не просто

окопы глубиной 3 метра и шириной – 7, это было укрепление с огневыми точками и землянками для бойцов, заставленное противотанковыми «ежами», скелетами бывших машин и зданий, и всем, что только попалось женщинам под руки, лишь бы фашисты не смели и шага ступить дальше этой выстраданной границы мира. За этой

границей были их дети и матери, их дом и дедовы яблони, их заболевшая войной Родина.

Уставшие женщины всех возрастов в полушалках,

фуфайках и длинных юбках копали целину, которая уже

начинала промерзать ночами. Копать было тяжело. Я заметил, как у одной из женщин не выдержала лопата,

сломалась.

– Получи, фашист! – она воткнула обломок своей лопаты в черную, богатую землицу. – Наша это земля,

наша!

Кто-то отдыхал, оперевшись на лопату, и провожал

нас потухшим взглядом.

Копали с той стороны, откуда ждали немецкие танки –

на западе области. Рубеж обороны проходил по обеим берегам Волги, включая Горький и Муром. Укрепления строили на самый черный день, и опасность его наступления

была серьезной.

Немецкое командование считало, что, захватив по

составленному заранее плану «Барбаросса» пункты стратегического назначения, где сосредоточена военная промышленность – Москва, Горький, Ленинград, Украина, –

наша страна будет не способна к дальнейшему сопротивлению, и фашисты быстрыми темпами пройдут по

остальной нашей территории. К началу октября 1941 года

они планировали взять Горький.

Но вся наша страна встала защищать Москву. Много

позже мы узнали, что копали эти 1134 километра окопов,

строили сотни огневых точек и копали тысячи землянок

более 350 тысяч человек. Копали до середины зимы, в

морозы до минус 40 градусов. Все как один упрямо шептали только одно:

Враг не пройдет!

Проколесив мимо строительства к лагерю, наш обоз

остановился, и женщины стали разбирать свои узлы. Я

тоже взял свой и пошел прогуляться. Недалеко от нас

размещалась на ночь колонна грузовиков. К каждому

грузовику была прицеплена пушка. Я остановился. Быть

может, из одной из них будет стрелять мой дядя! Я не

удержался и стал глазеть, как завороженный. В этом я

был не одинок: заинтересовались все, кто стал случайным свидетелем транспортировки пушек из Горького на

фронт. Водители грузовиков повыскакивали из-за рулей,

разминая кто ноги, кто шею, и устало пошли, переговариваясь – кто сразу на привал, кто разводить костер, чтобы приготовить поесть, а кто охранять колонну. Я бочком, незаметно подобрался поближе к пушке, чтобы рассмотреть получше. «За родину!» – было выведено на совсем новеньком, зеленом, но уже заляпанным дорожной

грязью теле одной. Тут я заметил, что охранник наблюдает за мной, и драпанул подальше.

На следующее утро я вновь отправился в путь, но

уже один, утешая себя тем, что идти осталось всего ничего – каких-то 85 километров. Когда я прошел несколько

километров по шоссе, рядом со мной притормозил грузовик, перевозивший какие-то металлические штуки. Дверь

кабины отворилась.

– Подвезти? – предложил высунувшийся в нее мужчина. Я был чрезвычайно рад такому обороту дел и без

лишних уговоров вскочил в кузов со своим узлом – место

рядом с водителем было уже занято. На разбитой дороге

сильно трясло, так что я подскакивал на ухабах, а железки громыхали и катались, норовя придавить мне ноги, но

это было все равно намного лучше, чем идти еще пару

дней пешком.

Под Горьким водитель остановился и человек, которого

он подвозил в кабине, вышел. Водитель заглянул в кузов.

– Куда в Горьком путь держишь? – спросил он меня.

– На 92-й завод.

– Да ладно! – удивился водитель. – Это судьба: я тоже еду на 92-й. Подкину.

Мне захотелось расцеловать его от радости. Я перебрался в кабину, рассказал, зачем еду в город, и всю

оставшуюся часть пути водитель учил меня, куда идти на

заводе и кого нужно спросить. Оба уставшие от дорожного молчания, мы никак не могли наговориться.

– Думаешь, возьмут тебя? – засомневался водитель. –

Не зна-ай…

– А то! Конечно, возьмут! – горячился я. – Я упрашивать буду, в ногах валяться, я требовать буду! Кулаком по столу стучать! Я что угодно буду, но домой не

вернусь!

Тут я увидел, что мимо нас пронеслась табличка с

надписью: «Горький», и притих. В городе я был впервые!

Горький ошеломил меня. Своим высоким ростом и

статностью многоэтажек. Своей широтой чистых проспектов. Своим голосом – нет, полифонией голосов сотен

людей и машин.

Удивительным показалось мне количество продовольственных лавочек, пусть и пустых во время войны, и

красные флаги на некоторых домах, и мешки с песком,

сложенные башней у некоторых подъездов на случай

бомбардировки. Видя все эти красивые четырех–, пяти–

и даже кое-где семиэтажные здания из кирпича, я понял,

что никакой «крайней избы», где мне предполагалось ночевать в крайнем случае, в городе просто нет. Здесь были

какие-то другие, незнакомые люди, которые были более

красиво одеты, но совсем не здоровались друг с другом,

как это было принято у нас в деревне.

Я ехал и не верил, что вижу всѐ это сам, и сам добрался сюда, в столицу большой Волги!

А мы всѐ ехали и ехали, и город всѐ не кончался…

Да не может быть такого, чтобы фашисты смогли захватить такой огромный и такой прекрасный город!

Горький жил!

Наконец, водитель свернул с дороги и остановился у

трехэтажного здания. Оно было такое небольшое и обычное по сравнению с другими городскими домами, что я

даже не понял сначала, что это уже тот самый завод.

«Завод № 92 имени тов. И.В. Сталина» – гласила

табличка у двери, убеждая, что я не ошибся.

– А где же здесь собирают… – растерялся я. Я даже не

знал – а что именно здесь собирают? Водитель засмеялся.

– Ступай! Сейчас сам всѐ узнаешь! – пожал он мне

руку и уехал куда-то на территорию завода. – Удачи тебе

на новом поприще!

А я, осмотревшись по сторонам, потянул за дверную

ручку.

* * *

Я медленно шѐл по скрипучему деревянному полу.

Увидев на двери табличку с именем товарища, который

занимал должность начальника целого отдела кадров, я в

нерешительности остановился. Никак не мог заставить

себя войти. Мимо, глядя на меня, прошѐл какой-то человек. Я наклонился, делая вид, что поправляю штанину

над промокшем лаптем. Шаги человека стихли где-то на

лестнице, и я простоял у двери еще несколько минут.

Наконец, я собрался, огляделся по сторонам, пока никто

не видит, быстро перекрестился, выдохнул и осторожно

приоткрыл тяжеленную деревянную дверь кабинета. Заглянув за неѐ, я увидел, что за столом сидит усатый мужчина лет 50, показавшийся мне суровым и очень занятым,

и что-то быстро пишет в большой книге.

– Здравствуйте! Здесь нанимают работников? – пытаясь говорить громче, чем мог, выдавил из себя я.

Не поднимая голову, начальник отдела кадров недоверчиво посмотрел на меня сквозь густые брови.

– Это ты, что ли, работник? Детей не берѐм! – отрезал он и продолжил работу, давая понять, что разговор

окончен.

Ну нет. Я не мог так просто уйти. Я набрался решимости и сделал несколько шагов к столу начальника.

– Ведь с 14 лет берете? Постановление такое вышло,

чтоб брали! – резко сказал я, не забыв, однако, уважительно стянуть с головы картуз.

Начальник усмехнулся в густые усы и отставил

письменную ручку. Смотрел на меня выжидательно: чего

еще скажет этот забавный малый в отцовском картузе?

– С 14 берем. Только сомневаюсь я, парнище, что

есть тебе 14.

– Был бы я дитѐм – меня б мать одного не отпустила

за 220 км пешком до завода идти!

– Сейчас времена такие, что и сама б отправила, пожалуй… – не спеша ответил он.

– Есть мне 14! Я и метрику могу показать! – я пошел

на крайние меры – блеф. Но этого тертого калача было не

так просто обмануть.

– Покажи, – спокойно сказал он.

Я растерянно стал шарить по карманам, делая вид,

что ищу метрику, которая была припрятана на груди.

Начальник ждал и внимательно следил за мной.

– Дома забыл… – наконец, сказал я, ничего больше

так и не придумав.

– Ну тогда иди домой за метрикой. Как принесешь –

возьму на работу.

Я перестал шарить по карманам.

– Не могу я уйти… Дома есть хотят… – я вдруг почувствовал, что не могу ни требовать, ни выпрашивать.

Не так меня мать воспитывала… Вместо этого я, растерянный и расстроенный, нет, правильнее сказать, подавленный и растоптанный, стоял перед начальником, мял

картуз, не в силах заставить свои ноги уйти, и никак не

мог поверить, что это конец. Разговор закончен, зря я

проделал такой длинный путь в город. Сейчас я развернусь, выйду, закрою за собой дверь и больше не смогу

вернуться. Что мне делать? Возвращаться в деревню без

единого куска хлеба?.. Перед глазами уже стояло моѐ позорное возвращение… Лицо матери, которая сначала с

надеждой смотрит на меня, завидев издалека, но услышав подавленное, глухое «Не взяли…» со сменяющей

надежду грустью и тщательно скрываемым разочарованием говорит: «Ну что же, главное, что ты рядом…» Я

почувствовал, что сейчас не смогу сдержать слѐз и разревусь, как девчонка. Надо уйти достойно. Я решительно

надел на голову картуз и развернулся.

– Извините… – сказал я и поспешно направился к

выходу.

Внезапно тяжелая дверь с грохотом отворилась. Зашел человек и, не обратив на меня никакого внимания,

чуть не сбив с ног, стремительно промчался к столу

начальника.

– Михалыч! Ты когда мне людей найдѐшь?! – с отчаяньем крикнул он. – Последних мужиков забирают! Кто

работать будет? План в четыре раза больше, а людей в

три раза меньше!

– Ну что ж… – начальник устало откинулся на спинку стула. – Воевать тоже кому-то надо…

– А работать надо?! У меня в цехе на одну линию

всего по два мужика остаѐтся!

– Где я тебе людей возьму? – поддаваясь настроению

вошедшего, начальник тоже начал «закипать». – Мужиков не только из твоего цеха забрали! Их и в городе осталось – раз, два и обчѐлся!

– А это не моя забота, а твоя! Мне хоть кого приводи,

лишь бы руки и голова были! – он громко хлопнул кулаком по столу.

Начальник вскочил со стула:

– Тьфу ты! Хоть чертей ему приводи!

– У чертей руки и голова есть?

Начальник молча впился в него взглядом. Вошедший

тихо сказал:

– Значит, чертей приводи…

И развернувшись, вышел так же быстро, как и вошел.

Начальник устало опустился на стул. Я стоял у двери, жалея, что не успел уйти вовремя и невольно стал

свидетелем этой неприятной сцены. Начальник, видно,

вспомнил обо мне.

– За 220 км, говоришь, пришел? – неожиданно так же спокойно, как и в начале разговора, спросил он. – Откуда сам-то?

– С Починковского района… – Я не хотел и не мог

сейчас вести праздные разговоры. – Я пойду, – снова развернулся я к дери.

– Да погоди ты горячиться-то… Что делать умеешь?

Я ушам своим не поверил… поднял голову и с

надеждой вгляделся в суровое лицо начальника. Оно не

выражало ничего, кроме усталости. Одна предательская

слеза не удержалась и хотела скатиться с щеки, но я

быстро смахнул ее локтем.

– Я много чего умею! У меня дед плотник, научил…

Я всѐ делать буду! Всѐ, что скажете!

– Ну смотри, я тебя предупреждал… – начальник

будто забыл, что всего 5 минут назад выставлял меня за

дверь. – Работа у нас тяжелая. Взрослые и дети работают

одинаково.

* * *

Я вышел из здания на ватных ногах и первым делом

бросился искать почту, чтобы сообщить матери, что меня

взяли! Мне ужасно захотелось поделиться этой радостью

с близкими. Теперь город казался мне еще краше, хотя

это и была окраина, местами поросшая осыпавшимся лесом, местами застроенная промокшими деревянными бараками. Не крашенные деревянные двухэтажки посѐлка

Калининского жались друг к другу, будто пытаясь согреться. И только красивые пятиэтажки с колоннами, которые перед войной едва успел выстроить молодой завод

для своих инженеров, возвышались над станцией Варей,

как сторож над сокровищницей.

«Язык до Киева доведѐт». Я быстро нашѐл почту и

отправил домой письмо. Достал из кармана адрес «тѐтки».

«Недалеко от завода» оказалось даже не в Горьком.

Это было в селе Лукино в 26 километрах от города. Добрался я туда на поезде, когда совсем стемнело. Проплутав по улицам еще с час, я, облаянный всеми собаками,

наконец, нашѐл нужный дом и постучался в окно.

– Кто там? – раздался встревоженный голос за дверью.

– Родственник.

Дверь приоткрылась, и показавшаяся за ней женщина

оглядела меня с головы до ног.

– Какой еще родственник?

– Близкий… – вздохнул я. – Я внук Петра Иваныча,

шурина Ивана Дмитрича, который в Лукоянове раньше

жил, – произнес я скороговоркой заученный наизусть

«пароль». Женщина задумалась, как тогда моя мать. Видимо, она тоже не вспомнила никакого Ивана Дмитрича.

– Ну, заходи, раз родственник… – неуверенно впустила она меня.

После нашей большой шумной семьи мне странно

было, что она жила одна. Слишком тихо. Но как же приятно было спать не на холодной земле, а в теплой постели. Я договорился, что поживу у неѐ пока, и за это буду

платить ей с зарплаты. С первой зарплаты…

Глава 2

И вот моѐ первое рабочее утро.

Я знал, что завод № 92 – оборонное предприятие, но

чем именно он занимается, отчѐта себе я не отдавал. Мне

было, в общем-то всѐ равно, лишь бы хлеб давали.

Почти все пассажиры моего поезда вышли со мной

на Варе. Пройдя мимо уже знакомой таблички «Завод

№92 имени тов. И. В. Сталина», люди сплошным потоком спешили на смену. Вслед за толпой я миновал проходную и растерялся.

Всѐ казалось чудным и непривычным. За «обычным»

трехэтажным зданием оказалась огромная территория

завода, на которой умещались и множество больших цехов, и лесок, и испытательная площадка. Это было крупнейшее советское предприятие по выпуску артиллерийских систем, с полным циклом производства, который

начинался с выплавки металла и заканчивался сборкой

готовых орудий. Построенный незадолго до войны, завод

имени Сталина будто нарочно был создан, чтобы стать

единственным артиллерийским заводом, кто не был захвачен или разрушен неприятелем, никуда не переезжал

и сейчас не просто продолжал выпускать пушки, но изо

всех своих сил наращивал производство.

Это было понятно: артиллерия тех лет имела решающее значение на войне. Именно за артиллерией было

последнее слово в любом бою и именно она страховала

от всего самого страшного, что было изобретено на тот

момент – и от самолетов, и от танков. А сложное артиллерийское производство в то время являло собой вершину промышленности. Казалось, не было ничего невозможного для научно-технического прогресса.

На заводе работало даже собственное конструкторское бюро – КБ Грабина. Все современные пушки Советского Союза были разработаны гением артиллерии Василием Гавриловичем Грабиным, и почти все они выпускались на нашем заводе. В 1941 году мощное конструкторское бюро Грабина было на недосягаемой высоте. Главный – так называли Грабина на заводе.

Но тогда я ещѐ не знал всего этого. Ведь в то утро заводской гудок раздался для меня в первый раз.

Никогда не забуду, как впервые попал в цех. Дух захватило от масштаба производства, от шума станков и

непривычных маслянисто-металлических запахов.

Это был цех противооткатных устройств. Я шел между

рядами станков и видел, как ловко рабочие обтачивали детали.

«Каждый процент сверх плана – удар по поджигателям войны!», «Сегодня завод дал фронту 200% плана»,

«Отметим каждый день новой победой труда!» – прочитал я на плакатах, развешенных по цеху. Мне захотелось

подбежать к станку, положить на него заготовку, как это

делали другие, и сделать сразу же 100%, нет, 200 % нормы. У меня всѐ легко получилось бы!

Но я не мог.

Меня назначили сапожником и, проходя вдоль всего

цеха в самую дальнюю маленькую каморку у стены, я

лишь восторженно озирался на невиданные доселе удивительные грохочущие и сильные машины и на людейполубогов, которые на них работали.

На заводе было холодно – никакого отопления не

было, потому что на это уходило бы слишком много

дров, которые в войну были непозволительно драгоценны. Все ходили в верхней одежде, кто в чѐм придется – в

фуфайках и зипунах, полушалках и шапках, в старых ботах и даже новых сапогах, как невольно заметил я, будучи теперь новым сапожником. Кто-то уже надел валенки. Только руки у всех мерзли, потому что работать в рукавицах было нельзя.

Осень выдалась холодная, и зима обещала быть морозной.

Сапожника, который работал до меня, перевели в цех,

на станок. А я занял его место. Обучать меня толком было

некогда – старому сапожнику уже сегодня нужно было

сдать план на новом рабочем месте. Он быстро рассказал

мне, что и как делать и где искать его по любым вопросам –

и ушел. А я отправился на свое первое задание. Нужно было найти одного рабочего, замерить его ноги и сшить из

заготовок сапоги. Среди рядов цеха, станков и разложенных на полу непонятных металлических деталей я долго

плутал, пока мне не показали искомого человека. Это оказался веселый старик в рваной фуфайке.

– Мне сказали сделать Вам сапоги, – начал я.

Соседки старика по станкам оживились:

– Эк тебе чести! Сапоги! Как барин ходить будешь!

Старик посмотрел на мои лапти:

– Значит, сапожник без сапог? – засмеялся он, и его

«товарки» подхватили.

Я не оценил его шуточку и молча замерил его ногу,

как меня научили.

– Давайте вторую!

Старик засмеялся:

– Авось вторая не замѐрзнет!

Все опять засмеялись.

– Положено обе ноги замерять! – нахмурился я его

стариковским шуточкам. – Но если отказываетесь – значит, сошью по первой ноге, потом не пеняйте.

– Не переводи материалы, сынок! – добродушно

улыбался старик.

– Что значит не переводи? – сурово сказал я. – Сделаем, как положено!

Старик поднял штанину: вместо ноги я увидел деревяшку. Старик постучал по ней палкой и опустил штанину.

– Награда моя! – то ли с гордостью, то ли с усмешкой сказал он. – За мировую войну! Кому чины и медали,

а кому не мѐрзнущие ноги! Моя-то награда зимой пополезней будет, я так считаю!

Все опять засмеялись, а я ушѐл.

* * *

– Орешкин? Иди карточки получай.

Я не смог сдержать довольной улыбки. Неужели уже

сегодня мне дадут продуктовые карточки – ту вожделенную вещь, ради которой я и ехал в город? На них можно

было получить 700 грамм хлеба в день, целых 700 грамм!

А в городе – я уже знал – карточки давали только на 300.

На дополнительные карточки можно было взять муку,

крупу, рыбу, сахар, хозтовары, а можно было поменяться

с кем-нибудь на то, что тебе нужно. Кроме того, здесь

была столовая, в которой кормили. Я едва дождался перерыва на обед. Давно я не ел таких вкусных, горячих

щей… Почти как у мамы летом. Впервые за последние

месяцы я наелся. Вспомнил уже забытое чувство сытости

и был счастлив.

Но каждый раз, путешествуя по цеху, я тайком озирался на рабочих. У них был настоящий токарный станок… Мне страшно хотелось работать на станке! И в сотый раз я вспоминал слова деда: надо быть там, где от

тебя больше пользы. «Ну какой из меня рабочий? – уговаривал я себя. – Я же не умею, не учился. Право быть

рабочим нужно заслужить.» И я знал, что если моей родине сейчас нужно, чтобы я всю войну проработал сапожником – я буду работать сапожником.

На второй день работы я шѐл в своих несколько печальных мыслях, а по цеху рядом со мной стройными рядами лежали какие-то трубы, похожие на пушечные стволы. Сначала огромные, потом поменьше. Потом вмонтированные в какие-то большие кругляши. Проходя мимо них,

глаз мой неожиданно выцепил уже откуда-то знакомую

надпись: «За Родину!» Я остановился как вкопанный. До

меня только сейчас дошло осознание, что это и есть пушечные дула, а никакие не трубы – дула тех же самых пушек, что я видел тогда под Шонихой! На других дулах были иные надписи: «На Берлин!», «Бей фашистов!», «За свободу!», «Враг будет разбит!», «Фронту сверх плана!» …

Настоящие пушки! Настоящие солдаты, и, может

быть, мой дядя-артиллерист или отец будут стрелять из

них по настоящим фашистам! Здесь всѐ по-настоящему! Я

вдруг осознал, как мне страшно повезло, что я вообще вижу это, и не просто вижу, а пусть косвенно, но участвую в

создании оружия, за судьбой которого следит весь мир!

Позднее, когда я уже поработал на заводе, я знал:

огромные «трубы» – на заводе их назвали Ф-34 – это

противотанковые пушки, которые будут стоять на легендарном танке Т-34, а «трубы» поменьше – для пушек

старого поколения ЗиС-2 и новой ЗиС-3, которая станет

главной пушкой этой великой войны.

Я замер в восхищении, рассматривая тяжелые литые

дула, уже установленные в «качалки». Я всѐ никак не мог

привыкнуть к мысли, что современную технику делают

обычные люди – такие же, как я. Видимо, все мои эмоции

были написаны на моем лице, как акварелью по бумаге,

потому что какой-то мимо проходящий парень заметил:

– Что, восхищаешься?

Я обернулся. Невысокого роста парнишка со светлыми глазами и волосами приостановился рядом со

мной. Прямой взгляд его из-под чуть нахмуренных бровей лѐг на пушечное дуло без малейшего восторга. Штаны парнишки были сшиты из одеяла – такого же, как было у меня в деревне, а вместо ботинок – два куска от старой тракторной покрышки.

– Ну вот ещѐ! – я вдруг застыдился своей «детскости». Взрослые не позволяют себе стоять и пялиться на

… да на что угодно не позволяют! – Недоделка! – рассердился я не на пушку, а на себя.

Неожиданно для меня молодой человек подхватил

мою мысль:

– Вот и я говорю: противооткатное устройство никуда не годится! – горячо сказал он. – Оно же должно гасить энергию ствола за счет отката и торможения, быстро

возвращать ствол на место! А с этим откатом еще помучаешься на фронте… И производство его слишком дорогое и трудоемкое! Здесь сама схема сделана не оптимально, понимаешь? Еще улучшать и улучшать! А мы –

сразу на фронт готовим… Не утвердят эту партию!

Что за ерунда? Я так удивился, что он посмел ругать

эту пушку, что забыл, что первый начал эту эстафету.

– А ты будто знаешь, как улучшить это… устройство! – я не сдержал иронии.

– Конечно, знаю! Надо просто взять более дешевые

материалы и, естественно, изменить технологические

возможности схемы!

– Ну так иди тогда к главному конструктору Грабину

и сообщи свои гениальные мысли, – усмехнулся я.

– Обязательно схожу! – поджал губы парень и пошѐл своей дорогой.

Я посмотрел ему вслед: вот чудак человек!

* * *

Людей на заводе не хватало чрезвычайно, катастрофически.

Ещѐ на второй день войны во время митинга на заводе, кузнец Колпашиков заявил:

– Я иду добровольцем в действующую армию. Перед

лицом всего коллектива завода клянусь, что до последней капли крови буду бороться с ненавистным врагом,

отстаивая честь и свободу любимой Родины!

Он просто озвучил то, что вертелось в голове у каждого. И его поддержали сотни человек. В тот день добровольное заявление уйти на фронт подали 400 рабочих.

Записывались все: и парни, и девчонки, которые хотели

стать медсѐстрами. И каждую неделю после этого уходили всѐ новые и новые бригады, пока цеха не стали пустеть. В конце концов руководство завода закрепило

бронь за всеми оставшимися на заводе работниками. Это

означало, что того, кто трудился на заводе, на фронт

больше не брали. Работники были объявлены мобилизованными – приравнены к военнообязанным, и правила

для них были те же: самовольное оставление рабочего

места, опоздание или невыход на работу были приравнены к дезертирству. Отдельная статья наказаний – за производство брака. В каждую деталь вкладывались материалы, труд и время, ставшие в войну драгоценным ресурсом, и производство брака стало непозволительной роскошью. А срыв в выпуске пушек и вовсе был государственным преступлением. Что за всѐ это полагалось –

лучше даже не рассказывать… Скажу только, что высшей мерой наказания в те годы был расстрел.

Когда уходить на фронт стало нельзя, фронтом стали

цеха завода. 3 июля 41 года молодой рабочий нашего завода Фѐдор Букин первым выполнил свой дневной план на

200 %. Его идея была проста – теперь он хотел работать не

только за себя, но и за своего товарища, ушедшего на

фронт. Сделал две детали за себя – сделай ещѐ две за товарища, который с тобой за этим станком стоял. Эту простую

идею поддержали сначала коллеги из его цеха, потом весь

завод. Постепенно движение «двухсотников» расползлось

по всем заводам города и страны. Они стали мощной силой

в борьбе с врагом, «действующей армией тыла». Вскоре

появились и «трехсотники», и даже «тысячники». Они работали так, как воевали на фронтах их товарищи.

Сапожником я проработал недолго. Однажды утром

мою должность предложили или совмещать с основной

старому сапожнику или упразднить вовсе, а меня в тот

же день перевели в цех. Счастливая для меня новость!

Я побежал разыскивать свой участок и был безотчетно был рад, когда увидел на теперь уже своём участке

знакомое лицо. Это был старик с деревяшкой вместо ноги. Он сосредоточенно работал на станке, когда я подбежал к нему.

– Бог в помощь! – я пытался перекричать его грохочущий станок. – Меня к вам на участок перевели! Работать с Вами буду! На станке!

Женщины за соседними станками приветливо заулыбались мне. Дед выключил свой станок.

– О-о! Я этого парня знаю! – улыбаясь, он похлопал

меня по спине. – Отличный малый! Мировой сапог мне

сделал! Теперь гопака танцевать смогу!

Женщины засмеялись.

– Тебя как кличут?

– Николаем!

– Эк ты! Как нашего завхоза! – заметил старик. – А я

как раз Семен Лукич! Будем знакомы!

Почему «как раз»? Непонятно. Я засмеялся.

– Мне сказали найти мастера производственного

участка.

– Так вот он, наш мастер! – он кивнул головой кудато в сторону. – Анатолий Савин.

Я посмотрел, куда он показывал, но не увидел никого, кроме того самого светлоглазого парнишки, который

недавно рассказывал мне о несовершенстве противооткатов. Он принимал в сторонке уже выполненные участком

детали, но услышав, что мы говорим о нем, отложил инструменты и быстро подошел, вытирая руки.

– Новенький на участке? Наконец-то и нам подкрепление прислали! – воодушевленный «подкреплением», он

не мог терять ни минуты и жестом головы пригласил

пойти за ним. – Пойдем я тебе твой станок покажу! Познакомимся по дороге.

Но я стоял в нерешительности. Я не поверил. Может,

это очередная шутка старика? Как это парень, который

выглядит чуть старше меня, руководит дедом и другими

взрослыми?

Парень поймал мой недоверчивый взгляд и будто

прочитал мои мысли. Достал из внутреннего кармана и

выдал причитающиеся мне драгоценные продуктовые

карточки.

– Теперь веришь?

– Прости…те… – смутился я и пошел вслед за ним.

– Да ладно… Можно «на ты».

– Ты мастер? – нерешительно спросил я. – Сколько

тебе лет?

– Мне 21.

– Я думал, меньше…

– Все так думают. А тебе сколько?

Наверно, он тоже догадался, что мне нет 14-ти…

Умеет он поставить на место…

– Четырнадцать! – не моргнув глазом соврал я.

– Анатолий, – на ходу протянул он руку.

– Николай, – я пожал протянутую руку. В городе

вряд ли кто-то будет называть меня Николайкой.

Мы подошли к токарному станку. Потертый и бывалый, он работал уже не с первым токарем. За соседним

станком с большой деталью возился мужчина лет 30.

– Ещѐ одного желторотика прислали… – недовольно

заметил он. – Обучай тут всех!

– Товарищ Лебедев! – сдержанно вмешался Савин. –

А Вы не переживайте так, обучением нового сотрудника

я сам займусь.

Анатолию неприятно было это слышать, и я подумал: «Почему же «еще одного» желторотика?..»

Но когда Толя включил мой станок, то сразу забыл

про Лебедева.

– Теперь это твой верный друг и коллега, – вдохновенно улыбаясь, сказал он. – А коллег нужно уважать! С ним

ты будешь проводить времени больше, чем с кем-либо из

людей. Тебе повезло, твой товарищ – надежный и опытный, умеет выполнять целую массу полезных операций…

Он показал мне основные функции станка, поставил задачу на день и вернулся к своей работе. Я робко посмотрел

на гору заготовок, лежащую рядом. Задача показалась мне

невыполнимой. Ну что ж, глаза боятся, а руки делают… Я

выбрал деталь, которая «смотрела на меня» и начал работать. Получалось медленнее, чем хотелось бы. Я понял, что

зря грозился, когда пришел: никакие 200 % плана я сегодня

не выполню. Боюсь, даже со 100 % мне не справиться…

Сосед по станку мне достался неважный. Когда при

первой же ерундовой трудности я обратился к нему за

советом, мне показалось, что он будто ждал этого момента, чтобы сказать мне:

– Во-о-он там твой учитель – он показал на Анатолия, работавшего на другом конце участка – к нему и беги. Такие, как ты, тянут нашу бригаду назад! Да-а, с желторотиками каши не сваришь…

Я не пошел к Анатолию из-за такой мелочи, стал

разбираться сам, но сделал только хуже и испортил заготовку. Пришлось звать мастера. Я расстроился.

– Ну что же ты сразу меня не позвал, – расстроился

больше меня Анатолий. – Сколько труда, времени,

сколько материала вложено в эту заготовку! А теперь еѐ

только переплавлять заново.

Лебедев стоял рядом и, не скрывая, злорадствовал.

Мой мастер еще раз показал, как нужно выполнять

деталь, и в этот раз остался рядом и стал помогать мне

наладить работу. Несмотря на то, что Толя занимал

должность старшего контрольного мастера и проверял

все детали, исходящие из нашего цеха, он отлично разбирался в станках и помогал работникам участка при первой же возможности. Возможно, поэтому и за неимением

других мастеров все токари участка непрестанно обращались к нему по всем рабочим и «околорабочим» вопросам. Вдвоем работа у нас пошла, как по маслу, и к середине смены я уже отлично работал сам. Но после истории с испорченной заготовкой Толя, видно, пока опасался надолго оставлять меня без контроля.

– Брось меня… – говорил я. – Я приду спрошу, если

что. Ты же на меня столько времени уже потратил, свою

работу не успеешь сделать…

– Ну так что ж, впереди целая ночь! – ответил Анатолий.

Работая за одним станком, мы сдружились. Толя оказался отличным парнем. Он рассказал, что еще летом он был

студентом 5 курса Московского института – Бауманки. Он и

его однокурсники подали заявление на фронт добровольцами и в течение месяца прошли обучение. Но на последнем

сборе, где собрались все провожающие родственники, чтобы

проводить 40 детей на фронт, им зачитали иной приказ –

приказ Сталина, которым всем военкоматам страны было

предписано срочно собрать всех студентов последних курсов и направить их на оборонные предприятия. Так Толя попал на Горьковский завод № 92. В Горький он приехал не

один, а с женой Евгенией, бывшей одноклассницей. Именно

она и сшила ему практичные и теплые брюки из одеяла.

– Мы с тобой оба безботинники, – улыбнулся я. – У

меня лапти, а у тебя… Что у тебя с ботинками?

– А, ты про это… Когда я летом прибыл на завод –

ботинки в первые же дни в цехе эмульсией разъело. Ну

вот я из тракторной покрышки себе новые и вырезал. Не

босиком же ходить! – улыбнулся он.

– Так заказал бы сапожнику! Ты ж начальник!

– Сапоги только одни на участок можно было.

– Значит, это ты заказал сапоги деду? Но почему ты

не заказал сапоги себе?

Анатолий удивился моему вопросу:

– Деду нужнее. – Он помолчал. – Да, кстати, насчет

того разговора… Я действительно ходил к главному конструктору Василию Гавриловичу!

– И что?

– Не принял… – нахмурился Анатолий, – Я уже дважды к нему ходил… Но я все равно буду добиваться! Мы

делаем несовершенство, и это не дает мне покоя.

Когда прозвенел гудок на обед, я обрадовался и, доделав деталь, выключил станок.

– Пойдем обедать? – подошел я к Толе.

– Я не пойду, – уклончиво ответил он. – Мне не положено.

– Что за ерунда такая… – смутился я. – Я, рабочий,

имею право есть в столовой, а ты, мастер, – нет?

– Не забывай, что я мастер «командировочный»,

«студентик» … А ты давай иди обедай, время не ждѐт!

Проходя по длинному ряду между станков нашего

участка, я заметил, как какая-то щупленькая девчонка

пытается зафиксировать большую металлическую деталь

у резца станка, но у нее ничего не получалось – силы не

хватало. Я подошел и помог ей. Получилось довольно

ловко.

– Тебе б не детали тягать, а вышиванием, что ли, заняться… – пошутил я.

Она посмотрела на меня с обидой и ничего не сказала.

Эту короткую сцену заметил наш дед Лукич. Видно,

ему что-то не понравилось. Он сделал едва заметный

знак – мол, подойди. Я встал рядом.

– Ты смотри Надюшку нашу не обижай! – недовольно сказал дед. – У нее мать недавно умерла. Сиротой она

осталась. Так что ты это… отстань от неѐ, понял?

Я прикусил язык и, молча кивнув, пошел дальше

своей дорогой.

В конце смены я понял, о чем предупреждал начальник отдела кадров, когда брал меня на работу. Я знал, что

будет тяжело, но не мог предположить, что настолько.

Все тело болело от перенапряжения и усталости, руки

просто отказывались подниматься.

Я положил очередную готовую деталь в ряд. Станок

работал в пустую, а я никак не мог заставить себя взять

новую деталь. Я украдкой взглянул на Надю. Если так

устал я, деревенский крепыш, то каково ей, худой и мелкой? Тягать это тяжеленное «железо»… Надя с посеревшим от усталости лицом продолжала работать. Я видел,

что другие работник участка тоже устали, но никто не

жалуется. Я вздохнул. Если я сдамся, то мою работу, дополнительно к своей, придется выполнять им. А другие

не должны работать за меня. Я собрался и снова встал к

станку.

* * *

Я быстро перезнакомился со всеми, кто работал рядом. Кроме Семѐна Лукича и Лебедева, рядом со мной

трудились та самая Надя, моя ровесница, Авдотья Матвеевна, маленькая пожилая женщина, и Идея Леонидовна –

высокая и рассудительная женщина лет сорока.

Надя постоянно молчала. Она говорила так редко и

отвечала так односложно, что я долго не мог запомнить,

как звучит еѐ голос.

– Почему она молчит? – спросил я как-то у Семѐна

Лукича.

– Молчит! – сокрушенно подтвердил старик. – Я уж

ей говорил… Хоть бы поплакала, что ль, разок! Все плачут! Всѐ полегше будет. Нет, за всю войну слезинки не

смахнула! Как неживая! Какая-то серая лицом стала…

Ничего, всѐ проходит. И это пройдѐт.

Семѐн Лукич чем-то напомнил мне деда, только вместо красивой белой бороды у него торчала смешная рыжеватая щетина. Я сразу полюбил слушать рассказы этого старого фронтовика – будь они о первой мировой или

о соседке по квартире. Он всегда был в курсе всех событий, происходящих на заводе. Не унывающий ни при каких обстоятельствах, он всегда оказывался в центре любого разговора, за всех заступался и никого не осуждал.

Может быть, поэтому его любили как деда, как отца.

Зато Лебедев… Когда Толя уходил по производственным вопросам, Лебедев был уж тут как тут.

– Ну кто так деталь держит? Сейчас опять чтонибудь запорешь!

– Как меня мастер научил – так и делаю, – огрызнулся я.

– Мастер-ломастер… – процедил сквозь зубы Лебедев. – Что он знает…

– Почему бы ему не знать? Абы кого в мастера ставить не будут!

Как-то раз наш разгорающийся спор заслышал Семен

Лукич, подобрался поближе, готовый в любой момент

встать на мою защиту.

– Есть многие и поопытней «желторотиков», – говорил Лебедев. – Кого незаслуженно обошли…

– Это тебя, что ль? – неожиданно захохотал инвалид.

– Ты хоть 4-й класс-то закончил? Иль как я – три класса,

а потом коридор? Аль, могет быть, Авдотью Матвеевну в

начальницы ставить? – пожилая Авдотья Матвеевна захохотала рядом. – Али Надюшку нашу?

Оппонент со злостью бросил инструмент наземь и

отошѐл на рабочее место.

– Ты его не боись, сынок, – хлопнул меня по плечу

дед. – Он не потому такой злой, что ты ему не понравился, а потому что его на фронт не взяли… За оставшимися

рабочими оборонных заводов бронь закреплена, не берут

их. А он просил… Да-а… Время сейчас такое.

* * *

На мое письмо мама быстро прислала мне ответ. Она

была рада, что меня взяли на завод, и теперь переживала,

чтоб я не забывал стирать свои рубахи и выглядел прилично. О себе сообщала, что живут они, конечно же, хорошо, и со всем прекрасно справляются, и еды у них целая прорва, вот только отец так и не прислал ни одного

письма, а дед наш вскоре после моего отъезда ушел на

фронт. Но всѐ это трудности временные, и главное, чтобы мне теперь хватало хлеба на еду и денег на оплату

жилья у тетки.

Я спрятал письмо матери в карман. Как ни старалась

она сглаживать все печали, после прочтения письма мне

все же стало грустно. Значит, и дед ушел на фронт… А

ведь говорил: «Куда мне!». Я вспомнил, как он достал из

кармана эту злосчастную повестку, когда я отпрашивался

у него в город. Значит, дед решил, что на фронте он будет полезнее… Из-за этой проклятой войны все куда-то

разъехались, и теперь из всей нашей большой семьи дома

остались только две женщины и 5 «штук» малышни. Теперь мать осталась за главного, и на плечи ее окончательно свалилась ответственность за всех оставшихся.

Верно, тяжко им приходится… Меня замучила совесть,

что я теперь ел, а им наверняка голодно… «Ничего, скоро пришлю им хлеба! – утешал я себя. – То-то они обрадуются! Гордиться мной будут…»

* * *

Сегодня на обработку пришли другие детали – не такие, как мы выполняли до этого. Токари собрались вокруг и стали подтаскивать их к своим станкам.

– Никак, снова Зосенька пришла? – обрадовалась

Идея Леонидовна. Она взяла деталь на руки, как ребенка,

и пошла к своему станку.

– Что, подружка твоя приехала? – подхватил Лебедев.

– Да, что-то уж несколько дней не приходила. – поддакнула Авдотья. – Всѐ танковые да танковые… Эх, давай, милая… – Она обхватила тяжѐлую деталь и поволокла еѐ к себе, разговаривая с ней ласково, как с сестрой.

– Кто такая эта Зося? – спросил я у Семѐна Лукича. –

Почему еѐ все знают?

Старик улыбнулся:

– Да ты сам с ней знаком! Еѐ на два фронта знают!

Я нахмурился:

– Она что же, знакомая фрицев?

– О, им она ещѐ как знакома! – посмеивался Семѐн

Лукич.

– А фамилия? Фамилия-то у неѐ какая?

– А фамилия-то у нее… Непобедимая!

– Не знаю я никакой Зои Непобедимой!

– Не знаешь? Ну так знакомься – он с размаху положил мне тяжелую деталь на руки, так что я даже присел.

– Зося Непобедимая!

Вот так «зосенька»-подружка…

Но Семѐн Лукич был прав: такую Зою Непобедимую

знал даже я. За время войны в народе про неѐ уже пошли

легенды.

К нам подошѐл разнарядчик.

– Так, новые детали уже получили? Значит, разнарядка по ЗиСу… – начал он.

– Погодите, какой ЗИС? – перебил я. Вот только что

разобрался, а он снова всѐ спутал. – Разве это не «ЗОСЯ»?

Разнарядчик молча посмотрел на меня и продолжил

писать бумаги для нашего участка. Старик удивился моей непонятливости:

– Потому что Завод имени Сталина! Зосей еѐ окрестили солдаты на фронте!

Я отстал.

– А, тогда понятно…

– Держи разнарядку! – разнарядчик сунул бумагу

Лебедеву. Тот взял еѐ и заглянул в написанные цифры.

– Это нам план на неделю, надеюсь? – уточнил он.

– Правильно, это вам на сутки.

– А чего как мало? – с сарказмом заметил Лебедев. –

Давайте лучше сто штук за один день сделаем! А может,

и все сто тыщ справим?

Авдотья захохотала:

– Всѐ шутишь! Да сто пушек в день никто и никогда

на всей планете не делал и сделать не сможет! Вот фантазѐр!..

* * *

Со времени моего перехода к станку завод уже выпустил огромную партию новых пушек, но все они почемуто не уходили по железной дороге на фронт, а накапливались на площадках и стояли рядами на дорогах завода,

став немым укором и конструкторам, и рабочим.

Этот факт угнетал весь завод. Как ругались рабочие,

когда по радио рассказывали, как очередной герой погиб,

бросаясь под фашистский танк с самодельной бутылкой с

зажигательной смесью! Ведь почти у всех на фронте были отцы, сыновья или братья… Когда на очередную танковую дивизию фашистов пустили русскую конницу, завод загудел.

– Мы сделали всѐ, что могли, но легче Родине от этого не стало!

– Оправьте наши пушки! Каждое орудие на счету! –

возмущались рабочие.

Но пушки стояли.

– Почему пушки не едут на фронт? – спросил я однажды у Лукича. Он же знает всѐ.

– А пѐс их знает! – недовольно ответил старик. –

Наши бойцы стреляют по танкам чем попало, кидаются

на танки с зажигательной смесью, палят из ружей, гибнут

под вражескими гусеницами, а пушки стоят здесь, на

территории завода…

Вскоре дело прояснилось. Оказалось, что во время

нашей первой встречи Толя был прав: эту партию не

утвердили к отправке на фронт. Всѐ упиралось в противооткаты.

Противооткаты – это «сердце» пушки. Задачу, как

сделать это сердце надежным и безопасным, пыталось

решить уже не первое поколение артиллеристов. И если

несколько поколений артиллеристов не смогли решить

эту задачу, то как могли решить еѐ наши конструкторы

всего за пару месяцев?

Каждый из них знал: артиллерист должен верить

своей пушке как самому себе. Ей не должны быть страшны ни мороз, ни жара, ни песчаные бури. И тем более не

должны подвести солдата в самый ответственный момент

главные детали орудия. Поэтому наши конструкторы не

могли допустить на фронт ненадѐжные, несовершенные

пушки. А для совершенства их не хватало только противооткатов, требующих специальных условий и определенной квалификации исполнителей.

– Конструкторам сейчас не до «гениальных» идей

всяких студентов! – Толя снова ходил в конструкторское

бюро с инициативой по поводу противооткатных

устройств, и снова его не захотели слушать.

– Дались тебе эти противооткаты, Толя! – я уже

начинал нервничать. И зачем только я тогда с ним поспорил? – Как бы они не встали тебе «ребром»!

– Ты не понимаешь. Противооткаты всегда были одной из важнейших и самых сложных деталей пушки, поэтому конструкторам требуется время на их подготовку.

Время, которого нет! Мы должны решать эту задачу всем

миром. Я вижу, что я могу помочь в решении, и не могу

просто взять и пройти мимо! Ты знаешь вообще, что такое противооткаты?

– Конечно, знаю! В общих чертах…

Толя уже объяснял:

– Когда любое орудие выстреливает – возникает

энергия отдачи, орудие движется в сторону, противоположную выстрелу. Это физика, брат! И чем больше

начальная скорость, масса снаряда и меньше масса орудия – тем энергия отдачи больше. Например, пушка ЗИС-

3 легкая, а снаряды у неѐ тяжелые. Поэтому когда она

стреляет, возникает бешеная отдача – пушка резко откатывается назад, и в худшем случае может увечить того,

кто только что выстрелил, плюс сломать лафет. После

первого же выстрела пушка с плохим противооткатом

может прийти в негодность, представляешь! А в лучшем

случае, если ничего и никто не сломался – пушка откатится далеко назад, солдатам придется возвращать еѐ на

место и прицеливаться заново, поскольку все наводки,

естественно, собьются. Для того, чтобы гасить эту мощную энергию и смягчать нагрузки на лафет при отдаче и

нужен противооткат. Орудие откатится только по своей

люльке, передаст отдачу тормозу, и затем автоматически

быстро вернется в начальное положение. Понимаешь?

Это просто физика, третий закон Ньютона!

Я кивнул. Толя понятно объяснял. Но удивило меня

вовсе не устройство противооткатов. Меня удивило то,

что я в первые увидел практическое применение тому,

чему учат в школах. Неужели эти знания кому-то пригождаются? Неужели создать шедевр технического творчества можно только благодаря изучению каких-то законов

Ньютона?..

– Откуда ты всѐ это знаешь? Ты что, всѐ это учил?

Книжки читал?

– Ну конечно!

– Неужели тебе это было интересно?

– Разумеется!

У меня голова крУгом пошла от переосмысления

собственной философии. Ведь тогда выходит, что «любимый» мой учитель Петр Владимирович вещал нам

свои предметы не для красного словца, не потому что он

странный чудак и даже не потому, что за преподавание

ему платили и уважали в селе. Неужели он правда, как

говаривала мать, вкладывал в нас душу, чтобы хоть малый процент того, что он нам дал, пригодился нам в реальной жизни, стал нашим личным большим шагом в

развитии техники, биологии, духовности и послужил

маленьким шажком к прогрессу всего человечества?

Уфф…

– Да ты что, брат! – удивился Толя. – Важнее и интереснее учения для подростка, для молодѐжи ничего быть

не может! Сначала школа, потом институт.

– Это у вас, городских, институты всякие… Это не

для деревенских! В институт поступить невозможно!

– Какая разница – городской ты или деревенский?

Учиться всем надо. Трудно поступить – учись больше,

старайся!

– Тебе легко говорить! Ты школу с отличием закончил! А попробовал бы ты из двоешников выбиться!

– Чтобы не выбиваться из двоешников – не нужно в

них попадать! Но даже если и попал – запасись настойчивостью и трудолюбием – и всѐ возможно! – Толя поѐжился от холода.

– Ты забыл свой пиджак в КБ! – вдруг заметил я.

– Нет, – уклончиво ответил Толя. – Я думаю, в противооткатах…

– Постой, а где же твой пиджак?

– Какой ещѐ пиджак? Ты не о том думаешь!

– Как какой! Такой франтовской, московский.

Толя отвѐл взгляд.

– Где был – там уже нет.

Я понял, что он продал свой пиджак, чтобы купить

еды для жены, и замолчал.

– Ладно, это всѐ дело преходящее, наживное.

Ничего… – сказал Толя. – Не о том сейчас думать

надо, Коля, не о том! Сейчас война, стыдно не потерпеть!

* * *

Изготавливать «Зосю» нам нравилось. Она была

проще в исполнении, работалось всем легче, и мы смогли

не только выполнять план в одну смену, но даже перевыполнять его. Вот и сегодня у меня получится ночевать

«дома», у тѐтки, а не на заводе.

– Пойдем, и я с тобой до первой станции проедусь… – сказал Семѐн Лукич. – Сегодня именины у

кумы. Схожу поздравлю. – Дед взял свою авоську с

банками, в которых он носил с завода еду для семьи, и

мы пошли по цеху.

Навстречу нам по проходу шла делегация неизвестных лиц.

– Московские… – прокомментировал старик.

Я не обратил на них никакого внимания и разговаривал громче обычного. Мне даже хотелось, чтобы и в делегации услышали о том, что сегодня я лично собирал

«Зось».

– Всѐ-таки какие мы пушки производим! Знатные!

Семѐн Лукич поспешно показал мне какие-то жесты

руками, но я не понял.

– А что? Должны похвалить! Шутки ли – ЗиС-3! Это

же…

Дед бросил свою авоську с гремящими банками и

зажал мне рот рукой:

– Тише! Бестолковый… – громко зашептал он мне на

ухо. – Нет у завода разрешения производить эти пушки!

Пушка ЗиС-3 – незаконнорожденная!

Делегация, проходя мимо, озадаченно посмотрела в

нашу сторону. Я замолчал, и дед убрал руку. Я отчаянно

заулыбался, делая вид, что это так и было задумано. Ребячество, не иначе.

Дед поднял свою авоську и, взяв меня под локоть,

поспешил на выход.

– Пойдѐм. Да впредь не болтай попусту…

У стен завода стояла легковая машина, а это означало, что прибыл кто-то из начальства. Мы в полном молчании прошли мимо и направились на станцию Варя.

– Как это так – нет разрешения? – ошарашенно спросил я. – Нет разрешения производить лучшие пушки?

Семѐн Лукич подобрался ко мне поближе.

– Нет! Они производятся под личную ответственность Грабина и Еляна!

Эх, молодо-зелено… Слушай. Перед войной у нас в

стране была одна дивизионная пушка, соответствующая времени, которую начали выпускать в 36-м году.

Ф-22. Это было первое детище нашего Василия Гавриловича Грабина и первое орудие, полностью разработанное в СССР. А единственной противотанковой

пушкой – самой мощной на тот момент противотанковой пушкой в мире – была Грабинская ЗиС-2. Ее начали выпускать в 40 году, и орудие это просто не имело

достойных целей.

Но в конце 1940 года государство отказалось от производства пушки Ф-22. «В связи с избыточной бронепробиваемостью» с производства снимается и ЗиС-2. Для

предвоенного времени – это полное фиаско!..

Война с первых же дней показала грубый просчѐт.

Каждый день на завод из наркомата приходили телеграммы: Давайте пушки! Чем больше – тем лучше! Пушки, нужны пушки!..

Тогда Грабин делает ставку на новую пушку, разработкой которой он начал заниматься незадолго до войны,

но о создании которой мечтал всю жизнь. Эта пушка легче на 400 кг, чем Ф-22, и значительно мощнее. Еѐ бесценное достоинство против танков – предельно низкая

линия огня. Причем собирать еѐ гораздо проще, а стране

она обойдется втрое дешевле. А это значит, что выпуск

орудий для фронта будет увеличен в несколько раз! Я

сам слышал, как Василий Гаврилович говорил: «Эта

пушка – моя давняя мечта, которая становится реальностью!» А имя этой мечте – ЗиС-3!

24 июля в Москве проводятся испытания новой пушки перед маршалом и целой комиссией государственных

лиц. Наши заводчане целой делегацией поехали: и те, кто

проектировал, и кто собирал, и кто испытывал. Страшно

волновались – как маршал их работу оценит? Скорей бы

еѐ в производство запустить и начать отправлять на

фронт бойцам!

«Расчѐт, к орудию!» – раздаѐтся на полигоне, и люди

быстро занимают свои места. Начинаются команды:

«Танки слева!», «Танки справа!», «Танки спереди!»,

«Танки сзади!». Наш Петров – в прошлом танкист! Выполнил все команды блестяще! Весь расчет работает

слаженно, быстро и чѐтко, как в бою! Наши радуются:

испытание пройдено!

Но напрасно… «Зосю» нашу «зарубили». «Вы хотите

заводу легкой жизни, в то время, когда на фронте льется

кровь. Ваши пушки не нужны», – сказал маршал Григорий Кулик. – Поезжайте назад на завод и давайте больше тех пушек, которые уже в производстве».

Петрову показалось, что он ослышался. Как это – новых не надо, делайте старые? Неужели он что-то сделал

не так? Он вопросительно смотрел в глаза генералам, но

те прятали глаза. Все понимали, какую превосходную

пушку только что схоронили.

Вернулись на завод с позором. Как быть дальше?

Техника и технология развиваются аршинными шагами!

То, что производили до войны – больше не эффективно.

Идти по легкому пути, просто выполняя приказ маршала

– значит, делать пушки, с которыми наши бойцы будут

разбиты. Идти на сделку с совестью? Каждая пушка может служить нашей общей победе, за каждой стоят человеческие жизни.

«От наших пушек сейчас ни одна войсковая часть не

откажется! – рассуждают Василий Гаврилович и директор завода Амо Сергеевич Елян. – Нынче всякие пушки

воюют, какие только могут стрелять, даже взятые из музеев! А мы предлагаем первоклассную дивизионную

пушку!»

И тогда Грабин и Елян принимают решение производить пушку без согласия маршала. Берут на себя личную

ответственность. Если недоброжелатели, не дай Бог,

узнают об этом – ценою этого решения станут жизни и

директора, и главного конструктора, и всех их соратников. Потому ЗиС-3 производят тайно. Чтобы не было никаких кривотолков, лафеты берут от ЗиС-2. Они ни у кого не вызывают удивления. Потихоньку изготавливают

дульный тормоз, навинчивают на трубу, и пушка готова к

отправке. Маскировка на железнодорожных платформах

тоже в наших руках…

Главный военный приемщик пошѐл нам навстречу.

Уж не знаю, каких усилий это стоило директору… Окромя

этого, Амо Сергеевич посчитал, что будет честно поставить в известность наркома вооружений Дмитрия Устинова. Главное артиллерийское управление и наркомат вооружения молчат, будто на заводе ничего не случилось…

Начались бои за Москву, когда первая партия ЗиС-3 была

отправлена на фронт. «Не подведи, родимая наша…» –

наказали мы «Зосе», провожая еѐ ночью на фронт.

И наша «Зося» не подвела. Прекрасно показала себя

в боях! Она оказалась не только самой лѐгкой, но и самой

прочной среди остальных фронтовых пушек. Никакие

тяжелые условия эксплуатации –превышение режима огня, быстрая езда по плохим фронтовым дорогам – не могут вывести еѐ из строя. Она всегда готова к бою и «в

лоб» поражает немецкие Т-3 и Т-4. Из воинских частей

на завод начали приходить письма, в которых артиллеристы просили присылать им больше таких пушек. Даже

враги высоко оценили еѐ боевые качества. Мы знаем, что

консультант Гитлера, профессор Карл Вольф10 заявил:

«Пушка ЗиС-3 является самой гениальной конструкцией

в истории ствольной артиллерии». О как!

– Так почему же нельзя говорить о ней сейчас, когда

еѐ оценили?

– Да ты пойми: нет на неѐ никакой подписанной Сталиным бумаги! А ты представляешь, что будет, если в одном из боѐв пушка, не дай Бог, откажет? Тогда что? Этот

вопрос как топор висит над головами Еляна и Грабина. Но

они верят в ЗиС-3, верят в нас – так, как не верят себе самим. Так что не подведи, сынок! Думай головушкой…

* * *

На следующий день у меня никак не ладилась работа. Не получалось выполнить элементарное дело – деталь

просто не вставала так, как было нужно. Я намучился с

ней и в конце концов позвал Анатолия.

– Постой-ка, – Толя взглянул на деталь и помрачнел.

– Это не твоя вина. Опять деталь негодную прислали!

– Как – негодную?

– Такое бывает… Их положено списывать, а виновных в браке наказывать. Да я по доброте пропустил

несколько вещей, которые другие не пропускали… И

всѐ, начали подкидывать дефектные детали и узлы –

думают, «студентика» легко обмануть, он всѐ равно не

разбирается… Мы сможем еѐ переделать, но на это уйдѐт больше времени. Впредь без меня детали не принимать!

Мы потеряли уйму времени на эти бракованные детали и чтобы выполнить план, нам пришлось работать

почти всю ночь. Уезжать домой под утро уже не было

смысла – скоро начнется новая смена – да и поезд мой

ночью не ходил. Доделав последнюю деталь, я без сил

свалился спать на пол прямо рядом со станком. На соседних участках продолжали грохотать станки.

– Да уснешь ли от такого шума? – заметил Семен

Лукич, устало снимая фуражку. – Машины-то шумят!

Я вспомнил, как дома по ночам плакала Люба, и

хмыкнул.

– Да у нас дома малышка покрепче машин кричит…

– пробормотал я и тут же провалился в сон. Все работники нашего участка заснули рядом со своими станками,

радуясь, что эта злосчастная партия закончена.

Но на следующее утро первое, что «свалилось» на

мой станок – точь-в точь такая же бракованная деталь.

Я разозлился. Ну нетушки… Пусть теперь проучат

того, кто эту партию сделал! Я отказался возиться с этими деталями и позвал Толю.

Толя, в свою очередь, обратился к сдатчику бракованной партии Пучкову.

Тот даже бровью не повел.

– Вы обязаны принять партию, иначе у вас будет

простой.

– Мы не будем принимать эту партию, – спокойно,

но твердо сказал Толя.

– Почему?

– Вы сами знаете почему. «Брак не делай, не сдавай и

не принимай!»

– Это не брак вовсе, – начал юлить Пучков.

– Ну нет, брат, меня на «мякине» не проведешь. Что

за странное паломничество ко мне с дефектными деталями? Больше не приносите. Иначе мне придется принять

меры.

Пучков удивленно посмотрел на Анатолия и, ничего

не ответив, ушел.

Я возмутился:

– «Больше не приносите» – и всѐ? Почему ты не доложил на него?

– Видишь ли, Коля, не всѐ так просто, как нам иногда

кажется…

– Зато ты любишь всѐ усложнять! Чего ты с ними лояльничаешь? Наказать – да и всѐ, чтоб неповадно было!

Глядишь, больше так делать не будут!

– Конечно, не будут! А ты знаешь, какое наказание

может быть за выпуск брака?

– Да какая разница? Заслужили – пусть получат своѐ!

Почему мы из-за них должны страдать?

– Я уверен, что больше нам такие детали приносить

не будут.

Сгоряча я не согласился с Толей. Но, действительно,

бракованные детали на наш участок пока больше не поступали. Простого, но уверенного отказа их принимать

хватило, чтобы участок стал работать без брака.

* * *

Ночные смены, однако, не прекратились. Все участки, все цеха готовы были работать столько, сколько потребуется. Оставались все – от рабочего до высшего руководства. Начальники приносили на завод раскладушки

и не выходили с территории по нескольку суток. Постепенно это стало нормой.

Однажды, глубокой ночью, мы работали, как

обычно.

– Елян! Елян идѐт! – стремительно разнесся шепоток

по цеху. Мигом в нашем проходе никого не осталось.

Все, кто мог, разбегались, как тараканы, в поисках

укромной дырочки, в которую можно упрятаться до его

ухода. Те, кто, как я, выполнял детали на включенном

станке, уйти не могли, и только наспех стряхнув станка

лишние металлические стружки и поправив одежду, вытягивались в струнку и изо всех сил пытались сделать

вид, что ничего необычного не происходит. Молодые

женщины бросались прихорашиваться.

О крутом нраве директора завода я был наслышан.

Он был требователен – но так же требователен он

был и к себе самому. Его боялись, его уважали.

Амо Сергеевич пошел по нашему пролету. С любопытством выглянув из-за станка, я впервые видел директора так близко. Это был 38-летний мужчина в военном

мундире. Высокий, красивый, с курчавыми волосами и

черными, как у сокола, глазами. Он разговаривал с рабочими.

– Виктор Иваныч, как здоровье Вашей маленькой

дочери? – спрашивал он у слесаря соседнего участка, и

голос его был то ли уставший, то ли грустный – я не понял. Я быстро спрятал грязную тряпку, которой вытирал

масло и которой не положено было лежать где попало, и

поставил на станок новую заготовку. Но то ли от усталости, то ли от недостаточного опыта, но я, будто назло,

никак не мог эту деталь сделать. Попытка за попыткой –

напрасно… Амо Сергеевич заметил, остановился рядом

со мной и несколько секунд молча смотрел на мою неудачу. От его взгляда у меня похолодела спина. Похоже,

он сразу понял, что именно я делаю не так, потому что

подошел к станку, переложил деталь и сам выполнил еѐ

так, как было нужно. Я понял свою ошибку и теперь

молча ждал, что он скажет. Но он, ничего так и не сказав,

без осуждения посмотрел на меня и просто пошел дальше по цеху.

* * *

Вчерашний тыловик, город наш всѐ больше становился прифронтовым. Поток беженцев всѐ нарастал.

Каждый день мы ждали и боялись возможных авианалетов, какие случались с другими прифронтовыми городами. Запах войны витал над крышами домов.

Горький всегда был известен как город машиностроителей. В нашей «кузнице Победы» производились наши

новые танки Т-34, бронемашины и самоходные установки, миномѐты, самолеты и подводные лодки, радиостанции, «Катюши» и артиллерийские орудия… Поэтому не

удивительно, что больше всего фашистских захватчиков

интересовали наши заводы.

У вермахта был чѐткий план. Сначала они должны

были уничтожить оборонную промышленность города —

Автомобильный завод имени Молотова, выпускающий

легкие танки, самоходные артиллерийские установки и

броневики; радиотелефонный завод имени Ленина –

крупнейшего поставщика переговорных устройств; авиационный завод имени Орджоникидзе, где работало конструкторское бюро Лавочкина, создающее гениальные

истребители; «Красное Сормово», который производил

танки Т-34, боеприпасы и подводные лодки; «Двигатель

Революции», дававший фронту миномѐты, и множество

других заводов. После захвата в городе планировалось

создать Генеральный округ Горький или Генеральный

округ Нижний Новгород, входящий в Рейхскомиссариат

Московия. Горьковский машиностроительный завод планировалось переоборудовать под выпуск немецкой военной техники.

Завод защищался. С первых дней началось строительство бомбоубежищ и светомаскировки. Силами рабочих было произведено затемнение всей территории:

часть окон закладывалась кирпичом, остальные заклеивались черной бумагой. В тѐмное время суток – а в это

время года темно было 17 часов в сутки – нигде на улице

не было света. В самых необходимых местах, где без

освещения было просто не обойтись, был включены слабые синие лампочки, не видные с самолета, а чтобы

«своим» в темноте было видно деревья и столбы – их выкрашивали белой краской. Крыши цехов красили так,

чтобы сверху казалось, что самолеты пролетают над

обычным поселком. Бригада московских архитекторов и

руководство нашего завода по ночам совершали контрольные облѐты и всѐ совершенствовали нашу маскировку. На крышах цехов было установлено постоянное

дежурство, чтобы в случае необходимости обезвреживать

попадающие туда зажигательные бомбы. Дежурные хватали «зажигалки» и тушили их в ящиках с песком, которые стояли тут же на крыше. Вокруг завода в случае

налѐта открывали огонь зенитки. Наша система противовоздушной обороны была самой мощной в городе. Контролировать нашу маскировку приезжал лично маршал

Ворошилов.

4 ноября дежурными цеха вызвались быть я, Надя и

еще пара парнишек с соседнего участка. Погода была холодная и мрачная, как и всеобщее настроение.

После четырѐх часов, когда стемнело, мы работали,

как обычно, когда внезапно раздался оглушающий вой

воздушной тревоги. Это были самолеты фашистов. Почти все мгновенно побросали работу и разбежались кто

куда. Кто мог – поспешил прятаться в бомбоубежища.

Кто-то остался. Где-то на территории затрещали наши

зенитки. Мы с Надей переглянулись и, не сговариваясь,

побежали на лестницу, ведущую на крышу. Я дѐрнул тяжелую, обитую металлом дверь, за которой была лестница. Света там не было. В кромешной тьме, держась за

стены, мы наощупь поднялись наверх и выбрались на холодный воздух. Нас оглушил вой железной птицы, и мы

увидели невдалеке в темноте удаляющийся хвост самолета, на котором был нарисован черный крест.

Сначала я решил, что раз самолет улетел – опасность

миновала, но страшный гул не прекращался, даже напротив, стал нарастать. Неужели он возвращается? Я обернулся. Разрезая воздух, прямо на нас летели новые самолеты.

Всѐ внутри меня замерло от жуткого страха. Надя

взвизгнула и инстинктивно мгновенно легла на крышу,

прикрывая руками голову. В первую секунду мне захотелось последовать еѐ примеру, но я преодолел себя.

Второй самолет отправил на землю снаряд, который

угодил рядом с цехом среди деревьев. Рвануло так, что

отовсюду посыпались стекла, а здание цеха, казалось задрожало от страха. Вслед за ним в лес у полигона полетели еще несколько снарядов.

На секунду я зажмурился. Казалось, что снаряд летит

точно в мою голову и я невольно втянул ее в плечи. От

этого звука становится настолько жутко, что просто перестаешь контролировать себя. Но снаряды рванули уже

где-то дальше, с другой стороны цеха. Еще пара самолетов пролетели вхолостую и через пару минут раздался

страшный рокот со стороны Автозавода.

Последний самолет пролетел так низко, что, казалось, я вижу клѐпки на его темно-сером пузе. Как самый

жирный, гигантский град нам на головы посыпались зажигательные бомбы с начинкой из металлических порошков, гремучей ртути, битума и еще бог весть чего.

Одна из «зажигалок» грохнулась прямо рядом со мной,

раздробив кирпичи крыши, отскочила и тут же загорелась, а меня осыпало дождѐм осколков. Самый большой

осколок, как назло, угодил прямо мне в ногу. Я взвыл от

боли и в первую секунду понадеялся на помощь – что ктото прибежит, погасит огонь, а нам с Надей нужно отползать, прятаться – только спасаться, спасаться, спасаться! И

тут же вспомнил, что только я сам и есть этот помогающий, от которого во многом зависит судьба тех, кто находится там, внизу, под этой крышей. А больше подмоги не

будет. Я забыл про боль и вскочил на ноги. Ни о чем

больше не размышляя, схватил горящую зажигалку и побежал к ящику с песком. Руки жгло даже через толстущие

рукавицы. Поскорее засунул еѐ в ящик с песком, погасил и

побежал за следующей. За несколько минут я погасил все

до одной. Заглянув с крыши вниз, я увидел, что внизу, по

земле, уже бегают дежурные и гасят расползающийся

огонь. Все это заняло, может, всего лишь пять минут или

десять – я не знаю, но мне это время показалась бесконечно долгим. Я устало опустился на край крыши, свесив ноги вниз, чтобы немного отдышаться. Ногу нещадно саднило. Самолеты больше не возвращались.

Сзади ко мне бесшумно подошла Надя и встала за

моей спиной. Гул неравного боя на Автозаводе вскоре

затих. Смолкли и наши зенитки. Прекращалась суматоха

внизу. И только зарево пожара в той части города, где

был Автозавод, долго пылало, освещая наши лица и отражаясь во всех осколках стекла вокруг.

– Прости, что я совсем не помогла тебе… – наконец,

тихо сказала Надя. – Я сама не ожидала, что такая трусиха… Разочарована в себе. Прости.

– Да что ж с тебя взять-то! – ответил я, чтобы что-то

ответить.

Я не сердился на неѐ. Она впервые заговорила со

мной, и за это я готов был простить ей что угодно.

Над нами раскинулось чистое, морозное небо, усеянное

мерцающими звездами. Мы стояли прямо посреди млечного

пути и слушали дыхание вечности. Сегодня мы остались живы.

* * *

Период спокойствия, однако, продолжался недолго:

самолѐты фашистов стали возвращаться снова и снова.

Когда мы стали было спускаться в цех, внезапно вновь

раздались отголоски взрывов, и только спустя несколько

минут – вой сирены. Мы вновь побежали на крышу и уже

не спускались с неѐ.

Основной целью бомбардировщиков стали заводы

верхней части города. До глубокой ночи немецкие «кресты» всѐ кружились над городом и бомбили Горький. В

середине ночи, когда затишье продолжалось уже больше

часа, мы, спотыкаясь от усталости, на ощупь спустились

по черной лестнице вниз. Люди приходили в себя, возвращались на рабочие места, проверяли повреждения.

Нога болела, и я остановился у входа переждать

боль. В ноябрьской темноте недалеко от входа в цех белели какие-то бумажки. Напоследок один из самолетов

выбросил пропагандистские листовки, и теперь ими была

усыпана площадка. Я поднял пару и поспешно засунул в

карман.

В цехе, на свету, достал и развернул поднятую листовку: «Прачти и передай дальше, – гласил какой-то

немчура на нашем русском, – берите пример с ваших товарищей». И иллюстрация, на которой была изображены

русские танкисты на новеньком Т-34. Они выбирались из

танка с белым флагом.

На второй листовке было написано: «У вас голодают,

у немцев живется хорошо». И нарисована картинка, где

дети кушают за длинным столом. Внизу мелким шрифтом было подписано: «Русское население в гостях у

немцев. Эта листовка действительна как пропуск».

Я смял обе листовки в кулаке. Врѐте, фрицы! Поганите чистейший русский язык своим немецким «прачти»!

Да как вы вообще смеете произносить слово «русское»!..

Стало страшно обидно за наших танкистов! Да чтоб они

сдались… Да никогда!

И вдруг мелькнула мысль: танкисты-то не сдадутся,

но вдруг кто-то из наших, заводских, поверит немцам,

примет листовки за чистую монету?.. Оскорбит своим

неверием в наших танкистов их ежедневный подвиг!

Или, еще хуже, возьмѐт и перейдет на сторону фашистов!

Я, прихрамывая, побежал собирать листовки, разбросанные по территории. Сначала пихал их в карманы, потом схватил подвернувшееся старое ведро из-под солярки и начал складывать их туда. Когда, обшарив все кусты, я убедился, что больше не нахожу ни одной, я пошел

в мартеновский цех и сам бросил все до одной листовки в

печь. Старый литейщик Макарыч, оперевшись на лопату,

устало стоял рядом и вместе со мной смотрел, как полыхают немецкие «прачти».

– Хорошо горят!..– прокомментировал он. – Кидали б

побольше – мы б хоть дома отапливали…

На следующее утро стало понятно, что маскировались мы не зря. Нас не бомбили – так, кинули пару снарядов для профилактики или вовсе для забавы.

Сильно пострадал Автомобильный завод, завод

«Двигатель революции», завод имени Ленина и другие

предприятия города. Были разрушены несколько жилых

бараков, погибло много людей. Несколько дней после

этого заводы города разгребали завалы, доставая из-под

них так внезапно и безвинно погибших людей. Это было

страшно.

Авианалеты на город продолжались. 43 раза бомбили

нас немецкие летчики за время войны, и чаще всего ночью, когда мирные жители спали. Усыпая нас смертельными «фугасками» и «зажигалками», они улыбались из

своего теплого и уютного окошечка и, будто передавая

привет от Гитлера, приветливо махали нам руками…

Бомбардировки Горького стали самыми крупными

ударами фашистов по тыловым районам Советского Союза.

* * *

После зажигалки я долго хромал.

– Хорошо, что кость не сломалась, – говорил Семен

Лукич. – Или по голове не угодило. Везунчик!

Надя, всѐ ещѐ ощущая свою вину, старалась помогать мне во всѐм, в чѐм только могла. Иногда мне казалось, что если бы я приходил на смену и просто садился

рядом со станком, то Надя делала бы за меня всю работу

и, наверное, даже перевыполняла бы мой план. И что я

говорил ей в благодарность? Сейчас мне даже стыдно

вспоминать это…

– Эх, Надюха… Голова, два уха! – говорил я…

А ежедневный план наш рос с каждыми сутками. Через месяц мы должны были выполнять работы в два раза

больше, чем когда я только пришел. В некоторые, особенно неудачные, дни и заменяя не вышедших по болезни товарищей, мы оставались на заводе по 24 и даже по

36 часов.

Уставал я жутко. Даже в какой-то момент совсем засомневался, что справлюсь. Но уходить мне было некуда.

Вернуться домой и снова сесть на шею маме я не мог.

«Моим-то в школе сейчас хорошо… – часто думал

я. – Вот бы попасть сейчас в школу, хоть на денѐчек…

Как прошлом году было здорово… И Павлушка рядом

сидел, «бомбочки» из старой газеты крутил, чтоб на переменках пуляться… – И я невольно улыбался приятным

воспоминаниям. А потом возвращался на землю: – Эх, о

чѐм я… Сейчас и в школах неважно. Холодно, и ученики

не «бомбочками» из газеты пуляются, а выбрасывают из

окон попавшие в цель немецкие «зажигалки»…

Постоянно хотелось спать и есть. Спать и есть…

Господи, ничего, наверное, не может быть прекраснее,

чем просто выспаться вдоволь и наесться досыта. Какие

там рыбки, какая там спящая Люба… Вот что самое прекрасное на Земле!

Когда становилось совсем худо, я вспоминал слова

деда: «Надо с любовью свою работу делать, тогда все получится!» И постепенно у меня стали получаться, наверное, неплохие детали, если вскоре даже сам начальник

цеха меня в пример другим поставил. Похвала от такого

опытного специалиста здорово воодушевила меня.

Уставали все. В Балахнинском районе, где был и дом

моей тѐтки, жили многие работники завода. Когда приезжал поезд, на котором мы ездили домой, счастливчики,

занявшие верхние полки, сразу заваливались спать. А те,

кто садились на нижние полки, мгновенно засыпали сидя. Кому не хватало места и на нижних полках – сидели

прямо на полу.

Когда смены так затягивались, ночевать к тѐтке я не

ездил вовсе. Ложился спать прямо рядом со станком, как

это делали другие. Всѐ смешалось – и день, и ночь, и я

уже забывал, когда началась моя смена. Иногда меня

звали по имени, а я даже не сразу понимал, что зовут меня.

Как-то раз была уже глубокая ночь, а мы всѐ ещѐ

продолжали работать. Деталь за деталью… Ещѐ одна, и

ещѐ одна, и ещѐ одна… В какие-то моменты я просто отключался от усталости, переставал контролировать, что

происходит вокруг. Мозг отказывался работать, руки не

поднимались.

По полу цеха растекались грязь, вода и эмульсия. Я

поскользнулся и пребольно упал с деталью в руках. Толя

подбежал мне на помощь.

Я сам вскочил, швырнул деталь на пол и со злостью

крикнул:

– Хватит! Сколько можно! Я пошел спать! – и я тут

же рухнул к стене, демонстративно заворачиваясь в отцовскую бекешу.

– Куда ты пошел? – неприятно удивился Толя. – Мы

же план не доделали!

– Да невозможно этот план доделать, просто физически невозможно! – проорал я. – Смирись с этим, Толя!

– Да нет ничего невозможного! – сердито сказал мне

в ответ Толя. – Мы сами устанавливаем границы своих

возможностей, и больше никто!

– Значит, это моя граница! Я спать хочу! Не могу

больше!

Я впервые увидел Толю таким рассерженным.

– Знаешь, – неожиданно громко крикнул он, – есть

вещи поважнее, чем вкусно покушать, тепло одеться и

сладко поспать! Есть вещи, ради которых можно и потерпеть, Коля, – всѐ, что угодно перетерпеть! Это совесть, счастье близких людей, свобода той страны, где ты

родился и вырос. Это элементарная ответственность, в

конце концов!

У тебя есть полное право сейчас поспать – спи на

здоровье! Ты кушаешь по расписанию, никто не угрожает твоей жизни каждую секунду. А ты представь, каково

сейчас нашим бойцам? Сколько они спят, когда над ними

фашисты издеваются?

Спи – ради бога спи! А я не могу спать спокойно,

мне стыдно брать в рот кусок хлеба: я каждую секунду

думаю: ну чем можно помочь нашим бойцам – тем, кто

сейчас, в эту минуту сражается за нашу спокойную

жизнь, за твой, Коля, сладкий сон? Чем лично я, Анатолий Савин, могу помочь, где пригодиться? Какие технические усовершенствования я, как инженер, могу внести

ну хотя бы в нашу пушку, чтобы им стало хоть чуть-чуть

полегче? Это нам здесь, на гражданке, кажется – какая

ерунда, высота щита у пушки! А сделай его на два пальца

выше – и, может быть, вражеская пуля попадет в него, а

не в голову молодого русского солдата. И горстью материнских слез на земле станет меньше. Это мы, создатели

оружия, должны всѐ продумывать, всѐ предусматривать,

каждую мелочь, каждый шовчик, чтобы оружие наше

было не только мощным, но безопасным и удобным в реальном применении, чтобы живые солдаты могли быстро

развернуть его к бою и дать достойный отпор фашистам!

Это наша самая первая обязанность! И только наша!

Время нам досталось чрезвычайное! Это не наша вина, но наша личная ответственность. Не должно войны

быть на Земле, Коля, никогда не должно быть! Я не понимаю и никогда не пойму людей, которые развязывают

войны, убивают безоружных, упавших и тех, кто слабее –

стариков, женщин, детей – ради собственной наживы,

ради власти и чувства собственной значимости! Один

такой гитлер может уничтожить всѐ, что создавалось веками, о чем тысячи жизней до него плакали и молились.

И ты знаешь, каждый, кто берет в руки автомат и идет

стрелять на чужую землю, унижать, убивать тех, кто

мирно растит свой хлеб – каждый гитлер. Солдаты его

армии не могут перекладывать ответственность только на

его неправедную голову – это личный выбор каждого:

брать в руки автомат или иметь собственное мнение,

бросить его в грязь и раз и навсегда отказаться приносить

намеренное зло людям. Если бы каждый ощущал личную

ответственность, если бы отказался, дал отпор – войны

не было бы. Каждый должен понимать элементарную

вещь: нельзя воевать! Просто нельзя! Это так же естественно, как дышать. Я мечтаю когда-нибудь изобрести

такую систему предупреждения войн, чтобы даже у самых бесчестных людей на земле не могло и мысли возникнуть, что воевать можно. И ты знаешь, я всѐ, что могу, для этого сделаю. Быть может, хоть маленький вклад

внесу, хоть крупицу – но я буду знать, что не зря жизнь

прожил. Я внес свою крупицу в общее дело сохранения

мира на Земле!

И, высказав всѐ, о чем болела душа его, Толя снова

ушел к своему станку.

Я перевернулся на другой бок, но сон не шѐл. Слова

Толи навсегда врезались в мою уставшую голову. А о

чем я, Николай Орешкин, думаю? О еде я только и думаю… О собственном благополучии, как те гитлеровцы… Внезапный стыд залил всѐ моѐ сознание. Сон как

рукой сняло. Я поворочался еще пару минут, потом встал

и пошел доделывать план. Это самое меньшее, что я мог

внести в общее дело сохранения мира…

* * *

Утром меня, помятого и потрѐпанного, отправили на

несколько часов домой. А Семѐн Лукич пришел сменять

меня в обнимку со старым, потѐртым чехлом от гармошки.

– Что это у тебя, Лукич? – заинтересовался Лебедев.

– Что ж ты, разве сам не видишь? Гармошка! – ответил дед так, будто все каждый день с гармошками по цеху ходили.

– Гармошка? – удивился Лебедев. – На кой она тебе?

– Вот и жена моя так же сказала… Говорит, раз живѐшь на своем заводе – то и барахло своѐ туда же перетаскивай…

– Так ты что ж, переезжаешь сюда, что ли?

– Ну переезжать – то я не тороплюсь, а вот гармошку

на всякий случАй сюда прихватил… Боюсь, пока меня

нет, не растопила б ей печь вредная старуха!

Он поставил гармошку на пол и аккуратно задвинул

еѐ под станок, чтоб было не видно.

– Вишь, как влитая сидит!

– Понятно… Самое ценное притащил. Шапку со

штанами себе от старухи не спас, а гармошку…

– Лебедев! – перебил его пробегающий мимо работник табельного стола. – Зайди к начальнику.

Лебедев надулся мрачнее тучи и пошѐл, куда было

сказано. А вернулся, почти прибежал, радостный. Я

впервые увидел, как он улыбается. В руках он держал

какую-то бумажку.

– Дали! И мне, наконец, дали!

– Чего тебе дали? Никак 13-ю зарплату? – усмехнулся Семѐн Лукич.

– Повестку дали! На фронт ухожу! Завтра утром

эшелон. Ну, прощайте! – он протянул руку инвалиду. –

Пойду домой вещи собирать.

Все вышли из-за станков, чтобы попрощаться, и по

очереди обнимались с Лебедевым. И я попрощался. Все

старые обиды как рукой снимают всего три слова –

«ухожу на фронт»…

– Гармошку береги! – обернулся Лебедев к деду,

уходя. – Приду с фронта с победой – сыграешь мне!..

* * *

Следующей ночью, когда все легли спать на недолгие оставшиеся до утра часы, я приоткрыл глаза и заметил, что Толи нет на привычном месте. Неужели уже

наступило утро, а я и не заметил как? Неужели уже опять

работать пора? Я пошел искать Толю и заметил его за

станками. Толя сидел ко мне спиной и рисовал остатками

зеленой краски на обрывке фанеры. Я заглянул через его

плечо: поле, берѐзы, речка. Выходило не хуже, чем у художников!

– Я и не знал, что ты рисуешь! – удивленно сказал я.

Толя не ожидал, что кто-то увидит.

– А, это… – он поспешно отложил картину. – Да это

так…

– Зачем ты рисуешь вместо того, чтобы спать?

– Не знаю… Никогда не задумывался. Это какая-то

внутренняя потребность…

– Потребность?

– Ну да… Как-то выразить свое понимание жизни,

мира или выразить свое внутреннее существо…

– Толя, я раздобыла тебе каплю белой краски! – раздался голос неожиданно показавшейся Идеи Леонидовны.

– В окрасочном на дне бака осталась… – Увидев меня, она

замолчала. Оказывается, она тоже знала, что Толя рисует.

Я почувствовал себя частью кружка заговорщиков.

– Когда тебе в следующий раз захочется что-то выразить – я продолжил начатую тему, – нарисуй картину для

меня? Я маме отправлю.

– Вряд ли. – Толя насупился. – Раз уж у нас пошла

такая песня… Не знаю, буду ли я работать здесь завтра…

– Что случилось? – обеспокоились мы с Идеей.

– Мы с товарищами по институту письмо написали.

– Какое письмо?

– Коллективное… На имя Еляна. Сегодня вечером отнесли. С просьбой отправить всех нас на фронт… Там мы

более полезны, чем здесь… Все 40 человек подписали.

– Зачем, Толя? – испугалась Идея. – Что вы наделали! Это может очень дурно закончиться! И похуже фронта! Ты понимаешь это?

– Конечно… От судьбы не уйдѐшь. Наверное, зря мы

в Горький приехали. Приняли с недоверием… Избегают… Как работать? Карточки не дают. Мы продали все

свои вещи, чтобы накормить семьи. Больше продавать

нечего… Мы для них всего лишь московские студентики! – огорченно заключил Толя. – Нас готовили на фронт

в Москве – туда мы и должны отправиться. Это наше

общее решение.

* * *

Я знаю, что было на следующее утро. Начальник отдела кадров вызвал к себе Толю, чтобы поговорить лично.

– Думаю, Вы понимаете, что это разговор тет-а-тет. –

Он приблизился к Толе и вкрадчиво проговорил: – Товарищ Савин! Повлияйте на ситуацию!

Толя изобразил, будто не понял намѐка.

– Каким образом?

– Убедите товарищей забрать письмо!

– Я сам убеждал их написать его, а теперь откажусь

от своего слова? Этого не будет.

– Ситуация имеет свойство меняться… Что Вы хотите? Мы взрослые люди и сможем договориться.

– Всѐ, что я хотел, я уже изложил в письме.

– Вы понимаете, что это бунт? Что из-за ваших амбиций полетят безвинные чужие головы!..

Едва заметная саркастическая улыбка шевельнулась

на Толиных губах.

– Товарищ начальник! – ахнул он. – Неужели Вы сомневаетесь в компетентности нашего руководства? Вы ставите под

сомнение, что руководство сможет грамотно разобраться в ситуации? Безвинные головы, я уверен, останутся на плечах.

Начальник замолчал, нависая над Толей.

– Простите, ко мне нет больше вопросов? Тогда, с

Вашего разрешения, я вернусь на рабочее место – работы

много, а времени меньше, чем хотелось бы.

Он повернулся и вышел.

Начальник постоял на месте с минуту в раздумьях,

достал из ящика уже заряженный пистолет ТТ и, положив его на стол, прикрыл бумагами. Теперь он был готов

к любым событиям.

* * *

Еще пару дней 40 бывших студентов провели в тягостном ожидании. Ждали и мы.

– Сыграл бы хоть, что ли, Лукич! На гармошке-то

своей. Всѐ повеселей будет! – попросила раз Авдотья.

– Не время сейчас играть! – сурово ответил старик. –

Сказал же: только когда победим сыграю.

– Э-эх… Да зачем ты только хранишь эту гармошку.

Возишься с ней, как с девицей…

И мы, переживая за Толю, продолжали работать в тягостном молчании.

На третий день, в самом начале смены, к нам подбежал взволнованный мастер другого участка, с которым

Толя приехал из Москвы.

– Савин! – крикнул он. – Елян вызывает… Сейчас всѐ

решится…

Толя поджал губы, выключил станок, отряхнулся от металлической стружки и сдержанно пошел к кабинету директора.

В приемной у кабинета уже собрались почти все 40

московских студентов. Все были взволнованы: кто-то

возбужденно шептал, кто-то подавленно молчал. Все

ждали разноса. Наконец, Елян пригласил всех к себе в

кабинет, и все, притихшие и сникшие, вошли и распределились по периметру подальше от директорского стола.

– Здравствуйте, товарищи. Ко мне поступило письмо

от вас, – на удивление спокойно начал Амо Сергеевич. –

Вы хотите вступить в ряды армии. Производство у нас

большое, специалистов и так не хватает, а вы проситесь

на фронт! Почему вы считаете, что заводу вы приносите

меньше пользы, чем можете принести фронту?

С трудом преодолевая противное чувство страха,

каждый начал несмело высказывать свои претензии.

Елян внимательно слушал. Оказалось, что хотели студенты совсем немного – чтобы их семьи не голодали, а коллеги проявляли элементарное уважение.

– Приравняйте нас хотя бы к учащимся фабричнозаводского училища! – подытожил один из студентов.

– … Их выпускают на обед на фабрику-кухню. Часть

порции можно положить в «тормозок» и вечером отнести семье, – добавил второй.

– Что ж, добро. – согласился директор. – Питаться

будете со студентами ФЗУ.

– А как быть с уважением? В законе не пропишешь

быть человеком!

– Нас неэффективно используют как подготовленных

специалистов!

– Мы имеем хорошее образование, мы можем и хотим реализовывать наши новые разработки на практике!

Но вокруг нас полное творческое бесправие.

– О каких новых разработках идет речь? – спросил

Елян.

Хотя почти у каждого из ребят были предложения

по улучшению производства, все побаивались говорить о них самому директору и на минуту замялись.

Совсем присмирев, все замолчали. Толя вдохнул побольше воздуха – сейчас или никогда! – и сделал шаг

вперѐд.

– Вот разработано устройство для пушки танка Т-34,

и никому до этого дела нет! – сказал он. – Конкретно у

меня предложение по улучшению противоотката, несколько раз пытался попасть с ним к Василию Гавриловичу. Не принимает!

Студенты втянули голову в плечи, предчувствуя грозу. В СССР было не принято порицать руководство. За

это могли наказать, и наказать жестоко. Но Елян и это

принял спокойно.

– Я сегодня уезжаю в Москву. После возвращения

приходи прямо ко мне, обсудим.

Из кабинета Еляна студенты разошлись довольными,

что всѐ закончилось мирно, с максимально благополучным исходом.

– Что ж, отлично! – поздравила Толю Идея Леонидовна. – Неужто не досталось вам на орехи от грозного

директора?..

* * *

– Я сегодня звонил Амо Сергеевичу! – через день

поделился со мной Толя.

– Успешно?

– Трубку взяла новая секретарь, буквально вчера

вступившая в должность. Я попросил ее соединить с

директором – не соединяет. Второй раз звоню – опять

не соединяет! В конце концов, мне это надоело. Быть

может, я не совсем вежливо поговорил с ней… Но

она перепугалась и все же соединила меня с Амо

Сергеевичем. Я напомнил ему о нашем разговоре, он

сказал: «Заходи» и назначил мне время. Сегодня всѐ

решится!

Я переживал за Толю – чем закончится его инициатива? Казалось, он запустил какую-то новую машину,

которая может привезти его либо на вершину горы, либо

в глубокий овраг, из которого никто и никогда не выбирался. Но Толя не думал об этом. Перед ним был только

один маяк, на свет которого он плыл против течения: он

точно знал, что может помочь солдатам. Его настойчивость не могла не удивлять меня.

Оказавшись в кабинете Еляна, Толя вновь весьма резко

высказался о своих мытарствах. Сказал, что прошло уже несколько недель с того момента, как он сделал важное изобретение, но никому до него нет никакого дела. Амо Сергеевич попросил рассказать обо всем поподробнее и через несколько дней собрал у себя в кабинете большое производственное совещание по Толиным предложениям.

Вместо Василия Гавриловича на совещание пришел

его заместитель. Когда Толя на своих эскизах показал,

что именно он предлагает, заместитель ответил:

– Молодец! Ты заходи прямо к нам! Мы разберемся

и поможем!

Обрадованный, уже на следующий день Толя помчался к этому заместителю главного конструктора. Но

история повторилась: Толю не приняли.

– Я понимаю: они думают, что я, мальчишка в штанах из старого одеяла, не могу предложить ничего толкового, – сокрушенно размышлял Толя, вернувшись из КБ.

– Но ведь они даже не дали мне шанса…

Он устало опустился спиной к станку и замолчал.

– Ну не расстраивайся так… – мне хотелось поддержать его, но я знал, что по-настоящему поддержать его

может только полный контроль над ситуацией, которая

песком убегала сквозь его пальцы, только победа в этой

шахматной партии. – Как жил до этих противооткатов –

так и дальше жить будешь, ничего не изменится.

Я был уверен, что теперь он точно оставит свою

идею. Любой бы сломался, видя столько сопротивления

на своем пути. Но не таков был Толя. Казалось, поглощенный в свои мысли, он меня даже не слышит. Посидев

погоревав минут пять, он привычно собрал волю в кулак

и решительно встал.

– Так. Некогда сидеть.

– Что ты будешь делать? – заволновался я. – Пойдешь к Амо Сергеевичу?

– Ну нет… Жаловаться директору я точно больше не

пойду.

– А что тогда?

– Если твоя дорога привела в тупик – нужно пойти

иной дорогой.

Его ответ поразил меня. Мне стало по-настоящему

страшно за Толю. Я схватил его за рукав:

– Толя, идти против КБ – это как с разбега биться о

танк! Ты вообще умеешь проигрывать?..

– Не знаю, не пробовал! – ответил Толя и вышел.

* * *

Из цеха Толя прямым ходом отправился к своему

приятелю в ОТК. У того был кульман для создания чертежей. Толя с хода схватил кульман.

– Тебе ведь он сейчас не нужен? – он не дождался

ответа. – Ну и прекрасно, я пока воспользуюсь.

Он сел за кульман и подготовил все необходимые

чертежи и техническую документацию по своему вопросу. К вечеру, когда всѐ было готово, Толя вернулся в цех

и показал чертежи начальнику своего цеха противооткатных устройств, Александру Ивановичу. Тот сразу понял, какая будет экономия труда и металла.

– Ну что ж, давай сделаем! – сказал он.

Откладывать в долгий ящик Толя не привык. Вернувшись на наш участок, он радостно сообщил:

– Я остаюсь на ночь! Свой противооткат собирать…

Ты со мной? Имеешь полное право не участвовать в

этом, я не обижусь.

– Ну конечно! – устало улыбнулся я. – Не дождешься… Я с тобой до конца.

Мы вместе с группой рабочих сами собрали противооткат по Толиным чертежам. Это была не наша ночная

смена, но на этот раз нас согревала мысль, что мы не

просто работаем – мы делаем это ради собственного,

долгожданного противоотката. И это не могло не приносить особое удовольствие.

Вскоре Толино детище было готово.

Первые испытания в цехе показали, что пушка работает успешно. Теперь требовалось поставить еѐ на танк и

испытать в условиях, близких к реальным.

Толя снова набрал номер телефона Еляна.

– Амо Сергеевич, мы всѐ сделали, как Вы и сказали,

– он даже не упомянул, что сделал это сам, без малейшей

помощи конструкторов. – Нужно выходить на штатные

испытания.

– Понял. Побудь на линии. – Елян параллельно позвонил директору завода «Красное Сормово», где изготавливали Т-34. – У меня тут есть молодое дарование… –

сказал он. – Дайте ему танк испытать интересную

вещь… – И уже Толе: – Поезжай на полигон и организуй тщательную проверку, но без меня не стреляй!

* * *

Мы поехали на «Красное Сормово» и в тот же день

новое противооткатное устройство было установлено на

танк. Не откладывая в долгий ящик, мы решили сразу же

ехать в Гороховецкие лагеря, служившие нам полигоном.

С нами вместе на полигон отправились два работника завода «Красное Сормово», которые управляли танком.

– Ну что, забирайтесь, – сказал наш «водитель», усатый мужчина лет 50.

– Неужели прямо на танке поедем? – засомневался я.

«Танкист» засмеялся:

– Ну конечно. Или ты предлагаешь его на веревочке

до полигона дотащить?

Я нырнул внутрь вслед за Толей. Внутри темно, тесно, всѐ грохочет. Наш танк взревел и тронулся.

Расстояние от завода было километров 80. Я впервые

ехал на танке. Почему-то мне страшно захотелось похвастаться этим моему старому верному деревенскому другу

Васятке. Уж он-то точно оценил бы это событие! Люди

на улицах останавливались и провожали нас взглядом –

кто с ужасом, кто с уважением. Когда город закончился,

танк уверенно нырнул в расхлябанные колеи дороги.

«Быть может, мой отец служит на таком же танке! – с

замиранием думал я. – Вот в это окошечко он видел фрицев, вот этот рычаг он крутит каждый день… Интересно,

где он сейчас? Жив ли он? Как там, на фронте?»

Когда мы уже проехали половину пути, танк неожиданно стал странно подпрыгивать и остановился. Водители вышли разбираться, в чем дело. Их не было несколько минут, а нам казалось, что они долго не возвращаются.

– Темнеет уже, надо торопиться. Приехать хоть к ночи… Подготовиться к завтрашним испытаниям, – размышлял Толя. Так и не дождавшись «танкистов», он нетерпеливо пошѐл на подмогу, выбрался из танка и

спрыгнул на землю.

– Ну что там? Ехать можно?

– Куда там! – наш водитель выбрался откуда-то изпод танка и грохнул на борт машины часть гусениц –

траки. – Никуда мы дальше не поедем. В нашей грязи

даже танки ломаются… Надо ехать назад на завод за новыми траками.

– Как назад! – расстроился Толя. – Да и на чѐм ехать?

Танк стоит, последний поезд на Горький уже ушел.

– Значит, утром поедем.

Толя задумался в поисках пути скорейшего решения

возникшей проблемы, но иных вариантов не существовало.

– А где ночевать? Посреди дороги? – размышляли

водители.

– А помните, мы недавно будку дорожного мастера

проехали? – вспомнил я. – Можно к нему попроситься.

Мы оставили танк и пошли в сторону города, хоть

мне и не хотелось оставлять танк рядом с лесом – за часы,

проведенные вместе, он стал мне родным. Постучав в

будку к дорожному мастеру, мы остались ночевать у него.

На рассвете мы с Толей уже стояли на железнодорожной станции с траками в руках и ждали поезд. Солнце явно проспало это утро. Небо было уже совсем светлым, а его так и не было видно на горизонте. В то время,

когда мы в деревне летом уже садимся завтракать после

всей утренней работы, сейчас вокруг было еще совсем

темно. Ну вставай же, вставай… Поторапливай поезд!

Пора ехать! Ведь на вторую половину дня назначены испытания нашего противоотката!

У меня уже начали подмерзать ноги в лаптях, и я

прыгал, отчаянно барабаня чечѐтку.

– Ты когда-нибудь ездил на танке раньше? – спросил

я Толю.

– Нет, и, скажу честно, не хотел бы ездить на них

каждый день… Знаешь, какая стратегия у наших танкистов? Это очень интересно!

– Какая?

– Когда танк двигается, вражеские заряды рикошетом отскакивают от его брони. Но стоит ему остановиться – и сразу пушки вражеских танков делают в них дырки. Т-34 нельзя останавливаться! И вот наши бесстрашные советские экипажи поступают так: на ходу выпрыгивают и бегут за танком, пока он маневрирует и приближается к врагам. И если те дырявят наши танки, то экипаж-то остается цел! А когда подбираются совсем вплотную – снова на ходу забираются в свой танк и стреляют

по врагам! Экипажи стараются работать сообща, заранее

распределяют, кто на кого поедет, помогают друг другу.

– Да… Это они здорово придумали! Скорей бы уж

отогнать их подальше! Устали отступать…

Мгла постепенно рассеивалась. Набежавшие облака

разбудили, растолкали нерасторопную соню. И вот,

наконец, показалось сонное светило. Багровым рассветом

разлилось оно на белые поля. Указало на белую дорогу.

И будто приветствуя начинавшийся новый день, вдали

послышался гудок поезда. Пыхтя серым дымом, он быстро приблизился и на минуту притормозил на станции.

Мы вскочили в вагон и отправились в путь.

Так быстро, как только могли, мы съездили на

«Красное Сормово», взяли новые траки и вернулись к

танку. Вчетвером мы быстро заменили часть гусеницы и

танк снова был «на ходу».

Пока мы меняли траки и отлаживали пушку, вымазались в масле, смазке и грязи, как черти. Хорошо, что надели

рваные телогрейки – одежда была безнадежно испорчена. Да

что там одежда – все руки и лица покрылись черными пятнами. Выбираясь из-под танка, Толя зацепился за железку

плечом, и еще один клок телогрейки повис, как заячье ухо.

– Полдня потеряли! – нервничал Толя. – Проверить

бы всѐ еще раз, да времени уже совсем не осталось!

На полигоне нас встречали местные работники во

главе с мужчиной в ушанке, которого все называли Петровичем. Все слушали Толю как ответственного за данный проект.

Мы подготовили танк к испытаниям и стали ждать

Амо Сергеевича, помня его наказ. Толя похлопал холодный бок танка. Он был в творческом нетерпении и не мог

разрешить себе тратить время впустую.

– Давай попробуем стрЕльнуть! – он вопросительно

посмотрел на нас с Петровичем.

– Ну чего ж не стрЕльнуть-то, – флегматично поддержал его Петрович. – Заряжаем?

– Елян же запретил стрелять без него! – возразил я.

– Ну, значить, подождем Еляна, – поддержал и меня

Петрович.

– И всѐ-таки надо бы стрельнуть до Еляна. Ну сам

подумай: а вдруг что-то в дороге сбилось? Стрельнем – а

откат не сработает. Тогда вся работа коту под хвост. А

заранее – хотя б возможность что-то поправить будет до

его приезда.

– Да, надо бы стрЕльнуть… – опять переметнулся

Петрович.

– Да не надо никуда стрелять без начальства! – снова

возразил я.

Но мы с Петровичем оказались слабыми оппонентами перед Толиным напором и уже через несколько минут

пушка была заряжена и наведена на предполагаемую

цель из бревен.

Танк выстрелил. Бабахнуло так, что у меня уши заложило – то ли от грохота, то ли от восторга. Всѐ сработало отлично.

И буквально через несколько минут подъехал Елян.

Когда он появился рядом с нашим танком, он уже знал,

что первый выстрел был сделан до него. Вот тут-то мы и

узнали всю мощь его характера… Выскочив из машины

и почему-то пробежав мимо нас, Елян набросился на

Петровича:

– Я же сказал: не стрелять до моего приезда! Кто дал

Вам право стрелять!

Мы стояли рядом, поспешно размазывая по лицу

машинное масло.

– Где это «молодое дарование»? Почему не следит за

своей пушкой?

Наш Петрович всѐ так же флегматично снял шапку и

почесал макушку.

– Так это… Он и сказал стрелять… Дык вот он сам –

его и спрашивайте.

Елян обернулся и проскользнул взглядом по нашим

лицам. Не сразу он узнал Толю в таком ужасном виде.

Взгляд его перебегал то по моему лицу, то по Толиному,

то по лицам наших «танкистов». Но когда, наконец, он

остановился на Толе, гнев Еляна был страшен.

– Ты, мальчишка! – закричал Елян. – Я что тебе сказал!? А если бы что-то пошло не так, как ты себе придумал? – и кавказская гроза разразилась над нашими бедовыми головами. Толя выслушал всѐ с полным признанием своего необдуманного ребячества и авторитета Амо

Сергеевича. По струнке невольно вытянулись все, кто

наблюдал эту картину.

– А Вы куда смотрите? – добавил он напоследок «на

орехи» и Петровичу.

– Так мы это… Вперѐд смотрим, только вперѐд.

Амо Сергеевич заложил руки за спину и пошел к

танку. Гроза миновала.

– Заряжайте!

Это слово сработало как сигнал «вольно». Все сразу

выдохнули и разбежались работать.

Елян обернулся к своему заместителю:

– Отмыть, одеть, как человека, – кивнул он в Толину

сторону. – И выдайте, наконец, ему ботинки! Невесть в

чѐм ходят…

Это был неслыханный подарок.

Толя пошел ва-банк и попросил сапоги и для меня. И

я тоже стал щеголять в новых сапогах, в которых ноги

почти не мѐрзли.

Испытания нового противооткатного устройства

прошли отлично. В этот же день директор дал добро на

запуск его в производство, и вскоре в нашем цехе его изготавливали на всех станках цеха противооткатов.

Через несколько дней многострадальная партия

накопившихся на территории завода пушек была отправлена на фронт.

Перед отправкой Лукич взял кисть с краской и хитро

посмотрел на меня:

– Николашка! Хочешь написать?

– А то! Конечно хочу!

Я уже пару месяцев мечтал об этом. Перехватил

кисть из руки Лукича и вывел на стволе пушки:

«Угостим Гитлера! Знай наших!»

* * *

Несмотря на это, противников сделанного Толей

изобретения меньше не стало, а быть может, даже прибавилось… Они считали, что такие изменения в конструкции повлекут за собой неизбежное нарушение установленных сроков выпуска пушки. Да и до них ли, когда

конструкторское бюро Василия Гавриловича Грабина

уже внесло целый ряд изменений в еѐ конструкцию.

Чтобы вынести конечное решение и максимально

ускорить внедрение всех предложенных изменений на

завод обещали прислать высшее руководство вооружения страны.

Вскоре Толя встретил меня на участке с новостью, но

без воодушевления.

– Знаешь, кто сегодня к нам в цех придет? – спросил

он меня.

– Кто?

– Устинов! Дмитрий Фѐдорыч.

– А кто это?

– Да ты что! Это нарком вооружений СССР!

Я не знал, что такое «нарком вооружений», и слова

Толи не произвели на меня должного впечатления.

– А-а… Ну, ого.

Толя стал объяснять:

– Эх ты! Таких людей не знаешь! Если мы с тобой

просто солдаты промышленной армии, то он – еѐ главнокомандующий! Амо Сергеевич сказал, что нужно будет

рассказать ему о наших нововведениях.

– Тогда почему я не слышу воодушевления в твоем

голосе? Это же твой шанс!

– Да брось, я не питаю иллюзий… Он – большой человек! Ты знаешь, сколько у него сложных государственных

дел по всей стране! Если бы он вникал в каждую идею, которую ему рассказывают вот так, во всех цехах, на ходу,

ему бы 24-х часов в сутках не хватало! Да и наверняка он

человек старого поколения… Вряд ли оценит…

Мне представился седенький старичок, весь обвешанный медалями, с подагрой и клюшечкой.

– Ну что ж, если Амо Сергеевич сказал – значит, так

нужно.

Каково же было наше удивление, когда вместо седенького старичка мы увидели в цехе 33 –летнего крепкого и хорошо слаженного парня. Мы переглянулись.

– Видно, подагрой он не страдает… – заметил я.

Елян и Устинов со свитой из инженеров прошлись по

всем знаковым местам цеха и подошли к Толе.

– А это наш изобретатель новых противооткатных

устройств, человек, проявивший полезную инициативу в

сложившейся непростой ситуации, Анатолий Савин,–

представил Амо Сергеевич.

Дмитрий Фѐдорович кинул быстрый проницательный взгляд из-под залихватского белокурого чуба. Толя

стал рассказывать и показывать. Оказалось, что Дмитрий

Фѐдорыч – сам инженер-конструктор и прекрасно разбирается во всех тонкостях производства артиллерии. Он

схватывал на лету самую суть происходящего. Выслушав

Толин доклад, он сразу понял, что нынешние площади

цехов не позволяют резко увеличить выпуск противооткатных устройств.

– Нужно срочно строить новый цех! – повернулся он

к своему заместителю. – Чтобы через месяц начать поточное производство новых противооткатов.

– Построить цех за месяц? – усмехнулся заместитель.

– Ну что Вы, это фантазия…

– Фантазия? – улыбнулся Устинов…

Через несколько дней на завод, как на линию обороны, прибыл строительный отряд. Несколько тысяч человек со всей области и других городов приступили к строительству корпуса площадью 10 тысяч квадратных метров. Работа кипела круглосуточно. Без кранов, без какойлибо специальной техники, но всѐ было сделано по уму.

Когда были готовы стены, прямо в строящийся цех мы

начали перетаскивать свои станки, а Амо Сергеевич перенес туда свой письменный стол. И хотя крыши над головой еще не было, мы уже продолжали нашу обычную

работу. Отсюда, как из личного кабинета, директор руководил заводом и здесь же, сутками не выходя с территории, оставался ночевать. Еляну удалось раздобыть и новое оборудование. Сегодня он позвонил на завод фрезерных станков – а завтра эти станки уже были привезены,

монтированы, отлажены и запущены в работу.

К концу осени 41 года новые противооткатные

устройства конструкции Савина успешно прошли все испытания и были установлены на пушку Ф-34. Когда через 26 дней строительство корпуса подошло к концу, мы

уже вовсю выпускали партию за партией. Благодаря проделанной работе уже к концу года выпуск пушек был

увеличен в 5 раз.

Вскоре из Москвы было получено официальное разрешение производить ЗИС-3. Теперь можно было не опасаться, что кто-то узнает, что мы производим лучшие

пушки. Эшелон за эшелоном наши пушки уходили в войска, став самым массовым орудием за весь период войны.

Толя перебрался из цеха в конструкторский отдел, и

мы стали видеться реже. Иногда я заходил к нему, а он ко

мне, чтобы обменяться новостями. У конструкторов было радио, по которому в определенные часы мы могли

узнать последние новости с фронта. Часто во время ожидания новостей из приѐмника разлеталась музыка Сергея

Прокофьева, Дмитрия Кабалевского, Дмитрия Шостаковича, Арама Хачатуряна и даже иммигранта Сергея Рахманинова.

Как-то раз, когда во время обеда я вот так забежал к

Толе «в гости», в тихое помещение конструкторского отдела шумно ввалилась группа офицеров с фронта. Они

часто приезжали за новой партией пушек, но к конструкторам обычно не заходили. В прошлый раз они получили

первую партию ЗиСов с Толиными противооткатами и

явно успели оценить их в боях.

Не зная, чего ожидать от зашедших «с ноги» офицеров, конструкторы нахмурились, Толя вышел вперѐд.

– Вы Савин? – спросил старший офицер.

– Я.

– Ваше противооткатное устройство на пушках?

– Моѐ, – с готовностью ответил Толя.

Офицер протянул ему руку. Когда Толя протянул в

ответ свою, офицер потянул его к себе и по-братски обнял.

* * *

Поскольку у тетки я ночевал реже, чем на заводе, я

оставил маме адрес завода, и она стала высылать письма

прямо сюда, чтобы я мог быстрее прочитать их. Почта

работала исправно, наверное, даже лучше, чем в мирное

время.

– Орешкин? Тебе письмо! – по дороге на рабочее место радовала меня весточка каждую неделю. Так и сегодня: мама написала.

Каждый раз, быстро и прямо на ходу распечатывая

конвертик, я волновался и радовался одновременно. Что

бы там ни было написано – это было написано дома, за

столом у моего любимого окна, где на подоконнике маленькая уютная трещинка и откуда видно дорогу и дедушкины вишки, так красиво цветущие весной.

Я развернул сложенный вчетверо тетрадный лист и

от радости моей не осталось и следа, как от белых лепестков тех дедовых вишек.

«Дед наш помер, – писала мать. –

На фронте он быстро захворал от старых болезней и

голода, а когда умер – в его шинели сослуживцы нашли

две целые буханки хлеба. Полковой врач сказал им: «Если бы дед вовремя поел – остался бы жив». Но из своего

пайка он откладывал кусочки хлеба для нас, менял у сослуживцев на бОльшие, на четвертинки, половинки буханки, на целую… Перед смертью наказал боевому товарищу передать их нам. И однополчане, полевые почтальоны и просто чужие люди, с глубоким уважением, сами

голодные, не отломив ни единого кусочка, передали хлеб

по рукам через сотни километров в родную деревню –

внукам, как он наказывал.

Эти буханки принесли нам вместе с похоронкой.

Посему вот тебе мой материнский наказ: если ты,

Николайка, хоть кусок хлеба нам в деревню передашь – я

тебя как мать прокляну. Не смей присылать нам ни денег,

ни какого бы ни было товару».

Я перечитал письмо еще два раза, не в силах поверить в написанное.

– Николай, иди детали получай… Ты чего? – спросила так не вовремя подошедшая Идея Леонидовна. – Что с

тобой?

Я молча, закрыв глаза, отрицательно покачал головой. Я хотел, чтобы меня просто оставили в покое. Идея

тихо отошла.

Я не мог говорить. Перед глазами у меня стоял дед –

в одной рубахе посреди осенней дороги. Дед стоял и

смотрел на меня, оставаясь всѐ дальше и дальше. Тогда,

на этой печальной осенней дороге, он уже принял решение уйти на фронт. Тогда, на этой проклятой осенней дороге, он знал, что больше меня никогда не увидит.

Мы даже не попрощались! Не сказал он мне своего

последнего «отцовского» слова! И я не сказал ему,

сколько он значил в моей жизни, был для меня самымсамым родным и близким, как я любил его тѐплые руки и

добрые глаза… Я не сказал ему! И это глодало меня

больше, чем голод, усталость и любые болезни.

Ничего не видя перед собой, кроме деда, я на ощупь

получил свои детали и автоматически, как бездумная

машина, начал работать. Я никому не сказал, что у меня

помер дед. Это были слишком тяжелые слова, которые я

просто не смог бы произнести. И зачем? У каждого своего креста хватает… Никто не поймет всей тяжести моего

горя. Это такая непомерная тяжесть, которую, казалось,

никогда не поднять и никогда больше с ней не справиться.

Я вдруг разом понял, почему Надя молчит.

Вопреки наказам матери я высылал домой деньги, а

когда была возможность – передавал и хлеб, и мыло.

Как-то раз у стен завода продавали платки – купил ей самый красивый, а один раз повезло попасть на тѐплые

детские штаны – взял и штаны. Я знал, что никогда у матери ни рука, ни дух не поднимется проклясть меня, даже

если б ценою этого была ее собственная жизнь. Я пытался убедить еѐ, что не голодаю. Но мама все равно не верила, и я чувствовал, что брать с меня «дань» – для неѐ

мучение.

Глава 3

Но жизнь продолжалась. Закончилась и эта страшная

холодная зима, и вот уже первая моя заводская весна

расцветала желанием жить, желанием что-то сделать, куда-то бежать.

Весна ощущалась… Залетевшие в дыры воробьи орали

под потолком цеха, и воздух пах чем-то теплым и волнующим. Я украдкой глянул на Надю. Она сосредоточенно работала. Было уже так тепло, что впервые за последние полгода она скинула грязную фуфайку. Ее тонкие запястья брали тяжѐлую деталь и загружали станок, откидывая иногда

золотую косу, спадающую вперѐд. Господи, какая же она,

оказывается, худенькая. И какая красивая… Совсем как

наша Люба… Я украдкой любовался ею. А может, самое

прекрасное на Земле – это человек?.. Надя заметила мой

взгляд.

– Чего ты остановился? – спросила она. – Помочь тебе?

– Да уж без тебя как-нибудь справлюсь! – как всегда,

неожиданно для себя огрызнулся я. – Накосячишь ещѐ, а мне

потом разгребай. Девчонки и станки – вещи несовместимые!

Надя пожала плечами и продолжила работать, а я,

водружая деталь на станок, уже привычно ругал себя за

свою непонятную грубость.

* * *

Летом 1942 года на завод пришло предписание

направлять все выпускаемые дивизионные пушки в

определенный район недалеко от Сталинграда. Мы догадались, что там накапливаются силы для решающего

удара. Постепенно на каждом километре фронта накапливались от 10 до 30 орудий.

11 июля за создание пушки ЗиС-3 завод был удостоен высокой награды – ордена Трудового Красного Знамени «За образцовое выполнение заданий правительства

по производству и освоению новых видов вооружения».

На заводской митинг по случаю награждения завода приехали бойцы, которым мы поставляли пушки. Все рабочие собрались огромной толпой рядом с импровизированной сценой, чтобы услышать, что они скажут. Я тоже

«потѐк по течению». Со сцены женщины завода уже читали стихотворение Демьяна Бедного:

Мы поклялись своим мужьям, бойцам–героям,

Что будем им ковать оружье день и ночь,

Что по-военному все нормы перекроем,

Чтоб фронту нашему помочь!..

Вдруг кто-то так хлопнул меня по плечу, что с моей

головы слетела фуражка. Я обернулся, чтобы дать сдачу,

и замер: передо мной стоял дядя, мамин брат! В первую

секунду я подумал, что это не может быть он, значит, это

очень похожий человек. Такой же молодой и задорный,

но что-то в нѐм было не дядино. Наш был выхоленый, с

огоньком в глазах, и всѐ ему было интересно, а этот –

будто его с печи палкой выгнали, впрягли в телегу и год

по горам да репьям гоняли. Никакая красивая форма и

новенькие погоны не могли скрыть эту внутреннюю

усталость. Будто в горах да репьях он увидел что-то, что

видеть не хотел, а его заставили смотреть, будто делал

то, что делать не хотел, и теперь жить ему больше не так

интересно, как раньше.

Этот похожий человек закричал:

– Николашка-короткая рубашка! – и крепко обнял

меня. – Как ты вырос-то!

– Как?! Как Вы сюда попали? – смеялся я. – Вам

больше не нужно на фронт?

Дядя поднял мою фуражку, отряхнул и водрузил мне

назад на голову.

– Нужно, Николашка… На полдня только приехал. К

вам на завод. С тобой повидаться.

Я хотел о многом его расспросить, но все окружили

дядю:

– Как наша «Зося» ведет себя в боях? Не хулиганит?

– Расскажите о боях… Поднимитесь повыше, чтоб

всем слышно было!

– За что у вас медаль?

Медаль? А я и не заметил даже…

Дядя засмеялся и запрыгнул на импровизированную

сцену:

– Ну, слушайте про свою «Зосю»… «Гарна дивчина!» – еѐ наш командир называл – «Огнеглазая!» Мы еѐ

не обижали, ухаживали, всюду руками таскали, и она нас

в обиду не давала… Вот однажды бой. Дело худо. У

нашей «Зоси» поврежден щит, вышел из строя прицел,

две другие пушки погибли вместе с расчѐтами… Нашего

командира сильно ранило в плечо. Оттащили его за бугор

в овражек. Я вернулся и остался один. Думаю: дай посмотрю… Открыл затвор у пушки – работает! Натаскал

снарядов. Жду. Кругом дым и гарь, не видно ничего.

Приготовился. Вижу: левее, из леса, по пшеничному полю опять поползли немецкие танки. Стреляют на ходу. С

нашей стороны отвечают орудия соседней батареи. Что

делать? Оставить убитых товарищей, раненого командира и пушку – бесчестно. Открыл затвор, гляжу через

ствол. Вижу: танк из оврага вылезает и на меня поворачивает. Я снаряд в ствол – раз! И врезал по первое число!

Снаряд угодил в керосинку – танк загорелся.

Кто-то из рабочих одобрительно свистнул, кто-то засмеялся.

– Гляжу, – продолжал дядя, – справа от меня пыхтит

и лезет на косогор новый танк. Повернул орудие к нему.

Ловлю его через ствол. Два – и снаряд в пушке. Выстрелил. Так присноровился и три танка подбил…

Рабочие захлопали и зашумели.

Дядя еще долго отвечал на вопросы рабочих, и времени поговорить с ним почти не осталось. Военные уже

начали садиться назад в машину.

– Ну, передавай привет нашим! Жалко, что не повидаюсь с ними… Ведь совсем рядом с домом! Но сегодня

на фронт нужно возвращаться… Как там Люба моя? Как

девчонки?

– Орѐт ваша Люба крепко! Да я сам уж почти год ни

еѐ, ни девчонок не видел…

Дядя засмеялся:

– Молодец девка! В меня пошла! Ну ничего, скоро с

фрицами разделаемся – и все снова дома встретимся! Ну,

не поминай лихом!

* * *

После праздника мы продолжили отправлять пушки

под Сталинград… В качестве испытания каждое орудие,

сошедшее с нашего конвейера, должно было выстрелить

на полигоне 3 раза.

Помимо ближнего полигона, который находился за

8-10 км от завода, рядом со сборочным цехом была испытательная площадка – углублѐнная в землю бетонная

ниша, обшитая листами броневой стали. Она была заполнена плотно уложенными бревнами, а с трех сторон еѐ

окружал земляной вал. После каждого выстрела площадку приходилось приводить в порядок. Здесь-то я и обитал

тем летом, когда на конвейере было посвободнее. Большие брѐвна убирали и ставили на место сами мужчиныиспытатели, а щепки, землю и прочий мусор присылали

убирать нас, подростков завода.

Там я подружился с испытателем ЗиС-3 – Борисом

Матвеевым. Это был небольшого росточка белобрысый

паренек, эвакуированный незадолго до блокады из Ленинграда. Кто бы мог подумать, сколько терпения и силы

было в этом щуплом и вихрастом испытателе! Сутками

сидя на лафете с одним засохшим кусочком хлеба он

объезжал пушку по лесным и проселочным дорогам. И

всегда говорил правду о недостатках орудия в лицо его

создателям.

Кроме меня и Нади, на заводе работало полно моих ровесников. Жарким летом 42-го с некоторыми из них мы часто работали вместе, и постепенно у нас сложилась тѐплая

компания. Многие из ребят, в том числе и Надя, параллельно работе на заводе, успевали учиться в фабричнозаводском училище – кто на токаря, кто на слесаря. С ними

всегда было что обсудить. И только при Наде я почему-то

не мог вести себя адекватно. Какая-то сила заставляла меня

говорить ей глупости, некстати улыбаться или грубить.

Человек привыкает ко всему – говорил дед. Как же

он был прав! Даже такая интересная и ещѐ совсем недавно невообразимая для меня вещь, как испытания пушки,

уже не производила больше такого впечатления, как

раньше. Выстрелы стали привычным и даже утомляющим делом, и в минуты затишья и перезарядки мы обсуждали свои повседневные ребяческие дела.

Процедура была отработана до автоматизма: пушка в

очередной раз бабахнула, снаряд грохнулся и разорвался,

дождь из грязи и щепок посыпался на землю. Мы побежали разбирать завалы.

Одной из наших девчонок, Поле, стружка попала в

глаз.

– Ой! – Поля задѐргала глазом, стараясь вынуть помеху.

– Платочком, платочком его! – посоветовала Надя.

– У меня нет платочка.

– У кого платочек есть? – бросила клич Оля.

– Ну точно не у меня! – усмехнулся я. – Сроду не

бывало…

Надя уже достала из кармашка аккуратно свернутый

платочек. Развернула, вынула из него спрятанный фантик

от конфеты «Раковые шейки» и протянула платочек Поле. А фантик спрятала обратно в карман.

Люда хмыкнула:

– Зачем ты всюду эту обертку в платочке носишь? Я

и зимой еѐ у тебя видела.

Надя помедлила с ответом.

– Да ладно тебе, – ответила за нее Оля. – У меня вот

недавно брат тоже довоенную обертку нашѐл от конфеты

«чио-чио-сан» и сосал ее два дня. Может, Надюшка тоже

втихоря обѐртками балуется! – захихикала она.

– Да нет… – улыбнулась Надя. – Такие конфеты мне мама

до войны покупала… – разоткровенничалась она. – Эту конфету она мне тогда на новый год подарила, на последний… Это

на память… Мой оберег. – Она бережно спрятала фантик обратно. – Я решила носить его с собой до самой старости.

– Зачем вы про конфеты заговорили! Как хочется

сладкого! – перебила Люда.

– А у нас до войны папа по воскресеньям покупал за

7 копеек французские сдобные булки, и заваривал чай. –

Поля уже справилась со стружкой. Лицо еѐ осветилось

счастливым воспоминанием. – И мы пили чай с этими

булками, сидя на веранде. Я мечтаю, чтобы папа вернулся с войны и снова заварил чай… Можно даже без булки.

– А я вот мечтаю о «сырковой массе» с изюмом, –

сказала Оля.

– Что это такое? – спросил я.

– Это такой сырок в корзиночке из бересты. Он продавался в довоенное время. Не пробовал?

– Откуда! У нас в деревне такое даже не продают.

– Ммм, как вкусно! – она мечтательно закрыла глаза.

– После войны обязательно попробуй!

– Ладно… – я вспомнил, как моя сестрѐнка прошлой

осенью сосала мамины бусы, представляя, что это карамелька, и решил попытаться поискать в посылку для своих что-нибудь сладенькое.

Однако все мои попытки не увенчались успехом.

Конфет было не достать – почти все кондитерские фабрики из-за нехватки сырья больше не производили сладости. Вместо них фабрики выпускали белковую массу,

пасту из дрожжей, галеты, цветные сигнальные шашки,

пламегасители для самолѐтов… Зато я раздобыл для своих комовой сахар, и это было ничуть не хуже конфет!

* * *

Приникнув к приѐмнику, мы каждое утро ждали, когда ведущий расскажет нам о победах наших пушек под

Сталинградом. Но все рассказы были о других городах.

– Всѐ прѐт на нас нечисть! – недовольно говорил Семѐн

Лукич. – Слава Богу, хоть от Москвы маленько отогнали!

– Так ведь на партсобрании объявили, что бога нет!

– хитро замечала Авдотья.

– А Бог его знает, чего есть, а чего нет… – говаривал

бывалый вояка.

И вот однажды утром услышали мы и о наших пушках. Ещѐ как услышали!

И грянул Сталинград!..

С июля 42-го и по февраль 43-го года продолжалось

это сражение, развернувшееся сразу в четырѐх областях

и ставшее одним из самых кровавых – больше миллиона

человек погибло. Особая роль в Сталинградской битве

досталась артиллерии.

К началу оборонительных боѐв под Сталинградом

было уже 4600 разных орудий, к концу это число выросло в три раза. На открытой местности, доступной нашим

танкам, при наличии 10–12 орудий на 1 км можно было

отразить атаку 20–25 фашистских танков, то есть весь

первый танковый эшелон. Остальные должны были уничтожаться огнѐм наших танков, пехоты и авиации. Советские артиллеристы заградительным огнем встречали

вражеские танки и мотопехоту еще на подступах, нарушая боевой порядок врага, и наносили ему такие потери,

которые вынуждали немецкое командование вводить все

новые и новые силы, менять направление ударов, снижать темпы наступления в поисках слабых мест в нашей

обороне. Все это в конечном счете привело к тому, что

гитлеровцам не удалось с ходу, «на одном дыхании»

прорваться к Сталинграду.

7–8 августа в районе важного узла дорог Качалинской шѐл обычный бой, каких были тысячи. Когда

немецкие танкисты, невзирая на потери, все же прорвались через советскую оборону, им казалось, что ключи от

переправ уже в их руках. Но дальнейшие события развернулись вопреки этим ожиданиям. Выполняя указания

командующего армией генерала Лопатина, генерал Пожарский выдвинул в ночь на 7 августа в район Качалинской истребительно-противотанковые артиллерийские

полки, которые к утру, несмотря на усталость, закончили

инженерное оборудование и тщательно замаскировали

свои боевые порядки. В 7 часов утра 200 фашистских

танков и штурмовых орудий, поддержанных авиацией,

атаковали позиции поредевших советских дивизий. В

кровавом семичасовом бою наши пехотинцы и артиллеристы стояли насмерть, поражая вражеские танки огнем

орудий, противотанковых ружей, а в критическую минуту и противотанковыми гранатами.

8 августа фашистское командование ввело здесь еще

более крупные силы. В бой с ними вступили уцелевшие

противотанковые батареи и вновь подошедшие части.

Командир батареи Брилев заранее дал указание не спешить с открытием огня, подпустить врага и бить наверняка. Когда до ближних стальных коробок с крестами на

бортах оставалось всего 400–600 м, Брилев, находившийся у первого орудия, подал команду «Огонь!». Силы были неравные, но батарея смело и расчетливо начала поединок. Фашистская авиация стремилась подавить огонь

батареи. Но наши бились героически, вели огонь до тех

пор, пока у орудия оставался хоть один живой человек.

Герои-противотанкисты умирали на станинах своих пушек, но не отходили, свято выполняя наказ Родины: «Ни

шагу назад!». Брилев, получивший 16 ранений, и с ним

еще 15 раненых бойцов довели бой до конца.

И так – каждый полк, каждая батарея, каждый солдат. Мастерство наших прославленных в боях артиллеристов и пехотинцев в сочетании с высокими моральными

качествами остановили фашистов, рвавшихся к Волге.

Победа в Сталинградской битве положила начало

коренному перелому в ходе войны. Если до ее начала мы

всѐ время только оборонялись, то после ее окончания мы

пошли в наступление. Часть стран Европы и Азии отказались от вторжения в СССР, часть – стали искать возможности выхода из войны. Советские люди, настолько

уставшие от поражений, от бесконечного отступления,

впервые по-настоящему поверили в возможность победы.

В Сталинградской битве погиб мой дядя. Он так и

остался для нас вечно молодым и вечно весѐлым.

«Принесли похоронку, – писала мать. – Был бой за

маленькую деревушку. Снаряд фашистов попал прямо в

пушку, и весь пушечный расчѐт погиб разом. Без мучений, без просьб о помощи и не отвлекая своих от боя –

как дядя и хотел.»

Мне было безумно жалко дядю – за то, что он так и

не увидит, как выросла Люба, и больше никогда не пройдѐт на руках до магазина, не пойдѐт на сенокос, который

так любил, и что до положенных человеку 90 лет он не

прожил целый 61 год. И, наверное, ещѐ жальче нас,

оставшихся жить – за то, что мы никогда больше не

услышим его шуток, его смех, от которого становится

так легко на душе, и что души этой теперь стало чуточку

меньше. Почему? Да потому что душа каждого человека

состоит из того, что ему дорого и кого он любит.

Толя узнал, что погиб «тот красивый солдат, который на празднике стал центром нашей заводской компании», и пришел поддержать меня.

– Он погиб как мужчина, за правое дело! – говорил

Толя. А уходя добавил: – У меня тоже… Два брата погибли и отец.

Он ушѐл, а я заново перечитал мамино письмо. «Тѐтя

утешается детьми, – писала мать. – Она говорит: «Он

ушел, но оставил мне Любу. Они уходят, но их любовь

навсегда остается с нами.»

Она считает, что нет ничего хуже неопределенности.

И что лучше уж самое страшное, чем вечная неопределенность. Но я думаю, что мне гораздо спокойнее ничего не

ведать и верить в лучшее, чем знать страшную правду.»

А я не знал, что лучше. Отец ничего не писал. Ни одного

письма за всю войну не написал нам отец. Он последний из

троих наших мужчин остался на фронте. И с каждым днем

веры в то, что он жив, во мне становилось меньше.

Я вспомнил давешний разговор в цехе, посмотрел на

ночное небо и мысленно сказал: «Я не знаю, есть ты или

нет… Но если ты есть, я прошу тебя: пусть отец будет

живым и вернѐтся домой! Если тебе нужно – забери у

меня всѐ, что хочешь. Забери самое дорогое, и бекешу

забери, и пусть я вечно голодаю… Но пусть только отец

вернется.»

* * *

Этим же летом пришла неожиданная новость: по

приказу Правительства Василий Гаврилович Грабин

должен был приступить к организации нового конструкторского бюро в подмосковном Калининграде. Всего за

пару месяцев брошенные после эвакуации здания были

переоборудованы и «заселены» инженерами, которые

уже выполняли поставленные Правительством задачи.

Новое КБ получило имя Центрального артиллерийского

конструкторского бюро. В конце ноября 1942 года Грабин уехал в Подмосковье.

Толя стал ведущим конструктором.

Возможно, летнее решение Сталина было связано с

тем, что как раз в это время наши советские разведчики

начали приносить из Германии тревожные сообщения.

Здесь были разработаны и уже запускались в производство новые танки «Пантеры», лобовая броня которых составляла 75 мм при 75-миллиметровой пушке, и «Тигры»

– их лобовая броня и вовсе была 100 мм при 88-

миллиметровом орудии. Появление новых танков сводило все преимущества наших Т-34 на нет. Ф-34, установленная на наших танках, была самой мощной в 41 году, а

теперь… Теперь она не пробьѐт и 80 мм с 200 метров. А

«Тигр» уверенно подбивает 45-миллиметровую броню

наших тридцатьчетверок на дальностях до 1500 м. Что же

получалось? А то, что пока наши Т-34 подбираются к

«Тиграм» на расстояние, с которого смогут их подбить, –

они все к этому времени будут благополучно перебиты

сами. Требовалось немедленно разработать новую, более

мощную противотанковую пушку!

В конце 42-го «Тигры» действительно поступили на

фронтовые поля. Не знаю какой ценой, но нашим солдатам удалось раздобыть один из первых «Тигров», который они прислали в тыл для изучения нашими инженерами. Этот трофейный тигр был обстрелян на полигоне

самыми разными имеющимися пушками. Выяснилось,

что наиболее эффективно с ним может бороться 85-мм

зенитная пушка 52-к, разработанная ещѐ в 39 году. Взяв

еѐ за основу, разные конструкторские бюро страны приступили к новым разработкам.

Неожиданно на нашем заводе снова появился Дмитрий Фѐдорович Устинов. Странное дело, но этого наркома всегда были рады видеть и руководство, и рабочие.

Когда он приезжал, частенько можно было видеть картину, как где-то в цехе, среди станков и на пустых бочках

сидели Устинов и рабочие и философствовали на тему

дальнейшего развития оборонки.

Поздно вечером Дмитрий Фѐдорыч открыл дверь кабинета в конструкторском бюро.

– Товарищ Устинов! – увидел его Анатолий.

– Товарищ Савин! Помню-помню… – он пожал Толе

руку. Сияющая улыбка Дмитрия Фѐдорыча всегда была

искренней.

– Какими судьбами к нам?

– Да вот, служебная дорога привела! От письма Сталину до Горьковского КБ, как оказалось, всего несколько

шагов.

– Расскажете?.. – подробности хотелось знать не

только Толе, но и всем, кто оказался рядом. Многие

окружили наркома и с интересом слушали. Тот сел за пустой кульман.

– Да что тут рассказывать… Во вторник вызывал меня к себе Сталин. Я захожу – он молча достает из стола

письмо, которое ему прислал командир одной из наших

дивизий, и начинает читать вслух. Дочитав до особо

важного для него абзаца, он голосом выделил такие

строчки: «Тигры» нельзя бить в лоб. Приходится или

пропускать их через себя и стрелять в корму, или вести

огонь по танкам противника, двигающимся на соседей,

то есть по борту. На танк Т-34 нужна более мощная пушка!» Вы же знаете, как Иосиф Виссарионович внимательно относится к просьбам с фронта, какие решительные

меры по их удовлетворению принимает… Он дал поручение с начала года выпускать танки только с 85–мм пушкой! Будем вооружать Т-34 пушкой с аналогичной баллистикой!

– Кто же будет разрабатывать новые пушки? – Толя

поднял самую животрепещущую тему. – ЦАКБ Грабина?

– А вот это самый интересный вопрос… Будет что-то

вроде конкурса.

– Как конкурса? Кто же будет в нѐм участвовать?

– Наработки уже есть и у вас, и у ЦАКБ Грабина, и

на уральском заводе… Сейчас все идеи, каждая разработка важны. Поэтому в испытаниях будут участвовать

все. Все машиностроительные заводы страны, кому есть

что предложить.

– Нам есть что предложить! – заявил Толя. – Мы

участвуем!

* * *

Толя со своей командой приступил к разработке новой пушки. Он собрал единомышленников из конструкторов, технологов, рабочих, будучи убеждѐнным, что

только сплочѐнная команда может создать что-то стоящее. Он так увлекался работой, что иногда вспоминал

про пропущенный обед только вечером. Мне казалось,

что его подстѐгивал соревновательный азарт: обойти самого Грабина! Каково? Это было бы ловко…

Незадолго до Нового года с Надей произошла неприятность. На своем станке она, как обычно, зачищала

втулки, чтобы не было «заусенцев». Но в этот раз она почему-то не закрепила напильник как следует. Напильник

раскрутился и с силой ударил ее. Надя упала на пол,

прямо в растекающуюся эмульсию, и потеряла сознание.

Я подбежал к ней и не знал, что делать.

– Надя! Надя! – позвал я еѐ, но она никак не реагировала. Все засуетились.

– Нашатырь, нашатырь сюда! – крикнула кому-то

Идея и приподняла Надину голову. Кто-то быстро куда-

то сбегал, и уже протягивал в толпу бутылѐк с вонючей

жидкостью. Еѐ сунули Наде под нос, и она сразу очнулась. Открыв глаза, она первым делом схватилась за карман, в котором лежал заветный фантик – память о маме.

К несчастью, он оказался прямо в луже эмульсии.

– Куда ты вскочила? Лежи! – крикнула Идея.

– Надя, твоя рука! – вторила ей Авдотья.

По кисти Надиной руки на глазах проявлялась темнеющая и сгущающаяся полоса от удара напильника. Не

замечая этого, она нащупала чѐрной рукой и достала из

кармана то, что осталось от фантика. Эмульсия уже разъела еѐ трепетно хранимые «Раковые шейки».

Глаза Нади потускнели. Я думал, что она заплачет.

Нет, она не заплакала. На еѐ побелевшем лице вдруг появилось равнодушие ко всему. Ей стало всѐ равно, что

происходит вокруг. Она просто снова легла, как ей и

кричали, и так и оставалась, не шевелясь, пока за ней не

пришли с носилками и не забрали в больницу. Там она и

осталась на праздники.

Представляю, как обидно ей было оказаться в больнице прямо на Новый год. «Лежит там одна, брошенная

всеми… – размышлял я. – Думает, что мы про неѐ забыли. «С глаз долой – из сердца вон»? Ну уж нет, так не

пойдѐт». Я решил обязательно навестить еѐ, и навестить

не с пустыми руками.

В общем-то, на Новый год у нас не принято было дарить подарки, но мне захотелось сделать для Нади что-то

особенное. Я знал, какой подарок она оценит, и решил во

что бы то ни стало найти его. Я оббегал все лавки и всех

спекулянтов прежде чем удалось найти нить, которая

привела бы меня к заветному подарку. Но через нескольких десятков опрошенных «проверенных» людей мне всѐ

же удалось раздобыть искомое.

Больница находилась в другой части города. Это было страшно неудобно, тем более что навестить еѐ я мог

только рано утром, перед своей сменой. А ведь еще нужно время, чтобы добраться до работы вовремя. Я рассчитал, что успеваю на свой поезд.

Я узнал, где лежит Надя, обошѐл здание больницы и

тихонько постучал в окно. Никто не выглянул. Тогда я

постучал громче. В окно выглянула какая-то незнакомая

заспанная девчонка. Неужели я ошибся палатой? Девчонка была недовольна, увидев меня, и кого-то позвала.

Тут же в окно выглянули еще три девчачьи головы. Одна

из них была Надина. Увидев меня, она сразу проснулась.

Встала на широкий подоконник и открыв форточку, сказала:

– Привет. Ты как сюда попал?

– Мимо проходил, решил заскочить, – соврал я. Надя

улыбнулась. Как всегда, не поверила мне. Я не знал, что

спросить, и мы немного помолчали, глядя друг на друга.

– Как там дела на работе, доделали партию? – спросила Надя.

– Всѐ отлично. А ты думала, без тебя не справимся? –

Ну неужели хоть сегодня я не мог не говорить ей гадостей… Уму непостижимо! Я решил хоть немного исправиться, побыть «приличным» человеком и задал стандартный для таких случаев вопрос: – А у тебя как?

– Говорят, что шрам от удара на всю жизнь останется. А так – скоро выпишут.

Тут еѐ окликнули сзади. Наверное, это был кто-то из

персонала больницы, потому что она быстро сказала в

форточку:

– Мне нельзя разговаривать. Ругаются! Погоди минутку, пока не уходи! – и, спрыгнув с подоконника, исчезла. Я остался ждать под окном. Скоро Надя вернулась

и снова взобралась на подоконник, загадочно улыбаясь.

– С Новым годом, Коля! – сказала она в форточку.

– С Новым годом, Надя!

– Это тебе, – она кинула в форточку маленькую белую

тряпочку. Я поймал еѐ и развернул. Это оказался платочек. На нѐм было вышито: «Николай Орешкин». Я изо

всех сил старался не улыбаться, потому что ни к чему это,

но не удержался: никогда раньше у меня не было именных

вещей. И когда только Надюшка успела вышить его! Всѐ

время ж на работе… Неужели в больнице? Приятно…

Я даже не сразу спохватился, что сам собирался сделать ей подарок. Поспешно достал из внутреннего кармана бекеши кулѐк из газеты, показал ей и кинул в форточку.

Кулѐк громыхнул об стекло, но, к счастью, не разбил.

– А это тебе.

Надюшка втянула кулѐк в палату.

– Что это? – улыбнулась она.

– Сама посмотри. Это тебе взамен утерянного.

Надя закрыла форточку и села на подоконник. Жестами показала, что разговаривать больше не может. Я кивнул и пошѐл прочь. По дороге оглянулся. Я видел, как, сидя на подоконнике, Надя развернула кулѐк и заглянула

внутрь. В газете лежали конфеты «Раковые шейки».

* * *

Прибежав на вокзал, я увидел, что от перрона отъезжает мой поезд. Я побежал за ним. Поезд-то догнал, и

даже уцепился за последний вагон, набирающий скорость. Хотел подтянуться, но не удержался – ноги больно

заколотились о шпалы. Я упал на шпалы, наелся грязного

снега. Поезд уехал. Что делать? Идти пешком несколько

километров? Никакого смысла…

Я едва дождался следующий поезд. Впервые опоздал

на смену – и сразу на 24 минуты! За это единственное

опоздание меня судили народным судом, сделали выговор с занесением в личное дело и дали такой штраф, что

мне едва хватило денег, чтобы заплатить в этом месяце за

жильѐ тѐтке, и потом ещѐ три месяца вычитали из зарплаты.

Но я ни о чем не жалел. Я знал, что, навестив Надю,

поступил по совести.

Платочек я стал носить в нагрудном кармане, но по

назначению им никогда не пользовался – боялся испачкать.

Этот Новый год я встречал один, дома у тѐтки.

Утром была моя смена, и я лѐг спать, как обычно. Я не

загадывал желаний под бой курантов. Я думаю, что у

всей страны под бой курантов было только одно желание

на всех. Жаль, в 43-м оно так и не исполнилось.

* * *

Каждый день мы всем участком, всем заводом ждали

вестей с фронта. Читали газеты-молнии, слушали радио,

рассказывали тем, кто ещѐ не слышал.

Когда у тех стран, кто «поддерживал нейтралитет»,

мы попросили открыть «Второй фронт» и помочь нам

освободить СССР и Европу от нацистов, нам отказали.

Это была не их война: территории этих стран не страдали, жители не гибли от фашистов. Поэтому и вмешиваться они не хотели.

А наши защищали свои родные дома, защищали до

последней своей капли крови. 15 февраля 1943 года в Белоруссии совершили свой бессмертный подвиг братья

Цубы. В их лесах гитлеровцы развернули карательную

операцию против наших партизан. Врагу уже удалось

окружить их, но те вырвались из кольца, выведя с собой

множество мирных жителей. Покинув свои дома, вместе

с партизанами ушли и почти все жители деревни Новины. Остались лишь несколько мирных жителей, и в том

числе два старика: 70-летний Михаил и 75-летний Иван

Цубы. Их семьи успели бежать с партизанами.

Угрожая оружием, оккупанты потребовали сначала

от Михаила показать им дорогу к партизанам. Но старик

отказался и был расстрелян на глазах у Ивана. После этого враг потребовал уже от него провести его к лагерю

народных мстителей. Иван Цуба сделал вид, что согласился, и пообещал сделать это. Немногочисленные очевидцы из числа местных жителей видели, как он во главе

фашистского отряда шел в сторону, противоположную

той, где находился лагерь, – к гиблым огромным болотам, пройти которые было почти невозможно. Заведя

врагов в самое сердце топи, Цуба заявил им, что дальше

идти некуда. Поняв, что теперь они либо умрут с голоду,

либо будут перебиты партизанами, каратели жестоко

убили проводника.

Пытаясь привлечь внимание других немецких частей, оккупанты пускали сигнальные ракеты, но именно

по ним их вычислили наши партизаны, которые на следующий день разгромили вражеский отряд. Братья были

с почестями похоронены партизанами.

Только на земле наших братьев белорусов такой же

подвиг совершили больше десяти человек. Среди них – и

подростки, например, 12-летний Тихон Баран, и старики, такие, как 76-летний Иосиф Юрьевич Филидович.

Это были простые советские люди, однажды шагнувшие

в бессмертие.

* * *

Весь 43 год мы не только выпускали уже имеющиеся

в производстве пушки, но и работали над созданием новой, ещѐ более эффективной, которая получила кодовое

имя ЛБ-1. Сделав пробную модель, в которую мы вложили все свои усовершенствования, возможные на тот момент, и испытав еѐ на полигоне, наши сотрудники отправились в Москву – представлять наш шедевр на суд широкому кругу тех, кто проработал с артиллерией не один

год. Предложенные машиностроительными заводами

страны идеи по созданию нового орудия серьѐзно рассматривала целая комиссия высокопоставленных лиц.

Отсеивали почти всех. Но ценой непростых усилий мы

всѐ же отметили победу в отборочном этапе.

– Угадай, кто еще, кроме нас, конкурс прошел? – после возвращения из Москвы Толя пребывал в оживлѐнном состоянии духа.

– Ну не томи! Кто?

– Ну подумай сам!

– Кто-то из Горьковских, что ли?

– Ну головой, головой подумай! Это же очевидно…

– Ну откуда я знаю! Говори уже!

– Центральное артиллерийское конструкторское бюро Василия Грабина! – торжественно заключил Анатолий. – Отбор прошли только они и мы! Теперь мы официально разберѐм плюсы и минусы их и наших орудий!

Я опять увидел уже подзабытый огонѐк соперничества в его глазах. Удивительно. Разъехались же, поуспокоились… И вот снова!

– Да как так? Опять начинается это ваше вечное противостояние с Василием Гавриловичем!

– Никакого противостояния! Пусть победит сильнейший, победит сильнейший… – Толя, напевая под нос

«Поплыли туманы над рекой», пошѐл на рабочее место, а

я остался в задумчивости. Чем всѐ это закончится… Ну

почему, будто по иронии судьбы, среди всех КБ огромной страны конкурс прошли именно ЦАКБ под руководством Василия Грабина и КБ завода № 92, которое представлял молодой инженер Анатолий Савин?

* * *

– Как может студент Савин соревноваться с самим

Грабиным! Это смешно! – говорили почти все, кто имел

хоть какое-то отношение к происходящему. «Наверху»

ещѐ уточняли:

– Савин? Кто такой Савин?..

В ЦАКБ готовились сразу два проекта – пушки С-53

и С-50, которая грозила стать фаворитом соревнований.

У обеих были прекрасные технические характеристики, и

многие не понимали, зачем вообще участвовать в конкурсе кому-то, кроме разработчиков этих орудий.

На нашем участке, где раньше работал Толя, за него

душою «болели», но сильно переживали.

– Ой не знаю… – скептически качал головой Семѐн

Лукич. – Не «задавили» бы нашего Анатолия… «Наверху» всѐ могут решить и не глядя на его пушку…

Но все понимали, насколько важна победа в этом странном

конкурсе. Работа многих людей будет замечена и оценена, и на

фронт поедут пушки, в которые мы всем заводом вложили души.

Так или иначе, но дела по разработке шли неважно.

Нужен был результат, и результат быстрый! Но все разработки требовали серьезных конструкторских доработок. Военное время, время отчаянное, не давало нам ни

одного дополнительного дня, чтобы раздобыть нужные

материалы, провести необходимые эксперименты, чтобы

просто подумать. Всѐ делалось в режиме «прямо здесь и

сейчас». Лучшие мировые пушки тех лет создавались «на

коленке», без необходимого оборудования. Но никто не

жаловался. Так работала вся страна: люди, выплавлявшие

чугун и сталь, делавшие лучшие в мире танки, самолеты,

артиллерийские системы, жили в землянках и холодных

бараках без отопления, бань, одеял. Так что же жаловаться на отсутствие такой простой вещи, как время?

* * *

Во всей красе показали себя все наши пушки, произведѐнные на заводе, – и новые, и времѐн начала войны –

в побоище, которое началось 5 июля и длилось 50 дней.

Это была Курская битва – сражение, которое изменило

мир. В нѐм участвовало более 4 миллионов человек, 13

тысяч танков и самоходных установок, более 12 тысяч

самолетов. Курская битва стала величайшей танковой

битвой в истории человечества! Именно она завершила

коренной перелом в войне: фашистские захватчики утратили стратегическую инициативу и начали отступать.

Согласно утвержденному Адольфом Гитлером планом операции «Цитадель», 5 июля 43 года немцы по уже

привычной схеме планировали напасть на наши войска

ранним утром, используя фактор внезапности. Однако

наши разведчики не зря кушали свой «свинцовый» хлеб,

и в этот раз мы применили неблаговидную тактику врага

против него самого. За считаные минуты до начала

наступления фашистов генерал Константин Рокоссовский дал старт нашим солдатам. Почти 19 тысяч советских орудий, поливая врага шквальным огнем, буквально

нокаутировали неприятеля.

Сражались за каждый километр, за каждый шаг. А

самые тяжелые сражения проходили у деревни Прохоровки.

Общая победа складывалась из тысяч отдельных подвигов тех, кто сражался в дивизиях, ставших бессмертными. Один из таких подвигов совершил капитан Павел

Мохначѐв. Еще до войны с ним произошла история. Павел любил девушку, отец которой был «раскулачен» –

власти у него отняли всѐ имущество, а его самого наказали только за то, что он был богаче, чем другие. Семья

стала бедствовать. Павел женился на этой девушке, и за

это его исключили из партии. Это было унизительно и

лишало ряда преимуществ. Раскулаченных и исключѐнных из партии в довоенные годы было немало, и гитлеровцы, нападая на Советский Союз, надеялись, что граждане, которых когда-то чем-то серьѐзно задела советская

власть, помогут бороться с большевиками. Но плохо же

фашисты знали душу русского человека…

11 июля батальон под командованием Мохначѐва получил задачу произвести силовую разведку в районе деревни Вяжи-Заверх Орловской области. Командир сумел разведать вражескую огневую систему и силы противника.

Стрелки пошли в атаку, и сильный укреплѐнный район

противника был взят. Враг восемь раз переходил в контратаки, стремясь вернуть себе утраченные позиции, но это

ему не удалось. Павел находился на самых опасных участках, увлекал за собой своих бойцов, показывая личный

пример. Во время отражения очередной контратаки капитан пал смертью храбрых. После окончания боѐв Мохначѐва похоронили в братской могиле в деревне Вяжи-Заверх,

которую его батальон освободил уже без своего командира.

12 июля 43 года наша Красная Армия, наконец-то,

стала наступать на пятки повергнутым войскам Вермахта! Как ждали мы этого, как радовались всей страной! В

цехах и повсюду на улицах говорили только об этом.

Сбывались самые смелые, самые долгие наши надежды!

Зимой наши войска освободили Киев, Ленинград и Крым

и погнали врага через Белоруссию назад в Европу.

* * *

Государственные испытания образцов новых орудий

были назначены на последнюю неделю декабря и должны были закончиться к 1 января нового 44 года. Из Горького и Москвы лучшие артиллеристы и конструкторы

страны потихоньку съезжались к нам в область, в Гороховецкие лагеря.

Перед началом испытаний, за 6 дней до Нового года

Сталин вызвал к себе Устинова и других наркомов и дал

резкую оценку новым разработкам. Пушка уже должна

быть готова! И тем не менее, ещѐ сегодня утром, когда

Сталин звонил Еляну, доклад о том, что орудие готово к

серийному производству, так и не был получен. Опять

что-то у них не ладилось! Отчитав всех присутствующих

и особенно Дмитрия Фѐдоровича, как наркома вооружения, Иосиф Виссарионович подытожил:

– Утром 1 января пушка должна пойти в производство и отправиться на фронт!

Устинов в задумчивости вышел из кабинета верховного правителя. Задача ясна, нужно выполнять! Но до

нового года осталось меньше недели! Что же стряслось

сегодня у них на 92-м заводе…

Мрачнее тучи, к нему подошѐл один из помощников

Сталина, присутствующий на совещании:

– Почему из-за Вас я должен чувствовать себя как

нашкодивший мальчишка? – зашипел он. – Если за поставленный срок орудие не будет утверждено – лучше

даже не начинать думать, что будет с теми, кто занимался проектом… Я вам лично гарантирую серьѐзные проблемы. И этот ваш студент Савин… Поручили такое серьѐзное дело мальчишке!

Дмитрий Фѐдорович, конечно же, не любил, когда с

ним так разговаривали. Что будет с теми, кто занимался

проектом, если тот будет провален, Дмитрий Фѐдорович

прекрасно знал и сам – полетят головы, и прежде всего

его, Устинова, собственная голова, головы Еляна и Савина, головы многих из КБ и завода. Покоробило его в этот

момент другое: как можно сейчас думать о собственных

головах, когда фронт ждѐт орудия, способного сражать

«Тигров» и «Пантер» – ждѐт как спасения?

– Разработкой пушки занимается коллектив опытных

специалистов, и я убеждѐн, что всѐ будет выполнено в

обозначенные народным комиссаром вооружѐнных сил

СССР сроки, – сухо ответил он и добавил: – Я в этого

«мальчишку» верю!

– Дмитрий Фѐдорович, нужно ехать в Горький! – перебил их диалог подошедший нарком боеприпасов.

– Это несомненно. Я отправляюсь сейчас же.

– Нужно ехать всем!

– Я думаю, что справлюсь один.

– Да вы хоть представляете себе, сколько инженерноконструкторских и организационно-технологических

проблем нужно решить за такой смешной срок!

– Я – представляю. Именно поэтому вам лучше

остаться и заняться решением вопросов на местах.

– Нет. Иосиф Виссарионович просил лично присутствовать при решении вопроса комиссию из нескольких

наркомов, начальника Главного артиллерийского управления, маршала бронетанковых войск и главных конструкторов, в числе которых Василий Грабин.

Прямо из кабинета Сталина Дмитрий Фѐдорович в

составе комиссии сел в поезд и поехал в Горький, на завод № 92. Здесь их уже ждал Елян. Он был в совершенно

обычном состоянии духа, спокойно проводил комиссию

в свой кабинет.

– С возвращением на Горьковскую землю! – поприветствовал он Василия Грабина.

– Спасибо! Как домой вернулся… Как складываются

дела, Амо Сергеевич?

– Всѐ хорошо, дела идут своим чередом, по ранее

утверждѐнному плану, – ответил Елян сразу всем наркомам.

– По Вам не скажешь, что у завода что-то не складывается, – заметил нарком боеприпасов. – И тем не менее

Иосиф Виссарионович сказал, что из-за нерешенных техпроблем ваш завод, вероятнее всего, выбывает из конкурентной борьбы за производство орудия?

– Небольшие технические трудности будут устранены до конца года, – уклончиво ответил Амо Сергеевич с

абсолютно нейтральным лицом. – Сейчас наш сотрудник

зачитает доклад, и Вы сами всѐ поймѐте.

Комиссия расселась по местам и приготовилась внимательно слушать. Амо Сергеевич и Дмитрий Фѐдорович

сели в первом ряду.

– Умопомрачительные успехи нашей промышленности… – начал докладчик.

Не дожидаясь продолжения, Дмитрий Фѐдорович

наклонился к Еляну:

– Ну? Что стряслось? – тихо спросил нарком и сделал

«приятное лицо» своему второму соседу по стульям,

наркому боеприпасов.

– … перевыполнили план в два раза… – громко и

уверенно читал докладчик.

– Плохо дело! – шепнул в ответ Елян. – На испытаниях опять разорвало казѐнник…

Устинов не стал больше ничего спрашивать и с тем

же «приятным» лицом, иногда кивая в поддержку докладчика, стал дожидаться окончания официальной части. Разрыв казѐнника на испытаниях означал, что изделие не прошло проверку и будет снято с конкурса. Полное фиаско!.. А докладчик всѐ читал и читал, исполненный успокоительной уверенности в том, что наше орудие – лучшее.

– …будет сдано в срок, обозначенный в плане,

утверждѐнном верховным…

Когда совещание было закончено и окончательно успокоившиеся за успех дела наркомы стали покидать кабинет

директора, Устинов с Еляном вышли проводить официальную комиссию. В расслабленной обстановке улаженного

дела Устинов отправил всех наркомов обратно в Москву.

– Вы видите, нет необходимости вести контроль в

таком составе. Орудие будет отправлено на главные испытания в ближайшее время, согласно плану. Надеюсь,

что с успехами-то я справлюсь и один – пошутил он. –

Машина отвезет вас в гостиницу. Всѐ-таки вчерашнюю

ночь в поезде не спали.

– Да, выходит, мы напрасно волновались. Специально приезжали в Горький… Вы поедете с нами, Дмитрий

Фѐдорович? – услужливо предложил один из наркомов.

– Я пока задержусь ненадолго, нужно обсудить некоторые моменты. Скоро тоже поеду, пора и честь знать…

Когда за последним наркомом захлопнулась дверь

машины и все разъехались, Дмитрий Фѐдорович быстро

повернулся к Еляну:

– Есть ли заготовки для новых казѐнников?

– Да, есть.

– Подберите бригаду слесарей, фрезеровщиков, токарей, пусть немедленно приступают к изготовлению.

Работать посменно. К завтрашнему утру сделать хотя бы

один казенник и начать испытания!

Побросав забытый доклад, все забегали, как муравьи.

Конструктора, испытатели, цеховые работники – все пытались разобраться в причинах неудачи на испытаниях. В

гостиницу Устинов уехал только на рассвете. Через два

часа позвонил Еляну:

– Как дела?

– Сделано два выстрела из ЛБ-1. Поломок пока нет.

– Продолжайте испытания. Сейчас буду.

В этот день было сделано 12 выстрелов. Орудие выдержало заводские испытания. Все дефекты были устранены.

Благодаря тому, что Устинов, рискуя головой, дал

нам совсем немного времени в качестве форы, нам удалось сдать наше орудие в заявленные сроки.

* * *

Все три образца – один наш и два грабинских – сразу

отправили на ближний Гороховецкий полигон. Начались

круглосуточные испытания. Пушки привозили в любое

время дня и ночи, все были начеку, необходимые исправления производили немедленно, на месте.

31 декабря стало решающим днѐм, который подводил

черту под всей проделанной работой. Сегодня всѐ решится.

С самого раннего утра все поздравляли друг друга с Новым

годом, а мы уже нетерпеливо топтались на полигоне.

Наша пушка стреляла первой. Мы – все, кто был с

нашего завода, – стояли отдельной группой среди зрителей,

в облаке морозного воздуха, и страшно волновались. Несколько выстрелов выявили небольшие дефекты нашего

орудия – например, гильза не очень резко выбрасывалась

из ствола, оставалась на лотке и ее требовалось смахнуть

вручную. Тем не менее, пушка наша продемонстрировала

соответствие всем основным характеристикам, а все эти

«мелочи» легко могли быть устранены в ближайшее время.

– Толя, я тебя поздравляю! – я еле дождался, когда

он вернѐтся в нашу заводскую группу от комиссии. –

Наша пушка – умница, показала себя отлично!

Толя хмуро посмотрел на меня.

– Это ни на что не влияет.

Улыбка слетела с моего лица.

– Что ты имеешь в виду?

Толя потопал, согревая озябшие ноги.

– Общее настроение комиссии не в нашу пользу… Я

слышал, как они обсуждали… Глава комиссии почти не

смотрел. Я, пожалуй, поеду на завод. Думаю, здесь мы

уже ни на что повлиять не можем.

Мы, расстроенные Толиными словами, быстро собрались и всей группой уехали к себе на завод.

Почти не разговаривая, мы разошлись кто куда.

Наверное, нужно было готовиться к празднику, но

настроение было подавленное и вовсе не праздничное.

Столько усилий, столько переживаний – и все «коту под

хвост»…

К вечеру с полигона пришло известие: во время одного

из выстрелов совершенно неожиданно для всех грабинская

С-50 «ушла под копѐр» – попросту разорвалась. Мы сочувствовали нашим коллегам из Подмосковья, понимая, сколько сейчас они испытывают разочарования, но с другой стороны, мы не могли не ощущать несколько злорадную радость, ведь шансы на нашу победу начали возрастать…

Все ждали окончания испытаний С-53, фаворита соревнований, которые должны были завершиться к утру 1

января.

Весь предновогодний вечер мы далеко не в праздничном настроении просидели в кабинете у Еляна,

накрыли стол. Собралось много народу, пригласили и

некоторых цеховых, в том числе меня. Я впервые сидел

за «директорским» столом. Передо мной стояли рыба и

колбаса. Где-то раздобыли даже бутылку шампанского.

Но всего этого почему-то не хотелось. Не хотелось их,

видимо, не только мне, потому что все эти изысканные и

непривычные кушанья оставались почти не тронутыми.

Бутылку шампанского никто не открывал. Праздновать

было нечего.

Незадолго до наступления нового года Амо Сергеевич взял бутылку в руки:

– Товарищи, так не пойдѐт! Сегодня, слава Богу, не

умер никто, кроме нашей пушки. Жизнь продолжается, в

новом году будем работать с новыми силами, и будут новые успехи. Давайте встретим Новый год как-то пободрее. – Он нарочито громко открыл бутылку и разлил по

глотку драгоценного напитка всем присутствующим.

– Ну что ж… – Толя посмотрел сквозь пузырики в

бокале. – Нужно порадоваться за других. Это поражение.

– Будем проигрывать достойно. Мы сделали всѐ, что

могли, и даже больше, – поддержали его коллеги.

– До боя курантов всего пять минут осталось. Спасибо вам, товарищи, что весь этот сложный год вы были

рядом, одной командой…

Амо Сергеевич не успел договорить. Грохнув дверью, в кабинет вбежал растерянный председатель комиссии по испытаниям:

– Надо звонить в Москву! С-53 развалилась…

Все забыли про Новый год, повскакивали с мест и

начали горячо обсуждать новость.

– Это ЧП! – встревоженно вырвалось у кого-то.

– Это подарок от Деда Мороза! – засмеялся кто-то

другой.

– Не поверите: испытания не прошло противооткатное устройство! – рассказывал председатель комиссии.

– Не иначе фортуна раскладывает пасьянс… Удивительно.

Выходило, что пушки Грабина выигрывают в большинстве характеристик, но проигрывают как раз в том, в

чем сильны пушки Савина – в противооткатах. Обе пушки конкурентов не прошли испытания! А к нашей практически нет нареканий. Ну, теперь победа будет за нами!

Под бой курантов все поздравляли друг друга, и даже

не сразу заметили «правую руку» Устинова. Он зашел и

остановился в дверях. Стоял и смотрел исподлобья на

происходящее. Толя обратил на него внимание и протянул ему бокал.

– Что же Вы не идѐте праздновать с нами? Мы подарок от Деда Мороза обсуждаем.

– Ну так себе подарочек… – кисло прокомментировал он, принял бокал и начал неторопливо цедить шампанское. Все с удивлением уставились на него и замолчали. Он тоже молчал долго. Наконец, сказал: – Доклад

комиссии о том, что испытания С-53 прошли успешно,

уже в любом случае отправлен в Москву. Более того, уже

подписан проект на производство С-53.

Все так же молча смотрели на него, осмысляя сказанное. Я с трудом успевал переключаться от печали к

радости и обратно.

– Как подписан? С-53 не выдержала испытания!

– Это не важно. Уже получено постановление,

утвержденное Иосифом Виссарионовичем Сталиным.

Руководство главного артиллерийского управления лично наблюдало почти всѐ количество выстрелов, которое

требовалось для утверждения С-53. Почти всѐ… Никто

не ожидал, что пушка, прошедшая такой строгий отбор,

выйдет из строя из-за противооткатов… Руководство комиссии поторопилось ускорить производство, уже сегодня отправилось на завод-изготовитель. Был подписан

заранее подготовленный проект.

Что тут началось! Кто-то кричал, требовал справедливости и предлагал идти разбираться. Кто-то уговаривал, что делать этого не нужно ни в коем случае.

Среди этого хаоса Толя сидел один и в задумчивости

смотрел сквозь пузырики шампанского. Я подошѐл к

нему.

– Ну вот и наступил Новый год…

– С Новым годом, Николай! Новый год – новые сражения…

* * *

Через день состоялось собрание в Москве, в наркомате

вооружений, у Дмитрия Фѐдоровича Устинова. Здесь собрались все, кто имел хотя бы какое-то отношение к созданию и испытанию новой пушки. Не было только Еляна, который не смог оставить производство. «Костяк» собрания

составляли КБ 92-го завода и КБ Грабина. Два враждебно

настроенных конструкторских бюро заняли места с разных

сторон кабинета, и проходя мимо них, каждому тянуло холодком со стороны оппонентов. Все понимали, что ситуация сложилась весьма неприятная.

Утверждѐнная пушка не прошла испытания. Утаивать от Сталина такой факт нельзя. Ещѐ вчера начальник

главного артиллерийского управления, подписавший документ, набрал номер и доложил о произошедшем. Верховный правитель выслушал и молча положил трубку.

Ничего хуже этого быть просто не могло.

Утром он вызывал к себе Устинова.

– Кто же виноват в случившемся, товарищ Устинов?

Разберитесь в ситуации… – сказал Сталин, закуривая

трубку. – Кого наказывать?.. Я жду вашего визита сегодня, после собрания в наркомате…

Началось обсуждение проблемы. Дмитрий Фѐдорович внимательно слушал. Когда наши ехали в Москву,

они заранее настраивались, что не будут показывать своѐ

недовольство, не станут отпускать и едких замечаний ни

в чей адрес. Они старались не общаться с Грабинским

КБ, а те не общались с нами по мере возможности. Но

всѐ же сейчас, в кабинете наркома, в примитивном диалоге один из наших не удержался с сухим замечанием.

– Просто не стоило так торопиться с утверждением

С-53, – бросил он вскользь. Этого хватило, чтобы разжечь огонь непонимания.

– Так это наша вина, что документ был подписан раньше,

чем нужно? Да вы хоть понимаете, что боком это встанет

именно нам, а не вам? – высказался кто-то из грабинских.

– Ну а наша единственная вина – что пушка нашего

завода оказалась качественнее!

Все зашумели. Началась словесная перепалка.

– Этого не было бы, если бы вы не выскакивали с ненужными инициативами! – кричали оппоненты.

– Не нужно было проталкивать свою пушку до окончания испытаний! Вы не единственное КБ в Советском Союзе!

Бог знает, чем бы всѐ закончилось, если бы не Дмитрий Фѐдорович. Он неожиданно прикрикнул:

– Прекратить!.. – и встал с места. Все затихли. – Развели балаган!.. – Устинов поправил мундир и решительно направился к Сталину, не желая больше выяснять, кто

прав, а кто виноват.

На простой вопрос:

– Так кто же виноват, товарищ Устинов? –

он мог бы сказать Сталину всѐ, как есть. Мог бы,

спасая свою жизнь, повесить всю вину на руководство

заводов и КБ. Но честь и совесть оказались для него важнее. Он зашѐл в кабинет Сталина и отчитался: – В случившемся виноват только я.

* * *

Все в гробовой тишине ожидали возвращения Устинова. Никто не расходился. Как же случилось, что среди

всех, кто проектировал, отливал из металла, собирал детали и утверждал технологии, виноватым остался именно

этот уважаемый обоими КБ человек?

Дмитрий Фѐдорович вернулся и молча прошел на

своѐ место. То, что он вернулся – уже добрый знак. Все

ждали, что он скажет.

Устинов не стал рассказывать, какой ценой достался

ему разговор с Верховным Главнокомандующим вооруженных сил СССР. Быть может, за одно из таких качеств

Иосиф Виссарионович и ценил своего наркома. Не стал

его наказывать, понимая, что сейчас требуется отнюдь не

это, а незаменимый опыт, налаженные связи со всеми

звеньями военной промышленности и умение решать вопросы. Он дал новый срок.

– Вы взрослые люди, и сами знаете, что междоусобицы никогда не приводят ни к чему хорошему, – сказал

Дмитрий Фѐдорович. – Только совместная работа профессионалов может дать лучший результат. Каждый из

вас силѐн в своей сфере. Так почему, в конце концов,

нельзя работать вместе? Что за глупое соревнование вы

устроили? Вы – умные, интеллигентные люди!..

Все молчали. Стало слышно, как где-то на подоконнике проснулась отогревшаяся муха и теперь стучалась о

стекло, стараясь вылететь туда, где летом ей было тепло

и вкусно. В полнейшей тишине Дмитрий Фѐдорович закончил свою мысль:

– Не думаю, что все люди человечества способны стать

лучшими друзьями – хотя не скрою, именно этого я хотел

бы более всего, – но все люди обязаны оставаться людьми.

И должны помогать друг другу. Просто должны!

Всем было неловко перед Устиновым, перед друг

другом и перед самими собой за сложившуюся напряженную обстановку.

Вдруг Толя встал и решительно пошѐл к Грабину. В

тишине простучали каблуки его сапог по паркету. Все

подняли головы на него – что ещѐ он задумал? На всякий

случай помощники Грабина невольно подтянулись поближе к Василию Гавриловичу. Толя остановился и посмотрел в глаза Грабину. А потом молча протянул ему

руку.

И Василий Гаврилович принял его руку и пожал в

ответ.

– Василий Гаврилович, давно хотел сказать Вам: С-

53 – вершина артиллерийского мастерства… – начал Толя. И будто давний груз свалился с плеч присутствующих. Все разом заулыбались и заговорили.

Появилось рабочее настроение, и все наперебой стали предлагать, как можно исправить создавшееся положение. Прежде всего, Василий Гаврилович Грабин заверил руководство Главного артиллерийского управления,

что все недостатки С-53 исправимы, и будут исправлены

в самое ближайшее время. Тут же главные конструкторы

и инженеры проанализировали выявленный при испытаниях дефект и нашли путь к его устранению.

– Мы рассчитали, что если поднажать и максимально

упростить все технологии, на это потребуется около месяца, – сказал Василий Гаврилович. – Сколько у нас есть

времени? – с надеждой посмотрел он на Устинова.

– Пять дней. Максимум…

Василий Гаврилович, умудрѐнный жизнью, больше

не стал задавать вопросов. Пять – значит, пять. Но его

ближайший помощник озвучил то, что вертелось у всех в

головах:

– Дмитрий Фѐдорович, Вы же, как инженер, сами понимаете, что выполнить всѐ, что мы сейчас запланировали, за

пять дней – это не реально. Мы просто физически не успеем

и нарисовать, и заменить технологии, и отлить. Металлу еще

и застывать нужно! На всѐ требуется время.

– Как инженер, я понимаю: нет ничего невозможного.

– Ну хорошо, допустим, мы сделаем все чертежи и

технологии за сутки-двое, но само производство… Да

Вы узнайте у руководства завода, где будут отливать новую пушку, если нам не верите! Это невозможно! – поставил он жирную точку, решительно поправляя очки.

Устинов набрал номер телефона Еляна:

– Амо Сергеевич, нужно выпустить новое орудие за

4 дня. Справитесь?

Амо Сергеевич помолчал секунду.

– Что ж, мы и не с таким справлялись…

* * *

В первые три дня ни рабочие, ни инженеры не знали

сна. Пришлось полностью заменить главную и сложнейшую деталь пушки – стальную люльку. Прямо по чертежам со стола конструктора технологи-литейщики составили технологию и чертеж модели. Тут же в работу

включалось столько модельщиков, сколько максимально

могло быть занято, и эта эстафета передавалась из смены

в смену. Каждый чувствовал свою личную ответственность за успех всей работы.

Когда появлялся небольшой перерыв из-за доделок

на станке, слесари позволяли себе заснуть на час или

меньше. Не знаю, когда спал Дмитрий Федорович, но он

сам проследил еѐ путь от чертежей до отливки и окончательной сборки. Трудно поверить, но стальная люлька

была готова уже на четвертый день.

Когда главный инженер Марк Зиновьевич Олевский

доложил Устинову, что опытные образцы пушки отправлены на полигон, тот сказал лишь одно:

– Немедленно… Немедленно отправляйтесь отдыхать!

Орудие смешанного варианта ЗИС-С-53 конструкции

нашего завода и ЦАКБ Грабина показало наилучшие результаты по сравнению со всеми предыдущими образцами.

Пушка начала выпускаться серийно, и войска 2-го

Украинского фронта первыми получили танки Т-34, вооруженные 85-миллиметровыми пушками. Каково было

удивление фашистов, когда в обычном бою, вместо ожидаемого разгрома нашей танковой дивизии, вместо горящих наших тридцатьчетвѐрок, увидели они бескомпромиссное наступление к самым своим подступам и горящие «тигры» и «пантеры»! Наши пушки поражали их за

километр. С этой пушкой Т-34 и закончили войну.

Когда сторонние люди, не работающие на заводе,

спрашивали у Толи:

– Но немцы говорили, что мы освоим это орудие

только через 12 лет. А получилось «немного» быстрее,

чем они предсказывали. Почему? – Толя отвечал:

– Мы просто не знали, что немцы нам 12 лет отвели…

1 февраля 44 года Толя был назначен заместителем

начальника конструкторского бюро нашего завода.

Глава 4

В 44 году, кажется, мы так привыкли к войне, что

уже и не помнили – как это можно жить по-другому?

Неужели где-то в мире есть места, где можно не бояться

каждый день за жизнь близких? Неужели когда-нибудь

мы будем досыта есть хлеба и спать столько, сколько захочется?

Мы проработали вместе уже три года. Все «дети завода», и я в том числе, за это время заметно подросли.

Мне уже исполнилось 16.

Всѐ это время я нещадно дразнил Надю. «Да куда ты

лезешь!», «Ну что ты? Руки кривые?» – только и слышно

было от наших станков. Наверное, она уже привыкла к

моей грубости. А я ругал себя за своѐ нелепое поведение.

Я всѐ время ругал себя! И ничего не мог с этим поделать

– при первой же возможности я говорил ей новую порцию гадостей! Это было мучительно. И почему она только не обидится на меня раз и навсегда? Тогда не пришлось бы вообще разговаривать с ней. Я бы давно обиделся на еѐ месте. Сказал бы мне такое Павлушка – эх и

досталось бы ему… Он бы знатно получил по уху.

Зато работать я наловчился эх и здорово! Меня часто

хвалили и начальник цеха, и сотрудники других подразделений – в частности, Толины конструкторы, для которых я часто пробовал выполнить новые, еще разрабатываемые ими детали. За 3 года на завод пришли много новичков, и мне стали давать учеников. В город возвращались раненные фронтовики, которых «списали» из вооруженных сил, но которым нужно было где-то кормиться, и у меня в учениках часто оказывались те, кто был

намного старше меня.

Мне казалось, что я обладаю уже достаточным опытом, чтобы иметь своѐ видение производства на нашем

участке. Однажды я рассчитал, что могу ускорить дело,

если внесу кое-какие «улучшения». Что, если сделать отверстия на детали не там, где мы делали их обычно, а немного в другом месте? Это могло бы ускорить процесс

производства. Можно было пойти рассказать о своих соображениях мастеру или начальнику цеха, но я засомневался: вдруг окажется, что улучшения мои не так хороши, как я придумал, и меня засмеют. Мне нужно было

проверить одну вещь. Я решил сначала втихаря проверить свою теорию, а уж потом рассказать об этом

начальнику цеха. В конце концов, если у Толи получилось, то почему у меня не получится?

Во время обеда я пошѐл на соседний участок и, пока

там никого не было, без спроса взял деталь. На своѐм

станке я сделал отверстия там, где запланировал. Вышло

всѐ чѐтко и красиво, но, когда я хотел прикрутить свою

деталь к следующей, как мы делали на конвейере, оказалось, что детали больше не подходят друг к другу. Я заволновался и стал пробовать совместить их по-разному,

но у меня ничего не получилось. Меня бросило в жар.

Все мои «расчеты» оказались ерундой, и всѐ, чего я добился, – попросту испортил сложную, дорогую и трудоѐмкую деталь! За это обязательно будет наказание и, что

еще страшнее, неуважение товарищей.

Я испугался расплаты и судорожно соображал, что

мне делать. Признаться? С другой стороны, никто не видел, что я взял деталь с соседнего участка и испортил еѐ.

Значит, если я избавлюсь от неѐ, есть шанс избежать

наказания. Но где спрятать еѐ? Ответ прост: в самом

людном месте. Я прижал к себе деталь, зашѐл с нею в

центр цеха, где, как на перекрестке, объединялись несколько пролѐтов, и, проходя мимо, незаметно оставил

деталь рядом с проходом.

И сейчас, вспоминая это, мне до сих пор стыдно.

Снова и снова анализируя всѐ произошедшее, я понимаю,

что ход моих мыслей об «усовершенствовании» и ускорении производства, в общем-то был верный. На тот момент мне не хватило лишь одного – знаний. Обычного

образования…

Вернувшись к своему станку, я попытался успокоиться. Всѐ, избавился, как от страшного сна… И вдруг

обнаружил пропажу своего именного платочка, который

мне вышила Надя. Я пришѐл в ужас. А вдруг я потерял

его рядом с бракованной деталью? На платочке было

вышито моѐ имя, и я автоматически попаду под подозрение!

Я побежал назад, к брошенной детали, но сделав всего несколько шагов увидел Пучкова, который шѐл со

стороны брошенной мной детали. В руках у него был

мой платочек. Я застыл. Пучков сам подошѐл ко мне.

– Не это ищешь? – он оценивающе повертел в руке

мой платочек. – Это тебе Надюха подарила? Как миленько… – он демонстративно вытер им грязные руки, сунул

мне в нагрудный кармашек и, усмехнувшись, прошѐл

мимо. Мне захотелось влепить ему за это по шее. Но

вместо этого я покорно промолчал.

Испорченную деталь обнаружили почти сразу же.

– Это твоя деталь? – мастер начал искать того, кто ее

оставил, сначала среди тех, кто работал по соседству с

«перекрѐстком», постепенно обходя весь цех. – Кто оставил деталь?

На соседском участке, откуда я взял деталь, мастеру

заявили о пропаже. Он расспросил о подробностях и пошѐл на наш участок.

– Ты не видел, кто брал деталь с соседского участка? –

спросил меня мастер.

– Не видел, – соврал я. Мастер быстро ушѐл искать

дальше, остальные обсуждали случившееся, и только

Пучков выразительно посмотрел на меня.

Виновного так и не нашли. «Не пойман – не вор!» –

сказал мастер и не стал никого обвинять. Но мне попрежнему было неспокойно. Я ждал от Пучкова какогото подвоха.

И этот момент, действительно, настал, когда пришло

время нашему участку принимать от его бригады новую

партию заготовок. Пучков специально выбрал момент,

когда кроме меня принимать эту партию было некому.

Детали были никуда не годные, и я видел это.

– Опять брак принесли? – сердито спросил я.

– А твое дело маленькое: знай себе принимай, – спокойно ответил Пучков.

– А если я не приму?

– Ну не знаю-не знаю… – деланно потянул Пучков. – И

мастер до сих пор не знает, кто испортил ту деталь с соседнего участка… Не думаю, что тебе хочется проблем.

Мне захотелось выпрямиться во весь рост и сказать

ему, наконец, всѐ, что я о нѐм думаю. Но вместо этого я

ссутулился и молча принял бракованную партию.

– Что, раньше за широкую спину Савина прятался, а

теперь не за кого? – засмеялся Пучков и, довольный,

ушѐл к себе.

Нашему участку, как и в прошлый раз, пришлось исправлять за Пучковским участком все недоделки и времени ушла уйма. Мои товарищи долго меня ругали за то,

что я принял эту партию.

– Не давайте больше ему принимать! – возмущался

Лукич. – Оставили одного ребѐнка на такое дело… Или

пущай тогда один всю партию поработает, глядишь, запомнит, какие детали брать не нужно!

Было обидно. Но больше недовольства коллег и

навалившегося объѐма работы меня глодало то, что я так

безвольно подчинился воле того, кто заведомо был неправ. Из-за того, что мне всего однажды не хватило духу

сразу же признаться в своей ошибке, я чувствовал, что

теперь меня потихоньку начинает оплетать какая-то гадкая паутина.

Я подумал, что надо бы посоветоваться с кем-то из

взрослых, но испугался осуждения и не стал. Если б отец

был жив – я бы сейчас всѐ рассказал ему… Мне вдруг

страшно захотелось просто сесть рядом и поговорить с

ним. Услышать его голос. Чтоб он хлопнул меня по плечу и сказал: «Чего ты раскис, как кислые щи, как мелкая

девчонка! Ну-ка, соберись, тряпка!» Я так хотел, чтобы

он даже поругал меня… Если бы только он был жив!

Хотя почему «если б» был жив? Конечно, он жив! Он

жив непременно! И я точно так же сяду рядом и все расскажу ему! Просто чуть позже.

Я поспешно вытер кулаком предательскую слезу, пока никто не заметил, и посмотрел вверх, чтоб слезы закатились обратно.

* * *

Как бы то ни было, но через какое-то время за приемку деталей отвечал снова я…

Я пришѐл на смену и увидел рядом со своим станком

опять ту же бракованную деталь! Я знал, что это Пучков

предупреждает меня, что сегодня, когда поздно вечером все

уйдут и, кроме меня, эти детали принимать будет некому,

мне светит принять целую партию таких же! Злоба мгновенно залила все остальные мои эмоции и мысли. Я понял,

что теперь Пучков будет сваливать к нам всякий хлам до

тех пор, пока это окончательно не кончится плохо. Теперь у

меня только два выхода – либо терпеть до последнего, либо

разрубить этот гордиев узел разом, одним ударом.

Ну нет, ребятки, терпеть – не пойдѐт… И вдруг я понял, что мне нужно делать. Все эмоции отхлынули и разумом овладел холодный и сдержанный расчѐт. Я припрятал принесѐнную Пучковым деталь на случай, если

придѐтся что-то доказывать, и пошѐл к начальнику цеха.

Тот ютился в маленькой тѐмной комнатке по периметру

здания. Несмотря на то, что она была еще меньше сапожного

отделения, начальник называл еѐ «кабинетом». Пока не было

начальника, я взял бумагу и написал докладную записку на

Пучкова и его участок. Настоящий донос! Всѐ написал: и то,

что детали они делают негодные, бездарно растрачивая государственное имущество, и что делают это систематически… Смакуя, я выбирал каждое слово и когда положил бумагу на стол начальника, почувствовал ехидное злорадство.

Ну, пусть теперь попляшет Пучков, а не я…

Вернулся на рабочее место я в активном настроении.

Хотелось что-то делать, куда-то бежать. Но успокоения

души или простой радости я не испытывал. Да ещѐ то ли

Идея почувствовала, что что-то не так, то ли это подвывал голос моей совести, но мне казалось, что целый день

она говорит только о моѐм поступке…

Перед самым обедом в цехе произошло заметное

оживление.

– «Молния», «За ударные темпы»! – кричала девчонка – разносчица заводской газеты. Со всех сторон к ней

спешили желающие не остаться в стороне от жизни завода с протянутыми 10 копейками. Девчонка только и

успевала менять копейки на страницы.

– Товарищ главный редактор! – окликнул еѐ Лукич, –

изволь нам экземплярчик! – он протянул 10 копеек. Пробегая мимо, девчонка схватила деньги и шмякнула на

мой стол газету.

«За ударные темпы» нам приносили каждую неделю,

а то и чаще, и покупали еѐ на каждом участке. Написать в

газету мог каждый рабочий. Это был пульс завода, дыхание его жизни, главные страницы нашей истории. Он

сплачивал, держал в курсе и выявлял недостатки, с которыми вынуждены были немедленно бороться те, чьи

«грехи» не утаили страницы газеты. По ее заметкам принимались самые срочные меры. Иногда мне казалось, что

главным рычагом управления на заводе были не указы

госвласти, а сатирические фельетоны, высмеивающие

промахи рабочих.

Мы взяли газету и пошли обедать.

Пока мы ели, Идея читала нам вслух. Сначала мы

узнали об успехах и трудностях соседнего цеха. «Токарь

Седов ежедневно дает 200 процентов нормы, – не торопясь, обстоятельно читала Идея. – К этому стремятся товарищи Осокина и Барзова. Они имеют среднее выполнение норм за месяц 170 процентов. Не отстают от них и

другие рабочие. Наш небольшой коллектив первым в цехе выполнил обязательство на месяц, закончив программу 27 числа. Участок мог бы работать значительно лучше, но нас задерживает ремонт оборудования. Группа

механика взялась отремонтировать станок 2137 в течение

7 дней. Срок давно истек, а станок все еще не работает.

Мы просим администрацию обратить внимание на

устранение этих недостатков, что даст нам возможность

своевременно выполнить взятые обязательства. Наладчик

Агапов.»

– Знаю я этого Агапова, – прокомментировала Авдотья, работая ложкой. – Хороший парнишка.

– А я Седова знаю, – поддержала разговор Надя.

Потом мы узнали, что «…только в этом месяце стахановцы и инженерно-технические работники 3 цеха

внесли 82 рационализаторских предложения, направленных на увеличение выработки, на экономию металла,

топлива и других материалов. Из числа поступивших

предложений 49 уже внедрено».

А потом внимание Идеи привлекла давно ставшая

регулярной рубрика «Сводка главного командования

Красной Армии». В статье рассказывалось о победе

наших партизан в маленьком местечковом бою, которая

удалась благодаря их хитрости и слаженности работы.

Наши «взяли» одного «языка», который сам же заложил

весь свой отряд. Благодаря этому победа над этим отрядом была чистой и лѐгкой. Идея сокрушѐнно покачала

головой.

– Ну и дела… Своих же заложил!

– Дак что ж с него взять – он же фашист! – поддакнул Лукич. – Других заложил – зато сам спасся! Какая

ему разница – своих или чужих?

– Печально… Фашист не умеет сопереживать, не

чувствует чужой боли. Думает только о своем комфорте.

В этом величайшая ошибка мировых фашистов, кем бы

они ни были в обычной жизни, – солдатами, медсѐстрами, стариками или студентами – думать, что одни люди заслуживают счастья больше, чем другие.

Мне казалось, что они говорят обо мне. Я – и фашист:

найди хоть одно отличие…

– Представляю: я бы сделал, не дай бог, брак, – продолжал Лукич. – А Николашка пошѐл к начальнику цеха

и доложил: расстреляйте деда!

У меня кусок хлеба в горле застрял. Они явно что-то

знают…

– Почему же сразу «расстреляйте»? Может, я бы

оштрафовать, например, попросил? – выдавил из себя я.

– Ну, сказал тоже! Штрафы за брак до войны давали,

а сейчас, пожалуй, сразу расстреляют!

Расстреляют?.. У меня спина похолодела. Я не доел

свой суп, вскочил и пошѐл на своѐ рабочее место.

Идея и Лукич переглянулись. Идея оставила газету и

догнала меня уже на участке. Я включил станок, тщетно

пытаясь заглушить голос совести.

– Коля, ты обиделся? Ну прости, мы не хотели расстроить тебя. Лукич пошутил – что ты, не знаешь его, что

ли? Знаем мы, что ты никогда не сказал бы такого. Ты знаешь, я уже не впервые радуюсь, что у нас на участке таких

непотребных людей нет! Это счастье – быть уверенной в

каждом, кто работает рядом с тобой!.. Куда ты?..

Это было невыносимо! Я выключил станок и буквально побежал к начальнику цеха.

Да, я понимал, что если маятник наказания качнѐтся

в сторону от Пучкова, то он непременно прилетит ко

мне… Но другие не должны страдать от моей глупости.

Я не хотел быть фашистом…

Я чуть не налетел на начальника цеха. Он сам шѐл

мне навстречу по нашему участку. В руках у него была

кипа бумаг. Я знал, что все «сегодняшние» документы он

носит с собой.

– Орешкин! Ты почему технику безопасности не соблюдаешь? Вроде бы, воздушной тревоги нет.

– Извините… Вы уже читали мою служебную записку?

– Нет, никак не доберусь. Сейчас до кабинета доберусь – и сразу прочитаю!

– Да не стоит. Разрешите я ее заберу.

– Не разрешаю, – заподозрил неладное начальник. –

Рассказывай: что случилось? О чем твоя бумага?

– Там глупости, не тратьте время.

– Я задал тебе вопрос: о чем твоя служебная записка?

– стоял на своѐм начальник цеха.

Я судорожно соображал, что бы такое ляпнуть, чтобы это не вызвало больше никаких вопросов. Подошедшие Лукич и Авдотья стояли рядом и с обеспокоенными

лицами следили за происходящим. За ними показалась и

Надя. И с ней я тоже всегда был каким-то фашистом…

СлОва доброго не сказал за 4 года… Столько раз незаслуженно обижал.

– Я перепутал записки, – сказал я. – Я хотел отдать ее

Наде, а отдал Вам…

Надя вопросительно посмотрела на меня. По ее

взгляду было понятно, что она готова мне поддакивать и

всячески выгораживать меня.

– Я последний раз спрашиваю тебя: что ты написал в

той записке? – терпение начальника лопалось.

– Я написал… – мялся я.

«Люди всегда должны оставаться людьми», – почему-то вспомнил я слова Устинова. И если судьба мне

быть расстрелянным, то я должен быть человеком, а не

фашистом, хотя бы сегодня. Я вдруг решился.

– Я написал, что Надя мне очень нравится. Она такая красивая, что звѐзды стесняются светить в еѐ присутствии, и такая

хорошая, что мне стыдно, что она ходит по этому грязному

полу и носит по цеху эти тяжѐлые детали. Я хотел бы просто

работать за соседним с ней станком целую вечность, если бы

это было возможно. И если бы Гитлер сейчас спросил меня – за

что ты готов умереть прямо здесь, немедленно? Я бы не задумываясь ответил: за то, чтобы Надя была счастлива.

Оно сказалось само, без всякого придумывания. Все на

участке забыли про работу, слушали, пораженные, и слышно

было, как со станка Идеи грохнулась на пол оставленная ею

деталь. Надя стояла малиновая от стыда и мучительно пыталась застегнуть и без того застегнутую пуговицу на кофте.

– Орешкин! Завязывай со своим ребячеством! – закричал начальник. – Можешь не приходить за своей запиской –

сделаю из неѐ цигарку и раскурю, не распечатывая! И можешь быть уверен, что штрафа тебе за нарушение дисциплины не избежать! – Он и не знал, насколько ребячество

моѐ было, может быть, впервые в жизни осознанным.

– Лучше отдайте еѐ мне, пожалуйста. – Мне нужно было быть уверенным, что никто и никогда не прочитает еѐ.

Начальник бросил свою кипу бумаг на ближайший

стол для инструментов и стал перебирать документы. Я

сам увидел свой почерк и выхватил записку.

– Спасибо! Спасибо!

Начальник, ни слова мне больше не сказав, собрал

документы и резко ушѐл. И тут же за шиворот меня схватила чья-то крепкая рука.

– Ты что! – прикрикнул на меня Семѐн Лукич. От

праведного гнева он даже притопнул единственной ногой

об пол. Он был уверен, что я просто неудачно подшучиваю над Надей, как обычно. – С ума сошѐл! Такими словами не разбрасываются… даже ради спасения собственной шкуры! Уж не знаю, где ты там накосячил, но немедленно извинись перед девчонкой и возьми обратно

свои поганые слова, будто их и не было!

Я вывернулся из рук старика, поднял упавшую у

Идеи деталь, вложил ей в автоматически подставленные

руки и подошѐл к Наде.

– Прости, что я сказал это при всех. Но я сказал то, что

действительно думаю и никогда своих слов обратно не возьму.

* * *

Весь оставшийся день все на участке молчали. Наконец, смена Нади, Лукича и Авдотьи закончилась, и они

ушли. Идея всѐ чего-то копалась у своего станка. А Пучков, не видевший произошедшего, пришѐл с помощником в урочное время, чтобы передать мне бракованную

партию:

– Ну что, давай принимай партию по-быстрому – и я

пошѐл.

Откуда-то из-за своего станка показалась Идея. По еѐ

решительному виду я понял, что она готова сражаться.

Быть может, именно за этим она и осталась дольше своей

смены.

Но сражаться не пришлось.

Я вдруг понял, почему Толя тогда так «лояльничал»

с Пучковым и его участком. Он знал, какое им грозит

наказание! «Не всѐ так просто» – говорил Толя: иногда

наказание может быть во много раз страшнее провинности. И тогда скажи мне: что из этого будет преступлением – провинность? Или наказание? Мне опять стало нехорошо от мысли, что по своей минутной злобе, не разобравшись, я мог стать причиной гибели людей.

Тогда я просто и без всякого смакования сказал,

точь-в точь повторив слова Толи:

– Мы не будем принимать эту партию. – И добавил: –

Если хочешь рассказать о моих провинностях – иди жалуйся. И если руководство сочтѐт меня виноватым – значит, я понесу заслуженное наказание.

Неожиданно для меня самого мой голос прозвучал

так уверенно, что Пучков просто не нашелся что ответить. Он просверлил меня взглядом, повернулся и ушѐл

на свой участок. Помощник побежал за ним, оставив

ящики с деталями. Спустя пять минут люди Пучкова

пришли и забрали всю непригодную партию.

Идея подошла ко мне, с удивлением глядя в глаза.

– Ну, вот мальчик наш и вырос! – она хитро улыбнулась и одобрительно приобняла меня за плечо. – Мужик –

не тот, кто умеет кулаком по столу стучать, а тот, у кого

есть характер и чувство ответственности!

* * *

Я ждал, что Пучков расскажет о сделанном мною

браке начальству. Но прошѐл день, и следующий, а Пучков этого так и не сделал. Тогда я сам пошѐл к заместителю начальника конструкторского бюро. Я всѐ рассказал

Толе – от задумки и до позорного бегства. И только теперь мне стало легче.

– Почему ты сразу не пришѐл ко мне? – возмутился

заместитель начальника КБ. – Надо было сначала внести

предложение, выяснить детали теории, а уж потом цивилизованным способом проводить эксперименты! Ладно,

всякое бывает… – наверное, Толя вспомнил, как сделал

первый выстрел из своей экспериментальной пушки без

разрешения Еляна. – Но почему ты не рассказал мне, когда эксперимент прошѐл неудачно?

Я снизил тон почти до шѐпота:

– Я боялся, что меня расстреляют…

– Господи, какие несусветные глупости ты говоришь! Разве за неудачное новаторство расстреливают?

Тут же работа элементарная. Если «подвинул» отверстие

на первой детали – подвинь его и на следующей, и они

образуют аккуратный стык! Правильно?

– Правильно.

– Неужели, если б ты додумался до этого, ты бы стал

воровать вторую деталь и на следующем участке?

Я промолчал.

– А в целом, знаешь, задумка твоя неплохая… Нужно

будет попробовать. Вполне может быть, что благодаря

изменению местоположения этого отверстия, его можно

будет прорезать сразу на обеих деталях, и действительно,

пойдѐт экономия времени.

Тут Толя подвинул лежащие перед ним чертежи и

добавил:

– Знаешь, ты меня удивил. Помнишь, ещѐ три года

назад ты ни о чем другом, кроме еды, не мог говорить. А

теперь – переживаешь за наше общее производство, вносишь свои рационализаторские предложения и более того –

признаѐшься в том, в чѐм признаться может не каждый…

Знаешь, как это называется?

– Как?

– Это называется социальная ответственность. И знаешь,

когда наступит наша Победа, я непременно закончу 5 курс

Бауманки, и тебе от души советую получить образование!

Рационализаторские предложения?.. Я даже не думал

об этом… – Я вышел от Толи с невольной улыбкой. Он

всего пару слов сказал, а у меня будто крылья за спиной

выросли.

Толя провѐл расчѐты и испытания. Вскоре моѐ «усовершенствование» было доведено до ума и его внедрили

в производство.

Есть люди, которые яркой вспышкой проходят через

нашу жизнь, меняя наше сознание. Ты можешь общаться

с ними полгода, месяц или всего час, но после встречи с

ними ты уже не будешь прежним. Ты уже не понимаешь,

как раньше жил другими целями, как мог не видеть главного и почему бродил чужими дорогами. Одним из таких

людей в моей жизни стал Толя Савин.

* * *

Вместо ожидаемого мной Пучкова ко мне как-то подошла Поля, которая работала на его участке:

– У вас что-то произошло с Пучковым? Последняя

партия от вас вся назад вернулась, и мы еѐ переделывали

целую смену.

Я хмыкнул. Знакомо…

Видя, что я ничего не собираюсь рассказывать, Поля

ещѐ снизила тон и продолжила:

– Это справедливо, и Пучков сам знает это. Я слышала, что это ты отказался принимать эту партию…

Пучков, может и бывает вредным, но будь к нему

поснисходительнее, – у него ведь вся бригада одни новички. Всех новеньких ему дают. А они по неопытности

делают много брака… – она еще снизила тон. – Помнишь,

когда ты только пришѐл на участок, к вам поступило довольно много не совсем верно выполненных деталей?

Я опять промолчал. Ещѐ бы я не помнил!..

– Я тоже тогда только пришла на завод… Это ведь

был мой брак… Не знаю, как он это исправлял, но мне

ничего за это не было. Пучков вполне себе… – она подбирала слово – душевный человек… Не сердись на него,

пожалуйста. – И Поля вернулась к себе на участок.

Я даже засомневался на минуту: она точно про Пучкова

сейчас говорила? Удивительно. Один и тот же человек может

быть таким разным в восприятии других людей. Для кого-то

он просто негодяй, а для кого-то – «душевный человек»…

Люди не делятся на хороших и плохих. Люди делятся на тех, чьи убеждения, чья философия нам подходят –

или нет. С кем мы можем чувствовать себя легко и радостно – и с кем приходится мириться и договариваться.

Я даже иногда думаю, что мы любим не самих людей, а

то, как мы чувствуем себя рядом с ними.

В любом случае я снова порадовался, что вовремя

принял решение забрать докладную записку…

* * *

На заводе появились военнопленные немцы. Они

помогали на производстве, отстраивали посѐлок Калининский и строили дороги в городе. Как и другие сотрудники завода, они жили у Дарьинской проходной в

бараках, как и другие, работали по сменам и ничем особенно не выделялись. О том, что в цехе работают военнопленные, говорило разве что то, что по контуру цеха

на всякий случай стояли автоматчики.

Когда немцы только попали на завод, они ходили

строем под руководством старшего из военнопленных, с

удивлением озираясь по сторонам. Какое впечатление на

них производила эта масса лафетов, ожидающих сборки,

и пушек, стоящих вдоль дорог завода перед погрузкой на

вагоны. В их представлении наша страна считалась отсталой и не способной на производство такой техники и в

таких количествах.

Некоторые пленные от души удивлялись, почему

наши местные жалеют их, вместо того, чтобы броситься

мстить за погибших близких? Известна фраза одного

немца, который сказал: «Как хорошо, что я пленный

немец у русских, а не пленный русский у немцев…»

А наши и правда жалели их, подкармливали… «Мы

ведь вместе воевали, мы столько пережили вместе!» –

говорили наши бывшие фронтовики.

Работы пленным всегда хватало: службам завода было подведомственно всѐ обслуживание поселка Калининского, плюс совхоз и две фермы.

Ещѐ с 43 года в Калининском развернулось широкое

строительство благоустроенных домов. В них переселяли

из бараков передовиков производства. На улицах города

можно было наблюдать, как пленные делают кирпичную

кладку, а рядом трое из них на скрипке, аккордеоне и

губной гармошке играют бравурный марш для поднятия

духа. Помню, когда я впервые увидел пленных, я с интересом стал их рассматривать. Хотелось понять, что же с

ними «не так». Чем фашист отличается от человека? Но

ничего особенного я так и не увидел. Какие-то они…

обычные! Люди как люди. Такие же, как наши. Оказывается, не все немцы фашисты.

Осенью мы узнали, что в этом году будем отмечать

какой-то новый праздник, причѐм профессиональный.

Все стали готовиться к такому необычному мероприятию. Я решил купить новую, парадную рубашку.

В последнее время многие повадились покупать вещи у немцев. Я решил последовать их примеру. В обед

пошѐл к своему другу, Актавию Шишкину. Он был

младше меня и пришѐл на завод совсем недавно, когда

ему исполнилось 14. В чугунно-литейном цехе он был

слесарем, собирал каркасы для литья формы. Делали всѐ:

и пушки, и вѐдра, и утварь для хозяйства. В помощниках

у Актавия было три военнопленных немца: один здоровый по имени Фриц, лет сорока, другой помоложе, худенький, и ещѐ один – немецкий офицер лет 25. Не знаю,

какое звание у него было, но все остальные пленные его

слушались. Помощники Актавия звали его «маленький

начальник».

Немцы ели что-то из принесѐнных банок. Кроме обычной каши, перед ними стояла какая-то диковинная железная, из которой пахло мясом. Наверно, из оставшихся запасов достали. Может, у них праздник какой сегодня.

– Я хочу купить рубашку у твоих фрицев, – сказал я,

отвлекаясь от разглядывания банки. – Почему, кстати, их

все зовут фрицами?

Актавий пожал плечами.

– Да кто ж их знает… Ну давай у них же и спросим.

Фриц, а Фриц! – позвал он немца. Тот обернулся. – Почему вас всех зовут фрицами?

Немец понял вопрос, оторвался от еды и сформулировал мысль на ломаном русском:

– А вас почему иванами зовут?

Мы озадаченно переглянулись, не зная что ответить.

– Ладно, давай к делу. Вот этот Иван хочет у вас рубашку купить. Есть ещѐ?

Немец окинул меня оценивающим взглядом и что-то сказал тому, кто был похудее. Тот кивнул и достал свой рюкзачок. Методично выложил оттуда сначала майки, потом китель, потом достал рубашку. Рубашка была знатная – защитного цвета, из плотной ткани, а пуговицы у неѐ были легче,

чем у наших, советских. Я отдал деньги и, довольный, вернулся к станку. Теперь мне было в чѐм пойти на праздник.

19 ноября 44 года мы впервые отметили День артиллерии. На заводе дали салют в 20 залпов. Смотреть его

собрались все, кто смог. Глядя на рассыпающиеся в воздухе плеяды разноцветных звѐзд, мы впервые ощущали в

воздухе близость Победы. Мы верили, что совсем скоро –

совсем чуть-чуть осталось потерпеть – придѐт наша заслуженная, заработанная Победа и мы вот так же будем

смотреть на салют победный.

* * *

И вот уже наши войска победным строем освобождают Европу. Местные жители, уставшие от войны,

встречают их как избавителей, бросают на наши танки

цветы и выбегают, чтобы обнять. Несмотря на то, что

общаться с местными не поощрялось руководством,

наши солдаты тайно подкармливают местных детей и

помогают восстановить разрушенные дома. Они не понаслышке знают, сколько боли принесла война в каждую

семью.

Убедившись в том, что побеждать начали именно

мы, европейские страны, которые до этого ждали, кто же

победит – Советский Союз или Германия – побоялись,

что, справившись с Германией в одиночку, мы покараем

их смертоносный «нейтралитет», и летом 44 года поспешили открыть так называемый «Второй фронт», объявив

войну Германии. Солдат и техники они дали совсем немного, но и это уже было неплохо. Англо-американские

войска – всего 15 дивизий – прорвали оборону немцев и

начали освобождение Франции.

Блок из стран, поддерживающих Гитлера, распался.

Фашисты были изгнаны из Италии и Бельгии, а потом и

из других стран. Наши освободили Польшу и вышли на

подступы к Берлину. За 23 дня берлинская группировка

войск была разгромлена, и 2 мая наши солдаты Егоров,

Берест и Кантария водрузили флаг Красной Армии над

Рейхстагом. Над повергнутым гнездовьем нацистов как

символ справедливого возмездия теперь развевалось

наше красное Знамя Победы. «Кто к нам с мечом придѐт –

тот от меча и погибнет!» – за 700 лет до этого сказал наш

великий полководец Александр Невский.

К маю 1945 года ежедневный выпуск пушек на заводе был доведен до 100 и более штук вместо довоенных 3-

4! Наш рекорд – рекорд всего завода и каждого из нас

лично – 217 штук в день.

Мы любили вспоминать, как хохотала наша Авдотья,

когда в начале войны Лебедев пошутил, что мы будем

производить сто пушек в день. Еще четыре года назад это

казалось настолько же смешным и нереальным, как летать завтракать на Луну. А сегодня – вот ваша утренняя

кружка молока на завтрак, а вот телескоп – Землю рассматривать!..

И даже сто тысяч пушек из простой шутки стали реальностью. За 4 года войны уже больше 101 600 пушек

выпустил наш завод для фронта.

Сто тысяч пушек – это наш оброк великой войне.

Наш исполненный сполна план. Может, сама судьба

написала эту цифру как необходимую к откупу сумму.

* * *

В ночь на 9 мая 45 года я сидел дома и чинил старое

радио для тѐтки. Слушать последние новости во время

войны для всех стало традицией, и тѐтка возмущалась,

что без приѐмника она не соответствует своим соседкам.

Купила сломанный приѐмник и попросила починить меня. Я сел у окна и провозился с ним весь вечер, пока на

улице уже совсем не стемнело. Мне совсем надоел этот

старый приѐмник, и я хотел уж идти спать, как вдруг у

соседей в доме напротив громко хлопнула распахнувшаяся дверь, и оттуда вывалился сосед в галошах и майке с

громким криком «Ура-а!». За ним выбежали его дочери,

и прямо босиком побежали по улице с криками: «Победа!

Победа!»

– Что они? Али совсем с ума посходили? – недовольно заметила тѐтка, подскочив к окну. Мы видели, как из

еще одного дома тоже повыскакивали люди и вместе с

нашими соседями, как ошалелые, побежали по посѐлку с

радостными криками, как на свадьбе, совсем не заботясь

о том, что многие на улице уже легли спать.

Сам не зная зачем, я вышел на улицу. Вышел и еще

один мужчина, живущий по соседству.

– Что они кричат? Победа? – недоверчиво спросил

он, будто опасался поверить.

– Я и сам ничего не разобрал, – ответил я. Я боялся

напрасно обнадѐжить его и себя, чтобы потом не разочаровываться.

Из лачуги по соседству вышла и старенькаяпрестаренькая бабулечка, которая выходила крайне редко.

– Это по приѐмнику передали, – не торопясь объяснила она. – Я тоже слышала. Завтра выходной.

– Как это – выходной? – не понял я.

– А вот так. Выходной.

Я не верил, что это правда, и не спешил радоваться.

Соседи остались обсуждать новость на улице, а я пошѐл в

дом. Спать расхотелось. Я снова взял в руки злосчастный

приѐмник и стал терзать его до тех пор, пока он не стал

шипеть и брызгать отдельными словами. Наконец, я

разобрал фразу: «…Слава нашему великому народу,

народу-победителю! – говорил Иосиф Виссарионович

Сталин. Его голос невозможно было спутать. – Вечная

слава героям, павшим в боях с врагом и отдавшим свою

жизнь за свободу и счастье нашего народа!»

Сталин замолчал. Я стоял, молча глядя на приѐмник,

и всѐ чего-то ждал от него. Я не знал, как реагировать.

Неужели Победа?..

Уснуть я смог только под утро – слишком много переполняло мыслей и эмоций. Все планы из категории «Вот когда закончится война, я непременно…», которые накопились

в голове за 4 последние года, никак не могли перейти из разряда пустых мечтаний во что-то реальное и осуществимое.

На всякий случай я решил всѐ же поехать на работу.

Я даже не представлял, как это – просто взять и не выйти

на смену.

Уже на подходе к заводу я убедился, что сегодня

действительно выходной, и действительно – Победа. На

проходной стояла группа молодых рабочих и пела марш

советских танкистов: «Чужой земли мы не хотим ни пяди, но и своей вершка не отдадим!» Один из них аккомпанировал палками по железной перекладине. А другой

сорвал со стены мой личный символ страха – агитплакат

«Очистим нашу землю от гитлеровской нечисти!». Они

поздравляли всех входящих с праздником.

– Да улыбнись, парнище! – хлопнул меня по плечу

третий. – С Победой тебя! С нашей Победой!

И только сейчас мой мозг, наконец, осознал, он поверил, что этот день настал – День Победы! Этим хлопком по плечу весѐлая компания просто заразила меня

своим удивительным настроением. На меня нахлынуло

что-то фантастическое, лѐгкое и счастливое, захотелось

сделать что-то такое «эдакое». Я улыбнулся и, сияющий,

зашѐл на территорию завода.

Несмотря на объявленный выходной день, почти все

пришли на свои рабочие места. Повсюду – и в цехах, и

потом на улицах – возникали стихийные митинги. Люди

хотели поделиться своей радостью.

А некоторые вообще не слышали вчерашнего сообщения и не знали, что наступил мир. Таких сразу окружали несколько человек, потому что это было особое

удовольствие – самому сообщить о Победе, а потом

наблюдать, как меняется в лице угрюмый и уставший человек. И тот, кто сообщил, невольно тоже начинал смеяться, будто только что еще раз пережил этот миг – узнал

о Победе.

Я хорошо понимал их: радости в груди было столько,

сколько она просто не могла вместить, радостью хотелось непременно поделиться со всеми, чтобы душа не

разорвалась. Думаю, одной моей радости хватило бы на

целую дивизию или даже больше.

Когда у человека горе, он хочет побыть один. А радость невозможно удержать в одиночестве. Радость только тогда и бывает радостью, когда есть с кем еѐ разделить.

Я зашел в цех. Впервые за всѐ время моей работы все

станки на заводе были выключены. Странно было видеть

эти затихшие станки. Наверное, в цехах стояла бы звенящая тишина, если бы не гул сотен голосов.

Еще вчера в этом цехе мы доделали 101 673-ю пушку, не зная, что она станет последней пушкой войны.

Здорово, что мы смогли и разработать, и выпустить совершенное орудие. Но лучшее пожелание любому артиллеристу – чтобы работа его не пригодилась.

– Коляха! – сзади на меня прыгнул кто-то тяжѐлый, и

я чуть не шлѐпнулся от неожиданности. Это был Актавий. – Победили мы! Знаешь? – Откуда-то сверху на него

запрыгнула Поля, а на неѐ Оля. Все хохотали, как

неудержимые. Я едва выбрался из этой кучи малы. – Да

как не знать! – Я стал обнимать всех подряд – сначала

своих друзей, а потом и вовсе незнакомых мне людей. И

все в ответ тоже, смеясь, обнимались и пожимали руки.

Когда я, наконец, добрался до своего участка, то

увидел, что Семѐн Лукич достал свою старую гармошку,

вытер пыль с чехла, и, обстоятельно устроившись на табуретке, обнял свою главную любовь.

– Не разучился ещѐ? – смеялась Авдотья.

– Ради такого…– он не договорил. Рванул по кнопкам и неожиданно полилась такая звонкая музыка, которой сроду не слышали эти видавшие виды стены. Я даже

не предполагал, что этот инвалид так играть умеет! И откуда только силы взялись! Видно, соскучились его руки

по гармошке. Далеко по заводу разнеслась его безудержная, шальная мелодия! На звуки гармошки со всех

сторон на наш участок начали стекаться люди. Они хотели слушать и подпевать. Меня вытеснили к самому станку Идеи, которая стояла тут же.

– Никак дожили… Теперь война закончилась, и будет мир. – По щекам Идеи катились слезы. Я не понял –

то ли это были слѐзы счастья, то ли печали. Она хохотала, а слѐзы всѐ текли и текли, и она ничего не могла с

этим поделать, виновато вытирая щѐки.

Я осмотрелся по сторонам, но нигде не увидел Нади.

– А где Надя? – спросил я.

– Не знаю, я еѐ только с самого утра видела. Может,

домой ушла?

– Да не, не могла Надюшка в такой день уйти, – заслышала наш разговор Авдотья. – Сегодня никто дома не

сидит. Поищи, может, к девчонкам поздравить пошла.

Я побежал искать Надю. Почему-то мне страшно захотелось, чтобы именно сейчас она была рядом. Именно

с ней поделиться своей радостью.

Мне было так хорошо, что до сих пор я, вспоминая

тот день, невольно улыбаюсь. Я забегал во все подряд

цеха и нигде не мог найти Надю. И куда ни заглядывал –

везде смеялись. А в одном цехе рабочие подбрасывали

фуражки и кричали: «Ура-а-а!», а потом один взялся подкидывать вместо фуражки работниц-девчонок. Кто как

радуется.

И вот тогда, бегая по цехам, именно в тот момент я

вдруг понял. Я понял, я знаю теперь, что самое прекрасное на земле. Мир! Мир важнее даже жизни, раз дед, дядя и миллионы солдат отдали за него свои жизни – за

мир! Именно его каждый человек нашей огромной страны ждал целых 1418 дней! Это мир! Я нашел ответ на

свой давний, «вечный» вопрос. И от этого мне стало ещѐ

радостнее. Самые простые вещи всегда оказываются самыми прекрасными.

Я добежал уже до одного из самых дальних цехов,

где сегодня не было никого. Я заглянул и, увидев пустое

помещение, уже хотел бежать дальше, как вдруг услышал всхлипывания где-то в дальнем углу. Я решил посмотреть, кто и почему плачет в такой день, и с удивлением обнаружил Надю. Спрятавшись от всех и сев на кучу металлического мусора, Надя рыдала навзрыд,

уткнувшись в свои колени. Казалось, она хочет выплакать всѐ, что накопила за последние 4 года.

Надя – и плачет? Я тихонько подошѐл к ней.

– Что ты?.. Зачем ты?.. – спросил я. – Радоваться ведь

надо…

Надя отвернулась от меня подальше к стене.

– Мама не видит… – послышался ее глухой, прерывающийся от слез голос.

* * *

1 августа 1945 года Анатолий Савин был назначен

главным конструктором завода № 92. Он стал самым молодым главным конструктором за историю завода и самым молодым среди всех конструкторских бюро страны

тех лет.

– Не тяжела для тебя будет шапка Главного? – смеялись мы, когда от души поздравляли Толю на участке.

– В самый раз! – смеялся в ответ Толя. – Скоро такие

пушки с вами сделаем, которые до другого континента

долетят!

– Ну ты хватил! – захохотал Лукич. – Ты еще скажи,

что в космос полетишь!

– Ну что же, – и знакомый хитрый блеск появился в

Толиных глазах, – если нужно будет – так слетаем!

Эпилог

Толя сдержал свое слово.

Анатолий Иванович Савин стал академиком и учѐным в области глобальных космических информационноуправляющих систем и реактивного управляемого оружия, автором более 500 научных трудов и изобретений.

Именно его назовут крестным отцом «звѐздных войн» и

Российского космического эшелона системы предупреждения о ракетном нападении. Но если спросят меня: кто

такой Анатолий Савин? Я отвечу просто: миротворец.

Все системы Анатолия Савина направлены на предупреждение ядерной войны, на то, чтобы убедить противника в неминуемости возмездия и бесполезности нападения.

Сразу после войны он занимался ядерными реакторами, потом управляемым ракетным вооружением, разработал многоэшелонную единую систему противовоздушной обороны Москвы С-25 «Беркут», способную, как

огромный купол, защитить Московскую область и все

близкие к ней регионы от ядерного удара. Потом он трудился над созданием комплекса противоспутниковой

обороны по перехвату и поражению искусственных

спутников военного назначения, пролетающих над территорией СССР, и положил начало разработкам по системам противокосмической борьбы.

Ещѐ Толя провел много исследований, которые сегодня широко применяются в мирной жизни нашей страны.

Например, ученые могут отслеживать и прогнозировать

природные катаклизмы, находить залежи полезных ископаемых, наблюдая за планетой из космоса. Наработки

академика использовались при создании кардиографа,

спасшего не одну сотню человеческих жизней.

Вот так-то. Так что, пожалуйста, не судите людей

только по количеству прожитых ими лет или по самодельным ботинкам из старой тракторной покрышки…

Производство пушки ЗиС-3 в СССР было прекращено в 1945 году и более не возобновлялось. Однако созданные в годы войны орудия состояли на вооружении

СССР и экспортировались в десятки стран мира, участвовали в большинстве локальных конфликтов второй половины 20 века и даже в начале 90-х применялись в боях

в Боснии.

Лебедев вернулся с фронта с наградами. Он стал героем Советского Союза. И никогда бы не узнал я в этом

весѐлом и бойком человеке того буку, кем был Лебедев в

начале войны.

Я закончил вечернюю школу и поступал в институт.

Было сложно, преподаватели поблажек не давали. Но,

вспоминая слова Толи, я старался. И вы знаете, всѐ получилось! Я стал инженером-технологом.

Через год после войны 8-летнего Алѐшу, которого

растила моя мама, нашли и забрали родственники. Он не

хотел уезжать с незнакомыми людьми, убежал в поле и

плакал. Помогло только то, что в родном ауле ему пообещали дать собственную лошадь, а к нам присылать

его в гости так часто, как будут деньги на билет на поезд.

Мечты Поли осуществились: папа вернулся и снова

стал заваривать чай по воскресеньям. И даже с французскими булками.

А Надя до сих пор говорит, что если уж мы такое

прошли, то сейчас любая беда – не беда. Кажется мелкой

и незначительной.

Завод № 92 имени Сталина трудится и сейчас. И, как

и тогда, много лет назад, делает всѐ, чтобы наше небо

оставалось мирным.

Город Горький – ныне Нижний Новгород – не был

захвачен фашистами. Он остался непокорѐнным благодаря общим усилиям солдат фронта, рабочих и колхозников тыла, местных жителей и тех, кто пришѐл помогать

из других областей.

Быть может, вы спросите, что стало с моим отцом,

дождались ли мы его с фронта. А вот слушайте.

* * *

Спустя месяц после окончания войны нам с Надей

дали отпуск. Наш первый за 4 года отпуск.

Мы собрались и приехали ко мне домой, в деревню.

Помню, мы идѐм с поезда мимо косарей, которые косят рядом с полем сочную свежую траву. Июньское небо

раскинулось песней стрижей над безмятежной рожью.

Хлеб растѐт, и на небе больше не будет самолетов с черными крестами на крыльях.

Нам навстречу бежит Люба. Ей уже исполнилось четыре, и целый месяц своей жизни она прожила без войны. Месяц без войны – это много. Даже день без войны –

это так хорошо, так хорошо… Наверное, понять это способен не каждый.

Такая хорошенькая, светлая девчонка. «Хорошо, что

я тогда не выкинул ее в окно…» – почему-то подумал я,

увидев еѐ.

Я понял, что это Люба, потому что уж слишком она

была похожа на дядю. А еще на ней были штаны, которые

купил я. За этот факт я даже почувствовал некую гордость.

Люба подбежала и встала неподалеку, рассматривая с подозрением «новых» в деревне людей. Я засомневался. А

может, это и не Люба вовсе? Надо проверить.

– Привет, Люба! Меня зовут Коля. Я твой брат. Люба, я привез гостинцы, – сказал я. – Хочешь, я угощу тебя

конфетой?

Люба фыркнула как человек, который знает всѐ:

– Конфет не бывает! Это рассказы для малышей!

Дать бы тебе по шее за враньѐ!

«Точно Люба! – подумал я. – Дядина дочка…»

Я дал ей настоящих конфет и, недоверчиво сжав их в

кулачки, Люба убежала советоваться, что теперь с ними

делать, со своими подругами.

Где-то здесь раньше была и наша делянка. Я стал

вглядываться туда, где 4 года назад один за другим с косой шли дед, отец и дядя. И я увидел маму. Она косила

траву огромной тяжѐлой косой. «Дедова «девяточка»…

Я много раз представлял, как это будет. Придумывал,

что скажу. Думал, что мама бросится ко мне, мелькнув

тенью, повиснет у меня на шее и будет смеяться, как это

было у нас на заводе, когда возвращались с фронта наши

товарищи.

Но всѐ было не так.

Завидев нас с Надей, мама оставила работу и, заслонив от солнца глаза рукой, стала смотреть – кто это идѐт

по тропинке? Смотрит и боится поверить. Я не предупреждал ее, что приеду, а она все равно ждѐт. Она всю

войну ждала…

Мы уже подошли совсем близко, а она не бежит ко

мне. Неужели не узнала?..

Я сам подошел. Мама бросила косу, обняла меня и

заплакала раньше, чем я успел произнести заготовленные

фразы. Неужели это плачет мама, которая ни разу не вытерла глаз даже тогда, когда отец уходил на фронт? Я

молчал, и мама молчала, и Надя молчала.

Наконец, всласть прорыдавшись, мама вытерла фартуком глаза и сказала:

– Как ты вырос, возмужал. Совсем взрослым стал.

А ведь правда – и как она меня узнала? Я сильно изменился, ведь это была моя война.

А мама была всѐ та же, молодая и красивая. И только

в волосах еѐ, несмотря на июньскую жару, серебрился

снег. Это была и еѐ война.

Это была наша общая война. И общая победа. Одна

на всех.

Я познакомил их с Надей, и мы все вместе пошли

домой, в деревню.

Без малого 4 года не был я дома.

Издалека увидел я родные наличники, и чуть не заплакал.

И на дедушкиных «вишках» полно будет ягод в этом

году. Жаль, что дед не увидит.

Всѐ та же резная ручка на двери. И всѐ так же скрипит вторая от двери половица. И всѐ тот же родной запах,

которого никогда и нигде больше не будет.

Тѐтя с сестрами и Алѐшей ушли на сенокос. Дома

тихо. Я сел за стол на своем любимом месте у окна. Та

же трещинка в раме. Господи, как хорошо дома!..

Как и раньше, мама стала хлопотать. Принесла суп

из печи, с утра еще не остывший.

Стала незаметно приглядываться к Наде.

– Твои родители из города?

– У нее нет семьи, мама, – ответил за Надю я.

Мать на секунду смутилась, но быстро исправилась:

– Как это нет семьи? А мы?

Надя молчала в ответ. Я оглянулся на неѐ: в глазах у

Нади стояли слѐзы, и она не могла говорить. Мне стало

жалко еѐ.

– Ну ты и рѐва стала! – почему-то опять вспомнил я

привычку говорить гадости. – Победа на тебя определѐнно плохо влияет…

Мне не терпелось осмотреть всѐ вокруг, обойти и

усадьбу, и деревню. Я наскоро поел и встал.

– Я хочу с Павлушкой повидаться.

Мать опустила глаза.

– Павлушка погиб на фронте. Когда ему исполнилось

16, он ушел… Я не писала тебе, думала, может, ты не

узнаешь.

Мне стало горько за Павлушку. Я столько раз мечтал

рассказать ему, где был, и что думал, а теперь… Некому

рассказывать.

– А Васятка?.. Нюрка?..

Мать не смотрела на меня.

– Дизентерия…

Я снова опустился на лавку между мамой Верой и

Надей. На коленки мне взобралась Люба. Вот как, значит. Выкосило мою весѐлую детскую компанию… Почему же я живой? Видимо, потому, что только они – Вера,

Надежда и Любовь – спасали меня всю войну. Спасут и

теперь. Мы сидели в молчании.

Каждой своей частицей я ощущал, какое это счастье –

быть дома. И вроде бы всѐ так же, но вроде бы и подругому. Дом будто ссутулился, постарел, и часть души его

исчезла вместе с дедом. Как-то пусто, не хватает кого-то…

Я озвучил свои мысли.

– Как мало нас стало после войны. Деда не хватает,

отца и дяди.

Мать передѐрнуло.

– А ты их в один список не записывай! – сказала она. –

На отца похоронки не было! И пока без вести пропал – значит, живой! И при мне подобного не говори.

Я понял, что она ещѐ ждѐт. Что она будет ждать, пока отец не вернѐтся. Будет ждать столько, сколько потребуется, сколько будет жить.

– Мам… А если он… Ну, совсем не вернется…

– Ну вот буду старухой, впаду в детство – и говорите,

что хотите! – упавшим голосом ответила мать. – А я до

того времени подожду.

– Да уж не обязательно так долго, – послышался

вдруг знакомый голос. Мы обернулись. В дверях стоял

тихо зашедший в распахнутые двери отец. – Зачем ты

мне старая и некрасивая?

* * *

В годы Великой Отечественной войны горьковчане дали фронту:

более 101,6 тысяч артиллерийских орудий;

38 318 (37%) танков, самоходных артиллерийских

установок, бронемашин;

43 688 (35,4%) минометов;

16 324 самолетов;

22 подводные лодки (43,1%);

109 636 (34,5%) автомашин;

85 722 (60%) радиостанций,

1165 «катюш»,

Более 57 миллионов единиц боеприпасов

и многое другое.

Заключение

1418 дней войны. 1418 рассветов, наполненных

надеждами, и закатов, залитых разочарованием, болью и

скорбью. Страница за страницей 1418 дней складываются в нашу общую книгу мировой истории.

Сухие цифры статистики говорят, что во Второй мировой войне погибло 50 миллионов жителей Земли, из

них 27 миллионов – наши соотечественники. Это как 21

Нижний Новгород полностью, со всеми, кто нам дорог,

или сразу несколько стран Европы, в которых нам уже не

удалось бы побывать. Но никто и никогда уже не скажет,

сколько людей пропали без вести, сколько судеб было

сломано и сколько душ страдали в годы голода и страха.

Война – это самое страшное, что придумали люди.

Другие млекопитающие не развязывают войн, не истребляют себе подобных ради богатства и власти. А мы, люди, сделали это. И самый главный урок войны, который

мы должны запомнить навсегда, – о том, как важно беречь этот хрупкий мир и делать всѐ для того, чтобы весь

земной шар не разделялся на «своих» и «чужих», чтобы

никогда большое и мирное небо нашей страны не слышало больше рѐва военных самолетов, а земля не содрогалась от взрывов и залпов орудий. Сохранять мир – это

наша главная задача сегодня.

И если вы спросите: с чего начать? Я отвечу: начни с

себя. Не желай зла, не таи обид, учись радоваться за других. Умей любить жизнь так, как любили еѐ фронтовики.

Ведь всѐ начинается с малого. С маленького ручейка, бегущего в Волгу, начинается Каспийское море.

История многократно переписывается, и важно знать

правду. А правда в том, что мы, русские, не начинали ни

первую, ни вторую мировую войны. И вместе с нашими

братскими народами СССР мы освободили не только

нашу огромную страну, но и Европу от геноцида, который с 1948 года признаѐтся международным преступлением. Наши деды и прадеды спасли тысячи жизней и подарили будущее Евразии.

Обожженными страницами нашей истории стали

1941-1945 годы. К сожалению, мы уже не можем изменить их, но каждый из нас, ныне живущих, обязан помнить, какой ценой завоеван мир, чтобы отдать дань уважения тем, кто отдал жизнь за нашу свободу, и чтобы

никогда не перелистывать обожженные страницы заново.

А что напишем МЫ на страницах нашего времени?

Зависит только от нас.

Благодарность

Спасибо Степану Илюхину, правнуку гения артиллерии В.Г. Грабина, за работу по сохранению нашей истории в первозданном виде, и низкий поклон Актавию

Андреевичу и Валентине Ивановне Шишкиным, Анне Ивановне Пекосиной, Михаилу Ивановичу и Марии Николаевне Голиковым, Фёдору Ивановичу и

Евдокии Васильевне Потёмкиным за ваши добрые

сердца, которые не ожесточили тяжѐлые годы Великой

Отечественной войны. Николай Орешкин – собирательный образ, созданный по вашим рассказам.

Список литературы

Великая война России. Вадим Кожинов. – М.: Эксмо,

2005. – 544 с. – (Война и мы). – 7000 экз. – ISBN 5-699-

09965-4.

Кузница победы. Подвиг тыла в годы Великой Отечественной войны. Издательство политической литературы, 1980

Воспоминания Вотинцева Ю. Неизвестные войска исчезнувшей сверхдержавы. Военно-исторический журнал —

1993. – № 9—11.

Товарищ завод, В.В.Колодкин, А.Г.Альтерман, А.З Шапиро и другие; Волго-Вятское книжное издательство, Нижний

Новгород, 1992

Академик А.И. Савин; авторы проекта – С.М.Семѐнов,

В.Н. Коровин; Международный Объединѐнный Биографический Центр, М., 2016

Гений артиллерии, А.П. Худяков, С.А. Худяков. М.,

РТСофт, 2010

Великая победа, том 1, том 3, ред. С.Е.Нарышкина,

А.В.Торкунова, МГИМО-Университет, 2015

Газета Горьковского завода имени Сталина № 92 «За

ударные темпы», за 1941 и 1945 годы. Ред.А.А.Борисов, А.И.

Макаров

Воспоминания Марка Зиновьевича Олевского из архивов

Нижегородского машиностроительного завода

Интернет-ресурсы

https://military.wikireading.ru/

https://iremember.ru/

https://www.pravda.ru/science/1228961-savin/

http://rufort.info/index.php?topic=706.30

226

https://histrf.ru/biblioteka/articles/vielikaia-otiechiestviennaiavoina (Автор – Сергей Семѐнов)

https://rg.ru/2015/04/07/savin.html

https://rg.ru/2015/04/06/konstruktor-site.html

http://www.famhist.ru/famhist/sprn/001c21b8.htm